Уродливое детище Версаля

Что представляла собой польская государственность в период между двумя мировыми войнами и почему она не могла не рухнуть?

Александр ВЕРШИНИН, кандидат исторических наук

Одним из последствий Первой мировой войны стала глубокая геополитическая трансформация Центральной и Восточной Европы. Территории, окрашенные на протяжении всего XIX века в цвета трех династических империй (Романовых, Гогенцоллернов и Габсбургов), превратились на карте послевоенного Старого Света в пеструю мозаику, где самым крупным из новых пятен оказалась Польша.

На руинах империй

Несмотря на активное развитие националистической идеологии поляков, чехов, югославов, прибалтов, пути их государственного самоопределения отнюдь не были детерминированы ходом истории. Империи успешно справлялись с вызовами национализма. В течение XIX века правительства научились не только бороться против национальных чувств своих подданных, но и контролировать их, а в итоге и использовать в целях укрепления существующих властных структур. Имперские верхи с разной степенью эффективности, но в целом успешно взаимодействовали с национальными элитами, при необходимости шли на компромисс с их политическими требованиями, взамен на лояльность обеспечивая широкое пространство для самореализации. Война, вернее, ее катастрофический для трех европейских империй исход спутал все карты, запустив процессы «строительства наций» в непредвиденное русло.

Государственное строительство на землях потерпевших военное поражение империй разворачивалось стихийно. Из столиц Антанты на это пространство смотрели скорее с недоумением, чем со сколько-нибудь ясным пониманием. В обозримой ретроспективе иного политического бытия, кроме имперского, эти территории просто не знали. Те альтернативы, которые предлагали многочисленные национальные комитеты, назвавшие себя представителями угнетенных народов, не казались убедительными. Спорным выглядело все: границы новых государств, формы их политического устройства, тип хозяйствования. Наконец, было совершенно неочевидно, насколько широко должен реализовываться сам принцип национального самоопределения. Озвученный президентом США Вудро Вильсоном в качестве ключевого элемента его программы «14 пунктов», этот принцип представлял собой политическую абстракцию, что хорошо понимали элиты старых великих держав. Неслучайно уже на финальной стадии Первой мировой, в начале 1918-го, в Париже всерьез размышляли над тем, как спасти клонившуюся к поражению Австро-Венгрию от полного коллапса. Наиболее дальновидные европейские политики уже тогда осознавали, что сохранение контроля еще вчера враждебной Вены над обширным Дунайским регионом было бы более перспективным сценарием, чем раздел «лоскутной империи» Габсбургов между несколькими странами с заведомо сложными взаимоотношениями. То же самое можно было бы сказать о судьбе империи Романовых: возникновение на западных окраинах Советской России «новых независимых государств» выглядело благом прежде всего в качестве санитарного кордона против большевиков. Другие геополитические преимущества для судеб послевоенной Европы от появления этих «осколков» бывшей Российской империи не просматривались.

В итоге по воле победителей в Первой мировой войне произошло не только возрождение утративших в прошлом суверенитет государств, но и возникновение новых политических образований, для обозначения которых пришлось придумывать неологизмы. Так, северные земли Венгрии, населенные славянами, оказались в составе новой страны, получившей специально изобретенное название «Чехословакия», хотя исторические пути двух титульных народов разошлись еще в X веке. Некоторые якобы поднявшиеся из праха веков страны только по наименованию являлись наследницами средневековых королевств. На деле же они представляли собой геополитическую форму, которую лишь предстояло заполнить политическим, экономическим и культурным содержанием. Межвоенная Польша – Вторая Речь Посполитая, как ее часто называли, – была именно таким образованием.

Лидеры западных демократий Жорж Клемансо, Вудро Вильсон и Дэвид Ллойд Джордж на Парижской мирной конференции. 1919 год

Судьба Привислинского края

Судьба Польши в XIX – начале XX века наглядно иллюстрирует потенциал и ограничения проводимого Петербургом курса на «включение» национальных территорий в общеимперскую «рамку». Народ, который утратил государственность в конце XVIII века, трижды за последующее столетие поднимал оружие ради ее возвращения. И ни разу ему не сопутствовал успех: амбиции польских националистов неизменно сокрушались объединенными силами династических империй при ведущей роли России.

В Петербурге поляков считали одной из самых нелояльных национальностей империи. В долгосрочной перспективе ставка, однако, делалась «на создание реального интереса, который бы связал поляков с русской государственностью». Привислинский край (так в XIX веке называли территорию 10 губерний Царства Польского) развивался как часть большой российской экономики, причем являясь заметным бенефициаром ее модернизации. Даже при наличии глубоких противоречий между метрополией и некогда присоединенной страной в начале XX века процесс интеграции поляков в российское имперское общество был налицо. Неудивительно, что в 1914 году население Русской Польши в целом сохранило верность империи.

Характерно, что лояльность своим правительствам демонстрировали также германские и австрийские поляки. Согласно первоначальным планам противоборствующих коалиций, Польша могла восстановиться как единое политическое образование под скипетром Романовых или в составе германской «Срединной Европы». Так или иначе, она оставалась бы частью единого имперского пространства. Однако непредвиденный ход войны запустил процессы, которые, сделав возможной независимость Польши, обусловили ее главные родовые пороки.

В ситуации послевоенного урегулирования Польша, как казалось, могла чувствовать себя увереннее, чем ее новые соседи по региону. Историческая память о существовании польского государства и его борьбе за независимость была еще свежа, польское культурное присутствие в Европе – вполне заметно, а вопрос о целесообразности политической эмансипации польского народа после краха Российской империи, перед которой у Антанты имелись понятные обязательства, ни у кого не вызывал сомнений. Среди великих держав Польша могла рассчитывать на союзника – Францию, с которой ее связывали исторические узы, а также общие стратегические интересы. Несмотря на это, возрожденная польская государственность также была отмечена печатью глубоких противоречий.

Серьезной опорой для национального чувства являлся католицизм, но он не заменял собой общегражданской самоидентификации. За столетие широкие слои польского населения успели свыкнуться с реалиями, а именно с отсутствием собственного национального государства. Поэтому восприятие государственности как жизненно необходимого условия существования нации у поляков в тот период еще не сформировалось. И если польское национальное самосознание в целом было достаточно устойчивым, то степень его укорененности и формы проявления имели выраженную локальную специфику. Так, польская аристократия Галиции оставалась носителем национального духа, но галицийское крестьянство проникалось им гораздо медленнее. Население бывшей прусской Великой Польши активно полонизировалось, противостоя антипольской политике Берлина, но полякам Силезии была присуща скорее региональная, нежели общенациональная идентичность. Поляки Российской империи и вовсе в значительной степени успели проникнуться общеимперской идентичностью.

Химера былого величия

Именно поэтому в межвоенные годы столь активно возрождался культ старой Речи Посполитой. Романы классиков польской литературы Генрика Сенкевича и Стефана Жеромского формировали канон национальной памяти, но созданный ими портрет Польши отсылал к страницам истории, которые к началу XX века полностью утратили свою актуальность. В итоге образ неудавшейся восточноевропейской империи с шляхетской вольницей заменил полякам государственное чувство. Этим и был обусловлен химерический проект воссоздания Речи Посполитой в границах 1772 года, которому в той или иной степени сочувствовали основные элитные группы.

При этом польский политический класс был так же разнороден, как и сама страна. Если население австрийской Польши имело опыт самоуправления в рамках автономии, то в германских землях политизация стала следствием жесткой ассимиляционной политики местных властей, а в русском Привислинском крае были сильны левые, прежде всего социалистические, идеи, до 1905 года распространявшиеся вне легального поля. Консолидация польской элиты, равно как и процесс объединения поляков в нацию, были пронизаны амбициозным стремлением к возвращению в «золотой век», главным элементом которого была внешняя экспансия.

Послевоенные границы Польши сложились вне сколько-нибудь цельного представления о национальном пространстве: на западе их очертания провела Антанта, на юге поляки, в прошлом высоко несшие знамя национально-освободительной борьбы, разгромили очаг украинской государственности в Галиции, восток стал пространством для политико-географического творчества польских руководителей, замышлявших создание там «Междуморья» – конфедерации национальных государств под протекторатом Варшавы, но в итоге ограничившихся аннексией западных районов Украины и Белоруссии. Воевавшие весь XIX век против империй поляки сами обзавелись империей, где треть населения была представлена национальными меньшинствами. Все перечисленные обстоятельства заставляют признать: характеристика, данная советским премьером Вячеславом Молотовым, осенью 1939-го назвавшим канувшую в Лету межвоенную Польшу «уродливым детищем Версаля», была хоть и обидной для самих польских националистов, но зато весьма точной.

Станислав Жолкевский представляет королю Сигизмунду III и королевичу Владиславу плененных русского царя Василия Шуйского и его братьев на сейме 1611 года. Худ. Т. Долабелла. 1640-е годы

Созданный в межвоенный период культ старой Речи Посполитой отсылал к страницам истории, которые к началу XX века полностью утратили свою актуальность

Тупики геополитического вакуума

Военно-политический вакуум, возникший в Центральной и Восточной Европе после 1918-го, позволил полякам за четыре года в результате пяти военных кампаний против всех своих соседей сколотить третью по площади и четвертую по численности населения страну в Европе. Масштаб и внезапность этого исторического успеха имели исключительно важное значение для польского самосознания, подведя под него солидный фундамент, но одновременно создав у его носителей представление о том, что Польша, опираясь на свои силы, способна определять судьбы континента. Речь шла о заведомой иллюзии: яркие польские победы стали возможны только благодаря почти одновременному крушению России и Германии. Однако, будучи положенной в основу национальной идентичности, эта иллюзорная картина мира уже не подлежала пересмотру в умах польской элиты.

Вторая Речь Посполитая обладала внешними атрибутами великой державы, но на деле ею не являлась. Фрагментированное общество не могло создать прочную политическую систему. Польша обрела независимость в атмосфере демократических и революционных ожиданий во всей Европе, и об установлении в стране сильной власти в виде монархии, чего хотели консервативные круги, быстро забыли. В 1921 году была принята конституция, считавшаяся на тот момент одной из наиболее демократических в мире. Но государство оказалось во власти многочисленных и разнокалиберных партий, неспособных сформировать прочное парламентское большинство для правительств, столкнувшихся со сложными управленческими вызовами. В политических кругах сохранялись глубокие разногласия по базовым вопросам положения меньшинств, путей и темпов решения аграрной проблемы, экономической стабилизации. Польская экономика также несла на себе следы сложной истории страны. Хозяйственные комплексы отдельных регионов были слабо связаны друг с другом, ориентировались на рынки, которые теперь стали внешними и часто недоступными, транспортную сеть предстояло связывать воедино. Национальная буржуазия была слаба и не обладала ресурсами, необходимыми для модернизации промышленности. Польша оставалась относительно слаборазвитой аграрно-индустриальной страной, более 60% населения которой было занято в сельском хозяйстве.

Эти процессы в той или иной форме были характерны для всех новых государств региона, и почти везде они рано или поздно ставили на повестку дня вопрос укрепления и централизации власти. Особенностью Польши являлась активная общественно-политическая роль армии, которая стала инструментом консолидации национальной территории и важным очагом формирования сознания общепольского единства. В 1926 году при поддержке воинских частей маршал Юзеф Пилсудский, стоявший у истоков создания Второй Речи Посполитой, захватил власть, установив в стране авторитарный режим санации. Под прикрытием лозунга об «оздоровлении» общественно-политической жизни он в действительности задался целью преодолеть родовые пороки польской государственности силовым путем – навязывая единую политику и карая недовольных.

Блеф и амбиции

Санация перешла в наступление против оппозиционных партий, добившись после 1930 года их фактического разгрома. На системной основе начался процесс подавления национальных меньшинств. Белорусские и украинские земли («восточные кресы») стали объектом колонизации «осадников» – бывших военных, бравших на себя роль проводников польского влияния в регионе. Репрессии против украинского населения Галиции, так называемые «пацификации», сопровождались многочисленными жертвами, вызвали международный резонанс и ответную реакцию в виде подъема агрессивного украинского национализма. Вступив в союз с крупной буржуазией и помещиками, режим Пилсудского пытался реформировать польскую экономику с опорой на активное государственное участие. Новая конституция 1935 года обозначала курс на строительство национального государства, в идеологии которого жесткий национализм соседствовал с социальным консерватизмом и корпоративизмом, навеянным опытом фашистских диктатур.

«Подмораживание» рыхлого польского государства внутри сопровождалось попытками изменить его место на мировой арене. Идея возвращения в «золотой век», став основой самосознания польской нации, создала для Варшавы труднорешаемые проблемы в отношениях почти со всеми соседями. В глазах великих держав Польша оставалась проблемным государством, генерировавшим постоянную напряженность в и без того сложном регионе. Однако отказаться от активной деятельности на международной арене Пилсудский не мог без риска подорвать легитимность не только режима санации, но и самой возрожденной польской государственности. Его внешняя политика стала результатом нереализованных амбиций, неизжитых комплексов и стремления за счет эффектных успехов, поддерживающих имидж «великой державы», снять остроту внутренних проблем.

Изобретенная диктатором политика балансирования между ключевыми европейскими центрами силы представляла собой заведомую авантюру: Польша, геополитическая величина второго эшелона, не располагала необходимым военно-экономическим потенциалом для того, чтобы подкрепить свои претензии на роль субъекта большой мировой политики. Столь высокая ставка могла обеспечиваться лишь искусным маневрированием и рискованным блефом. Харизматичному маршалу во многом удавалось и то и другое. Его смерть в 1935 году усилила кризисные тенденции внутри санации, а полный контроль над внешней политикой оставила в руках Юзефа Бека, не отличавшегося ни чутьем, ни выдержкой, зато в избытке наделенного тщеславием. Вжившись в роль министра иностранных дел «великой державы», он играючи дразнил французского союзника, подчеркнуто игнорировал советские озабоченности, договаривался с нацистами о разделе Чехословакии, принимал британские гарантии безопасности и в итоге завел Польшу в ситуацию, когда у нее оставался один выбор: стать де-факто германским вассалом или погибнуть.

Крах Второй Речи Посполитой в сентябре 1939 года был не только военной катастрофой. Разгром на поле боя выступил лишь ярким символом банкротства государственной модели, лозунгом которой могут послужить слова Генрика Сенкевича: «Не упраздняется народ с таким прошлым». Одного славного прошлого оказалось мало. Линии разлома, пролегавшие внутри польского общества, в годы оккупации стали линиями фронта фактической гражданской войны, в ходе которой решался вопрос о том, какой быть послевоенной Польше. Чтобы ее остановить, вновь потребовалось вмешательство внешней силы. Советский Союз, как бы к нему сегодня ни относились, не только спас польский народ от уничтожения в нацистском Третьем рейхе, заплатив за освобождение Польши жизнями более чем 600 тыс. бойцов и командиров Красной армии. СССР фактически заново «пересобрал» польскую государственность, решив бóльшую часть тех проблем, которые погубили межвоенную Польшу. К сожалению, нам едва ли стоит ждать признания этой исторической заслуги в обозримом будущем.

Герман Геринг в гостях у президента Польши Игнация Мосьцицкого на охоте в Беловежской Пуще. 1937 год

ЧТО ПОЧИТАТЬ?

Морозов С.В. Как маршал Пилсудский и его последователи пытались восстанавливать «было величие» Польши. М., 2023

Карлей М. Дж. Несостоявшийся союз Сталина: Борьба за коллективную безопасность. 1936–1939. М., 2025