«Я по жизни оптимист»

Сегодня история вызывает огромный интерес со стороны все большего числа людей. Для историка жить в это время – огромная удача и не меньшая ответственность. Даже в девяносто пять

Александр ЧУБАРЬЯН, академик, научный руководитель Института всеобщей истории РАН

От своего папы я усвоил привычку – 1 января составлять план главных дел на год. До сих пор так делаю и, если быть совсем откровенным, в самом начале этого юбилейного для меня года наметил главную задачу – сохранить тот оптимизм и тот рабочий тонус, который у меня есть и который вызывает удивление не только у знающих меня, но и у меня самого. Правило, которому я стараюсь следовать: если хочешь нормально жить, жить надо только на позитиве. А еще я немножко фаталист: чему быть, того не миновать.

Вообще я по жизни оптимист. И сейчас, глядя на то, что происходит в мире, исхожу именно из этого. Как историк я знаю, что войны не бывают бесконечными: рано или поздно они заканчиваются. Но и вечный мир – это иллюзия. Человечеству хочется верить, что этот идеал достижим. И иногда – на определенные периоды времени – державам удается найти то, что Генри Киссинджер называл «балансом интересов». Но потом все равно происходит разбалансировка. Так было после победы над Наполеоном, когда Александру I удалось создать Священный союз. Но меньше чем через 40 лет бывшие непримиримые враги Англия и Франция объединились и пошли воевать в Крым против России. Другой пример – беспрецедентно длительный период мирного сосуществования, наступивший после Второй мировой. Ядерное оружие стало мощным фактором сдерживания, и всем казалось, что опыт самой жестокой в мировой истории войны, помноженный на осознанную всеми возможность взаимного уничтожения, избавит державы от новых лобовых столкновений. Однако сейчас, как мы видим, уверенность в этом ослабевает: нарушенный после распада СССР баланс дает о себе знать. Во что это выльется, мы не знаем. Но тревога есть, и она будет нарастать.

Меня часто спрашивают: почему люди во всем мире сейчас так активно интересуются историей? Моя точка зрения состоит в том, что они ищут аналогий. Их интересует, как выживали другие в схожих, а иногда еще более непростых ситуациях. В этом, если хотите, и заключается интеллектуальный и терапевтический потенциал истории.

Я недавно созванивался со своим французским коллегой и обнаружил удивительную вещь: в Париже люди, следящие за европейскими новостями, в которых все время говорят о наличии российской угрозы, всерьез опасаются… грядущего усиления Германии. Это означает, что возвращается восприятие друг друга через призму исторических травм, которые, как оказалось, и не думали заживать, а лишь отошли на второй план. Получается, травмированный «генетический код» невозможно изжить – можно лишь минимизировать его отрицательные последствия.

В этом смысле Россия – уникальная страна. В недавнем интервью одному германскому изданию меня спросили, как русские относятся к немцам. Я рассказал, что, когда был ребенком, на площади Маяковского в Москве висел огромнейший плакат «Убей немца» – такие были развешаны по всему городу. Но потом наши войска вошли на территорию Германии и состоялось известное выступление Сталина, который сказал, что «Гитлеры приходят и уходят, а немецкий народ остается». И эти плакаты сняли. Уже в 1945 году, несмотря на все жертвы, у нас не было антинемецкого синдрома. В послевоенный период отношения между СССР (а затем и Россией) и Германией были одними из самых плодотворных.

Это проходит через всю нашу историю — готовность к прощению, свойственная нашим людям, готовность к жертвенности. Это и сегодня отличает нас от многих других: у нас нет неизбывной ненависти к другим народам, в том числе и к недавним врагам.