Вечный Фултон?

Восемьдесят лет назад Уинстон Черчилль произнес в Вестминстерском колледже американского города Фултона речь, которую считают объявлением того, что потом стало называться холодной войной

Федор ЛУКЬЯНОВ, председатель президиума Совета по внешней и оборонной политике, главный редактор журнала «Россия в глобальной политике»

Об этом выступлении, прозвучавшем 5 марта 1946 года, написана целая библиотека. И тема не закрыта: отношения России и Запада, которые были в центре рассуждений, сохраняют актуальность, двигаясь по замкнутому кругу. Существуют ли обстоятельства, при которых его удастся разорвать?

Холодная война имела идеологическую оболочку, как и вся мировая политика ХХ века. Но в нее были упакованы классические вопросы безопасности и баланса сил. Идейное противоречие только ярче их подчеркивало, придавая грубым материям системный идеалистический флер. Завершение идеологического конфликта через 40 лет после Фултона, казалось, открыло дорогу к преодолению противоречий. Тем более что степень готовности последнего советского руководства идти навстречу, пожалуй, не имела аналогов в отечественной истории. Результаты того порыва мы наблюдаем сегодня.

Бросается в глаза повторяемость сюжетов. «Занавес», упомянутый тогда Черчиллем, поднимается и опускается вновь и вновь – лишь материал разный по мере развития технического прогресса. Вместо «железа» (военной угрозы), о котором говорил оратор 80 лет назад, сейчас это скорее что-то из электромагнитных волн (информация и цифра). Однако суть остается. То есть имеются структурные факторы, которые и определяют цикличность.

Может показаться странным, но конец холодной войны проблему несовместимости усугубил. Во-первых, Запад обозначил себя не как культурно-историческое сообщество, а как жесткую структуру с формальными критериями участия. Во-вторых, Россия впервые предприняла попытку туда вступить. Однако в западное объединение она не вписывается из-за своих масштабов. И дело не только в географическом размере, который стал результатом ее многовековой политики, но и в категориях мышления, которые он определяет. Такая несовместимость в итоге снова формулируется в идеологических (ценностных) понятиях, хотя по сути это тоже прежде всего вопрос из сферы силы и власти.

Получается, мы обречены на вечное истощающее повторение? Да, до тех пор, пока Россия и Запад будут смотреть друг на друга сквозь евроцентричную призму, которая диктует принципы наших отношений на протяжении трех с половиной столетий. Неизбывный вопрос, принадлежит ли Россия к Европе, наполнен помимо объективных разногласий множеством взаимных эмоций и комплексов – он и выводит на монотонную траекторию. Рискнем предположить, что просто усилием воли мы с нее не сойдем – ни по эту, ни по ту сторону занавеса.

Перемены тем не менее возможны, и придут они со стороны – от мировых изменений. XXI век обещает кардинальные сдвиги в распределении сил и, соответственно, внимания. Будем ли мы свидетелями реального упадка Запада, как многие рассчитывают, – вопрос дискуссионный. Как минимум в качестве варианта стоит предположить переоформление западного мира под американской эгидой на новых принципах. Однако и в этом случае перед Западом стоят иные задачи, связанные с общим сдвигом мирового фокуса на пространства Индийского и Тихого океанов. В такой конфигурации значимость России не снижается, но становится другой – как державы евро-азиатской и тихоокеанской.

От России это требует сосредоточения на развитии Зауралья и обеспечения гораздо более артикулированного присутствия в той части мира – политического, военного, экономического. Нынешнего критически мало. Замыкание России на западном направлении, которое к тому же упирается в новый занавес, более чем отвечает задачам противника. Сегодняшнему руководству США, как следует из Стратегии национальной безопасности, хочется сделать Россию элементом общей европейской политики и перевести тем самым на запасной путь, пока сами Соединенные Штаты займутся мировыми делами. Уинстон Черчилль всецело одобрил бы. Значит, мы не должны такого допустить.