Земский врач

25-летний Михаил Булгаков во время Первой мировой войны работал врачом в Никольской земской больнице, что неподалеку от села Высокого. Это нашло отражение в целом ряде произведений писателя

Евгений ТРОСТИН

За всеми героями, за всеми пейзажами булгаковской прозы стоят мотивы из его жизни. В романе «Белая гвардия» сложился неповторимый образ Киева. Существует литературный феномен булгаковской Москвы. Отразился в его творчестве и год, прожитый на Смоленской земле, – время, ставшее для писателя во многом определяющим.

Михаил Булгаков. 1916 год

«Какие я раны зашивал»

В Сычевке и в окрестных селах до сих пор ходит немало легенд о писателе, который сам себя называл «мистическим». Его служба начиналась так: «Была жуткая грязь. 40 верст ехали весь день. В Никольское приехали поздно, никто, конечно, не встречал. Там был двухэтажный дом врачей. Дом этот был закрыт; фельдшер пришел, принес ключи, показывает – "вот ваш дом"». Это воспоминания тогдашней жены писателя Татьяны Лаппа. Места были глухие: до ближайшей железнодорожной станции Ново-Дугинской – 20 верст. По приезде отдыхать не пришлось. Булгаков сразу направился принимать трудные роды. Этот эпизод несколько лет спустя лег в основу рассказа «Крещение поворотом».

В Никольском Булгаковы поселились в шестикомнатной квартире в больничном флигеле. Баню топили по-черному. Стараниями уездных властей молодой врач имел недурное жалованье – примерно 135–140 рублей в месяц. Даже в условиях военной инфляции это было немало: младшие офицеры в армии получали в полтора раза меньше. Был ему положен и браунинг. Резон для этого имелся: многократно перед операциями мужья или отцы пациенток угрожали врачу расправой, если исход окажется неудачным.

Больница на 34 койки отличалась отменным оборудованием, приобретенным стараниями предшественника Булгакова – Леопольда Леопольдовича Смрчека, чеха по происхождению, выпускника Московского университета, врачевавшего в Никольском более десяти лет. Откроем «Записки юного врача»: «Я успел обойти больницу и с совершеннейшей ясностью убедился в том, что инструментарий в ней богатейший. <…>

– Гм, – очень многозначительно промычал я, – однако у вас инструментарий прелестный. Гм…

– Как же-с, – сладко заметил Демьян Лукич, – это все стараниями вашего предшественника Леопольда Леопольдовича. Он ведь с утра до вечера оперировал».

Замкнутый, нелюдимый человек стал доктором на все руки для достаточно обширной местности. По штату в Никольской больнице полагалось два врача, но в условиях военного времени и один для местных жителей был подарком судьбы. Кроме Булгакова в штате были фельдшер, две фельдшерицы-акушерки и сторож. Их всех – конечно, не под подлинными именами – писатель вывел в «Записках юного врача». В результате за год Булгаков принял 15 361 (!) амбулаторного больного. Опыт этот был для него необычным, экстраординарным – и, безусловно, не мог не отразиться в прозе. «Какие я раны зашивал. Какие видел гнойные плевриты и взламывал при них ребра, какие пневмонии, тифы, раки, сифилис, грыжи (и вправлял), геморрои, саркомы» – это из рассказа «Пропавший глаз». Доводилось ему под хлороформом удалять осколки раздробленных ребер после огнестрельного ранения. В рассказе «Полотенце с петухом» он детально описал ампутацию бедра, которую провел в Никольском. «Ко мне на прием по накатанному санному пути стало ездить сто человек крестьян в день. Я перестал обедать. <…> И, кроме того, у меня было стационарное отделение на тридцать человек. И, кроме того, я ведь делал операции» – этот пассаж почти в точности перекочевал из тогдашних писем Булгакова в рассказ «Вьюга».

Не раз по долгу службы Булгаков приезжал и в село Высокое, некогда принадлежавшее Шереметевым. В рассказах и повестях, написанных в 1920-е годы, часто возникают тени старинной графской усадьбы, которую возводил знаменитый архитектор Николай Бенуа. Их нетрудно узнать. «Луна светила и такую красоту навела на бывшее именье Шереметевых, что ее невозможно выразить. Дворец-совхоз, словно сахарный, светился, в парке тени дрожали, а пруды стали двухцветными пополам – косяком лунный столб, а половина бездонная тьма» – так «мистический писатель» описал усадьбу в повести «Роковые яйца». Имелась в имении и оранжерея, в которой герой «Роковых яиц» Александр Рокк устанавливал камеры, дававшие фантастические красные излучения. Там волей писательской фантазии появились на свет исполинские анаконды и крокодилы. Пруд, ивовая аллея из повести – это тоже достопримечательности усадьбы в Высоком. В рассказе «Вьюга» читаем: «Я у порога белого здания с колоннами, видимо, времен Николая I». Это в точности дом управляющего имением! Стараниями бывшего хозяина усадьбы Александра Шереметева, который разрабатывал пожарный устав России, в Высоком действовала первая в нашей стране сельская противопожарная служба, оснащенная автомобилем. В рассказе «Вьюга» к доктору прибывает посыльный из имения – в «блистательной каске», напоминающий древнего римлянина, который отрекомендовался: «Пожарный я из Шалометьева». Запомнились Булгакову и ворота с «позеленевшими львами», охранявшими въезд в усадебный парк. Они упомянуты и в «Роковых яйцах», и во «Вьюге». Сейчас эти львы установлены у подъезда техникума, расположенного в бывшей конторе имения.

Пруд на территории усадьбы в Высоком, упомянутый в повести Михаила Булгакова «Роковые яйца»

Земский врач Леопольд Смрчек в окружении персонала на фоне Никольской больницы. 1913 год

Ночные бдения

В феврале 1917 года Булгаков проводил отпуск у родственников жены в Саратове. Там и узнал о том, что в Петрограде свергли монархию… После уездного затишья Саратов показался ему урбанистическим раем – шумным, многолюдным. Круг общения в Никольском был для городского жителя скудноват. Летом у соседей-помещиков гостили замечательные художники Владимир Фаворский и Георгий Верейский, в то время еще молодые. Гостил и маститый (ему было под 70) историк Николай Кареев, за которым Булгаков почтительно наблюдал. Его черты он потом придавал всем своим почтенным ученым – и Преображенскому, и Стравинскому… Но дружеского общения не хватало. «Зато у меня есть широкое поле для размышлений. И я размышляю. Единственным моим утешением является для меня работа и чтение по вечерам», – писал он сестре.

Подобно героям Ивана Тургенева, Антона Чехова, Вениамина Каверина, Булгаков и сам, исполняя в Никольском врачебный долг, подхватил опасный недуг. Отсасывая через трубку дифтеритные пленки из горла больного ребенка, он инфицировался и был вынужден ввести себе противодифтерийную сыворотку. Распухло лицо, начался зуд. Как следствие – ослабление организма, бессонница. И все же он собирался с силами и шел к пациентам. Свободного времени у врача стало чуть больше – скорее всего, именно тогда, в больничном флигеле в Никольском, изливая на бумагу впечатления от пациентов, размышляя над их историями и характерами, Булгаков почувствовал себя писателем. Там он и сделал первые наброски будущих – во многом автобиографических – «Записок юного врача» и повести «Недуг».

Отголоски врачебной юности исследователи находят и в романе «Мастер и Маргарита», над которым автор работал много лет спустя, в 1930-е. Почему он окрестил московский дом писателей Грибоедовым? Быть может, ему запомнилось грибоедовское имение Хмелита, расположенное неподалеку от Никольского? Туда он тоже заезжал с докторским саквояжем.