«Природный враг»

Отношение Карла Маркса и Фридриха Энгельса к России не ограничивалось неприятием «царского деспотизма». Сквозь их идеологические установки просвечивали вековые антирусские стереотипы, бытовавшие в Европе

 Александр МЕДЯКОВ, доктор исторических наук

Неудивительно, что в итоге восприятие нашей страны «основоположниками» далеко не всегда было последовательным и соответствовало их собственным «марксистским» установкам, что особенно ярко проявилось в период революции 1848-1849 годов, о котором речь пойдет в дальнейшем.

Духовная каменоломня

В 1995 году американский историк Самуэль Бэрон дал своей статье почти шокирующее название: «Маркс и Герберштейн». Казалось бы, что могло связывать создателя «научного коммунизма» и императорского посла в Москве начала XVI века? Но сходство имелось – и касалось оно образа нашей страны.

Наложив на российские реалии начала XVI столетия трафарет представлений о «северном варварстве», продиктованный ему ренессансной ученостью, Сигизмунд Герберштейн создал настоящую матрицу для всех последующих взглядов на Россию. Бэрон пришел к выводу, что «Маркс воспринял герберштейновскую концепцию Московского правления», с которой был знаком опосредованно благодаря сочинениям маркиза Астольфа де Кюстина и особенно «Истории России» графа Филиппа де Сегюра.

К числу заимствованных стереотипов относилось представление о «русской хитрости» и весь связанный с этим семантический ряд (обман, лукавство, лицемерие и т. д.). Заявленный Герберштейном тезис («торгуют они с великим лукавством и коварно») к началу XIX века прочно вошел в канон представлений о России. Вполне устоявшимся – вплоть до превращения в пословицы – было и сравнение русских с евреями, к которому прибегал Энгельс для иллюстрации подобных качеств: «Недаром ведь еще Петр I говорил, что один русский справится с тремя евреями».

Нечто подобное писал и Кюстин, утверждавший: «Основа их характера и поведения – хитрость». Его книга стала наиболее полным собранием всех уже существовавших антирусских клише и, по выражению одного из самых глубоких исследователей образа России на Западе Дитера Гро, некой «духовной каменоломней, из которой по необходимости выламывался подходящий кусочек». Маркс и Энгельс целиком разделяли звучавшие в ней мнения.

В итоге у Маркса недоверие к русским граничило с фобией. «Ни одному русскому я не доверяю», – признавался он даже в те годы, когда в России переводили «Капитал». «В русском лексиконе отсутствует слово "честь". Само это понятие считается французской иллюзией», – писал Маркс в декабре 1853 года, приводя в качестве доказательства якобы народную пословицу: «Schto takoi honneur [честь. – «Историк»]? Ett Fransusski chimerej». В подобном восприятии он также не был первопроходцем: схожие утверждения встречались в европейской литературе с начала XIX века. Однако у русских этой поговорки… не было – такое мнение о самих себе им, по-видимому, впервые приписал французский литератор и путешественник Луи Леузон Ле Дюк. В начале Крымской войны, в разгар антирусской кампании на Западе, он привел эту «пословицу» латинскими буквами на страницах одного из своих сочинений, и вскоре не знавший тогда русского языка Маркс старательно переписал у не знавшего русского языка француза несуществующую поговорку…

Карл Маркс и Фридрих Энгельс в типографии «Новой Рейнской газеты» в Кёльне. Худ. Е.Н. Сапиро. 1967 год

Сигизмунд Герберштейн в русской шубе, пожалованной ему великим князем московским Василием III в 1517 году. Рисунок из книги «Записки о Московии». XVI век

Запад против Востока

Становление Маркса и Энгельса как теоретиков и политиков происходило в период, предшествовавший европейским революциям 1848–1849 годов. В те годы у германских либералов и радикалов отдельные негативные черты России сложились в настоящий образ врага. А поскольку этот процесс совпал с формированием современной немецкой нации, антирусский комплекс становился частью национального самосознания. Сказывалось и непосредственное соседство с Россией и славянским миром – со всей его непростой и нередко конфликтной историей. Все это обусловило особую, по сравнению с Англией или Францией, устойчивость, предметность и антагонистичность суждений о России в Германии. По этой причине русофобия юного Маркса была вполне естественной. По словам первого директора учрежденного в СССР Института Маркса и Энгельса Давида Рязанова, в основе глубокой антипатии «основоположников» к России лежало «теоретическое предубеждение против "славян", которое Маркс, как и Энгельс, в значительной степени унаследовал от германских радикалов».

Еще в 1844 году, находясь в Англии по коммерческим делам, Энгельс напечатал в чартистской газете Northern Star статью «Новости из Санкт-Петербурга», впервые высказавшись в ней на русскую тему. Впрочем, особой содержательностью публицистика молодого автора не отличалась, поскольку русского языка он не знал и глубоким знанием страны, о которой писал, не обладал. Неудивительно, что в его сочинениях с самого начала звучали не только идеологические установки, но и расхожие представления о России. Наряду с критикой «русского деспотизма» он, например, рассуждал о «бессловесной животной тупости» крестьян и всерьез объяснял храбрость царских солдат ходившим тогда мифом об их вере в то, что погибшие в бою воскреснут в родных местах.

Квинтэссенцией образа России на Западе на протяжении многих веков оставалось представление о ее варварстве, необразованности и низком уровне культурного развития. Описывая эту «варварскую суть», Энгельс в середине 1850-х заявлял: «Русские, к какому бы классу они ни принадлежали, еще слишком варвары, чтобы находить удовольствие в научных занятиях или в умственной работе». Маркс в те же годы высмеивал «полуварварский уровень развития» образованной публики в России. В 1880-е Энгельс, питавший, по словам британского историка Исайи Берлина, «неизлечимое отвращение ко всему, что находилось к востоку от Эльбы», уничижительно отзывался о балканских «овцекрадах», а в 1893 году отмечал «примитивный стадный инстинкт» русских солдат. На протяжении многих десятилетий аксиомой для Маркса и Энгельса оставалось усвоенное в молодости убеждение, что вклад России в освобождение немецких государств от Наполеона был невелик и что она всячески препятствовала их объединению.

«Варварство славянского Востока»

Особую популярность в Западной Европе в то время получило представление о славянах как о «грязных народах». В XIX веке немецкие публицисты утверждали, что нечистота – «наследственное качество славянских наций и связана с ними неразделимо». В этом отношении высказывания Энгельса о «подлости и славянской грязи» России, о «вшивых балканских народах» и прочие уничижительные характеристики, которые он продолжал давать и на склоне лет, были лишь очередным свидетельством, что «основоположники» вполне разделяли подобные предубеждения.

В 1848–1849 годах из-под пера Энгельса вышел ряд антиславянских статей, отличавшихся исключительно агрессивной риторикой – вплоть до призывов к «кровавой мести славянским варварам», мечтаний о «беспощадном терроризме» и даже о полном уничтожении «этих упрямых маленьких наций»: «В ближайшей мировой войне с лица земли исчезнут не только реакционные классы и династии, но и целые реакционные народы. И это тоже будет прогрессом». Маркс разделял суждения друга и публиковал их, будучи главным редактором радикально-демократической «Новой Рейнской газеты».

Однако на позиции публицистов влияла не только предубежденность против славян как «орудия деспотической России». Уже в одной из первых своих статей в 1840 году Энгельс заявлял о необходимости борьбы с «поднимающимся на Востоке славянством», о германизации и «национальной чести». Восточная Пруссия представлялась ему форпостом Германии против «варварства славянского Востока», а ассимиляция – показателем успешности завоевания. Подобные националистические взгляды и личная неприязнь к славянам во многом определяли его картину мира и в 1848 году, и позднее.

Классы и расы

Таким образом, представления Маркса и Энгельса об угрозе «панславизма» были весьма многослойными, и собственно «революционная» перспектива составляла лишь один из таких слоев. Например, вина за неудачу австрийской революции возлагалась на «контрреволюционные» славянские народы – как если бы в составе подавившей ее кайзеровской армии не было вовсе солдат и офицеров немецкого происхождения, подчинявшихся немцам-генералам. Вместе с тем объединивший «неисторические» народы «панславизм» оказывался не только «контрреволюционным», но и «нелепым антиисторическим движением», якобы стремившимся ни много ни мало «подчинить цивилизованный Запад варварскому Востоку, город – деревне, торговлю, промышленность, духовную культуру – примитивному земледелию славян-крепостных».

Рассматривая историю сквозь призму классовой борьбы, Маркс и Энгельс тем не менее полагали, что активную роль в ней играют не только классы, но и «расы» – в данном случае понимаемые как языковые общности: германская, славянская и романская. О славянстве и панславизме «Новая Рейнская газета» писала как раз в типичной для эпохи – и особенно для либеральных авторов – метафизической парадигме борьбы рас.

Комментируя в 1853 году конфликт Пруссии с Данией из-за Шлезвига, Маркс предостерегал: «Ссорясь друг с другом, вместо того чтобы быть союзниками, немцы и скандинавы – представители одной и той же великой расы – лишь прокладывают путь для своих традиционных врагов – славян». Причем в оригинале речь шла о «наследственном враге» (hereditary enemy), а это английское выражение представляло собой кальку с немецкого Erbfeind – понятия, означавшего как «наследственного», так и «природного», «естественного» врага. Таким образом, славяне объявлялись не политическим, идеологическим либо метафизическим противником или соперником, а врагом «германства» по самой своей природе.

Борьбу этих двух «рас» Маркс и особенно Энгельс описывали едва ли не как биологическую, демонстрирующую жизненную силу участников. Так, германское завоевание славянских земель, по мнению Энгельса, свидетельствовало «о физической и интеллектуальной способности немецкой нации к покорению, поглощению и ассимиляции своих старинных восточных соседей». Трудно не видеть в таких высказываниях проявление немецкого национализма и своеобразное соединение гегелевского «народного духа» с протодарвинистским естественным отбором.

Русская угроза

Впрочем, угроза со стороны славян тревожила «основоположников» лишь постольку, поскольку существовала Россия. Прочие славянские «народишки» и «нациички», как их характеризовал Энгельс, за редким исключением, не заслуживали внимания: «Кроме поляков, русских и самое большее турецких славян, ни один славянский народ не имеет будущего».

Соответственно, для Маркса и Энгельса Россия выступала уже не столько в качестве главного идеологического или политического противника, не столько как государство, сколько как народ – «русские», «единственно энергичная часть славянского племени» – и именно поэтому в качестве главного соперника. «Славяне, – писал Энгельс в годы Крымской войны, – путем постепенного распространения панславизма впервые заявляют теперь о своем единстве и тем самым объявляют смертельную войну романо-кельтским и германским народам, которые до сих пор господствовали в Европе. Панславизм ставит Европу перед альтернативой: либо покорение ее славянами, либо разрушение навсегда центра его наступательной силы – России».

В сентябре 1848 года радикальная и либеральная пресса, почувствовав усталость немцев от революционных потрясений, начала распускать слухи о концентрации русских войск на границе с целью вторжения и одновременно дискредитировала своих политических оппонентов, приписывая им связь с Россией. Демонстрация этой ненависти позволяла претендовать на определенное место в пестром и полном противоречий революционном лагере, а сама Россия оказывалась своеобразным буксиром для терявшей ход революции.

В феврале 1849 года Энгельс отмечал попытки одной из немецких газет спасти свою либеральную репутацию «с помощью вовремя проявляемой ненависти к русским». Очевидно, он ясно понимал утилитарную сторону антирусских высказываний. Но не применялся ли подобный подход и в «Новой Рейнской газете»?

На страницах своего издания Маркс и Энгельс умело манипулировали «русской угрозой». Особенно заметным это стало на завершающем этапе революции. «Полмиллиона вооруженных и организованных варваров только ждут подходящего момента, чтобы напасть на Германию и превратить нас в крепостных православного царя. Мы еще дождемся, что правительство и буржуазия призовут в нашу страну русских», – писал в конце апреля 1849-го Энгельс, комбинируя мнимую «русскую угрозу» с дискредитацией властей. И все это в момент, когда революция совершенно очевидно клонилась к закату без всякого воздействия извне. Даже в июне того же года, когда прусские войска подавляли Баденское восстание, Энгельс продолжал обличать союз «трусливых деспотов» Германии с русскими, заключенный для того, «чтобы растоптать копытами казацких лошадей последние остатки немецкой свободы».

Конечно, эти заявления звучали абсурдно, поскольку Баден находился далеко от российских границ, а пруссаки не нуждались там в чьей-либо помощи. Но подобные тексты носили заведомо «агитационный» характер и не содержали трезвой аналитики. Неслучайно баденская газета отказалась публиковать еще одну статью Энгельса, сославшись на ее «чрезмерно возбуждающий» тон.

Печать Славянского съезда в Праге. 1848 год

«Панславизм ставит Европу перед альтернативой: либо покорение ее славянами, либо разрушение навсегда центра его наступательной силы – России»

Дрезденское восстание. Неизв. худ. 1850 год

Гибель генерала Фридриха фон Гагерна в битве при Кандерне (Баденское восстание). Неизв. худ. 1848–1850 годы

«Полмиллиона вооруженных и организованных варваров только ждут подходящего момента, чтобы напасть на Германию и превратить нас в крепостных православного царя», – писал в апреле 1849-го Энгельс

«Война с Россией»

Манипуляции «русской угрозой» сочетались с гораздо более серьезной и имевшей долгосрочные последствия идеей. Несмотря на официальные заявления Петербурга о невмешательстве во внутренние дела Германии, многие левые немецкие политики сами стремились развязать вооруженный конфликт. «Война с Россией» стала в 1848 году популярнейшим лозунгом в немецкой радикальной и либеральной публицистике. О ней толковали открыто и повсеместно – от газет и листовок до Предпарламента, готовившего созыв Франкфуртского национального собрания. И голоса Маркса и Энгельса сливались с этим хором.

Позднее Энгельс не скрывал, что «политическая программа "Новой Рейнской газеты" состояла из двух главных пунктов: "единая, неделимая, демократическая немецкая республика и война с Россией"». Уже в ее первых номерах летом 1848-го утверждалось, что «германское единство, как и германская конституция, могут быть осуществлены лишь в результате движения, в котором решающими факторами будут как внутренние конфликты, так и война с Востоком». При помощи военных действий предстояло совершить национальное объединение, провести демократические преобразования, добиться обеспечения «наших интересов по отношению к нашим славянским соседям и особенно к Польше». Поэтому, совершенно в духе пламенных речей либеральных депутатов Франкфуртского парламента, война объявлялась делом «национальной чести», искуплением позорного прошлого и даже «огненным крещением нации», приобретая «исцеляющий и почти сакральный характер». «Именно идеология войны в некоторых пунктах затмевала остроту взора даже нашим самым глубоким мыслителям» – так десятилетия спустя оценил Карл Каутский, один из видных теоретиков марксизма, воинственную русофобскую пропаганду, составившую важную часть наследия Маркса и Энгельса.

Бросается в глаза, что бóльшая часть доводов Маркса и Энгельса о России неоригинальна, а значительную часть стереотипов того периода «основоположники» воспринимали некритически. В своих суждениях 1840-х годов о стране оба выступали не столько как «марксисты», сколько как типичные представители тогдашнего либерально-демократического движения, проникнутого националистическими и антирусскими настроениями. Показательно, что, часто и резко критикуя различные фракции и фигуры из либерального лагеря, Маркс и Энгельс никогда не возражали против враждебного отношения к России – просто потому, что в этой части они были едины.

Рыбалка в мутной воде. Сатирическая карта Европы. Худ. Ф. У. Роуз. 1899 год

Владимир Ленин выступает на открытии памятника Карлу Марксу и Фридриху Энгельсу. Москва, площадь Революции, 7 ноября 1918 года

Энгельс не скрывал, что политическая программа издаваемой им и Марксом «Новой Рейнской газеты» состояла из двух главных пунктов: «единая, неделимая, демократическая немецкая республика и война с Россией»

Источники изображений

РИА НОВОСТИ

LEGION-MEDIA