Русские в Пруссии

Нынешняя Калининградская область впервые вошла в состав России в годы Семилетней войны. Правда, тогда – лишь на несколько лет.

Восточная Пруссия в XVIII веке была ближайшей к России частью Прусского королевства, гранича с союзными русским (в то время) Польшей и Курляндией. Одновременно она являлась местом, где короновался первый прусский монарх, где веками вынашивались планы завоевания соседних – в том числе русских – земель. Два этих обстоятельства сделали ее естественной целью атаки сразу после вступления России в войну.

Нужно подчеркнуть, что империя не стремилась тогда к завоеванию восточнопрусских – как и любых других – земель. Во многом поэтому эти земли были так легко и быстро возвращены Пруссии, а сама Семилетняя война осталась в итоге славной, но полузабытой страницей русской истории.

Кёнигсберг. Гравюра И. Ринглина по рисунку Ф. Вернера. Середина XVIII века

Два наступления

Кроме знаменательного прошлого у Восточной Пруссии было немало других достоинств. Этот обширный край (помимо Калининградской области в него входил солидный кусок нынешней Польши) отличался плодородными землями, сочными лугами, обилием рыбы и дичи. Он унаследовал имя от прусских племен, которые немецкие рыцари частью истребили, частью ассимилировали. Форпостами немцев в их новых владениях служили многочисленные замки, включая столичный Кёнигсберг («Королевская гора»). С годами он стал главным торговым портом Пруссии, а заодно центром просвещения – здесь находился крупнейший в стране университет Альбертина.

Фридрих II хорошо понимал значение Восточной Пруссии, но в преддверии русского наступления оставил ее почти беззащитной. Это объяснялось авантюристической тактикой короля: он собирал все силы в кулак для победы в решающих сражениях, которые в начале войны проходили на границах Австрии и Франции. Туда и была брошена главная часть армии, а на востоке остались лишь 30 тыс. солдат под командованием генерал-фельдмаршала Иоганна фон Левальда. Против них в мае 1757 года выступило 100-тысячное русское войско во главе с главнокомандующим генерал-фельдмаршалом Степаном Апраксиным. Пока оно неторопливо двигалось к Балтике через польские земли, из Курляндии на Пруссию направился 20-тысячный отряд генерал-аншефа Виллима Фермора, который после недолгой осады взял Мемель (ныне Клайпеда).

Левальд спешно набрал в армию 10 тыс. местных ополченцев, но неравенство сил было очевидным. Получив от короля сообщение, что подкрепления не будет, фельдмаршал 19 (30) августа решился дать генеральное сражение у деревни Гросс-Егерсдорф – и был разбит. Но вместо того чтобы идти на беззащитный Кёнигсберг, Апраксин остановился и после пары слабых атак приказал армии отступать обратно к границе. Эти странные действия историки объясняют по-разному. Одни считают, что «старик» (ему было 55 лет) был бездарным полководцем и боялся уловок опытных прусских генералов. Другие – что он не хотел лезть на рожон, потому что надеялся на скорую смерть часто болевшей императрицы Елизаветы и воцарение ее племянника Петра III, который благоговел перед Фридрихом и стремился поскорее прекратить войну. Третьи – что Апраксин, известный мотовством и любовью к роскоши, был подкуплен прусскими агентами. 

Есть, правда, более простое объяснение, которое приводил в свое оправдание сам фельдмаршал. После долгого перехода и сражения русская армия устала, было много раненых и больных. К тому же пруссаки уничтожали на ее пути все припасы, отравляли колодцы, и войскам нужно было подготовиться, чтобы пройти 100-километровый путь до Кёнигсберга. Но власть этим аргументам не вняла: по возвращении Апраксина посадили под арест и начали разбирательство. После года допросов он упрямо отрицал свою вину, тогда императрица сказала: «Остается последнее средство – прекратить следствие и оправдать невинного». Фельдмаршалу передали эту фразу, но на словах про «последнее средство» он решил, что имеются в виду пытки, и тут же скончался.

Сменивший его во главе армии Фермор в декабре 1757-го получил приказ наступать на Кёнигсберг. Русские войска снова двинулись на город с двух сторон – с севера, по льду Куршского залива, и с юга, через Тильзит (ныне Советск). Если Апраксин был медлителен, то Фермор кинулся в другую крайность: его части наступали так быстро, что не взяли с собой ни теплой одежды, ни повозок для больных, что на стылом балтийском ветру привело к множеству заболевших. Однако пруссаки, захваченные врасплох, почти не сопротивлялись, и в середине января 1758 года находившийся в подчинении Фермора генерал Петр Румянцев занял Тильзит, а за ним и замок Каймен (ныне Заречье) на подступах к Кёнигсбергу.

Тайна присяги

Узнав о приближении русских, прусские войска и чиновники в панике бежали. 3 (14) января Кёнигсберг покинул его гарнизон, а на другой день то же сделали защитники сильнейшей военно-морской крепости Пиллау (ныне Балтийск). В Каймен к Фермору прибыла делегация, возглавляемая кёнигсбергским бургомистром Иоганном Гиндернисом, и привезла условия капитуляции, которые озадаченные русские офицеры назвали «чрезвычайно смелыми». Жители области желали не только сохранить все прежние права и привилегии, но и получить новые: например, не отягощать их постоем войск, не вводить дополнительных налогов, не мобилизовывать немцев и не отправлять их против воли в Россию. Эти требования были довольно дерзкими, учитывая, что король Фридрих за год войны дважды повышал налоги, насильно забирал мужчин в армию и подчистую выгребал провизию, платя за нее ничего не стоившими расписками.

Фермор вполне мог пренебречь желаниями побежденных, но, подумав, велел удовлетворить их бóльшую часть. И не потому, что сам был немцем, – приказ императрицы требовал обходиться с населением милостиво. Это проявилось уже при вступлении русской армии в Кёнигсберг 11 (22) января, которое описал известный мемуарист Андрей Болотов: «Стечение народа было превеликое, ибо все жадничали видеть наши войска и самого командира, а как присовокуплялся к тому и звон в колокола, и играние на всех башнях и колокольнях в трубы и литавры… то все сие придавало оному еще более пышности и великолепия». По идущей с юга Широкой улице (Брейтштрассе) войска во главе с Фермором подошли к замку, где представители местной элиты поднесли командующему ключи от города. В их домах и разместились на постой офицеры, в то время как солдаты, выполняя условия немцев, разбили палатки за стенами города.

Еще не установив свою власть, русские – опять-таки по приказу из столицы – стали приводить население к присяге императрице, хотя, как уже говорилось, никаких претензий на Восточную Пруссию Россия не выдвигала. Правда, война быстро меняет планы, и позже в переговорах с союзниками Елизавета обсуждала – весьма приблизительно – проект раздела Пруссии, при котором империи доставалась ее восточная часть (а возможно, и другие занятые русскими области). Но более вероятно, что скоропалительная присяга стала средством давления на Фридриха, чтобы склонить его к капитуляции, а заодно показать, как легко от него отрекаются подданные.

Если первое не получилось (король был чрезвычайно упрям), то второе удалось с блеском. Без каких-либо протестов население стройными рядами потянулось присягать новой власти. Для пущего эффекта приведение к присяге началось 13 (24) января, в день рождения Фридриха. Узнав об этом, он был настолько разгневан, что с тех пор ни разу не посетил Восточную Пруссию, к которой прежде был весьма привязан.

Иммануил Кант. Худ. И. Г. Беккер. 1768 год

Вместе с профессорами присягу императрице Елизавете Петровне принес и малоизвестный тогда университетский преподаватель Иммануил Кант 

Защищать и вспомоществовать 

Вместе с профессорами Альбертины присягу принес и малоизвестный тогда преподаватель Иммануил Кант – почти пятилетнее пребывание в подданстве империи дало возможность уже в наши дни объявить мыслителя «великим россиянином». Позже он радушно принимал у себя русских офицеров (в том числе Болотова) и давал им уроки философии. С «оккупантами» охотно общались и другие местные жители, нередко к выгоде для себя. Например, сын сельского звонаря Иоганн Готфрид Гердер, вдохновившись беседами с русским полковым лекарем, поступил в университет и стал позже знаменитым мыслителем и теоретиком искусства. Общению, правда, препятствовало незнание русскими немецкого языка, что заставило создать в Кёнигсберге курсы для офицеров, занявших места сбежавших чиновников. Впрочем, большинство должностных лиц остались на своих местах, не испытав никаких притеснений от новой власти.

Свою выгоду имели и торговцы: русские не скупились в расходах, платя за покупки не расписками, а звонкой монетой. Осмелев, пруссаки даже стали требовать возмещения убытков, будто бы причиненных им войсками во время похода Апраксина. Убытки возмещали, но после расследования. В одном из случаев оно показало, что казаки сожгли не пять деревень, как утверждали немцы, а лишь одну, и то случайно – выкуривали пчел из ульев, решив подкрепиться медом. Многое русским было в новинку: картофель, которого у нас еще не знали, пытались есть сырым, а кофе варили с капустой, как щи. В свою очередь, пришельцы познакомили местных с чаем и квасом. 

Первое время краем управлял Фермор, а когда он увел армию на запад, его сменил другой немец – губернатор Николай Корф. При нем указ императрицы даровал Восточной Пруссии обширные права – правда, вместе с обязанностями. От населения потребовали платить налоги в российскую казну, имения покинувших Пруссию помещиков забирали в пользу государства, а отказавшихся служить императрице чиновников увольняли (с выплатой пособия). Эти достаточно мягкие меры следовали в русле упомянутого указа Елизаветы, который требовал «торговлю их и коммерцию не пресекать, но вспомоществовать». Корф и сменивший его на посту губернатора Василий Суворов (отец великого полководца) немало сделали для благоустройства края. Когда зимой 1761 года сильный шторм разрушил береговые дамбы на Балтике и затопил 70 деревень, военные власти срочно за свой счет возвели новые заграждения. В Тильзите и других городах еще долго несли службу мосты, возведенные русскими вместо тех, что взорвали при отступлении войска Фридриха.

Отношения военных с населением постепенно стали пусть не дружескими (мешало то же незнание языка), но достаточно тесными. Иногда даже слишком: Болотов жаловался на обилие в городе «молодых женщин, продающих честь и целомудрие за деньги», а командованию пришлось принимать меры против «венерической болезни». Случались и законные браки: так, поручик инженерного полка Иван Григорьев, снимая жилье у молодой вдовы Луизы Граф, полюбил ее и женился. Но сделал это без разрешения начальства, за что был заключен в крепость. Только после того как дело дошло до самой императрицы, бедолагу освободили и позволили выехать в Россию вместе с женой.

Памятник императрице Елизавете Петровне в Балтийске (бывшем Пиллау) Калининградской области. Скульптор Г.В. Франгулян. 2004 год

Король Фридрих даже не рассчитывал на возвращение Кёнигсберга: «Если русские захотят оставить за собой Пруссию навсегда, то пусть вознаградят меня чем-нибудь другим»

Возвращение домой

В декабре 1761 года поражение Фридриха стало, казалось бы, неминуемым. Но случилось «чудо Бранденбургского дома» – после смерти Елизаветы к власти в России пришел Петр III. В своем трактате (послании) 24 апреля (5 мая) 1762 года он обещал вернуть все области, занятые русскими. Это выглядело странным даже для самого короля, который тогда инструктировал барона Вильгельма фон дер Гольца, посланного в Петербург: «Если русские захотят оставить за собой Пруссию навсегда, то пусть вознаградят меня чем-нибудь другим». Похоже, он был уже внутренне готов уступить предавший его регион, но теперь, окрыленный внезапной удачей, пересмотрел позицию. 8 (19) июня Гольц подписал договор о выводе русских войск из Восточной Пруссии – «без аннексий и контрибуций», говоря языком уже другой эпохи. 

Впрочем, Петр III все же проявил некоторую государственную мудрость: до своего свержения, которое случилось 28 июня (9 июля), он не ратифицировал договор и медлил с выводом армии из края, ссылаясь на «продолжающиеся в Европе беспокойства» и необходимость пополнения припасов. Однако жители уже знали о возвращении прежней власти: 24 июня (5 июля) единственная кёнигсбергская газета вышла с прусским гербом вместо русского, а через три дня последний губернатор Федор Воейков издал приказ, освобождающий население от присяги Петру, которую начали было проводить. Правда, 11 (22) июля новая императрица Екатерина II написала главнокомандующему Салтыкову о намерении «переделывать по-своему несносный сей мир». Но война независимо от ее желания двигалась к концу, и в августе солдаты и офицеры – их осталось не более 15 тыс. человек – начали покидать край. 

Процесс замедлялся сложностью вывоза имущества, раненых и больных, ведь все годы войны Кёнигсберг служил тыловой базой армии. Немцы, пользуясь случаем, задрали цены на провиант и засыпали командование жалобами. Только в декабре 1762 года русские окончательно ушли из Восточной Пруссии – чтобы вернуться в победном 1945-м.

Монета, чеканившаяся в 1759–1762 годах для Восточной Пруссии: портрет императрицы Елизаветы на лицевой стороне и прусский герб с одноглавым орлом на оборотной

Что почитать?

Восточная Пруссия с древнейших времен до конца Второй мировой войны. Калининград, 1996

Кретинин Г.В. Под Российской короной, или Русские в Кёнигсберге. Калининград, 1996