Отличный малый

225 лет назад – 15 (27) сентября 1801 года – в Успенском соборе Московского Кремля состоялась коронация императора Александра I. В этот день он собирался обнародовать три важнейших документа. Один, закрепляющий неотъемлемые права сословий, должен был стать основой будущей конституции; второй превращал Сенат в высший орган империи, призванный, по словам Александра, «обуздать деспотизм нашего правления». Третий упразднял «крепостное рабство» – продажу крестьян без земли и их прикрепление к помещику. Документы были готовы, но так и не подписаны…

Екатерина II готовила «господина Александра» (так она называла внука в переписке со своими европейскими адресатами) к блестящему будущему: по разумению императрицы, он должен был стать правителем, соединяющим в себе черты сразу двух великих тезок – Александра Македонского и Александра Невского. «Вы говорите, что ему предстоит на выбор, подражать ли герою, либо святому одного с ним имени, – писала Екатерина барону Фридриху Мельхиору Гримму в начале марта 1778-го, когда внуку не исполнилось и года, – но вы, вероятно, не знаете, что этот святой был человеком с качествами героическими. Он отличался мужеством, настойчивостью и ловкостью <…> отлично колотил шведов, а слава его была так велика, что его почтили саном великого князя. Итак, по-моему, Александру не придется выбирать. Его собственные дарования направят его на стезю того и другого. Во всяком случае из него выйдет отличный малый».

Если разобраться, вся жизнь Александра состояла из парадоксов. Судьбой было уготовано, что он рано или поздно будет править Россией, но на трон 24-летний Александр взошел в результате заговора против собственного отца – императора Павла I. Грех отцеубийства не мог не тяготить совесть молодого правителя. После этого «подражать герою» еще было возможно, но святому, как предрекала Екатерина, – уже вряд ли.

Так сложилось, что его принципы и идеалы плохо соотносились с реальностью. Он – убежденный республиканец – четверть века единолично управлял империей и при этом мечтал о конституции, верховенстве закона, свободе для всех сословий и прочих милых его сердцу вещах.

С самого детства ему твердили, что его ждут великие дела. И те не заставили себя ждать. Наполеоновская Франция рвалась к европейской гегемонии, и Александр решил воспрепятствовать этому. Он то воевал (правда, поначалу весьма неудачно) с лучшим полководцем эпохи, то, подчиняясь обстоятельствам, мирился с ним и даже прогуливался под ручку, обмениваясь комплиментами. Тем не менее в решающий момент царь проявил высочайшую мудрость и твердость. После вторжения наполеоновской армии в Россию он, к удивлению многих, отказался от каких-либо переговоров с завоевателем, мечтавшим продиктовать условия мира из захваченной Москвы. А после изгнания врага, вопреки уговорам Михаила Кутузова, настоял на полном и безоговорочном разгроме Бонапарта, победоносно окончив войну в Париже.

Проявив себя абсолютным прагматиком в годы войны и на переговорах по ее итогам, Александр предложил создать совершенно новый для того времени мировой порядок, который в будущем оградил бы народы от ужасов войн и революций. Так возник Священный союз – детище русского императора-идеалиста, решившего осчастливить весь мир.

Парадоксальный характер царя проявился и после его внезапной кончины в Таганроге. Засекреченный им самим (ученые до сих пор спорят – зачем?) документ о порядке наследования трона дал повод для мятежа тем, кто намеревался провести реформы, о которых Александр всю жизнь мечтал, но которые так и не осуществил. Получается, если бы не его скрытность, мы бы никогда не узнали о декабристах. А так – «Да здравствует Константин и Конституция!» – кричали выдернутые на мороз солдаты в декабре 1825-го.

Конституции страна все-таки дождалась, но почти столетие спустя – летом 1918-го. Правда, ее основная задача (ст. 9) состояла «в установлении диктатуры городского и сельского пролетариата и беднейшего крестьянства в виде мощной Всероссийской Советской власти в целях полного подавления буржуазии, уничтожения эксплуатации человека человеком и водворения социализма, при котором не будет ни деления на классы, ни государственной власти». Вряд ли Александр I мечтал именно об