Циничная утопия с продолжением

Америке – 250. О прошлом и настоящем этого государства в интервью «Историку» размышляет директор Института международных исследований МГИМО МИД РФ, кандидат политических наук Максим Сучков

4 июля 1776 года в Филадельфии была принята составленная отцами-основателями Декларация независимости США. Именно с этой даты Америка ведет отсчет своей истории. Какие идеи легли в основу ее идентичности, в каком направлении движутся Соединенные Штаты и как это будет влиять на российско-американские отношения? На эти и другие вопросы Максим Сучков постарался ответить в недавно вышедшей книге «Пост-Америка. Как и почему меняются США». Внимательно изучив ее, «Историк» решил уточнить некоторые детали.

Декларация независимости. Худ. Дж. Трамбулл. 1818 год

          Между лицемерием и идеализмом

– Как вы считаете, можно ли сказать, что Соединенные Штаты с момента своего возникновения – воплощенная утопия века Просвещения?

– Это один из «проклятых» вопросов американской истории. Одни считают отцов-основателей лицемерами, которые писали трактаты о свободе, но владели рабами. Другие видят в них мечтателей-идеалистов, стремившихся построить новое, непохожее на европейские аналоги государство, основанное на идее баланса между ветвями власти. И это, по их мнению, должно было стать залогом устойчивости будущего американского общества. Мне кажется, что между этими точками зрения нет каких-то серьезных противоречий.

– Как это?

– Они действительно хотели построить нечто новое. Но то, что это новое касалось не всех, что сами они не видели ничего зазорного в рабовладении и не собирались распространять идею свободы на тех, кого считали своей собственностью, – так это было вполне в духе того времени. Просто тогда об этих вещах не думали так, как мы думаем о них сегодня. Именно отсюда такие парадоксы в осмыслении современными американцами своей истории: они оценивают события уже в постколониальном ключе. Между тем странно подходить к людям прошлого с современной шкалой ценностей.

Обычно считается, что первые размышления о природе американской политической системы и о соответствии Декларации независимости реальной практике появляются в классической работе Алексиса де Токвиля «Демократия в Америке», вышедшей в 1830-е годы. Однако первым европейским бестселлером об Америке была гораздо менее известная книга другого французского аристократа Джона Кревкёра «Письма американского фермера», написанная в 1782-м. Она, как мне кажется, даже важнее для понимания природы американского общества того времени.

Кревкёр задает главный вопрос: что такое американец? И определяет две стороны этого понятия. Первое: американец – это набор принципов и устремлений. Второе – расово-культурная принадлежность. Первая часть, по его мнению, демонстрирует отличие от Европы – то, насколько в Америке все непохоже на привычный для европейца уклад, а вторая, наоборот, есть результат преемственности. Кревкёр пишет, что там, в Америке, «нет аристократических семей, нет ни судов, ни королей, ни епископов, ни владычества духовников, ни невидимой власти, предоставляющей немногим вполне зримую власть, ни крупных промышленников, нанимающих тысячи работников, ни впечатляющей изощренности роскоши. Богатые и бедные отстоят друг от друга не столь далеко, как в Европе. <…> Мы все уважаем законы, не опасаясь их строгости, поскольку они являются справедливыми». Читая эти строки сегодня, можно ощутить, как далеко нынешняя Америка отошла от описанного Кревкёром идеала…

– Утверждение об отсутствии «изощренности в роскоши» и особенно о том, что нет «невидимой власти», в эпоху, когда все только и говорят о «глубинном государстве», звучит сильно. Но прав ли он был в своем видении?

– Вопрос справедливый. На него ответил уже в XX веке другой французский историк Фернан Бродель. Анализируя американское общество и государство того времени, он пришел к выводу, что Кревкёр просто не замечал очевидного. По мнению Броделя, Декларация независимости гарантировала не столько равенство перед законом, сколько защиту благосостояния и социальных привилегий ее авторов.

– От кого?

– От всех остальных. То есть отцы-основатели написали ее не для того, чтобы дать равные права всем, а чтобы защитить прежде всего самих себя. Бродель заключает, что зарождавшийся под вывеской свободы и равенства порядок был в действительности тем, что он называл «порядком зарождавшегося капитализма». А американская конституция – правовым механизмом «вполне конкретных и просчитанных противовесов» (а вовсе не абстрактных «сдержек и противовесов», как это принято преподносить), призванным не допустить, чтобы кто-либо в дальнейшем мог ликвидировать эти привилегии. По сути, гражданам была лишь предоставлена возможность выбрать для себя путь приобретения этих привилегий, а именно возможность заработать деньги, которые и были подлинным мерилом объема прав. Если задуматься, это была довольно грамотная схема по защите собственных привилегий, которой на тот момент еще не существовало в Европе. И не более того.

– Это касается идейной сферы…

– Что же касается расовой – здесь взгляды тоже расходятся кардинально. Принято считать, что США изначально формировались как общество эмигрантов – людей без общего прошлого, без какой-то глубинной исторической памяти. Эдакий социум, созданный с чистого листа. Но есть и другой разрез, связанный с тем, что американское общество изначально было разделено на рабовладельцев и рабов. И социальные границы здесь совпадали с расовыми. То есть к моменту, когда Кревкёр записывал свои наблюдения, страна уже была разделена по этому принципу. И если тот же Кревкёр говорит, что американец – это такая «улучшенная версия европейца», то Бродель пишет, что с самого начала Америка была в большей степени англосаксонской, нежели европейской, цивилизацией. Потому что, в отличие от последней, в которой перемешивались разные традиции, англосаксонская стремилась в лучшем случае поглощать остальные, а в худшем – выстраивать четкую иерархию и заслоны от проникновения чужих.

Рабы, ожидающие продажи. Худ. Э. Кроу. 1861 год

Между любовью и страхом

– Как возникла вера американцев в свою исключительность?

– Нужно уточнить, что такое «исключительность» в американском прочтении. Само понятие exception описывает ощущение непохожести на остальных и буквально означает «исключение из общих правил». Термин приписывают Джону Уинтропу. В 1630 году он произнес известную проповедь, фактически уподобив путешествие пуритан из Англии в Америку выходу евреев из египетского рабства. Именно в этой проповеди он сформулировал концепцию Америки как «града, сияющего на холме», «маяка надежды» для всего мира: мол, все будут смотреть на нас как на некий новый проект и мы призваны оправдать Божественное провидение, возложившее на эту страну особую миссию. Надо сказать, что довольно быстро чувство исключительности как ответственности сменилось идеей исключительности как права – ощущением, что не Америка должна миру, а мир должен Америке.

– Как это случилось и когда?

– Точные даты назвать сложно. Но уже в начале XIX века с принятием известной доктрины Монро некоторые контуры такого восприятия явно прослеживаются. Первая цель доктрины – геополитическая: сделать весь Американский континент, от севера до юга, ресурсной базой для развития США. Вторая – идеологическая: зафиксировать разрыв между «прогрессивным Новым Светом», как американцы сами себя называли, и автократическими империями Европы.

Параллельно с развитием идей защиты от внешних конкурентов развернулись дискуссии о предназначении американского государства в мире. Наиболее полемичной была концепция о «предначертании судьбы» (Manifest Destiny). Согласно этому представлению особые добродетели американского народа и созданных им социальных институтов «предопределяли» распространение поселенцев по всей территории Северной Америки. Этим оправдывалась территориальная экспансия, которой США занимались и весь XIX век, и позже. Данная идея, в свою очередь, перекликалась с еще одним источником веры в американскую исключительность – понятием «фронтира», ставшего метафорой способности американцев осваивать новые жизненные пространства, перестраивать их и приспосабливать под себя с «санкции Божественного провидения».

Важный этап в формировании восприятия исключительности приходится на время после Гражданской войны 1861–1865 годов и убийства президента Авраама Линкольна (1809–1865), когда американцы начинают утрачивать веру в собственную избранность. Да и в остальном мире эталонность американской модели развития уже подвергается сомнению. В этот период конструируется представление: «да, у нас не все идеально, но у других еще хуже». Начинает формироваться образ Другого – того, от кого и от чего Америка должна отталкиваться.

– Что при этом важнее для Америки: чтобы ее любили или чтобы боялись?

– Еще Никколо Макиавелли в своем трактате «Государь» задавался вопросом, на чем должно основываться правление – на страхе или любви. С тех пор это один из ключевых вопросов теории и практики лидерства. Правда, он писал и о том, что, «заставляя бояться себя, государи должны, однако, стараться не возбудить против себя ненависти». Американцы же в попытках заставить остальной мир себя полюбить традиционно не очень об этом беспокоятся. В свое время Марк Твен в известном рассказе «Мы – англосаксы» очень точно сформулировал принцип, который актуален до сих пор: «Когда англосaксу что-нибудь надобно, он идет и берет». Дилемма «чтобы любили или чтобы боялись» сопровождает американскую политику всегда, поэтому кто-то связывает ее прежде всего с инструментами «мягкой силы» («чтобы Америку больше любили»), а кто-то, наоборот, с готовностью США действовать силовым путем для достижения своих целей («чтобы боялись»). 

Сколько нужно безопасности?

– При Трампе подход «идти и брать», о котором вы говорили, стал фирменным стилем американского президента…

– Одних это восхищает: мол, молодец, делает что хочет, так и надо. У других возбуждает ту самую ненависть, о которой предупреждал еще Макиавелли: дескать, совсем уже Штаты обнаглели. Но у Трампа дилемма «чтобы любили или чтобы боялись» дополняется еще двумя моментами. Первый – главное, чтобы платили. А будут платить из-за страха или по любви – дело десятое. Второй – главное, чтобы уважали. Трамп все время говорит, что невозможно вернуть величие, если не заставить себя уважать и не полюбить самих себя. Вот тогда, дескать, и другие будут любить, бояться и уважать.

Инаугурационный портрет Дональда Трампа. Январь 2025 года

– Журналист-расследователь Сеймур Хёрш в 2016 году сказал, что американцам «скармливают страх». Иными словами, вместо того чтобы внушать страх другим, они теперь боятся сами. В какой мере страх руководит Америкой в ее политических ориентирах?

– Хёрш прав: страх стал чуть ли не главным средством управления обществом после терактов 11 сентября 2001 года. Принятые после этого законы, значительно расширившие полномочия американского правительства и спецслужб по слежке за гражданами, существенно ограничили те свободы, к которым американцы привыкли. В 2021 году был проведен большой соцопрос, где респондентов спрашивали: «Что стало с Америкой? Она изменилась к лучшему или к худшему?» И почти половина – 46% – сочли, что как раз теракты 11 сентября изменили Америку к худшему. И только 33% считают, что с тех пор страна стала лучше.

– Можно ли детализировать: это страх или страхи перед чем-то конкретным?

– Прежде всего, главный из них, который американцам скармливают еще со времен холодной войны, – страх незащищенности: что Америка не находится в безопасности, что она живет в состоянии перманентной угрозы. Отсюда насаждается представление, что правительство лучше знает, как обеспечить эту безопасность, и потому должно контролировать все и вся. Второй страх: если Америка вдруг лишится своего величия, она не сможет существовать. То есть для нее нет приемлемой формы существования, кроме как в виде супердержавы. Историческая память здесь играет на руку политикам: США со времен Второй мировой войны – сверхдержава и уже нет на свете людей, которые могут представить Америку в каком-либо ином качестве. Конечно, политики активно на этом спекулируют, говоря, что их оппоненты сделали так, что страна стала утрачивать свое величие, и только мы можем вернуть его вновь – «Make America great again».

Третий страх – что конкуренты делаются сильнее. Что Китай обгоняет, Россия «встает с колен» и так далее. Все это порождает замкнутый круг, воплощающий ту самую дилемму, на которую постоянно указывал американский политолог Джон Миршаймер: сколько нужно безопасности, чтобы чувствовать себя в безопасности? До каких пределов может расширяться военный бюджет? Неужели американская география – расположение между двумя океанами и относительно слабыми соседями – не позволяет чувствовать себя в безопасности без постоянной раскрутки социальных страхов? Вопросы, прямо скажем, не из области сухой теории, а очень даже прикладные.

В поисках «золотого века»

– Вы уже упомянули слоган, с которым Трамп пришел в Белый дом, – «Make America great again». Что это значит для США? Когда был тот «золотой век», в который следует вернуться?

– За пределами Соединенных Штатов «настоящая Америка» у многих ассоциируется с концом 1980-х – началом 1990-х – с периодом после окончания холодной войны, со временем расцвета глобализации, проходившей под флагом США, когда американские товары наводняли рынки развивающихся стран, а масс-культура заполняла возникший идеологический вакуум в сознании граждан. Но такой взгляд, повторю, существует за пределами самих Штатов: так на Америку смотрят другие.

– А что внутри?

– В американском обществе наиболее популярный стереотип о «настоящей Америке» относится к 1950-м годам, когда в стране закладываются нормы и практики, надолго изменившие ее внутренний уклад и создавшие становой хребет развития США – средний класс. Это время послевоенного экономического бума, всплеска рождаемости, правительственной поддержки социально-экономических реформ, направленных на укрепление и рост среднего класса, массового строительства в пригородах – чтобы каждая семья могла позволить себе взять кредит на покупку дома, автомобиля и так далее. В этот период в американские домохозяйства приходит телевизор, а с его экрана поют и играют те, кого сегодня называют классиками американской культуры: Элвис Пресли, Мэрилин Монро, Одри Хепбёрн, Джеймс Дин и другие. Это время, когда Америка чувствует, перефразируя отечественного классика, что «жить становится лучше, жить становится веселее».

– В этом смысле, мне кажется, мы достаточно похожи: у нас «золотой век» для многих ассоциируется с этим же периодом. Сталинских репрессий уже нет, началось освоение космоса, возникло ощущение сверхдержавы, а изобилие с прилавков еще не исчезло …

– Но как у них, так и у нас дальше следуют нюансы. Важно, кто так считает. В Америке, например, мнение о том, что 1950-е годы – это и есть «золотой век», распространено среди 68% республиканцев, 48% так называемых «независимых» избирателей и только 31% демократов. Другими словами, 69% американцев, которые ассоциируют себя с Демократической партией, так не думают. Почему? Дело в том, что это время не только всего того хорошего, о чем я сказал, но и довольно неприятных для многих вещей: законов, ограничивающих права чернокожих, женщин (для них этот период особенно незавиден – мужчины вернулись с войны, и женщин начали вытеснять с производства, потому что мужчинам нужно было содержать семьи). Это также время «охоты на ведьм», на нелегалов (например, известная операция «Мокрые спины» 1954 года), на лиц с нетрадиционной сексуальной ориентацией [ЛГБТ-движение признано экстремистским, его деятельность запрещена на территории РФ. – "Историк"]. Тем, кто сегодня не разделяет эту модель, а это прежде всего представители леволиберальных кругов, 1950-е кажутся временем настоящего «домостроя». Впрочем, когда Трамп пытается представить дело так, будто намерен все это возродить, он сталкивается не только с субъективным фактором – с тем, что тот период не для всех является «золотым веком», – но и с вполне объективным: сейчас совершенно другие экономические условия. Современное государство уже не может так активно вкладываться в поддержку населения и сохранять столь низкие налоги, какие были в то время. А без этого общеамериканское экономическое благосостояние невозможно.

– Есть ли у американцев ориентиры в персональном смысле – лидеры нации, которые всегда на слуху, на которых равняются?

– Я думаю, таких лидеров двое: Франклин Делано Рузвельт и Рональд Рейган. Оба фундаментальным образом изменили саму систему координат развития Америки. «Новый курс» демократа Рузвельта был призван не просто вытащить страну из бездны Великой депрессии, но и вернуть ей уверенность в себе, найти новые движущие силы. Для этого требовалось дать то, что для Америки было нетипичным, – социальную ответственность государства, создать систему государственного участия в экономике. Это заложило основу развития США на последующие 50 лет – до тех пор, пока республиканец Рейган не предложил «новые заветы»: отказ от вмешательства правительства в экономику, свободный рынок, федерализм, под которым он понимал примат власти отдельных штатов над властью федеральной. 

Ощущение победы

– В какой мере Рейгану ставят в заслугу крах Советского Союза?

– Конечно, в мифологии американского общества это тот самый человек, который повалил на обе лопатки столь серьезного противника. Аргументы о внутренних факторах распада СССР или о том, что советское руководство само пошло на реформирование коммунистической системы, для американского восприятия истории не имеют никакого значения. Для общественного сознания главное – это счет на табло, а он в пользу Америки. Здесь стоит иметь в виду, что американское общество и особенно политика живут мифами. И поэтому неважно, что происходило на самом деле, – важно, что осталось в истории и как вокруг этого выстраивается объяснительная конструкция произошедшего.

Встреча лидеров США и СССР в Нью-Йорке. На снимке (слева направо): Джордж Буш – старший, Рональд Рейган, Михаил Горбачев. Декабрь 1988 года

– Это означает, что ощущение победы над СССР никуда не денется – для американского общества это больше чем факт…

– Абсолютно. Представление о победе в холодной войне, лежащее в основе внешнеполитического позиционирования США, очень значимо для американского общественного мнения. Соединенные Штаты по историческим меркам относительно молодое государство, и иного опыта успешного великодержавного противостояния, кроме «победы в холодной войне», у них нет. Это мы можем вспоминать победу над Наполеоном, Полтавскую битву, а для американцев главная битва на внешнем контуре с державой, сопоставимой с США, – холодная война. И для них этот опыт глубоко позитивный. Поэтому, когда сегодня американские СМИ пишут о «новой холодной войне с Китаем», они делают это намеренно. Если проводить параллели с нашими реалиями, то у нас есть лозунг «Можем повторить», отсылающий к победе в Великой Отечественной войне. У них та же история: «мы победили в холодной войне Советский Союз, можем повторить то же самое с Китаем».

– «Победа в холодной войне» затмевает даже успех США и в Первой, и во Второй мировых войнах?

– Конечно. Там все-таки победа была общей, коллективной и на определенном фронте, а здесь – единоличной, системной, в глобальном масштабе и не просто над страной – над иной идеологической моделью развития.

– В своей книге вы пишете, что Марко Рубио в первом интервью в качестве госсекретаря заявил, что «однополярный мир – это аномалия, а многополярность – это норма». Фактически ровно то, о чем говорили многие наши эксперты и политики. Считаете ли вы, что американцы таким образом переворачивают страницу, открытую в 1991-м, или это просто риторика?

– Очень важный вопрос, потому что он касается и нашего восприятия, и того, как сами американцы видят ситуацию. Когда мы говорим, что однополярный мир – это плохо, мы исходим из того, что доминирование Америки ведет к росту кризисов и очагов нестабильности. Но когда Рубио говорит о многополярности, он имеет в виду другое: однополярный мир плох тем, что сами американцы, по его представлению и мнению Трампа, получают от него меньше, чем американские союзники. Что Америка не была бенефициаром этой системы, что к ней, к ее успеху просто присасывались союзники, напитывались мощью и богатели за ее счет. Демократы с этой точкой зрения не согласны. По их убеждению, США от своей разветвленной системы союзов получают гораздо больше, чем тратят. Но Трамп и Рубио считают, что от системы союзов и от одностороннего доминирования американцы только теряют ресурсы.

Поэтому они сейчас действительно переворачивают новую страницу, но в каком смысле? Трамп первым разделил понятия лидерства и доминирования. Потому что на протяжении всей холодной войны и уже потом, в постбиполярном мире, это было одно и то же: Америка доминирует и ведет за собой остальных. Она лидер от слова to lead – «вести за собой». Но Трамп развел эти вещи. Он по-прежнему хочет, чтобы Америка доминировала в ключевых областях и была главной, но не стремится быть лидером в том понимании, чтобы брать на себя ответственность за вопросы, по которым, как ему кажется, США не могут для себя чего-то выиграть. Устами Марка Рубио администрация Трампа фиксирует новую реальность: появились другие сильные игроки и теперь в этом мире двигаться сложнее. Поэтому, дорогие союзники, извините, но поддерживать вас по-прежнему мы больше не можем. Если хотите пользоваться благами нашего всесилия, будьте любезны платить.

У нас же многие восприняли эти заявления как «наконец-таки американцы дозрели до того же восприятия мироустройства, что и мы!». Они-то дозрели, но со стороны еще большей меркантильности. 

Окно возможностей

– Мне очень понравилось определение из вашей книги: в последние год-полтора амплитуда отношения отечественных политиков к Соединенным Штатам в течение одной недели может колебаться от «наши партнеры» до «эти проклятые пиндосы». А если абстрагироваться от текущих эмоциональных оценок и ярлыков, что сегодня для нас Америка?

– Этот вопрос, как мне кажется, должен стать центральным для выработки новой философии отношений с США. Потому что мы всегда точно знаем, чего мы не хотим от Америки: расширения НАТО, втягивания Украины в пояс влияния западных государств, американского вмешательства в наши дела и в дела близких нам третьих стран и так далее. А чего мы хотим от США в позитивном смысле?

– У вас есть ответ?

– Мне кажется, первым делом нужно понимать, что без участия США невозможно решать вопросы стратегической стабильности, нераспространения оружия массового уничтожения, целый ряд крупных глобальных проблем (борьба с пандемиями, климатические изменения и другое). Второе: без участия Америки вряд ли возможна нормализация отношений с Европой. Вернемся мы к этому или нет, а если вернемся, то когда – это другой вопрос. Но в любом случае без деятельного американского участия кризис в отношениях с Европой, по-моему, неразрешим. Третье: США как цивилизационно-культурный феномен полезны нам в качестве своеобразной референтной группы – эдакий пресловутый «конституирующий Другой», который помогает в определении собственной идентичности. Не по принципу «вот и нам бы как в Америке», как это было в 1990-е годы, а, наоборот, «как нам не надо». При этом помня, что по многим параметрам Штаты могут выступать носителями и позитивного опыта – в части решения экономических и технологических задач, например.

– У нас много говорили, что с приходом Трампа для России открылось некое «окно возможностей». Сейчас говорят, что оно уже захлопывается. А если абстрагироваться от Трампа, есть ли у России вообще «окно возможностей» с Америкой? Или это такие «пиндосы», что с ними все равно придется быть если не врагами, то точно противниками?

– Я исхожу из нескольких вводных. Первое и главное: Америка – держава-единоличник. Что бы ни происходило, она всеми силами будет стремиться сохранять лидерские позиции и оставаться на вершине «пищевой цепочки» – без посредников и «соправителей». Второй момент: все нюансы американской политики, связанные с приходом Трампа, – это разговор о себе любимых, который крутится вокруг трех вопросов: 1) кто лучше понимает Америку – демократы или республиканцы; 2) кто лучше ее представляет и 3) кто способен ее спасти. Пока дискуссия по поводу этих сюжетов внутри самой Америки не закончится, надеяться на какую-то устойчивость в отношениях с Соединенными Штатами не приходится. При всем при этом, возможно, лучшего шанса на нормализацию отношений, чем при Трампе, в ближайшей перспективе у нас действительно не будет. Я не говорю о каком-то «прорыве». Речь о максимальном снижении числа конфликтных сюжетов, которые разъедают наши отношения. Потому что другой лагерь – демократы – абсолютно точно рассматривает нас как угрозу, которую в лучшем случае нужно сдерживать, а в худшем – фрагментировать и снимать с повестки, как в 1991-м с Советским Союзом. Трансатлантическое единение с оголтелыми европейскими политиками, как представляется демократам, делает их в этом вопросе гораздо сильнее. Поэтому при всех нюансах, сложностях и оговорках лучшего шанса на нормализацию отношений, чем сейчас, – как минимум до 2028-го (следующих президентских выборов), а может, и до 2030 года (промежуточных выборов в конгресс) – у нас, вероятно, и не предвидится.