Посмертная судьба Шемяки

Один из главных участников смуты XV века Дмитрий Шемяка пережил после смерти не меньше приключений, чем при жизни

Вадим ЭРЛИХМАН, кандидат исторических наук

Даже после кончины Шемяки одержавший верх Василий II не успокоился и пытался всячески очернить память соперника. Еще при жизни собрание иерархов отлучило Дмитрия Юрьевича от Церкви, сравнив при этом с братоубийцей Каином и Святополком Окаянным. Имелось в виду прежде всего ослепление Василия, хотя тот первым подверг этой страшной казни своих близких родственников. Впрочем, не все деятели Церкви согласились с отлучением: например, святой игумен Пафнутий Боровский до конца жизни поминал Шемяку в молитвах. Когда же митрополит Иона попытался наложить запрет на поминовение, у них «была брань с Пафнотием старцем», и Ионе пришлось отступить. Дмитрий удостоился чести быть изображенным на ряде икон – особенно связанных с житием святого отшельника Михаила Клопского, чьим покровителем он выступал. Официальная же история долгое время вспоминала Шемяку лишь как жестокого мятежника.

Между тем по иронии судьбы останкам отлученного князя на протяжении нескольких столетий поклонялись как святыне. В годы Смуты их по ошибке приняли за мощи юного князя Федора Ярославича – брата Александра Невского, тогда же останки князя (а на самом деле Шемяки) были торжественно перенесены в новгородский Софийский собор. Позже Федор был канонизирован. И только через много лет ученые выяснили, кому на самом деле принадлежат чудесно обретенные останки…

Благоверный князь Дмитрий Шемяка. Фрагмент росписи «Родословное древо государей Российских» на потолке Парадных сеней Государственного исторического музея. 1883 год

«Зелие в куряти»

Последние годы Шемяки были бурными и полными опасностей – как, собственно, и вся его жизнь. Обосновавшись в Новгороде, он совершал оттуда набеги на северные города, пытаясь создать там базу для борьбы с Василием. С непокорными обходился весьма жестоко: например, в Великом Устюге тех, кто отказался присягать ему, бросил в Сухону, «вяжучи камение великое на шею им». В отдаленной пустыни он навестил прославленного отшельника Михаила Клопского, сказав: «Михайлушко, моли Бога, чтобы мне досягнути своей отчине – великого княжениа». Но отшельник ответил: «Княже, досягнеши трихлакотнаго гроба!» Три новгородских локтя равнялись 160 см – не было ли это намеком на невысокий рост князя? Однако житие святого утверждает, что Дмитрий, ничуть не рассердившись, подарил ему шубу со своего плеча.

Лишившись постепенно всех соратников, Шемяка пытался договориться с Василием о примирении, но отказывался принять монашеский постриг, что было непременным условием. Бесконечные переговоры утомили великого князя, и он решился на радикальное средство: по сведениям Ермолинской летописи, посланный им дьяк Стефан Бородатый привез в Новгород «зелие» (отраву), которое передал новгородскому посаднику Исаку Борецкому. Тот, в свою очередь, «подкупил княжа Дмитреева повара именем Поганка, тот же дасть ему зелие в куряти». Львовская летопись добавляет: «Бысть же князю Дмитрею по обычаю всхоте ясти о полудни и повеле себе едино куря доспети [приготовить. – «Историк»]. Они же окаянии смертным зелием доспеша его и принесоша его пред князь, и яде не ведый мысли их… Ту же разболеся, и лежа 12 дней преставися». Думается все же, что более надежной является версия Львовской летописи, указывающей на боярина из непосредственного, городищенского окружения Дмитрия. Напротив, причастность посадника Исака Борецкого, названного в Ермолинской летописи, весьма сомнительна потому, что семья Борецких отличалась наибольшей последовательностью в своей ненависти к московским великим князьям. Именно она по логике вещей принадлежала к тому слою новгородского боярства, который служил опорой галицкому князю Дмитрию Юрьевичу.

По другой версии, организатором убийства стал не Борецкий, который не питал особых симпатий к Москве, а боярин самого Шемяки Иван Котов. Дьяк Бородатый будто бы «поведа ему речь великого князя», на что боярин ответил согласием и «призва повара на сей совет». Вполне возможно, что один из соратников князя устал скитаться с ним по северным лесам и решил заслужить прощение с помощью предательства. Не исключено, впрочем, и участие новгородских властей, которые желали прекратить противостояние с великим князем, что было невозможно, пока Шемяка оставался в городе. Кстати, какое-то время спустя один из убийц Дмитрия Юрьевича – то ли повар Поганка, то ли боярин Котов, но явно не посадник Борецкий – постригся в монахи, не выдержав мук совести. Когда он явился в Боровский монастырь, преподобный Пафнутий прогнал его вон, обвинив в нежелании покаяться в своем преступлении: «Даже ради иноческого чина он не очистился от крови».

Дмитрий Шемяка скончался 17 июля 1453 года и был погребен в Георгиевском соборе новгородского Юрьева монастыря. Подьячий Василий Беда, примчавшийся в Москву с известием о его смерти, тут же получил от Василия звание дьяка. В отличие от современников князя, уверенных, что его отравили, ученые не раз выражали сомнения на этот счет. В ту эпоху отравленными объявляли едва ли не всех видных деятелей, ушедших в мир иной рано и внезапно, хотя многие из них на самом деле скончались от болезней, которые тогдашняя медицина не умела ни лечить, ни даже распознавать. Прояснить этот вопрос могло лишь изучение останков Шемяки, однако осуществить его удалось лишь спустя столетия. Мешало не только отсутствие необходимых научных методов исследования, но и то, что со временем место погребения совершенно забылось.

Георгиевский собор Свято-Юрьева монастыря. Великий Новгород

Два Федора

Первым на след останков Шемяки вышел выдающийся исследователь средневекового Новгорода академик Валентин Янин. В его книге «Некрополь новгородского Софийского собора» изложена почти детективная история захоронения, которое больше трех веков приписывалось князю Федору. В рукописи XVII века ученый обнаружил неизвестные прежде сведения, поставившие этот факт под сомнение.

В ней говорилось, что останки князя были в 1614 году доставлены из Юрьева монастыря «сам-друг», то есть вместе с другими: «Про другого же имени не обретохом, той преставись млад, лет в 13, а лежали Юрьеве во едином гробе в соборном храме святого Георгия». О том же говорилось в «Росписи новгородской святыни» 1634 года: «Немцы, ищучи поклажею… обрели человека цела и неразрушена, в княжеском одеянии и, вынув из гробницы, яко жива, поставили у церковной стены».

Рукопись описывает колоритные детали открытия останков: «Во обдержание безбожных немец того князя Федора Ярославича ягановы солдат немецкие люди, гроб скрыв, приставили к стене. И сведав про се Исидор новгородцкий митрополит, и испросил у немецкого воеводы у Якова Пултусова волю, да повелит ему взяти мощи их из Юрьева монастыря, и взял сам митрополит со всем освященным собором честныя их мощи и привез к Софии и положил с надгробным пением честно в церкви предреченней Рожества Пресвятей Богородицы на леве в Софийском пределе». «Немцами» автор называет шведов, которые в Смутное время захватили Новгород и искали сокровища повсюду, не исключая храмы. Говоря о «ягановых солдатах», он вспоминает короля Юхана III, воевавшего с Русью при Иване Грозном, а под Яковом Пултусовым подразумевает шведского командующего Якоба Понтуса Делагарди.

Перенося найденные останки в Софийский собор, митрополит Исидор забыл (или не знал), что в том же Юрьевом монастыре уже имелось захоронение того же князя Федора. В 1934 году при исследовании Георгиевского собора его обнаружил под чугунным полом и изучил археолог Михаил Каргер, отмечавший: «В саркофаге с коробовым верхом (погребение № 3) находились разбросанные в беспорядке кости подростка лет тринадцати-пятнадцати, а в погребении № 4 – хорошо сохранившийся женский костяк». Это полностью соответствовало указанию мраморной плиты над гробницей: там были похоронены Федор Ярославич и его мать княгиня Феодосия-Евфросинья Мстиславовна. К сожалению, во время войны могилу князя вместе с самим собором разрушили нацисты.

Каргер первым обратил внимание на соседство в одном храме двух Федоров, но никак не объяснил эту странность. По его словам, захоронение «второго Федора», перенесенное в Софийский собор, в 1919 году потревожили в ходе советской кампании по вскрытию мощей. Внутри нашли «плохо сохранившийся костяк, обтянутый кожей, принадлежащий мужчине лет сорока, что, понятно, мало подходит к юноше, умершему в день свадьбы». В 1930-е эти останки исследовал известный антрополог Вульф Гинзбург, который обнаружил, что «первый шейный позвонок у этого субъекта отсутствует, но на его месте лежит первый позвонок другого субъекта очень молодого возраста, не старше 15–16 лет». Гинзбург решил, что этот позвонок принадлежал другому человеку, захороненному в той же гробнице, а позже убранному из нее.

Допуская, что «вторым Федором» был погребенный в том же Георгиевском соборе Шемяка, Валентин Янин догадался и о том, кем мог быть похороненный вместе с ним человек. Он обратил внимание на сообщение новгородской летописи Авраамки за 1456 год: «Тогда же преставися княгиня Марья княжа Олександра Черторыского, а дчи князя Дмитрея Юрьевича, положена бысть в манастыре у святого Георгия». Действительно, незадолго до смерти Шемяка выдал единственную дочь Марию за литовского князя Чарторыйского, вероятно надеясь привлечь его к борьбе за возвращение московского престола. Мария умерла в возрасте 17–18 лет и была похоронена в гробнице отца, как нередко делалось в те времена. По предположению академика Янина, в XIX веке при помещении останков «князя Федора» в серебряную раку тело его дочери перезахоронили под полом Мартирьевской паперти собора, ошибочно записав ее в документы как некоего «младенца Петра».

Кроме дочери у Шемяки остался и другой наследник – сын Иван, которому в год смерти отца было около 17 лет. Вскоре он уехал из Новгорода в Псков, где его встретили «с великой честию». Какое-то время он пытался претендовать на звание великого князя, но не нашел поддержки и отбыл в Польшу, где «по знатности своей» получил от короля титул князя новгород-северского. Как полагает историк Александр Бобров, позже беглый Шемячич принял постриг и вошел в историю как известный русский книжник Ефросин Белозерский.

Академик РАН Валентин Янин. 2001 год

Мартирьевская паперть Софийского собора. Великий Новгород

Первым на след останков Шемяки вышел выдающийся исследователь средневекового Новгорода академик Валентин Янин, восстановивший почти детективную историю их открытия

Софийский собор в Великом Новгороде. 1045–1050 годы

Криминалисты за работой

Находка в Софийском соборе захоронения Шемяки закономерно вызвала у ученых интерес к причинам его смерти. К делу привлекли опытных судмедэкспертов, которые в августе 1987 года провели исследование останков в присутствии академика Янина. Они установили, что останки «представляют собой мумифицированный труп мужчины (45–50 лет, исходя из степени изношенности зубов и степени зарастания швов черепа) без головы, шеи, правой лопатки, малоберцовых костей и стоп. Череп с нижней челюстью, четыре шейных позвонка, четыре плюсневых кости и три кости предплюсны находятся отдельно. Предметов одежды и их частей на останках нет. В правой щечной области сохранились мягкие ткани с короткими рыжими волосами. Кожистые покровы – темно-коричневые, местами черные и темно-серые пергаментной плотности – сохранены в передних и боковых отделах туловища, рук и бедер». Удалось выяснить, что рост покойного составлял 168 см и он обладал большой физической силой.

Пытаясь установить причину смерти Шемяки, криминалисты провели исследование на мышьяк (пробу Зангер-Блэка). «Полученные данные, – констатировали они, – позволяют не исключить возможности наступления смерти неизвестного мужчины в результате развития желудочно-кишечной формы отравления соединениями мышьяка. Для данной формы отравления характерно резкое обезвоживание организма, обусловленное обильной потерей воды, и как следствие – выведение большей части яда. Резкое обезвоживание организма в период, предшествующий смерти, может значительно способствовать мумификации трупа». Это объясняет редкую сохранность тела Шемяки, умершего почти шесть веков назад.

Выводы экспертов подтверждают и летописные сведения о том, что после отравления князь прожил еще 12 дней: «Смерть при желудочно-кишечной форме отравления наступает в срок до двух недель». Оказалось, что яда, содержащегося в останках, хватило бы для отравления двух десятков человек, но Шемяка, поглощая аппетитную курочку, ничего не заметил. Можно вспомнить, что средневековые отравители высоко ценили мышьяк именно за то, что он не менял вкус начиненной им еды или питья.

По завершении работы останки были возвращены в тот же «аспидный» (каменный) саркофаг, куда его поместил митрополит Исидор. В 2016 году их вновь исследовали с использованием современных методов – на этот раз с согласия церковного руководства. Эксперты подтвердили уже доказанную прежде принадлежность тела Дмитрию Шемяке. Заодно выяснилась новая деталь случившегося: князя пытались отравить мышьяком дважды – за 12 и за 3–4 дня до смерти. Видимо, его сильный организм справился с отравлением, и убийцам пришлось попотчевать свою жертву ядом повторно. Остается только гадать, как им удалось подобраться к Шемяке, который после отравления наверняка принимал пищу только из рук самых доверенных людей.

На перекрестье мнений

Многие историки признавали, что Шемяка был отравлен, но делали из этого оригинальные выводы. Так, Николай Карамзин писал, что в конце жизни Дмитрий Юрьевич «в непримиримой злобе своей искал новых способов мести: смерть его казалась нужною для государственной безопасности». Этот автор вообще относился к Шемяке крайне отрицательно – как к врагу государства. По его мнению, не находящему опоры в источниках, после возвращения Василия II на престол «добрые подданные веселились, как в день светлого праздника», а после перехода власти к Шемяке «ужас господствовал в Великом Княжении» и «москвитяне усердно молили Небо избавить их от властителя недостойного».

Более объективный Сергей Соловьев тоже отмечал, что, «доведенные до отчаяния, озлобленные неудачею, Юрьевичи повинуются одному инстинкту самосохранения и не разбирают средств для достижения цели». Василий Ключевский, не уделив Шемяке особого внимания, ограничился фразой, что в Москве его встретили как «чужого и похитителя чужого». Напротив, Николай Полевой в своей «Истории русского народа» видел в нем (тоже без опоры на источники) «князя храброго, доброго, пылкого, готового на зло только в минуту гнева, но всегда способного загладить потом свое преступление раскаянием, охотно прощавшего обиду и доверчивого до легкомысленности». Александр Зимин в книге «Витязь на распутье», посвященной междоусобной войне XV века, пишет, что Шемяка «обладал качествами незаурядного правителя» и даже «был самым блистательным сыном той мрачной эпохи».

В народе князя еще долго вспоминали как смелого искателя удачи, связывая его имя со множеством спрятанных в разных местах кладов. Один из них – резная карета, доверху набитая золотом, – будто бы покоится на дне Галицкого озера. Другой искали на месте урочища Столбище, где располагался когда-то дворец князя. Ходили слухи, что на этот клад Шемяка наложил заклятие, не позволяющее его увидеть, – молва, ко всему прочему, считала его колдуном. В Галицком крае еще в XVII веке храбрецам давали прозвище Шемяка. С другой стороны, поговорка о несправедливом Шемякином суде говорит о том, что народное мнение осуждало князя, погубившего в погоне за властью множество людей.

Шемякина плащаница – вклад Дмитрия Юрьевича Шемяки, его жены Софьи Дмитриевны и сына Ивана в Свято-Юрьев монастырь Великого Новгорода. XV век

«Шемякин суд»

В XVII веке в России широкое распространение получила «Повесть о Шемякином суде», в которой сатирически показан некий неправедный судья Шемяка. Выражение «шемякин суд» стало нарицательным обозначением несправедливого, предвзятого и корыстного судебного решения. В патриархальной традиции функции судьи исполнял князь, и неудивительно, что Николай Карамзин, а вслед за ним и многие исследователи (например, этнограф Иван Сахаров, историк Лев Черепнин) связывали повесть с исторической памятью о Дмитрии Шемяке. «Не имея ни совести, ни правил чести, ни благоразумной системы государственной, Шемяка в краткое время своего владычества усилил привязанность москвитян к Василию и, в самых гражданских делах попирая ногами справедливость, древние уставы, здравый смысл, оставил навеки память своих беззаконий в народной пословице о суде Шемякине, доныне употребительной», – рассуждал Карамзин. Судя по всему, в интерпретациях сатирической повести отразилась принятая в официальном обиходе сугубо негативная оценка князя Дмитрия, которого воспринимали как олицетворение пороков.

Иллюстрация к «Повести о Шемякином суде». Худ. Р. де Росцишевский. 1916 год

Святой князь Феодор

Всего у переяславского князя Ярослава Всеволодича было девять сыновей. Долгое время считалось, что самый старший из них – Федор – родился в 1219 году. Однако, как установил выдающийся отечественный историк Владимир Кучкин, дата рождения Федора Ярославича приходится на февраль 1220-го. В 1233 году 13-летний Федор неожиданно умер накануне собственной свадьбы. Как писал об этом новгородский летописец, «и кто не пожалует сего: сватьба пристроена, меды изварены, невеста приведена, князи позваны; и бысть в веселия место плач и сетование за грехы наша». В том же веке в Новгороде была заложена церковь Святого Феодора Стратилата – в честь небесного покровителя умершего князя, который впоследствии также был канонизирован (день его памяти отмечается 5 (18) июня). Считается, что церковное почитание «девственного князя» началось сразу же после перенесения его мощей в 1634 году, во время которого те «источали чудесные исцеления».

Отец князя Федора – князь Ярослав Всеволодич. Стенопись в Архангельском соборе Московского Кремля. Середина XVII века

 ЧТО ПОЧИТАТЬ?

Янин В.Л. Некрополь новгородского Софийского собора. М., 1988

Бобров А.Г. Великий князь Дмитрий Юрьевич Шемяка в древнерусской литературе и книжности // Труды Отдела древнерусской литературы. СПб., 2014. Т. 63. С. 516–540

Источники изображений

WIKIPEDIA.ORG

ФОТОБАНК ЛОРИ

LEGION-MEDIA

ВЛАДИМИР МАЛЫГИН / ТАСС

ДАР ВЕТЕР / WIKIPEDIA.ORG

НГОМЗ