Отлучение Льва

Сто двадцать пять лет назад Святейший синод отлучил писателя Льва Толстого от Церкви. Почему это произошло и на чьей стороне была правда?

Евгений Тростин

В феврале 1901 года Синод оказался в непростом положении. Все попытки избежать обострения были тщетны, так как ситуация становилась патовой: к тому времени Толстой превратился в яростного критика традиционного христианства. Не реагировать на это Церковь не могла. Однако само синодальное решение лишь добавило популярности гонимому графу – без преувеличения лучшему писателю эпохи, претендовавшему на создание собственного вероучения.

Страсти по Толстому

Он с детства искал в жизни божественный, высший смысл. Писатель разработал собственную версию Нового Завета – объединив четыре Евангелия в одно, убрав все, с чем не соглашался, например притчи о чудесах. Оставил только слова Христа, его проповеди, которые, как полагал, должны преобразить мир. В загробную жизнь граф не верил, считал приоритетом исправление нравов «мира сего». В тогдашней России вольное обращение со священными текстами рассматривалось как преступное деяние, тем не менее отдавать под суд великого Толстого побаивались… Заставить его замолчать власти не могли: он превратился в слишком крупную фигуру. Цензура не пропускала откровенных статей гуманиста, но он издавал их за рубежом, а в России они ходили в списках.

В 1891 году в Женеве Толстой опубликовал свое «Исследование догматического богословия» – неслыханное по дерзости. «Православная церковь? Я теперь с этим словом не могу уже соединить никакого другого понятия, как несколько нестриженных людей, очень самоуверенных, заблудших и малообразованных, в шелку и бархате, с панагиями бриллиантовыми, называемых архиереями и митрополитами, и тысячи других нестриженных людей, находящихся в самой дикой, рабской покорности у этих десятков, занятых тем, чтобы под видом совершения каких-то таинств обманывать и обирать народ», – утверждал он. С тех пор Церковь относилась к Толстому как к врагу, а некоторые считали его воплощением Антихриста.

Писатель не остановился на трактатах. В романе «Воскресение» Толстой изобразил крупного синодального чиновника по фамилии Топоров, дав ему следующую характеристику: «Он относился к поддерживаемой им религии так, как относится куровод к падали, которою он кормит своих кур: падаль очень неприятна, но куры любят и едят ее, и потому их надо кормить падалью». Многие узнали в этом отвратительном персонаже обер-прокурора Синода Константина Победоносцева. И подобных «диверсий» против священноначалия и государственных чиновников, ведавших делами Церкви, у Толстого хватало. Он видел в них «мытарей и фарисеев», которых следует изгонять из храмов. Впрочем, и сами храмы в его понимании были чем-то излишним, мешающим «жить по Христу». Однако он не только обличал.

«В прельщении гордого ума своего»

Толстой решил посвятить себя, по собственной формуле, «основанию новой религии, соответствующей развитию человечества, религии Христа, но очищенной от веры и таинственности, религии практической, не обещающей будущее блаженство, но дающей блаженство на земле». Классик не ощущал себя мессией, хотя, безусловно, претендовал на статус «учителя жизни», который срывает покровы с ложных истин. Он обнаруживал в церковной традиции отступление от евангельской проповеди, а сам сделал попытку создать «символ веры» на основе рациональной логики, характерной для нового времени. Всепрощение, идея непротивления злу насилием – эти принципы стали фундаментом толстовского учения. Оно включало также некоторые буддийские и исламские постулаты и максимы философов.

К толстовству примкнули такие яркие личности, как художник Николай Ге, князь-социалист Дмитрий Хилков, театральный деятель Леопольд Сулержицкий. Апологеты нового учения встречались и за рубежом, в особенности в Индии. «Свободное христианство» увлекло несколько тысяч крестьян. Как правило, толстовцы становились приверженцами вегетарианства и отказывались от алкоголя. Их идеалом был мир без государств, без вражды между народами, всеобщее общежитие на основе крестьянского натурального хозяйства. Толстовские коммуны возникали по всей России. Самая крупная из них – «Жизнь и труд» – находилась близ подмосковного Тропарева (сейчас это район на юго-западе столицы). На заре ХХ века многим казалось, что толстовство может превратиться во влиятельную общественную силу.

С 1880-х годов десятки священников и богословов, включая архимандрита Антония (Храповицкого), архиепископа Казанского и Свияжского Павла (Лебедева), вели публичную дискуссию с мыслителем. Наиболее яростным обличителем писателя стал протоиерей Иоанн Кронштадтский. Как-то, узнав о болезни Льва Николаевича, он сделал в ежедневнике молитвенную запись: «Господи, убери с Земли этот труп зловонный». Толстой не вступал с ним в пререкания, а в дневниках иронически называл отца Иоанна «добрым старичком».

Ходили слухи, что яснополянского графа вот-вот сошлют в монастырь, под надзор, «без права писать». И конечно, не утихала молва о грядущей «анафеме» Толстому. Но на просьбы иерархов о его отлучении от Церкви император Александр III резонно отвечал, что «не желает прибавлять к его славе мученического венца». Схожей точки зрения долго придерживался и Победоносцев. Им хватало прозорливости, чтобы понять, что подобная мера только всколыхнет интерес к вероучению Толстого и в конечном счете покажет слабость Церкви и государственной власти. И все же в Синоде зрело решение отлучить Толстого. Литератор болел – и священноначальники в приватных беседах рассуждали, что отступника нельзя отпевать. Спустя несколько лет после смерти Александра III под их давлением Победоносцев сам составил текст синодального определения о Толстом. Митрополит Санкт-Петербургский и Ладожский Антоний (Вадковский) несколько смягчил документ, исключив из него слово «отлучение». Сенсационное «Определение Святейшего синода от 20–22 февраля 1901 года» появилось 24 февраля в журнале «Церковные ведомости». Как повествует Александр Куприн в рассказе «Анафема», вслед за этим с амвонов русских церквей зазвучали проклятия в адрес «болярина Льва». Это вымысел. Ни об анафеме, ни об отлучении в определении не говорилось. Толстому оставляли возможность вернуться в лоно Церкви через покаяние. Но идейную борьбу против толстовства Церковь и государство отныне повели активно. Священников, которые мягко или тем более сочувственно относились к писателю, отстраняли от служения.

«Я отрекся от Церкви»

Толстой отреагировал на постановление философской сентенцией, которую с восторгом пересказывали его сторонники: «Если бы я был молод, мне польстило бы, что против маленького человека принимаются такие грозные меры, а теперь, когда я стар, я только сожалею, что такие люди стоят во главе». В день публикации определения граф был в Москве. Во время прогулки на Лубянской площади кто-то узнал его и в экзальтации прокричал: «Вот он, дьявол в образе человека!» Реакция большинства прохожих была единодушной: они горячо приветствовали «отступника» и устроили ему овацию. Эта демонстрация Толстому не понравилась. Он чурался суеты, которая присуща публичным спорам, и надеялся, что определение не вызовет долгого резонанса. Софья Андреевна, супруга романиста, не удержалась и направила эмоциональное письмо митрополиту Антонию, а копию Победоносцеву. Послание широко распространилось по всей России и за ее пределами. Она писала: «Не могу не помянуть о горе, испытанном мною от той бессмыслицы, о которой я слышала раньше, а именно: о секретном распоряжении Синода священникам не отпевать в церкви Льва Николаевича в случае его смерти» – и трудно было не сочувствовать женщине, которая не собиралась отрекаться ни от мужа, ни от Церкви.

Дискуссия вокруг решения Синода только усиливалась. Толстой получал от почитателей приветственные телеграммы, корзины цветов, торжественные обращения с выражением любви «величайшему и благороднейшему писателю нашего времени», где стояли тысячи подписей. В итоге граф все-таки взялся за перо и отправил в Синод ответ, в котором сразу признал: «То, что я отрекся от Церкви, называющей себя православной, это совершенно справедливо». Он разъяснял, что «убедился, что учение Церкви есть теоретически коварная и вредная ложь, практически же собрание самых грубых суеверий и колдовства, скрывающее совершенно весь смысл христианского учения». Толстой согласился со многими тезисами определения: он действительно отвергал церковные таинства, не верил в божественную природу Христа и утверждал, что после смерти запрещает допускать к своему телу священников. Вместе с тем считал именно свою позицию истинно христианской. Он задавал архиереям острый вопрос: «Да, я отлучен. Правильно, может быть, сделали. Но у меня только один вопрос: а почему меня одного? Разве не вся читающая Россия думает точно так же?» Его письмо с купюрами опубликовали в «Церковном вестнике» и «Церковных ведомостях», а без изъятий – в Англии.

Единомышленники, возмущенные тем, что государство и Церковь превращают Толстого в парию, полагали своим долгом его защитить. В Петербурге на XXIV Передвижной выставке в марте 1901 года был представлен портрет Толстого кисти Ильи Репина. Публика осыпала портрет цветами. Студенты вскакивали на стулья и декламировали панегирики в честь гения. Конечно, были и те, кто присылал в Синод и в редакции газет письма с проклятиями по адресу вероотступника и богохульника. Да и сам Толстой получал не только слова поддержки, но и угрозы. Однако поддерживавших было больше. Гонимые всегда вызывают сочувствие, а уж такие яркие, как Толстой, – и подавно. В нем видели правдолюба, который вступил в противостояние с бездушной машиной. В конечном счете в борьбе за умы Синод проиграл. Трезво оценил ситуацию придворный юрист Николай Лебедев: «Может быть, десятки тысяч читали запрещенные произведения Толстого в России, а теперь будут читать сотни тысяч. Прежде не понимали его лжеучений, а Синод их подчеркнул. По смерти похоронят Толстого как мученика за идею, с особой помпой. На могилу его будут ходить на поклонение». Интересно и рассуждение публициста Алексея Суворина: «Два царя у нас: Николай II и Лев Толстой. Кто из них сильнее? Николай II ничего не может сделать с Толстым, не может поколебать его трон, тогда как Толстой несомненно колеблет трон Николая и его династии».

Лев Толстой и Николай II. Карикатура. Неизв. худ. Начало ХХ века

«Два царя у нас: Николай и Лев Толстой. Кто из них сильнее? Николай II не может поколебать его трон, тогда как Толстой несомненно колеблет трон Николая и его династии»

Несостоявшийся разговор

Церковь пыталась спасти ситуацию. В 1909 году усадьбу Толстых в Ясной Поляне посетил архиепископ Тульский и Белевский Парфений (Левицкий). Общались они тепло, растроганный Толстой благодарил священника за мужество. Тем не менее на следующий день указал в дневнике: «Вчера был архиерей, я говорил с ним по душе, но слишком осторожно, не высказал всего греха его дела. А надо было. <…> Особенно неприятно, что он просил дать ему знать, когда я буду умирать. Как бы не придумали они чего-нибудь такого, чтобы уверить людей, что я "покаялся" перед смертью. И потому заявляю, кажется, повторяю, что возвратиться к Церкви, причаститься перед смертью я так же не могу, как не могу перед смертью говорить похабные слова или смотреть похабные картинки, и потому все, что будут говорить о моем предсмертном покаянии и причащении, – ложь».

Опасения были не напрасны. Парфений дал несколько интервью с туманными намеками на раскаяние писателя. Толстой наотрез отрицал это. Он никогда не показывал, что сомневается в своей правоте. Между тем некоторые поступки графа свидетельствуют, что душа его металась. Самым родным человеком была для него сестра Мария, ставшая монахиней. Лев Николаевич не раз посещал ее в Шамординском монастыре, его туда тянуло. 28 октября 1910 года 82-летний Толстой тайком ушел из яснополянского дома, оставив записку супруге: «Делаю то, что обыкновенно делают старики моего возраста: уходят из мирской жизни, чтобы жить в уединении и тиши последние дни своей жизни». Приехал в Оптину пустынь, несколько часов провел возле монастыря. Встреча со святыми отцами не состоялась: старцы отказались с ним беседовать. С чем он пришел к ним – с покаянием или с прощальным обличением – тайна. Примирения Толстого с Церковью так и не произошло. Незадолго до смерти графа по поручению Святейшего синода к нему прибыл старец Варсонофий Оптинский. Родственники не пустили его к умирающему. После кончины гения Синод запретил священнослужителям совершать панихиды по усопшему.

Хоронить его на кладбище не рекомендовалось. Толстой упокоен в Ясной Поляне, там, где любил прогуливаться. На могиле Льва Николаевича нет ни креста, ни памятника, только холмик.

Софья Толстая в 1912 году сумела найти священника, готового нарушить запрет и отпеть покойного супруга. Но Церковь трактовала это богослужение как частную молитву. Определение 1901 года не отменено по сей день: нераскаянным и отпавшим от Церкви Толстой считается и в наше время.

Лев Николаевич Толстой босой. Худ. И.Е. Репин. 1901 год

Определение Святейшего синода от 20–22 февраля 1901 года № 557 с посланием верным чадам Православной Грекороссийской Церкви о графе Льве Толстом

Изначала Церковь Христова терпела хулы и нападения от многочисленных еретиков и лжеучителей, которые стремились ниспровергнуть ее и поколебать в существенных ее основаниях, утверждающихся на вере во Христа, Сына Бога Живого. Но все силы ада, по обетованию Господню, не могли одолеть Церкви святой, которая пребудет не одоленной вовеки. И в наши дни, Божиим попущением, явился новый лжеучитель, граф Лев Толстой. Известный миру писатель, русский по рождению, православный по крещению и воспитанию своему, граф Толстой, в прельщении гордого ума своего, дерзко восстал на Господа и на Христа Его и на святое Его достояние, явно пред всеми отрекся от вскормившей и воспитавшей его Матери, Церкви православной, и посвятил свою литературную деятельность и данный ему от Бога талант на распространение в народе учений, противных Христу и Церкви, и на истребление в умах и сердцах людей веры отеческой, веры православной, которая утвердила вселенную, которою жили и спасались наши предки и которою доселе держалась и крепка была Русь святая. В своих сочинениях и письмах, во множестве рассеиваемых им и его учениками по всему свету, в особенности же в пределах дорогого Отечества нашего, он проповедует, с ревностью фанатика, ниспровержение всех догматов Православной Церкви и самой сущности веры христианской: отвергает личного живого Бога, во Святой Троице славимого, Создателя и Промыслителя вселенной, отрицает Господа Иисуса Христа – Богочеловека, Искупителя и Спасителя мира, пострадавшего нас ради человеков и нашего ради спасения и воскресшего из мертвых, отрицает бессеменное зачатие по человечеству Христа Господа и девство до рождества и по рождестве Пречистой Богородицы Приснодевы Марии, не признает загробной жизни и мздовоздаяния, отвергает все Таинства Церкви и благодатное в них действие Святого Духа и, ругаясь над самыми священными предметами веры православного народа, не содрогнулся подвергнуть глумлению величайшее из Таинств, святую Евхаристию. Все сие проповедует граф Толстой непрерывно, словом и писанием, к соблазну и ужасу всего православного мира, и тем не прикровенно, но явно пред всеми, сознательно и намеренно отторг себя сам от всякого общения с Церковью православною. Бывшие же к его вразумлению попытки не увенчались успехом. Посему Церковь не считает его своим членом и не может считать, доколе он не раскается и не восстановит своего общения с нею. Ныне о сем свидетельствуем пред всею Церковью к утверждению правостоящих и к вразумлению заблуждающихся, особливо же к новому вразумлению самого графа Толстого. Многие из ближних его, хранящих веру, со скорбью помышляют о том, что он, в конце дней своих, остается без веры в Бога и Господа Спасителя нашего, отвергшись от благословений и молитв Церкви и от всякого общения с нею.

Посему, свидетельствуя об отпадении его от Церкви, вместе и молимся, да подаст ему Господь покаяние в разум истины (2Тим. 2:25). Молимтися, милосердый Господи, не хотяй смерти грешных, услыши и помилуй и обрати его ко святой Твоей Церкви. Аминь.