Загадки послевоенного Сталина

Личность «вождя народов» до сих пор окружена мифами, которые на первый взгляд кажутся абсолютным вымыслом. Но стоит ли их с ходу игнорировать?

Дмитрий Андреев, доктор исторических наук

Два подобных мифа, подкрепленных разными по своей убедительности свидетельствами, касаются последнего периода жизни вождя. Первый повествует о том, что Сталин незадолго до своей смерти исповедовался, а второй – что он как минимум интересовался вопросом церковного венчания на царство.

Генералиссимус-исповедник?

Самый ранний по времени появления в отечественном информационном пространстве намек на то, что советский лидер в последние годы если и не исповедовался, то, во всяком случае, остро нуждался в покаянии, содержится в воспоминаниях его дочери Светланы Аллилуевой – в «Книге для внучек», опубликованной в журнале «Октябрь» летом 1991 года. Мемуаристка рассказывала, как после своего возвращения в СССР в 1984-м встречалась с католикосом-патриархом всея Грузии Илией II, который поведал ей историю о том, как во время войны Сталин принимал делегацию Грузинской церкви во главе с ее предстоятелем Каллистратом. Причем эта аудиенция состоялась еще до кремлевского приема 4 сентября 1943 года, на котором вождь встретился с иерархами Русской церкви и после которого произошли существенные изменения в государственно-церковных отношениях в СССР. Представители Грузинской церкви были потрясены радушием Сталина. Каллистрат, со слов Илии II, был убежден, что причиной такого поведения советского лидера было «почти что раскаяние», он увидел в вожде «человека, мучимого совестью». Члены делегации «воочию увидели во время визита», что их собеседник был «терзаемым чувством вины». Конечно, данная информация дошла до нас не от очевидцев, но вряд ли Илия II, а уж тем более сам Каллистрат что-то преднамеренно придумали. Хотя не исключено, что они могли искренне выдавать желаемое за действительное.

Недвусмысленным указанием на то, что Сталин действительно исповедовался после войны, стали опубликованные в 2002 году воспоминания греческой монахини Евангелии Лагопуло. Она была приемной дочерью игуменьи Афанасии (Лисенковой) – настоятельницы русского Горненского монастыря в Иерусалиме в 1950–1955 годах. В 1955-м игуменья Афанасия и Евангелия посетили Москву, где встретились с патриархом Алексием I. По свидетельству монахини, ее приемная мать прямо спросила святейшего, почему он предписал служить по Сталину – «коммунисту, неверующему, марксисту-материалисту» – панихиды. В ответ патриарх попросил Афанасию подойти ближе и тихо произнес: «Сталин покаялся». Когда же игуменья усомнилась, возможно ли покаяние такого человека, святейший заявил буквально следующее: «Поверьте, я сам его исповедовал». Евангелия Лагопуло также утверждала, что «об этом потрясающем факте» сообщал и церковный диссидент, а впоследствии эмигрант Анатолий Левитин-Краснов.

Впрочем, непосредственно об исповеди Сталина последний не писал, но в его воспоминаниях есть два любопытных замечания.

Первое – об идейной близости советского вождя и патриарха, двух консерваторов. Один реализовывал «глубоко консервативную линию на воссоздание старого Русского государства», а другой «мыслил Церковь как нечто неподвижное в рамках нового Советского государства». «Консервативная Церковь в консервативном государстве» – вот «новая формула», которой стали придерживаться Сталин и Алексий I.

Второе замечание выглядит еще более интригующим. Автор без ссылки на источник утверждал, что патриарх имел у вождя, по выражению мемуариста, «лимит» (то есть привилегию) – право на один 40-минутный телефонный разговор в неделю. Воспользовался же он такой возможностью лишь единожды, когда арестовали его келейника и личного секретаря Даниила Остапова, который был очень близок к святейшему. После звонка Алексия I Сталину и заявления патриарха «уйти на покой», если не освободят «единственного человека, которому он доверяет», Остапова отпустили. Может быть, Левитин-Краснов просто не знал об остальных телефонных контактах между Кремлем и Чистым переулком, во время которых и могло произойти нечто напоминавшее исповедь – пусть неканоническую, не при личном общении, а по телефону?

«Не исключаю, что это могло быть»

Митрополит Волоколамский и Юрьевский Питирим (Нечаев) (который в 1945 году стал иподиаконом Алексия I и называл свое служение «почти неотлучным пребыванием» возле святейшего: «я его и облачал, и в гроб клал, и слово надгробное говорить поручено было мне») вспоминал, что Даниил Остапов «был посвящен во все дела патриарха, но все тайны унес с собой», а с его сыном Алексеем, ставшим потом священником, у иподиакона и будущего владыки «была хорошая юношеская, а потом и взрослая дружба». Патриарх Алексий I был крестным отцом Алексея Остапова и на протяжении всей своей жизни относился к нему с исключительным вниманием и особой заботой. Вероятно, поэтому и доверил ему одно деликатное дело: по свидетельству митрополита Питирима, Алексей Остапов перепечатал на машинке рукописные дневники патриарха. Один из таких экземпляров хранится в настоящее время в библиотеке Московской духовной академии. Среди записей есть упоминание о приеме святейшим 8 июля 1955 года делегации из Иерусалима, в том числе игуменьи Афанасии «с дочерью Евангелией». Патриарх также писал, что вечером того же дня гости осматривали его резиденцию в Переделкине – «сад и все помещения». Возможно, такая неформальная обстановка и подтолкнула игуменью задать мучивший ее вопрос, а патриарха – дать на него прямой ответ.

В конце жизни, беседуя с составителями книги своих устных воспоминаний, митрополит Питирим сказал: «Есть легенда, что патриарх встречался со Сталиным и исповедовал его. <…> Достоверен ли рассказ об исповеди – не могу сказать, хотя и не исключаю, что это могло быть. Мы тогда были очень дисциплинированны – лишнего не говорили и не спрашивали. Поэтому у меня нет даже самых малых данных, чтобы что-либо утверждать. Но легенды рождаются не на пустом месте. Существуют какие-то "поля", которые при определенном напряжении становятся как бы реальностью. Естественно, что параллельное сосуществование таких лиц, как Сталин и патриарх Алексий, рождало это напряжение».

Еще одно загадочное свидетельство о якобы исповеди Сталина связано с именем митрополита Крутицкого и Коломенского (в 1947–1960 годах) Николая (Ярушевича). По информации радио «Радонеж», прихожанка храма Воскресения Словущего на Арбате Любовь Петерсон, долгие годы бывшая вместе с матерью духовным чадом митрополита, утверждала, что владыка принимал у Сталина исповедь, о чем поведал им обеим незадолго до своей кончины в 1961 году.

Публицист Анатолий Степанов упоминает о «предании», согласно которому патриарх Алексий I отпевал Сталина не только заочно, но и очно – ночью в Богоявленском (Елоховском) соборе, куда гроб с телом генсека якобы был доставлен по указанию Василия Сталина. Это «предание», безусловно, из разряда фантазий, поскольку сын вождя явно не обладал полномочиями и возможностью, позволяющими в дни всенародного прощания с его отцом тайно вывезти гроб из Колонного зала Дома союзов, пусть и на несколько часов.

Зато другое свидетельство – задокументированное – привлекает к себе особое внимание. Текст пасхального послания 1953 года Алексий I отправлял на согласование заместителю председателя Совета по делам Русской православной церкви Сергею Белышеву 18 марта 1953 года. Однако куда более значимый в политическом отношении документ – его речь в Богоявленском соборе перед панихидой по Сталину 9 марта того же года, в день похорон вождя, – в ведомственной переписке не фигурирует. То есть текст либо не был направлен на согласование, либо не отложился в соответствующих делопроизводственных документах. Оба варианта для ситуации тех дней выглядят весьма странными. Примечательно, что именно в этой речи Алексий I, говоря о Сталине, допустил энигматичное высказывание: «Как человек гениальный, он в каждом деле открывал то, что было невидимо и недоступно для обыкновенного ума». По-видимому, патриарх сам придавал особое значение сказанному: в дневниковой записи за 9 марта он особо подчеркнул, что вечером, уже после похорон, «служил панихиду и говорил перед нею слово».

Патриарх Московский и всея Руси Алексий I на Конференции всех Церквей и религиозных объединений СССР, посвященной защите мира. Загорск, май 1952 года

Монархические аллюзии вождя

Хорошо известно, что начиная с войны – с введения погон и налаживания диалога с Церковью – Сталин стал активно использовать образы дореволюционной России в официальной стилистике, но, разумеется, до известного предела. Однако некоторые свидетельства говорят о том, что предел этот мог быть довольно гибким.

Так, в повести Владимира Солоухина «Последняя ступень (Исповедь вашего современника)», написанной «в стол» в 1976 году и впервые опубликованной в 1995-м, автор допускал: если бы Сталин прожил еще 10–15 лет, то «не исключена возможность, что он провозгласил бы себя императором». В подтверждение писатель приводит удивительный факт: «Я сам видел еще во время войны, как откуда-то привезли в Кремль огромных двуглавых орлов, которые находились раньше на шпилях кремлевских башен». В предисловии, созданном специально для этого издания, Солоухин еще раз повторил, что вождь «уже и был самодержцем, и, если бы не вывели его из строя 28 февраля 1953 года [Солоухин намекал на насильственную смерть Сталина. – «Историк»], народ, возможно, провозгласил бы его даже императором». Таким образом, даже через 20 лет после завершения рукописи автор не только оставался при своем мнении о вероятном финале сталинского правления, но и усилил его появившимся в 1990-х конспирологическим сюжетом о физическом устранении советского лидера.

Писатель действительно проходил в 1942–1946 годах срочную службу в охране Кремля. А точная информация, куда делись орлы, снятые в 1935-м с кремлевских башен, отсутствует. Есть мнение, что их отправили на переплавку, но официальных подтверждений этому нет.

Солоухин открыто делал подобные заявления и в советское время. Литературный критик Олег Михайлов вспоминал, как в 1982 году на праздновании полувекового юбилея писателя-деревенщика Василия Белова Владимир Солоухин, рассказывая о своей службе в кремлевской охране, утверждал, что тогда «готовились снимать с кремлевских башен звезды и вместо них устанавливать орлов», так как «Сталин хотел объявить себя императором, уже все было готово».

Важно подчеркнуть, что Солоухин, и при Брежневе бравировавший своим монархизмом, ни тогда, ни в 1990-е годы не был сталинистом – в отличие от многих апологетов вождя. Поэтому о вероятном (само)провозглашении Сталина императором он писал без всякого личного пафоса, отстраненно и вовсе не как о некоей заветной мечте.

Настоящей информационной бомбой стал обнародованный в 2018 году разговор историка русской философии Николая Гаврюшина с митрополитом Ленинградским и Новгородским Антонием (Мельниковым), состоявшийся в марте 1986-го в Ленинградской духовной академии. Владыка Антоний, служивший иподиаконом у патриарха Алексия I с 1944 года, сказал тогда буквально следующее: «А знаете, в последние годы жизни Сталин очень осторожно выяснял у высших иерархов, возможно ли в Православной церкви тайное венчание на царство. Они, конечно, отвечали ему уклончиво».

Сомнительно, чтобы митрополит Антоний, которого все, кто близко с ним общался, знали как человека исключительной честности и порядочности, позволил бы себе не просто сознательную ложь, но даже пересуд о маловероятном факте. В таком случае чем мог быть вызван такой вопрос Сталина? И кого он имел в виду в качестве потенциального претендента на царский престол?

Писатель Владимир Солоухин. Начало 1980-х годов

«Император Виктор-Михаил»

Не исключено, что ответ на этот вопрос довольно прост и его можно найти в «Архипелаге ГУЛАГ», в котором Александр Солженицын приводит загадочную историю.

В апреле 1945 года, находясь во внутренней тюрьме на Лубянке, он познакомился с новым, весьма странным сокамерником. Тот представился «императором Михаилом» и рассказал о себе следующее. «Император», при рождении Виктор Алексеевич Белов, появился на свет в 1915 году в Москве в семье железнодорожника. Когда ему был год, в дом зашел незнакомый русобородый старик и повелительно сказал матери мальчика: «У тебя – годовалый сын. Береги его для Господа. Будет час – я приду опять». После этих слов незнакомец ушел. Мать Виктора была женщиной набожной, и странный визит произвел на нее сильное впечатление. Набожным воспитывала она и своего ребенка, у которого – как, видимо, передавал Солженицын слова своего сокамерника – сначала часто, а потом реже случались «видения ангелов и Богородицы». Повзрослев, Виктор выучился на шофера, попал в кремлевский гараж и возил разных видных представителей советской номенклатуры, в том числе и в годы войны.

В 1943-м с Беловым произошел следующий случай. Находясь в доме у матери, он увидел на пороге того самого, только поседевшего, человека, что приходил к ним в 1916 году (мать Виктора сразу его узнала). Гость приветствовал Белова: «Здравствуй, Михаил! Благословляет тебя Бог!» Когда тот возразил, что его не так зовут, незнакомец резко парировал: «А будешь – Михаил, император святой Руси!» Затем старик «уединился с будущим императором, как патриарх полагая его на престол», после чего «поведал потрясенному молодому человеку, что в 1953 году сменится власть… и он будет всероссийским императором, а для этого в 1948 году надо начать собирать силы». А вот «как же силы собирать», старик не пояснил и покинул дом.

Виктор-Михаил проникся уготованной ему миссией. Не желая ждать до 1948 года, уже в 1943-м, после встречи с этим таинственным человеком, он составил свой первый манифест к русскому народу и зачитал его четырем коллегам по гаражу Наркомата нефтяной промышленности, где тогда работал. Те не донесли. Однако Белов почувствовал, что рано принялся «собирать силы», и сжег текст. Через год, будучи шофером уже на другой автобазе, он повторил попытку. На сей раз с манифестом ознакомились уже десять сотрудников, которые восприняли его с одобрением – доноса снова не последовало. Но в начале апреля 1945 года «император» раскрылся еще двум сотрудницам гаража, которые его выдали. Белов был арестован и доставлен на Лубянку.

Солженицын отмечал, что с воззванием к народу Виктора-Михаила сначала ознакомился даже некий генерал. Вместе с тем «довольно оказалось одного допроса, чтобы Большая Лубянка успокоилась», дело Белова передали от генерала подполковнику, разные следователи приходили «позубоскалить над императором всероссийским», и «ничего, кроме смешного, они тут не заметили». «Вскоре его забрали из нашей камеры», – констатировал писатель. Последующая судьба «императора Михаила» осталась неизвестна.

Спустя какое-то время на просторах «архипелага» Солженицын столкнулся с «однодельцем» Виктора-Михаила – автослесарем, которому Белов читал свой манифест и который не донес на него. Автослесарь получил за это всего три года. «Видно, – заключал писатель, – все-таки императора сочли сумасшедшим, а остальных помиловали по классовым соображениям».

Это мнение Солженицына выглядит крайне неубедительным. В отличие от множества сфабрикованных до войны дел о контрреволюционно-монархических заговорах, здесь был налицо реальный инцидент, каждому участнику которого грозил расстрел – тем более что до отмены смертной казни оставалось еще два года. Наивно полагать, что тогда на Лубянке все завершилось зубоскальством и фантастически короткими – даже при несерьезном отношении к манифестам Белова – сроками. Не исключено, что не названный Солженицыным генерал все же доложил об «императоре» выше и информация дошла до Сталина. Тот, будучи исключительно чутким и проницательным в вопросах, касавшихся его власти, воспринял рассказ о Викторе-Михаиле, его тайном рукоположении в императоры и о смене власти в 1953 году намного серьезнее, нежели зубоскалы-чекисты. Это могло подтолкнуть вождя выведать у первых лиц Русской церкви, возможно ли в принципе «тайное венчание на царство». Не исключено, что одновременно с этим на Лубянку поступила команда спустить дело на тормозах, дабы не привлекать внимания.

Таково одно из возможных (хотя, конечно, не единственное) объяснений рассказа митрополита Антония. Поиск островков достоверности в исторических мифах и апокрифах – задача предельно сложная, однако не полностью безнадежная…

Бывшая внутренняя тюрьма НКВД на Лубянке. Фото 1985–1990 годов