Каменный архив

Что такое «монументальная эпиграфика» и какую роль она играет в изучении прошлого? Доктор исторических наук Александр АВДЕЕВ поделился с «Историком» своими соображениями на этот счет

Беседовал Владимир РУДАКОВ

Александр Авдеев

Одним из ярких научных событий этого года стал выход 800-страничной монографии Александра Авдеева «"Каменный архив" Московской Руси. Люди, события, культура в отражении монументальной эпиграфики». С 2018 года автор книги является научным руководителем проекта «Свод русских надписей», который реализуется на основе современных компьютерных технологий и ставит целью сохранение, систематизацию и распространение знаний о высеченных на камне средневековых надписях. Включению в этот Свод подлежат все монументальные эпиграфические памятники Руси начиная с середины XV века – как сохранившиеся, так и утраченные, но известные по публикациям, рукописным спискам и фотографиям.

«Не все могут это прочитать»

– Прежде всего расскажите, что такое «монументальная эпиграфика» и какие памятники прошлого объединяет это понятие?

– Монументальные эпиграфические памятники – это надписи на белокаменных и керамических плитах, на крестах, деревянных панелях, стенах храмов. Это эпитафии, родовые поминальные таблицы, синодики, памятные записи, стихотворные и житийные тексты, надписи о строительстве и росписи храмов, а также иные формы, закрепляющие память о факте, лице и событии.

– В чем сверхзадача Свода, над которым вы работаете? Что должно получиться или что получается уже?

– Самый большой недостаток старорусской эпиграфики в том, что огромное количество публикаций (а они выходят с середины XVIII века!) рассыпано по разным журналам, сборникам, книгам, в результате чего у исследователей нет единой картины. Поэтому задача проекта – дать ученым полный корпус надписей по всей России. Причем чтобы они могли не только их прочитать и посмотреть, но и пополнять, редактировать. Создание такого Свода станет очень важным показателем зрелости нашей науки.

Проект нашел поддержку Университета Дмитрия Пожарского, а благодаря сотрудничеству с Юрием Свойским, соучредителем Лаборатории RSSDA, и его командой удалось подключить современные цифровые технологии. В итоге мы стали получать не мутные фотографии надписей с оптическими искажениями, что характерно для любого фотоаппарата, будь он пленочный или цифровой, а 3D-модели – это дало возможность читать даже совсем угасшие и стертые временем тексты. В целом же наш проект позволяет из любой точки страны и мира обратиться к полному собранию старорусских надписей. При этом можно будет использовать поисковые системы, данные генеалогии, что позволит реконструировать биографии людей, привязывать надписи к местности и так далее. В настоящее время проект поддерживают Санкт-Петербургский институт истории РАН и Православный Свято-Тихоновский гуманитарный университет.

– Есть ли представление о том, сколько памятников могут стать объектами этого Свода?

– Точную цифру не знаю, потому что далеко не все надписи обнаружены, но, думаю, потенциально это не менее 10 тыс. единиц. Сейчас у нас в Своде порядка 2 тыс. надписей, то есть примерно пятая часть от возможного числа, хотя вполне вероятно, что их будет еще больше.

– Какова география? Что можно сказать о локализации?

– Я бы сказал так: от Пскова и Печор до Тулы и Рязани – это если двигаться с севера на юг. А с запада на восток – от Брянской области до Костромской. Так что география обширная – вся Центральная Россия. Мы ведем переписку с местными исследователями и краеведами, которые сообщают нам о своих памятниках, заносим все это в число потенциальных объектов, до которых постепенно добираемся, исследуем и вносим в базу данных.

Белокаменная надгробная плита с эпитафией Анне Кирилловне, жене служителя Крутицкой церкви Семена Софронова. Крутицкое патриаршее подворье. 1 августа 1738 года

– Работа по поиску надгробий опирается прежде всего на местных энтузиастов, правильно понимаю?

– Можно сказать и так. Проблема в том, что не все могут прочитать тексты, поэтому и обращаются за помощью к нам. Недавно велись очень плодотворные работы в Рязанской и Ярославской областях: многие надписи мы смогли понять только с помощью нашей технологии – «просто глазами» они не читались.

В ожидании Страшного суда

– В своей книге вы пишете, что эпиграфическая традиция средневековой Руси, в отличие от западноевропейской, «не знала своей античности». Тогда откуда и когда она возникла?

– На Руси появление надписей на могильных камнях связано с возникновением в конце XV века новой поминальной культуры. Она предусматривала возможность поминать усопшего, если он при жизни или близкие после его смерти делали вклад в монастырь. Одновременно это давало право на его погребение на территории обители. Поминовение совершалось дважды в год – в день именин и в день смерти, поэтому стало необходимым отмечать, во-первых, сами места захоронения, а во-вторых, соответствующие даты. И конечно, на формирование такой традиции повлияло несбывшееся ожидание Страшного суда, которое на Руси было особенно напряженным во второй половине XV века.

– Расскажите об этом поподробнее.

– Многие в то время полагали, что он должен был случиться в 1492 году от Рождества Христова, поскольку этот год соответствовал 7000 году от Сотворения мира. В Новом Завете написано: «У Господа один день, как тысяча лет, и тысяча лет, как один день». Отсюда и возникло ощущение, что если мир был создан Богом за шесть дней Творения, то он столько же тысяч лет и просуществует. В этом контексте наступление 7-й тысячи лет от Сотворения мира для многих означало конец света и наступление Страшного суда. Но 7000 год наступил, и ничего не случилось – жизнь продолжилась…

Белокаменная надгробная плита с эпитафией стольнику Иоанну Иоанновичу Стрешневу. Собор Рождества Богородицы в Великом Новгороде. 4 марта 1727 года

– Чем сопровождалось ожидание конца света? Как оно влияло на восприятие людей?

– По-разному. Но очевидно, что настроения у многих были весьма пессимистические. Впрочем, само по себе вычисление даты конца света – дело еретическое: в Евангелии от Матфея сказано, что человеку это знать не положено. «О дне же том и часе никто не знает, ни Ангелы небесные, а только Отец Мой один», – говорит Христос. Поэтому, исчисляя эти даты, человек как бы ставил себя на место Бога.

Тем не менее то обстоятельство, что в конце XV века Страшный суд не свершился и на какое-то время оказался отложен, породило ощущение преодоленного страха, а значит, и более «оптимистичного» отношения к жизни и смерти. По крайней мере, если с середины XV столетия мы имеем лишь единичные эпитафии, то начиная с 1492 года происходит настоящий взрыв популярности надгробий, которые распространяются в самых разных регионах России.

– Как связано фиксируемое увеличение числа могильных плит с ожиданием Страшного суда?

– Я думаю, напрямую. Коль скоро Страшный суд не наступил, нужно было позаботиться о долговременном поминовении умерших. Как известно, грехи делятся на прощаемые и непрощаемые. Последние – это участие в ереси и самоубийство, и, если человек не совершал подобного, ему следовало обеспечить постоянное поминовение, чтобы облегчить существование на том свете. Ведь неясно, куда он попадет в конечном счете – в ад или в рай.

«Преставился раб Божий»

– Что писали на могильных плитах в тот период?

– Надписи менялись. И по тому, как это происходило, мы можем проследить процесс выработки оптимальной для того времени формулы. В итоге она стала выглядеть примерно так: «В лето (то есть в год) такое-то, месяца такого-то, дня такого-то преставился раб Божий (или раба Божия) на память такого-то святого».

– А время появления на свет или хотя бы количество прожитых лет при этом не указывались?

– День смерти был гораздо важнее дня рождения, который в то время вообще почти никогда не отмечался. В надгробных надписях иногда встречаются указания на тезоименитство – благодаря этому мы можем узнать, во имя какого святого человек был крещен. Но это означает лишь одно: в представлениях того времени день рождения человека – это и есть день его крещения, момент, когда он стал христианином. А день смерти – это переход человека из тленного мира в мир вечный. Эта дата важнее – ровно в той мере, в какой нетленный мир, вечная жизнь важнее мира преходящего, тленного, важнее земной жизни.

Только во второй половине XVII века, когда возрос интерес к человеку, его личности, его земному бытию, стали появляться сведения и о количестве прожитых лет, причем иногда даже с точностью до дней. Но и тогда о дате рождения речь не шла: днем рождения человека по-прежнему оставался день его крещения. Впрочем, хронологически эти две даты в то время почти совпадали: младенца стремились окрестить в самые первые часы после появления на свет – на случай, если в условиях высокой детской смертности он не задержится в этом мире.

– В вашей книге есть глава с не совсем понятным для современного человека названием – «Благая, нужная и напрасная смерть». О чем идет речь?

– С позиций того времени «благая смерть» – это кончина «во всем церковном благочестии», как часто писали на надгробиях XVI века. То есть с исповедью и причастием. «Нужная смерть» – это смерть скоропостижная, не зависящая от человека. Это может быть и инфаркт, и инсульт, и гибель во время боевых действий или от рук разбойников. Проще говоря, смерть в ситуации, когда христианин физически не имел возможности к ней подготовиться. Собственно, «напрасная смерть» – это и есть самоубийство. Таких людей запрещалось хоронить на кладбище – только в каком-нибудь заброшенном месте. Иногда рекомендовалось могилы самоубийц «отынять кольем», то есть обносить кольями. Конечно, никаких могильных камней на этом месте не ставилось.

Также запрещалось хоронить на кладбищах некрещеных младенцев, потому что в этом случае человек еще не становился частью христианской общины. В одном из синодиков есть интереснейшие свидетельства. У человека родился сын, который прожил всего три часа, но за это время его успели окрестить – настолько это было важно для его посмертной судьбы!

Дорогое удовольствие

– Можно ли говорить, что в Средневековье наличие камня на могиле было признаком состоятельности человека?

– Смотря о чем идет речь. Дело в том, что в тот период использовали и простые валунные надгробия. Это самый ранний тип намогильных камней в Московской Руси, который прослеживается примерно с XIV века. Судя по всему, сначала на захоронения клали просто валун, вне зависимости от статуса человека, – это подтверждают подобные камни на могилах первого московского князя Даниила Московского (1261–1303) и преподобного Прокопия Устюжского (?–1303).

Люди победнее вполне могли прикатить такой камень и своими силами вырезать на нем надпись: сельские кладбища с такими крестьянскими надгробиями науке известны. Люди побогаче могли купить белокаменную плиту и самостоятельно выцарапать на ней текст. Есть, конечно, и роскошные надгробия, выполненные мастерами – резчиками по камню, – такие памятники были по карману только очень состоятельным людям. Изготовление самого надгробия стоило дорого: в XVII веке – порядка 5 рублей. В то время доход от средней деревни составлял около 2 рублей в год, а минимальное годовое жалованье служилого человека – рублей 7. А еще нужна была эпитафия, которую наносил профессиональный резчик. Так что плита, резьба, раскраска, а часто и позолота – все это обходилось примерно в 10 рублей.

– Каким было отношение к местам захоронений?

– Переходный характер эпохи, наступившей после несостоявшегося в 1492 году Страшного суда, на мой взгляд, особенно ярко проявился в полемике о том, можно ли нарушать захоронения. Дискуссия возникла после ликвидации значительной части некрополей на территории Московского Кремля. Требовалось освободить место под новое строительство, и останки с кремлевских погостов были перенесены на новое место – в Дорогомилово. Против такого переноса активно выступил тогдашний архиепископ Новгородский Геннадий (Гонзов), который считал, что захоронения трогать нельзя, потому что люди лежат в могилах до Страшного суда. Но существовала и другая позиция – самоуничижительная. Ее сторонники исходили из того, что все это не имеет никакого значения и что труп можно бросить хоть в болото, хоть на съедение псам. Преподобный Нил Сорский был сторонником такого подхода. «Бросьте тело мое в пустыне сей, пусть изъедят его звери и птицы, потому что согрешило к Богу много и недостойно погребения», – говорил он. Тем не менее победила точка зрения архиепископа Геннадия…

В итоге в допетровской Руси погосты старались не разрушать. Петр Великий был первым, кто повелел срывать кладбища, а надгробия пускать в дело. Так, в Златоустовском монастыре (он находился в Москве недалеко от Лубянки) в начале XVIII века из надгробных плит сделали стену, окружавшую обитель. Экономия составила, по моим оценкам, примерно 500 тогдашних рублей – огромная сумма! Это решение было принято из сугубо экономических соображений, тем более что в тот период весь камень шел на постройку Петербурга. Надгробия исчезали и по другой причине: их попросту крали для хозяйственных целей. Известен забавный случай, когда некий крестьянин утащил плиту с именем игумена из монастыря и подложил ее под свой сарай, чтобы не проседал. Но потом ему начали сниться всякого рода кошмары, в итоге пришлось эту плиту оттащить обратно…

Палаты Матвеева

– Вы рассказываете в книге еще одну забавную историю – о том, как соседи решили помочь боярину Артамону Сергеевичу Матвееву с камнем для строительства…

– Я думаю, это, скорее всего, легенда, сложившаяся много позже – уже в XVIII веке. Тем не менее такая история сохранилась. Дело в том, что палаты Артамона Матвеева находились в Белом городе – их место сейчас занимает доходный дом, выстроенный много позже по адресу: Армянский переулок, дом 7–9.

Царь Алексей Михайлович был у Матвеева частым гостем: кстати, именно здесь царь и познакомился с Натальей Кирилловной Нарышкиной – своей будущей женой и матерью Петра I. Легенда гласит, что Алексей Михайлович часто пенял Матвееву, что тот, занимая такой высокий пост в государстве, имеет не подобающее своему статусу жилье. Матвеев якобы ссылался на то, что белый камень в дефиците и он не может его себе позволить. Но однажды утром он увидел, что весь двор заставлен могильными плитами. Его соседи по приходу – церкви Николы в Столпах, которая стояла рядом и которую, к сожалению, снесли в советское время, – решили помочь ближнему боярину: мол, вот тебе материал, строй новые палаты на здоровье. Кстати, благодаря архитектору Петру Барановскому надгробные плиты этого храма (в том числе и надгробие самого Артамона Матвеева, который был погребен там же) при разрушении церкви Николы были спасены: сейчас они вмонтированы в стену Донского монастыря…

Церковь Николая Чудотворца в Столпах (утраченный православный храм в Белом городе Москвы). Справа – портик мавзолея бояр Матвеевых. Фото 1880-х годов

– Что заставляет усомниться в правдивости этой легенды?

– Дело в том, что незадолго до этого, в 1654–1655 годах, в Москве случилась эпидемия сибирской язвы и эти участки кладбища с надгробиями были закрыты, а сами могилы засыпаны известью для дезинфекции – по распоряжению Алексея Михайловича. Поэтому такого большого количества плит ему просто не могли принести.

Вообще, в тот период в России впервые начали бороться с эпидемиями по-европейски – с помощью системы карантинов и дезактивации захоронений. Известна история о том, как под Кашином во время эпидемии сибирской язвы умерла жена окольничего Ивана Афанасьевича Гавренева и ее тело перевезли в монастырь по дороге, через которую вскоре должна была проехать царская семья – фактически эвакуироваться в Калязинский монастырь. Перед тем как им ехать, эту дорогу на аршин вскопали и выжгли огнем, а все деревни по пути следования царской семьи закрыли заборами. Здоровье первых лиц оберегали с максимальной тщательностью уже в то время…

Возможности эпиграфики

– Как такой краткий и достаточно формализованный жанр, как надпись на могильном камне, может дополнить наше представление о жизни и смерти русского человека в средневековую эпоху?

– Самое важное при изучении эпитафий – понимать, что центральная фигура здесь не могильная плита как таковая, а человек, в память о котором на этих плитах размещена надпись. Важно проследить его жизненный путь, и эпитафии часто дают сведения, которых нет в других источниках. Например, о датировке событий. Так, эпитафия Василию Оболиянинову из Псково-Печерского монастыря дала нам дату битвы на Вырке, в ходе которой он погиб. Это была одна из интереснейших битв Смутного времени – первый боевой опыт замечательного полководца Михаила Васильевича Скопина-Шуйского, разгромившего там шедшие на помощь к Ивану Болотникову, говоря современным языком, бандформирования. Само событие было известно, но дата его в письменных источниках не указывалась. Эпитафия Оболиянинову, о гибели которого в этом сражении мы знаем из письменных источников, позволила нам эту дату установить – 12 февраля 1607 года.

Другой пример касается восстания Хлопка – это тоже период Смуты. Плита с именем Ивана Федоровича Басманова была найдена в Троице-Сергиевой лавре. На ней указана дата его смерти – 12 сентября 1603 года. Из источников мы знаем, что он погиб при подавлении этого движения, но сама дата опять-таки была неизвестна. Изучение надгробия начала XVII века открыло для нас эту информацию.

Настенная плита-вставка с эпитафией Василию Тимофееву сыну Чюбарова, в иночестве Варлааму. Свято-Успенский Псково-Печерский монастырь. 7 июля 1569 года

Белокаменная надгробная плита с эпитафией Лаврентию Григорьеву сыну Булатникову. Троице-Сергиев монастырь. 15 сентября 1651 года

Белокаменная плита-вставка с эпитафией Василию Васильеву сыну Оболиянинову. Свято-Успенский Псково-Печерский монастырь. 1607 год

Белокаменная плита-вставка с эпитафией князю Дмитрию Тимофеевичу Трубецкому. Троице-Сергиева лавра. 24 июня 1625 года

– В нашем журнале два года назад вы писали о том, как эпиграфика позволила изобличить главного оппонента Ивана IV – князя Андрея Курбского…

– Да, история примечательная. Вообще, в полемических сочинениях Курбского, направленных против царя, встречается множество подлогов, искажений, ставящих его искренность под сомнение. И одна из таких ошибок, судя по всему вполне преднамеренных, касается его родного младшего брата – Ивана Михайловича Курбского, чьи подвиги во время генерального штурма Казани 2 октября 1552 года Андрей ярко описывал в политическом памфлете «История о великом князе Московском». Но надгробная плита, найденная в ярославском Спасо-Преображенском монастыре, убедительно опровергает его слова. В эпитафии князю Ивану Курбскому прямо указано, что он умер 20 сентября, то есть за две недели до штурма. Его же брат настаивал, что Иван «умре потом на другое лето (то есть в 1553 году) от лютых ран», полученных под Казанью. Все это наводит на мысль, что причиной ошибки Курбского-старшего было сознательное желание преувеличить заслуги своего рода на службе государю, приписав брату подвиги, которые в действительности совершил будущий опричник Федор Алексеевич Басманов. И тем самым предъявить Ивану Грозному дополнительное обвинение в том, что он отдаляет от себя истинных героев. Курбский, конечно, писал политический памфлет и поэтому за точностью изложения, мягко говоря, не следил. Так, некоторые эпизоды, касающиеся детства Грозного, он как человек, великолепно владеющий латинским языком, списал из труда Светония «Жизнь двенадцати цезарей» (II век н. э.) – в той части, которая относилась к рассказу о детстве… императора Нерона. Думаю, даже этих примеров достаточно, чтобы предположить, что дальнейшее изучение средневековых надписей даст нам еще немало новых и весьма неожиданных сведений об истории Московской Руси.

Белокаменная надгробная плита с эпитафией Тимофею Наумовичу Елизарову, погибшему в битве под Шкловом. Ярославль, собор Преображения Господня в Спасо-Преображенском монастыре. 12 августа 1654 года