Плебисцит против всех

Тридцать пять лет назад в СССР прошел референдум о судьбе Союза. Две трети его участников поддержали сохранение единого государства, однако к концу того же года страна все-таки распалась на части. Что пошло не так?

Максим АРТЕМЬЕВ

Единственный в истории СССР всесоюзный референдум состоялся 17 марта 1991 года. На голосование был вынесен всего один вопрос: «Считаете ли Вы необходимым сохранение Союза Советских Социалистических Республик как обновленной федерации равноправных суверенных республик, в которой будут в полной мере гарантироваться права и свободы человека любой национальности?» Согласно официальным данным, в голосовании приняли участие более 148 млн человек (80% от общего числа избирателей). Из них 113,5 млн (то есть 76,4%) высказались за сохранение Союза, 32,3 млн (21,7%) – против. Почему же при столь безоговорочной поддержке со стороны граждан СССР все-таки распался? Споры об этом не утихают до сих пор.

Федерализация Союза

Причина первая – конъюнктурная. Инициированная Михаилом Горбачевым в 1985-м перестройка к началу 1990-х превратилась в процесс неуправляемого разрушения государства. Сам Горбачев видел первопричину этого не в недостатках собственной политики, а в противодействии «консервативных сил», тормозящих процесс реформ.

Между тем с каждым днем становилось все яснее, что ощутимых положительных результатов для народа его политика не принесла. Осознание этого, в свою очередь, в любой момент могло актуализировать вопрос о замене лидера, оказавшегося неэффективным. Судя по всему, Горбачев не исключал возможности того, что недовольные соратники попытаются снять его с должности генерального секретаря ЦК КПСС путем простого голосования на пленуме – как это случилось в октябре 1964-го с другим горе-реформатором Никитой Хрущевым. Чтобы удержать контроль над ситуацией, а проще говоря – власть как таковую, Горбачев изобретал все новые способы противодействия такому сценарию. В 1988-м ставка была сделана на то, чтобы лишить партийный аппарат возможности определять судьбу лидера перестройки. Для этого генсек начал непростую работу по масштабной ротации высших партийных кадров, по переносу властного центра тяжести из партийной вертикали на уровень Советов, а также из Москвы на места – в союзные республики. Последнее направление имело особое значение.

Видимо, Горбачев полагал, что после проведенной им реформы республиканские лидеры, получившие из рук генсека новые властные функции, станут дополнительными гарантами незыблемости его положения и защитят от попыток заговора со стороны «противников перестройки». Ближайший помощник генерального секретаря Анатолий Черняев писал: «Горбачев готов пойти очень далеко по пути федерализации Союза. Недаром он оставляет в качестве скреп самые общие вещи: Октябрь, социализм, верность ленинскому выбору…» Затеянная лидером СССР децентрализация власти подавалась в упаковке демократизации – расширения народовластия, гласности и прочих привлекательных для населения вещей. Для граждан Советского Союза иллюзия самоуправления должна была стать моральной компенсацией того, что изначальные планы Горбачева по ускорению социально-экономического развития рухнули, а вместо этого наметилось неуклонное падение благосостояния.

Расчет сработал: идеи демократизации политической системы в конце 1980-х захватили многих. В условиях экономического краха, вызванного горбачевской политикой, а также политического хаоса и паралича государственной воли люди, естественно, поддавались любой демагогии. В ряде республик – Литве, Латвии, Эстонии, Грузии – действия союзного центра встретили с особым энтузиазмом: их рассматривали как первый шаг к независимости от Москвы. Политика Горбачева вызвала широкий отклик и на Западе (а к мнению Запада лидер СССР прислушивался все сильнее), где заговорили о начавшемся очеловечивании «тоталитарной империи». Между тем демократизация «по-горбачевски» оказала ему медвежью услугу, дав мощный стимул для развития сепаратизма на местах и общего ослабления государственности. Современные исследования, в том числе проводимые на Западе, ясно показывают: ничто не принуждало Горбачева передавать власть разного рода ландсбергисам, гамcахурдиям, ельциным и кравчукам. Именно они стали подлинными могильщиками СССР.

По стопам Ильича

Причина вторая – системная. Сам по себе Советский Союз представлял собой уникальное политическое образование. С момента основания в декабре 1922 года это был союз формально независимых государств – «советских республик», который, по замыслу Владимира Ленина, должен был стать преддверием Мировой Республики Советов. Именно с этим обстоятельством связано зафиксированное в Союзном договоре право республик на выход из состава СССР.

Между тем для всего мира Союз по-прежнему оставался «Россией». Однако в самой стране об этом было строжайше запрещено думать. История писалась большевиками заново. Конституционно связь с прошлым отрицалась напрочь. «Великорусский шовинизм» считался самым главным врагом из национализмов. И в этом смысле Сталин, Хрущев, Брежнев ничего не изменили, притом что страна была максимально, до нелепости, централизована и на окраинах даже помыслить не могли ослушаться указаний из Москвы. В этой ситуации единство государства держалось на безусловной исполнительской дисциплине, олицетворяемой партией, и на идеологии, отрицавшей базовые свободы и естественное желание окраин к большей самостоятельности.

Горбачев, объявив о возрождении ленинского принципа «Вся власть – Советам!», решил придать тому, что всегда оставалось абсолютно формальным, недействующим и, по сути, утопичным, характер политической реальности. Одновременно шаг за шагом размывалась политическая и моральная легитимность КПСС – станового хребта советской государственности. Сохраняя верность прежней модели, лидер СССР мечтал о том, чтобы она заработала без руководящей и направляющей роли партии, в условиях полного отказа от жесткого управленческого контроля за ситуацией на местах со стороны союзного центра.

Россия без России

Не осознав состояния умов тогдашней политической элиты, а также единомысленных ей «властителей дум», невозможно понять происходившие в стране процессы. Потому что третья причина распада страны – ментальная.

Несмотря на демонстрируемую смелость подходов, очевидная, казалось бы, мысль о возвращении к модели «исторической России» не приходила в голову ни Горбачеву, ни подавляющему большинству политиков и общественных деятелей СССР. Это тем более удивительно на фоне того, что в Восточной Европе все перемены проходили под знаменем возврата к докоммунистической форме правления. И только в СССР это было строго табуировано, причем между «демократами» и «консерваторами» сохранялся полный консенсус по этому поводу: ни те ни другие даже не помышляли о возрождении Российской империи в той или иной форме. Ни молодой тогда сотрудник ЦК КПСС Геннадий Зюганов, ни «демократ первой волны» историк Юрий Афанасьев не желали «обнуления» советской истории и возвращения к 1917 году. А максимум, на что были согласны «патриоты» – от Александра Солженицына до Валентина Распутина, – это выход России из Союза, «освобождение» ее от груза окраин.

Тем самым политики и общественные деятели начала 1990-х показывали свое полное непонимание смысла русской государственности. Ведь как минимум 400 лет страна создавалась движением от центра, включением в ее состав все новых территорий, расширением собственных границ. При этом до 1922 года Россия никогда не была договорной федерацией или чем-либо подобным. Она являлась многонациональным сложносоставным государством наподобие Франции или Испании, только увеличенного размера. Так же как эти страны состоят из исторических регионов (Эльзаса, Бретани, Прованса, Каталонии, Галисии и т. д.) со своими языками и культурами, Россия включала в себя самые разные земли. В силу географии государство получилось протяженным – от Черного и Балтийского морей до Тихого океана. Границы же установились там, где продвижение русских естественным образом упиралось в сильных соседей – Китай, Персию, Турцию и т. п. Кое-что в ХХ веке было утрачено – часть Польши, Финляндия, район Карса. Взамен были получены Галиция, Закарпатье и Северная Буковина, Хива, Бухара, Тува, Южный Сахалин и Курилы. Границы СССР признавались во всем мире и в целом соответствовали рубежам Российской империи.

Тем не менее политики начала 1990-х отказывались признавать правопреемственность Союза по отношению к исторической России. Для них история страны начиналась после 1917 года, а точнее – после 1922-го, когда был учрежден СССР. Эту же позицию разделяли даже самые яростные критики Советского Союза. Достаточно почитать конституционный проект «главного диссидента СССР» академика Андрея Сахарова, писавшего о «добровольном объединении суверенных республик Европы и Азии»: для него тоже не существовало никакой исторической России, а на ее месте имелось лишь скопление неких государств. Академик предлагал все автономии поднять до уровня независимых государственных образований, фактически раздробив даже территорию РСФСР, на которой, по его мнению, в будущем должны образоваться «республика Россия и ряд других республик».

Таким образом, на момент распада власть в СССР находилась в руках «Иванов, не помнящих родства», и рвались к этой власти примерно такие же «Иваны», для которых 22 млн кв. км территории страны представлялись лишь площадкой для разного рода экспериментов. Население же (и это тоже надо признать) в тот момент не ощущало никакой опасности, исходящей от этих людей. В этом смысле нельзя сказать, что Горбачев или Ельцин действовали вопреки желаниям людей – запроса на стабильность и постепенность в обществе не было. Скорее, как во всякие революционные годы, был запрос на разрушение – «до основанья, а затем…». Увы, незрелыми и неопытными тогда были все – и верхи, и низы.

Андрей Сахаров на I съезде народных депутатов. Москва, Кремлевский дворец съездов, май-июнь 1989 года

Академик Сахаров предлагал российские автономии поднять до уровня независимых государств, чтобы на территории РСФСР в будущем могла образоваться «республика Россия и ряд других республик»

Попытка переучреждения

После отказа в марте 1990-го от 6-й статьи Конституции СССР, закреплявшей руководящую роль КПСС, а также после прошедших весной того же года в союзных республиках выборов народных депутатов процесс развала страны ускорился. Противники Горбачева, ставшего к этому времени президентом СССР, пришли к власти не только в республиках Прибалтики или в Грузии, но – в лице Бориса Ельцина – и в РСФСР. Это стало тяжелейшим ударом по союзному центру. Ельцин, не видя перспектив получения власти в рамках всей страны, взял курс на узурпацию полномочий в «малой» России, то есть в РСФСР. Незаметно была вброшена идея, что в тогдашних границах РСФСР и заключается «Россия» и, следовательно, Крым и Одесса, Рига и Минск, Киев и Павлодар, Кишинев и Семипалатинск к ней уже не относятся. Сбитое с толку, растерянное, измученное дефицитом – теперь уже не только колбасы, но и сахара с сигаретами – население ничего не понимало и было готово верить любому проходимцу.

Горбачев, загнанный к концу 1990 года в угол (даже полученная Нобелевская премия мира его больше не радовала), решил переучредить государство через подписание нового Союзного договора. А чтобы у него на руках был какой-то аргумент, который позволил бы нажимать на колеблющихся и не желающих подписывать документ, он обратился к идее проведения референдума о необходимости сохранения Союза.

Даже вопросы, сформулированные в бюллетене, опирались на вполне большевистские идеи. Отсюда упор на воссоздание «федерации» и на союз «равноправных суверенных республик», что по факту, если точно переводить слово «суверенных», означает независимых от центра государств. Ни о какой России, ее истории и традициях речи не шло. Сам Горбачев в своем последнем выступлении в декабре 1991 года признавался: «Я твердо выступал за самостоятельность, независимость народов, за суверенитет республик». К тому же формулировка вопросов была невероятно путаной и противоречивой, что отмечали еще сами политики. Один из тогдашних депутатов возмущался: «Ведь фактически, судя по вопросу, я голосую и за советский строй, и за социалистический выбор, и за федеративное государство, и за соблюдение прав человека. Если я согласен с тремя, но не согласен, например, с социалистическим выбором. Так должен ли при этом голосовать против? А если так, спрашивается, как будет интерпретирован результат этого референдума?» Впрочем, результаты первого в истории СССР общенародного волеизъявления не имели никакой директивной силы. В этом смысле референдум был не более чем социологическим опросом населения. Именно так к нему и относились политики.

Агитационный плакат совета ветеранов Сахалинской области. 1991 год

Противостояние Бориса Ельцина и Михаила Горбачева стало одним из факторов крушения СССР

«Демократы первой волны» Юрий Афанасьев, Борис Ельцин, Андрей Сахаров и Гавриил Попов (слева направо) в дни I съезда народных депутатов СССР. Москва, 28 мая 1989 года

Ельциным была вброшена идея, что в тогдашних границах РСФСР и заключается «Россия» и, следовательно, Крым и Одесса, Рига и Минск, Киев и Павлодар, Кишинев и Семипалатинск к ней уже не относятся

Шесть против девяти?

Проблемы начались почти сразу – еще до голосования. Шесть республик наотрез отказались проводить референдум на своей территории. Власти Литвы, Латвии, Эстонии, Молдавии, Грузии и Армении противопоставили себя воле союзного центра, прекрасно зная, что им ничего за это не будет. И не было. Кремль в лице Горбачева утерся, предложив гражданам, проживавшим в этих республиках, голосовать на территории воинских частей. Проявленное центром бессилие ярко характеризовало отсутствие воли к власти у московских вождей. Сепаратисты на окраинах Союза системно и нагло нарушали законодательство СССР, а Горбачев и товарищи лишь уговаривали их взяться за ум, объясняя пользу от совместного пребывания в Союзе.

Между тем любому мало-мальски образованному юристу было ясно: голосование, проводимое в 9 из 15 республик, изначально обессмысливало всю затею с общесоюзным референдумом. Шесть «отказников» – наиболее проблемных на тот момент республик СССР – в любой момент могли заявить, что, поскольку «мы не участвовали, нас это не касается». Что они и сделали, едва только избирком подвел предварительные итоги волеизъявления граждан.

При этом позиция тогдашнего руководства крупнейшего осколка исторической России – РСФСР – была более чем провокационной. Не выступая напрямую против затеи Горбачева, они всячески дискредитировали саму идею референдума. Так, глава Верховного Совета РСФСР Борис Ельцин на собрании демократической общественности в московском Доме кино 9 марта 1991 года, за восемь дней до референдума, заявил: «Нам не нужен Союз в таком виде, в котором он существует сейчас. Нам не нужен такой центр – огромный, бюрократический… Мы должны от этого избавиться».

А 15 марта, за два дня до голосования, Ельцин – один из самых популярных на тот момент политиков страны – выступил по «Радио России» с таким обращением: «Мне лично крайне трудно будет дать… однозначный ответ, хотя я за Союз, но такой, в который по доброй воле, а не силой объединяются республики… Референдум проводится в расчете на то, чтобы получила поддержку нынешняя политика руководства страны. Она направлена на сохранение имперской, унитарной сути Союза, системы и позволяет лишь внешне обновить его». Ближайший его соратник народный депутат РСФСР Сергей Филатов и вовсе говорил, что «мартовский референдум был смешным: его так и встретили с улыбкой и со смешками».

Некоторые республики, формально принявшие участие в голосовании, словно издеваясь над центром и его импотенцией, либо переформулировали союзные вопросы, либо включили в бюллетени собственные, дополнительные. Так, в Казахстане в результате редактуры гражданам предложили более краткую формулу: «Считаете ли Вы необходимым сохранение Союза ССР как Союза равноправных суверенных государств?» А на Украине к основным вопросам добавили: «Согласны ли Вы с тем, что Украина должна быть в составе Союза Советских суверенных государств на основе Декларации о государственном суверенитете Украины?» Кроме того, в России 17 марта был параллельно проведен референдум о введении поста президента РСФСР, в Москве – опрос о прямых выборах «мэра». А в феврале-марте 1991-го в Грузии, Литве, Латвии и Эстонии прошли референдумы либо опросы о восстановлении независимости, которым Кремль также не препятствовал. Позиция Горбачева была ясно определена 25 марта в интервью журналу «Шпигель»: право на выход из исторической России не подлежит сомнению, дело лишь в соблюдении формальностей.

Сам факт свободных и публичных рассуждений о том, нужно ли сохранять Союз, действовал на население провокационно. Люди, еще вчера уверенные в нерушимости СССР, теперь видели всю его хрупкость, убеждались, что вожди вовсе не стремятся спасти его, что ценность единства больше не является таковой на высшем государственном уровне.

Многотысячный митинг, организованный движением «Демократическая Россия», в поддержку Бориса Ельцина. Москва, Манежная площадь, 10 марта 1991 года

Волеизъявление впустую

Голосование показало: население СССР хочет сохранения единства страны, прекращения ее растаскивания на куски, ему противны игры элит, думающих только о возможности в одиночку пользоваться ресурсами на своих землях. Число бюллетеней, поданных за сохранение СССР, в Казахстане, Узбекистане, Киргизии, Таджикистане, Туркмении и Азербайджане колебалось от 93 до 97%, на Украине составляло 70%, в РСФСР – 71,3%, в Белоруссии – 82,7%. Однако в следующие несколько месяцев ситуация в стране развивалась в направлении, противоположном желанию людей.

Начался Ново-Огаревский процесс, название которому было дано по месту проведения переговоров – государственной резиденции Ново-Огарево. Целью встреч была подготовка нового Союзного договора. В них участвовали лидеры только 9 республик из 15, что сразу лишало затею всякого смысла. Тем не менее в течение двух месяцев республиканские руководители при участии глав автономий (в первую очередь из РСФСР) под председательством Горбачева пытались о чем-то договориться. Сразу выявились противоречия между позицией президента Советского Союза, упрашивавшего поддержать хоть какое-то единство, и позициями местных царьков, формально не отвергавших идею сохранения СССР (который теперь предлагалось расшифровывать как «Союз Советских Суверенных Республик»), но увидевших возможность выторговать для себя максимальные полномочия. К середине лета прения завершились созданием проекта нового Союзного договора, предполагавшего появление некоего «Союза Суверенных Государств». Уже само это название противоречило той формулировке, которая выносилась на мартовский референдум. То, что предполагалось создать на развалинах Советского Союза, представляло собой очень слабую конфедерацию, которая в условиях разразившейся к тому времени экономической катастрофы вряд ли была жизнеспособна. Подписание договора было намечено на 20 августа. Созданный в Москве накануне Государственный комитет по чрезвычайному положению (ГКЧП) заявил, что намерен противостоять «экстремистским силам, взявшим курс на ликвидацию Советского Союза, развал государства и захват власти любой ценой». Впрочем, эта затея не удалась: после провала ГКЧП крах Союза был предрешен. Но кто знает, если бы не ГКЧП, возможно, он развалился бы не в декабре 1991-го, а еще раньше.