Сегодня, 27 апреля, мы отмечаем День российского парламентаризма. Именно в этот день 112 лет назад, в 1906 году, начала работу Государственная дума Российской империи — первый в истории нашей страны демократический институт, заложивший основы парламентаризма в России.

Таврический дворец. Современная фотография

Место для дискуссий

Выборы в Первую Думу в нач. 1906 года проходили на фоне революционных страстей, поэтому состав её оказался чрезвычайно пёстрым — он представлял все цвета политического спектра России, кроме красного, крайне левого. Две старейшие партии страны, социал-демократы и социалисты-революционеры (эсеры), бойкотировали выборы, считая их уловкой царского режима и надеясь, что революция скоро сбросит этот режим вместе с Думой.

Правда, эсеровские взгляды разделяли трудовики — представители крестьянства, которых в Думе была примерно четверть. Чуть больше четверти депутатских мест занимала только что образованная партия конституционных демократов (кадетов), ещё четверть — монархические силы и умеренно-оппозиционные октябристы. Остальные депутаты представляли национальные окраины, а точнее, их интеллигенцию, которая добивалась независимости или хотя бы автономии для своих народов.

Практически никто из народных избранников не имел политического опыта (да и где им было его набраться?), а многие выходцы из глубинки не обладали и элементарной бытовой культурой. Незадолго до открытия Думы нескольких из них задержала столичная полиция за скандалы и мелкие кражи. А само открытие 27 апреля 1906 года, по случаю которого устроили приём в Зимнем дворце, продемонстрировало разницу наглядно: с одной стороны — мундиры и фраки, с другой — зипуны и лапти, обладатели которых сморкались и лузгали семечки на дворцовый паркет.

В итоге задавать тон в Думе стали кадеты — профессора и публицисты, привыкшие выступать перед публикой. Председателем также избрали кадета — 55-летнего профессора Московского университета Сергея Муромцева, опытного правоведа, в 27 лет ставшего доктором наук. Аристократ, кристально честный человек и убеждённый либерал, он пользовался большим авторитетом. Речь в Думе Муромцев произнёс только раз — сразу после своего избрания, сказав, что «великое дело призывает нас к великому труду». Его коллега-думец, историк Александр Кизеветтер, вспоминал: «Все члены Первой Думы не только слушались его, но и сердечно любили. Они все чувствовали, что Муромцеву Дума была дорога, потому что ему дорога была Родина, для блага которой он пошел в Думу».

Сергей Муромцев

Для Муромцева Госдума, как и суд, являлась храмом закона и порядка, но его товарищи по партии считали иначе. Неформальный лидер кадетов Павел Милюков заявлял: «Мы играем на сцене, а шум за сценой создают другие». Он надеялся, что революционный «шум» заставит императора уступить требованиям думцев и в конечном счёте дать им реальную власть.

С самого начала кадеты взяли курс на радикализацию Думы, требуя отчёта у правительства, а потом и его отставки. Параллельно они призвали решить острейший для России аграрный вопрос, отобрав у помещиков и государства «излишки» земли. Ещё более радикальный проект выдвинули трудовики. Помещики, естественно, были против, в Думе закипели споры. Один из журналистов, толпившихся в галерее Таврического дворца, прозвал Первую Думу «Думой народного гнева», другой прилепил ей ярлык «политического крыла бомбистов».

В конце концов 8 июля всё того же 1906 года власть от греха подальше решила распустить Думу: избранная на пять лет, она проработала всего 72 дня. Явившись утром на заседание, депутаты увидели на запертых дверях дворца царский указ о роспуске. Половина из них — кадеты и трудовики во главе с председателем — сразу же отправилась в финляндский Выборг, где ими было подписано воззвание к народу. Депутаты призывали до восстановления работы Думы не платить налоги и не давать солдат в армию. Впрочем, особого отклика их обращение не вызвало, а смутьянов вскоре арестовали и судили. 167 депутатов получили по три месяца тюрьмы и пожизненный запрет на политическую деятельность. Среди них оказался и Муромцев. Он глубоко переживал эти события, и через несколько лет председатель Первой Думы скончался от сердечного приступа.

Летом 1906 года консерваторы торжествовали: радикально настроенная, крикливая Дума, по их мнению, способна была лишь раскачивать и без того накренившуюся лодку. Правда, нашлись во власти люди, предупреждавшие, что протест, изгнанный с думской трибуны, неизбежно перекинется на улицы. Один из них, граф Пётр Гейден (депутат от октябристов), писал: «Это бесконечная глупость — разгон Думы. Всякая новая Дума будет левее и радикальнее». Именно так и случилось.

За царя и против

Выборы во Вторую Думу прошли в нач. 1907 года, когда новый премьер Пётр Столыпин кнутом репрессий и пряником реформ успешно подавлял революцию. Хотя ситуация в стране успокаивалась, Дума стала ещё радикальнее — в первую очередь потому, что место изгнанных кадетов в ней заняли эсеры и социал-демократы.

С другой стороны, монархисты и черносотенцы оправились от смятения и провели в Думу немало своих людей, включая известного скандалиста Владимира Пуришкевича. На этот раз кадеты составляли только одну пятую часть Думы; примерно столько же насчитывалось трудовиков, эсеров с эсдеками, автономистов и правых. И всё же ореол борцов и страдальцев обеспечил кадетам лидерство: председателем Думы снова стал один из них — 39-летний москвич Фёдор Головин. Как и многие его однопартийцы, он вышел из земского движения, участие в котором научило Головина договариваться и с народом, и с властями.

В отличие от несгибаемого Муромцева, он мог и умел идти на компромиссы. В этом был и свой минус: его уважали, но не боялись, что сразу же сделало расколотую по партийному признаку Думу неуправляемой.

Дума открылась 20 февраля 1907 года. А 2 марта в зале её заседаний рухнул потолок — лишь по случайности депутаты отсутствовали, обошлось без жертв. Это грозное предзнаменование задало тон работе Думы, которая началась с рассмотрения накопившихся законопроектов, для чего были созданы многочисленные комитеты и комиссии. Головин призывал коллег сотрудничать с властью, не давая повода разогнать парламент. Думцы отказались от своих требований политической амнистии и отмены смертной казни, приняли предложенный правительством бюджет.

Однако это не спасло от новой конфронтации — на сей раз из-за репрессивных мер Столыпина, нуждавшихся в одобрении парламента. Ведь статья 86 Основных законов, принятая перед открытием Первой Думы, гласила: «Никакой новый закон не может последовать без одобрения Государственного Совета и Государственной Думы». В советское время, принижая значение парламентской «говорильни», Думу объявляли законосовещательным органом, эдаким «пятым колесом в телеге управления». На самом деле значение её было велико, и именно поэтому царю и министрам, с трудом терпевшим урезание их собственных полномочий, приходилось раз за разом Думу распускать.

В мае Дума выступила против любимого детища Столыпина — военно-полевых судов. Вскоре он заявил, что депутаты-социалисты готовят мятеж, и потребовал лишения их депутатской неприкосновенности и предания суду, на что думцы ответили решительным отказом. Тогда правые развернули против Думы кампанию, объявив её членов агентами «всемирного еврейского заговора».

Следует отметить, что социалисты обвиняли кадетское руководство Думы в соглашательстве и прямо с трибуны призывали не подчиняться власти. Спорили до оскорблений (хотя и не до драк), и председатель тщетно призывал депутатов к порядку. За 102 дня работы Госдумы было одобрено всего 20 из 287 представленных на рассмотрение законопроектов, и только три из них получили силу закона. Всё это никак не устраивало власти, однако Столыпин пытался найти компромисс. Тайно пригласив к себе кадетских лидеров (включая Головина), он предложил им войти в правительство, но предупредил: силовые посты не отдаст. Кадеты отказались, а в ночь на 3 июня состоялась новая встреча. На ней премьер заявил: «По аграрному вопросу мы с вами не сойдемся, конфликт неизбежен, а тогда к чему тянуть?» Наутро Дума была распущена, депутаты-социалисты арестованы.

Фёдора Головина впоследствии снова избрали в Думу, но он оставался рядовым депутатом и ушёл в отставку, когда занялся бизнесом. После Февральской революции он служил Временному правительству, а потом Советской власти. В тюрьме (а арестовывали его не раз) Головин спал не раздеваясь. «Объяснял так, что если ночью позовут на допрос или расстрел, то нельзя выходить на такое дело не в порядке», — рассказывал о нём в своих воспоминаниях писатель Борис Зайцев. Председателя Второй Думы Российской империи расстреляли в 1937 году, когда об этом честном, терпимом и наивном политике, которому было уже под 70 лет, по сути, все давно успели забыть.

«Оппозиция его величества»

Третья Дума избиралась по новому, более консервативному закону, который сильно урезал права рабочих, крестьян и национальных меньшинств. Если раньше голос одного помещика «весил» столько же, сколько 10 крестьянских, то теперь это соотношение составляло 1 к 30. В итоге из 442 членов Третьей Думы (единственной в истории империи отработавшей весь положенный пятилетний срок) 147 депутатов представляли правых, 154 — октябристов и только 54 — кадетов. Социал-демократы и автономисты сумели обеспечить себе небольшое число мест в парламенте, а эсеров, как террористов, к выборам вовсе не допустили.

Председателями Думы, открывшейся 1 ноября 1907 года, по очереди становились видные октябристы. Сначала это был 57-летний помещик Николай Хомяков, сын известного славянофила, поэта Алексея Хомякова. В 1910-м его сменил банкир Александр Гучков — искатель приключений, дуэлянт, решительный противник революции. Рассорившись с большинством коллег, он не нашёл общего языка со Столыпиным и уже через год подал в отставку. Должность председателя Думы получил 52-летний сын екатеринославского помещика Михаил Родзянко, пробывший на этом посту дольше всех своих предшественников — до самой революции.

Не обладая ни авторитетом Муромцева, ни энергией Гучкова, Родзянко умел и любил интриговать, что сразу наложило отпечаток на деятельность возглавляемой им Думы. В ней создавались и рушились блоки и альянсы, депутаты перебегали из одной фракции в другую, кипели страсти вокруг поддержки всевозможных деловых интересов (говорили о коррупции, но доказательств не было).

Политическая борьба свелась к вошедшим в привычку перебранкам правых и левых говорунов. Дерзкие выходки быстро пресекались: когда кадет Фёдор Родичев назвал виселицу «столыпинским галстуком» в присутствии премьера, тот вызвал его на дуэль. Депутату пришлось извиниться. Тем не менее Родичева лишили права участия в работе Думы на 15 заседаний. Другие кадеты тоже присмирели, осознав, что зал Таврического дворца куда уютнее сырой тюремной камеры.

Лояльность парламента обеспечил союз части октябристов с монархистами — так называемая партия русских националистов, имевшая твёрдое большинство. Благодаря ей Дума, к удовольствию правительства, стала более сговорчивой и за пять лет рассмотрела почти 2,5 тыс. законопроектов. Те из них, что вносились правительством, одобрялись без задержки, зато кадетские неизменно блокировались. По большей части принятые законы были маловажными (остряки прозвали их «думской вермишелью»): штатные расписания ведомств, введение новых должностей, назначение пенсий. Вместе с тем на годы затягивалось рассмотрение по-настоящему важных вопросов: о равноправии народов и религий, о положении рабочих, о введении всеобщего начального обучения. Председатели-октябристы знали, что их обсуждение вызовет бурную ссору левых с правыми и даст повод для разгона Думы. Вслед за Столыпиным «оппозиция его величества» готова была повторить: «Сначала успокоение, потом реформы».

Казалось, желанная стабильность и впрямь наступила: после убийства премьера его преемник Владимир Коковцов почти не беспокоил депутатов законодательными инициативами. Думу будоражили лишь демарши Пуришкевича и одного из лидеров правых Николая Маркова (Маркова Второго) или же нечастые скандалы вокруг супружеской измены кого-нибудь из депутатов.

В 1912 году, когда Третья Дума сменилась Четвёртой, никто не предполагал, что всего через пять лет привычная жизнь провалится в тартарары. После прихода к власти большевиков октябристы со свойственной им деловитостью отбыли за границу: Хомяков и Родзянко обосновались в Югославии, а Гучков — в Париже.

Путь к катастрофе

Новую Думу правительство постаралось сделать ещё более послушной, поставив выборы под контроль полиции и священников. В результате монархисты и октябристы, как и прежде, получили большинство голосов (185 и 98 соответственно). У кадетов насчитывалось всего 59 мест, но к ним часто примыкали прогрессисты — отколовшиеся от октябристов представители делового мира. Этот и другие расколы уменьшили управляемость Думы: мелкие фракции и отдельные депутаты присоединялись то к левым, то к правым, которые теперь проявляли одинаковое недовольство властью. Вскоре после открытия Думы, состоявшегося в ноябре 1912 года, в оппозицию перешли и октябристы. По этой причине правительство не вносило в Думу серьёзных законопроектов, завалив её привычной «вермишелью». Депутатам было скучно; кадет Андрей Шингарев высказался о первой сессии так: «Скука в Думе напоминает состояние пассажиров поезда, застрявшего на глухой станции».

Скука закончилась с началом Первой мировой войны. Накануне правительство созвало чрезвычайную сессию Госдумы, на заседании которой в поддержку войны выступили представители польской, литовской, еврейской, тюркской и даже немецкой национальностей. Их поддержали и кадеты, призвавшие сражаться «за освобождение Европы и славянства от германской гегемонии». Хотя воодушевление скоро прошло: поражения на фронте, бессилие власти, увеличивающееся влияние Григория Распутина и его камарильи обусловили растущее недовольство думцев.

В июле 1915-го грянул гром: на очередной сессии большинство фракций потребовало отставки правительства и передачи власти «кабинету народного доверия». Последовал очередной отказ властей, и тогда больше половины депутатов (236 человек) объединилось в Прогрессивный блок во главе с кадетами. Новое объединение, быстро просчитав ситуацию, поддержал и Михаил Родзянко, убеждавший царя согласиться с думским требованием. Однако Николай II принял другое решение, отправив Думу на каникулы.

Михаил Родзянко

В ноябре следующего года, когда парламент собрался снова, положение в стране ещё больше ухудшилось. Депутаты потребовали отставки премьера Бориса Штюрмера, ставленника Распутина, которого (как и самого «старца») обвиняли в германофильстве. Царь заменил Штюрмера Александром Треповым. Однако Дума выразила недоверие и ему, и вскоре её заседания опять прекратились.

Это случилось 16 декабря, а в ночь на 17-е заговорщики, в числе которых был и депутат Пуришкевич, убили Распутина. 7 января 1917 года на очередной встрече с царём Родзянко снова потребовал создания «ответственного министерства» — и снова получил отказ. А в конце февраля кадеты и октябристы ловко использовали стихийные (стихийные ли?) беспорядки в Петрограде и создали Временный комитет Государственной думы, а затем и Временное правительство. 2 марта тот же Родзянко вместе с генералами-заговорщиками добился отречения Николая II…

Теперь торжествовали либералы: их 11-летняя борьба за власть окончилась победой. Хотя интриганы двух последних Дум оказались беспомощны в управлении огромной взбаламученной страной. В октябре 1917 года Временное правительство бездарно потеряло власть, незадолго до этого официально распустив Думу в связи с выборами в Учредительное собрание. Собрание это, как известно, просуществовало всего один день, после чего история российского парламентаризма прервалась на долгие 75 лет.