«Пруссак насмерть»

Кончина Елизаветы Петровны кардинально повлияла на ход войны: новый император Петр III совершенно иначе видел цели российской внешней политики.

Долго болевшая Елизавета скончалась 25 декабря 1761 года (5 января 1762 года). На российский престол вступил ее племянник и официальный наследник Петр Федорович (Карл Петер Ульрих), ставший третьим по счету Петром на русском троне. Тетушка оставила ему в наследство не только Российское государство, но и идущую уже шестой год войну с Пруссией.

«За образец почитает короля»

«Особое мнение» великого князя Петра Федоровича относительно этой войны было известно не только в высшем свете Петербурга, но и иностранцам при русском дворе. Еще в 1746 году прусский посланник в России сообщал в отчете Фридриху II о юном великом князе: «Всем видом своим показывает он, что любит ремесло военное и за образец почитает короля [Фридриха II. – «Историк»], чьими деяниями великими и славными восхищается, и не однажды мне говорил: "У вас великий король, я буду делать, как он, и не стану спокойно сидеть дома"». А английский посол Чарльз Хэнбери-Уильямс в 1756 году писал еще более определенно: «Великий князь – пруссак насмерть».

Впрочем, восхищение победами Фридриха еще не означало, что Петр III, став императором, не захочет превзойти прусского короля, продиктовав ему условия мира. В столицах союзных России дворов на это очень рассчитывали, хотя и не питали особых иллюзий. В Вене при известии о воцарении Петра собрался Государственный совет, на котором рассматривался вопрос о полной перемене внешней политики России при новом императоре. Во французском Версале, однако, еще надеялись, что Петр продолжит политику Елизаветы. В прекращение русско-прусской войны не верили и в британском правительстве: там полагали, что такие завоевания и приобретенная слава просто не могут быть отвергнуты молодым монархом. Российский посланник в Лондоне князь Александр Голицын, вскоре назначенный Петром III вице-канцлером, был согласен с британцами, ожидая, что новый государь ознаменует свое начавшееся царствование триумфальным присоединением к России Восточной Пруссии, о чем он писал в Петербург, возможно стремясь «на всякий случай» направить монарха на правильный, как он считал, путь.

И только Фридрих II пребывал в эйфории. «Morta la bestia, morto il veleno!» («Зверь мертв – яд мертв»), – высказался он итальянской пословицей о смерти Елизаветы Петровны в письме своему посланнику в Лондоне. Король оказался прав: 9 (20) февраля 1762 года Петр III разослал своим дипломатам циркулярный рескрипт о выходе России из войны с Пруссией – «желая для пользы и благосостояния наших верноподданных, також и всей Европы видеть конец чрез долгое время продолжающемуся кровопролитию».

Фридрих II ответил согласием, и уже 5 (16) марта 1762 года в померанском Старгарде русским генерал-поручиком Михаилом Волконским и прусским генералом от инфантерии Августом Вильгельмом фон Брауншвейг-Беверном было заключено бессрочное перемирие. Восстановились дипломатические отношения между двумя странами, разорванные еще в 1750 году: в Петербург прибыл прусский посланник барон Вильгельм фон дер Гольц, который вез с собой условия короля о заключении мира с Россией. Со своей стороны, Петр III не требовал от Фридриха II никаких территориальных уступок и вернул ему все занятые русскими войсками территории Восточной Пруссии и Прусской Померании.

Существует известная легенда, что из-за пиетета перед Фридрихом Петр, что называется, «не глядя» подписал все, что в проекте мирного договора передал ему фон дер Гольц. Однако это не так – утвержденный Петром договор сильно отличался от привезенного в Россию текста. Если прусский проект был очень краток и деловит, то итоговый вариант оказался сильно расширен – его явно готовили в российских канцеляриях. Это означало, что у Петра III в выходе России из войны с Пруссией имелись собственные интересы, которые и были по его распоряжению зафиксированы в тексте договора, несмотря на явное нежелание прусского посланника. Главным таким нововведением было разрешение русским войскам оставаться на неопределенное время во владениях Фридриха II (прусский король в договоре соглашался с тем, что он не будет считать это нарушением условий мира), что давало возможность России начать военные действия против Дании.

Личный секретарь императора Дмитрий Волков уже после свержения Петра, оправдываясь, сообщал, что откладывание вывода русских войск было его инициативой. Под предлогом подготовки совместной войны с Данией Волков якобы убедил монарха в необходимости «Пруссию и Померанию за нами удерживать и оными пользоваться». «Пользуясь претекстом датской войны, – утверждал он, – толковал я непрестанно, что, пока наша армия останется вне границ, нам никак не можно возвратить его прусскому величеству завоеванные у него земли».

Петр III в мундире Преображенского полка. Худ. А.П. Антропов. 1762 год

За родовое гнездо

Сама по себе идея войны с Данией ради интересов родной Петру III Голштинии и была важнейшей, фактически единственной целью его внешней политики. 

Голштинско-датские распри имели очень долгую историю: Датским королевством и герцогством Шлезвиг-Гольштейн-Готторпским управляли представители одной Ольденбургской династии, которые никак не могли поделить пограничные земли. В годы Северной войны 1700–1721 годов герцог Шлезвиг-Гольштейн-Готторпский Фридрих IV был союзником своего шурина шведского короля Карла XII и погиб, будучи шведским генералом, в бою в Польше в 1702-м. После сокрушения шведского могущества датчане в 1713 году вторглись в герцогство и оккупировали Шлезвиг. 13-летний герцог Карл Фридрих, сын и наследник погибшего Фридриха IV, был вынужден бежать с матерью в Швецию. По итогам войны датчане удержали за собой Шлезвиг, включая родовой замок герцогов Гольштейн-Готторпских, их прежнюю резиденцию. 

С того времени намерение вернуть Шлезвиг любым способом стало главной идеей Карла Фридриха – отца будущего императора. Его сближение с могущественным Петром Великим, выдавшим за него свою старшую дочь Анну, казалось, придавало реальные очертания его мечтам о реванше. Однако со смертью и Петра I, и Екатерины I эти надежды были похоронены вместе с ними. Герцог Карл Фридрих вернулся в Голштинию, в свой замок в Киле, где у него и родился единственный сын Карл Петер Ульрих, будущий Петр III. Герцог с детства внушал сыну мысль, что именно он должен сделать то, что не смог его отец, – миром или силой вернуть захваченный датчанами Шлезвиг. Карл Фридрих умер в 1739-м, когда сыну было всего 11 лет, но идею реализовать планы отца будущий наследник российского престола принял всем сердцем и сделал ее собственной целью. Этому не помешало то, что через два с половиной года после смерти отца 13-летний Карл Петер Ульрих прибыл в Россию, был крещен в православии с именем Петра Федоровича и его готовили к восшествию на российский трон. 

Иностранные дипломаты отмечали неизменный интерес наследника огромной могущественной империи к родному маленькому бессильному княжеству. Так, по словам прусского посланника (а затем государственного министра) Карла Вильгельма Финка фон Финкенштейна, Петр Федорович «беспрестанно поминает свое герцогство Голштинское, к коему явное питает предпочтение».

После назначения Петра наследником престола Елизавета Петровна оставила ему управление Голштинским герцогством – вероятно, она рассматривала это как практическую подготовку племянника к будущему управлению Россией. С 1740-х годов датчане, понимая, какую угрозу своим выбором наследника создала для них Елизавета Петровна, стремились уладить претензии Петра на Шлезвиг миром – пока тот не стал императором и не решил вопрос силой русской армии. Копенгаген предложил обменять остатки владений голштинских герцогов на немецкие графства Ольденбург и Дельменхорст, которые тогда принадлежали Дании. Изначально проявив некоторый интерес к переговорам, Петр Федорович быстро охладел к ним, но официально не прерывал их вплоть до воцарения. 

Восшествие на престол избавило Петра III от необходимости делать вид, что он готов обсуждать обмен родовых владений на Ольденбург и Дельменхорст. Более того, теперь он желал бы передачи под его власть и так называемой «королевской» части Гольштейна (Гольштейн-Зондербург), которой датчане владели с XVI века. В Дании осознавали, что в такой ситуации война с Россией неминуема, но сдаваться не собирались, готовя армию и флот.

Петр III понимал: чтобы освободить армию для войны с Данией, он должен завершить конфликт с Пруссией. Взятый русскими Кольберг, крепость-порт на Балтийском море, становился плацдармом для подготовки к наступлению. Командование предстоящей операцией возлагалось на самого талантливого из русских генералов – Петра Румянцева. Кроме того, Петр в качестве союзника в войне с Данией рассматривал Фридриха II. С этой целью в мае 1762 года в Петербурге был разработан и 8 (19) июня подписан договор с Пруссией. Согласно его секретной статье Фридрих обязывался помогать Петру вернуть Шлезвиг дипломатическими средствами. Если же Дания откажется это делать, Пруссия гарантировала, что не только не будет препятствовать русским войскам по пути в Данию, но и отправит им в поддержку 15 тыс. человек пехоты и 5 тыс. конницы.

Конечно, Петр отдавал себе отчет в том, что Фридрих может сослаться на занятость войск в войне против австрийцев и не оказать ему помощи. Поэтому император желал бы скорейшего согласия Австрии на прекращение войны в Европе и для этого приказал русскому резиденту в турецкой столице Алексею Обрескову сообщить Порте, что Россия не поддержит австрийцев в случае нападения на них турок, фактически разрывая тем самым 35-летний антитурецкий союз Вены и Петербурга.

Петр III подает Фридриху, королю прусскому, масличную ветвь. Аллегория. Неизв. худ. Середина XVIII века

Петр III не потребовал от Фридриха II никаких территориальных уступок и вернул ему все занятые русскими войсками территории Восточной Пруссии и Прусской Померании

Замок в Шлезвиге (ФРГ) – до 1702 года главная резиденция герцогов Гольштейн-Готторпских

Петр III понимал: чтобы освободить русскую армию для войны с Данией, он должен закончить войну с Пруссией

Портрет графа Захара Чернышева. Худ. А. Рослин. 1776 год

Екатерина II на балконе Зимнего дворца, приветствуемая гвардией и народом в день переворота 28 июня (9 июля) 1762 года. Худ. И.-Г.-К. Кестнер. 1760-е годы

Жертва «поносного мира»

Столь резкие перемены во внешней политике страны вызвали отрицательную реакцию у подданных нового императора. Мемуаристы доносят до нас позицию людей, связанных с русской армией. Так, Андрей Болотов писал, что Петр III сильно огорчил всех россиян выходом из войны и возвращением завоеванных территорий. Особое недовольство солдат в заграничной армии, даже своеобразное моральное потрясение вызвало то, что царь распорядился отозвать из австрийской армии приданный ей русский корпус генерала Захара Чернышева и направить его в Пруссию, чтобы он воевал в союзе с недавними врагами против вчерашних союзников. Русские солдаты, по свидетельству польского эмиссара, рассуждали: «Матушки нашей умершей родная сестра, императрица венская, давала нам белого хлеба, мяса хорошего, а мы ее людей должны убивать, не дай этого Бог!» Эти настроения подтверждает в мемуарах и княгиня Екатерина Дашкова: дядя ее мужа генерал Михаил Волконский, прибыв в Петербург, говорил о том, что «дух ропота обнаружился даже между солдатами; они были недовольны тем, что их заставляли обратить оружие против первого их союзника, Марии Терезии, в пользу прусского короля, с войсками которого они так долго бились».

Недовольство в обществе и армии копилось с каждым днем, пока Петр III не был свергнут своей женой Екатериной 28 июня (9 июля) 1762 года. Манифест новой императрицы, составленный на скорую руку, выделял среди всех прегрешений Петра главное: «Слава российская, возведенная на высокую степень своим победоносным оружием через многое свое кровопролитие, заключением нового мира с самим ее злодеем отдана уже действительно в совершенное порабощение». Вероятно, таковы были общие настроения в столице, которые Екатерина и ее советники отразили в манифесте ради оправдания переворота. Аналогично отреагировал и Михаил Ломоносов, в оде на восшествие на престол Екатерины он писал: «Слыхал ли кто из в свет рожденных, / Чтоб торжествующий народ / Предался в руки побежденных? / О стыд, о странный оборот! / Чтоб кровью купленны трофеи / И победителей злодеи / Приобрели в напрасный дар… / Что полная триумфов брань / Постыжена поносным миром, / И сопостат, почтен кумиром, / От нас приемлет в жертву дань».

Новая императрица первыми же своими рескриптами в день восшествия на престол велела посланнику в Копенгагене (уже отозванному было в Берлин) уверить датское правительство в дружбе новой правительницы России и в том, что она признает «все принятые против Дании по голштинским делам намерения за несходные с интересами нашего государства», а Обрескову в Константинополе – больше не руководствоваться распоряжениями Петра о подталкивании турок к войне с Австрией. При Екатерине был окончательно закрыт и голштинский вопрос: ее сын и наследник, наследственный герцог Гольштейн-Готторпский Павел Петрович, никогда не бывавший на родине отца, официально обменял все свои владения в Голштинии на графства Ольденбург и Дельменхорст. Впрочем, и графства были скоро подарены двоюродному деду Павла – епископу Любекскому Фридриху Августу.

Портрет Михаила Ломоносова. Копия Л.С. Миропольского с несохранившегося оригинала Г. К. фон Преннера 1755 года. 1787 год

Михаил Ломоносов негодовал по поводу действий свергнутого Петра: «Слыхал ли кто из в свет рожденных, чтоб торжествующий народ предался в руки побежденных? О стыд, о странный оборот!»

Трагедия для России

Петр III не был сумасбродом или дурачком, его действия на европейской арене были рациональными и продуманными. Разумеется, если рассматривать его как немецкого герцога, случайно оказавшегося на российском престоле. У нас же на него зачастую смотрят как на российского правителя, который мог дать России базу для Балтийского флота в голштинском Киле или прямой путь через будущий Кильский канал из Балтики в Северное море. Но это неверный ракурс. Образно говоря, при Петре не Голштиния была присоединена к России, а Россия к Голштинии. Россия была нужна новому императору как гиря, которую он бросил бы на весы голштинско-датского противостояния. 

«Истый немец», по словам французского дипломата Жан-Луи Фавье, или, как говорил Фридрих II, «государь с истинно немецким сердцем» не знал, да и не хотел знать интересы России в Европе. О его отношении к стране, в которой ему «не посчастливилось» стать правителем, писал Станислав Август Понятовский, будущий польский король, а тогда польско-саксонский посланник в Петербурге и любовник великой княгини Екатерины Алексеевны: «Мне же принц сказал в порыве откровенности, которой удостаивал меня довольно часто: "Подумайте только, как мне не повезло! Я мог бы вступить на прусскую службу, служил бы ревностно, как только был бы способен, и к настоящему времени мог бы надеяться получить полк и звание генерал-майора, а быть может, даже генерал-лейтенанта… И что же?! Меня притащили сюда, чтобы сделать великим князем этой зас… страны!"» 

То есть, ожидая воцарения в могущественной империи с ее огромным войском, которым он мог командовать, Петр Федорович рассуждал как мелкий германский князек, вершиной карьеры которого был генеральский чин в прусской армии. Свидетельство Понятовского об отношении Петра III к России и русским – лишь наиболее яркое из тех, которые приводили другие современники, в том числе прусские дипломаты.

Интересно, что, получив письмо Фридриха II, в котором тот выражал опасения по поводу возможности заговора в Петербурге против императора, Петр беспечно и самонадеянно заявил королю: «Могу вас уверить, что когда умеют взяться за них [русских], то можно на них положиться». Что же имел в виду Петр? Вероятнее всего, он считал, что, выполняя пожелания российских сановников во внутренней политике, в ответ получает их лояльность. Действительно, уже в первые месяцы царствования им были осуществлены давно назревшие реформы: это и упразднение Тайной канцелярии, и начало секуляризации церковных земель, и, конечно, Манифест о вольности дворянства. Возможно, этими послаблениями он рассчитывал задобрить тех, в чьих глазах его внешнеполитические решения могли вызвать негодование и даже протест. Тем более что сама форма их принятия явно выпадала из традиции, намеченной его предшественницей: не было никаких обсуждений, никаких советов или просто письменного сбора мнений, как это происходило при Елизавете Петровне. Неизвестно даже о каком-либо объяснении императором своих внешнеполитических распоряжений – можно отметить только титанические усилия канцлера Михаила Воронцова по смягчению и замедлению наиболее одиозных инициатив Петра III (особенно в деле натравливания турок на австрийцев). 

Трагедией империи, обернувшейся в конечном счете и личной трагедией самого Петра, было то, что на престол в Петербурге взошел человек, для которого Россия была чужой страной, которую он не любил и население которой не уважал, интересов которой так и не захотел узнать за годы, проведенные в качестве наследника престола. «Он позволил свергнуть себя с престола, как ребенок, которого отсылают спать» – так Фридрих II высказался о финале карьеры своего коронованного поклонника. Показательно, что, лишившись российского трона, Петр не считал, что все потеряно: он надеялся, что его просто отошлют из этой не подходящей ему страны в родную Голштинию. Однако он ошибся – у престолов могущественных империй свои законы, и оставлять бывшего императора за пределами страны никто бы не стал. 

Роковой финал в Ропше завершил поворот российской внешней политики, в результате которого обессмысливались и гибель десятков тысяч русских солдат, и результаты работы российских дипломатов на протяжении нескольких десятилетий. К сожалению, в истории нашей страны такое случалось не раз: новый лидер резко и непредсказуемо менял курс своих предшественников, разрушая в итоге то, что создавалось до него.

Киль – столица немецкой земли Шлезвиг-Гольштейн. Гравюра. 1887 год

Что почитать?

Анисимов М.Ю. Семилетняя война и российская дипломатия в 1756–1763 гг. М., 2014

Мыльников А.С. Петр III. Повествование в документах и версиях. М., 2009 (серия «ЖЗЛ»)