Агент 001

Недавно мне попалась на глаза статья из японской газеты. В очередной раз в ней поднимался важный для многих японцев вопрос: был ли на самом деле их (и не только их — наш, общемировой) знаменитый поэт, величайший мастер хайку Мацуо Басё… шпионом? [i] И тут, очевидно, требуются некоторые пояснения. Речь не идёт о принадлежности средневекового литератора к какой-либо разведывательной сети иностранного государства или корпорации — не те были времена. В эпоху Басё, во второй пол. далёкого и кровопролитного XVII века, Япония являлась закрытым государством, и шпионам зарубежным хода в страну просто не было. Но… кто из нас не слышал о знаменитых ниндзя? Вот в принадлежности к одному из кланов этих загадочных мастеров тайных дел и подозревают Басё некоторые его соплеменники.

Памятник Мацуо Басё

Сегодня наши представления о ниндзя в основном ограничены голливудским клише акробатически талантливых убийц и шпионов в чёрном камуфляже, ночами бегающих по стенам и в сальто-мортале метающих точно в цель отравленные звёздочки-сюрикены. Однако ниндзя — вполне достоверные исторические персонажи, часть истории Страны солнечного корня, как переводится самоназвание Японии на русский язык. По сути, и «ниндзя» — лишь японский термин, применяющийся для обозначения специалистов тайных дел этой страны в определённую историческую эпоху (да и само слово «ниндзя» появилось только во второй пол. ХХ века, до того эти же иероглифы читались иначе: «синоби»). В более широком смысле ниндзя — это разведчик, шпион во всём бесконечном многообразии этих определений — от высоколобых интеллектуалов-аналитиков, трудящихся по заказу кого-то и против кого-то, до профессиональных убийц. Неудивительно поэтому, что к автору той самой статьи, изучающему историю ниндзюцу и живущему на родине поэта, вновь и вновь обращаются туристы с вопросом: «Уж не являлся ли великий поэт лишь личиной хитроумного ниндзя?». Историк же в очередной раз вынужден разочаровывать любителей романтики и теорий заговора: нет, Басё, хоть и родился на «родине ниндзя», в далёкой провинции Ига, был «просто поэтом», великим странником, теоретиком стиха, но… не более. Нет, он не был агентом 007 с сюрикенами вместо пистолета. Ну разве что агентом №… XVII?

Я не вспомнил бы о Басё и ниндзя, если бы вся эта история вдруг очень живо не напомнила мне ныне уже только поклонниками вспоминаемую интригу вокруг нашего, отечественного «великого странника», которому самому то и дело задавали похожий вопрос: «Правда ли, мистер Семёнов, что вы полковник КГБ и агент 007 русских?» [ii]. Настоящий мэтр советского детектива, непревзойдённый мастер шпионской интриги и блестящий специалист в области журналистских расследований Юлиан Семёнович Семёнов довольно часто слышал в свой адрес то подобные вопросы, а то и высказываемое убеждение в его сотрудничестве с КГБ или в прямой службе в «конторе». А уж если и попытаться представить себе ниндзя в их почти современном — советском варианте, то кто лучше сотрудников Комитета госбезопасности сгодился бы на эту роль?

Юлиан Семёнов стоически отшучивался, отвечая на эти вопросы-упрёки, и сам себя называл не полковником, а «уже генералом» тайной службы и требовал не седьмой номер для себя как для секретного агента, а номер 001: ведь «советское — значит, отличное!». И всё же… смех смехом, а нечто общее в истории приписывания к ниндзя — в их национально-исторических воплощениях — между Мацуо Басё и Юлианом Семёновым всё-таки есть.

Первым версию о том, что Басё мог быть не только поэтом, но и разведчиком, выдвинул талантливый писатель Сэйтё Мацумото (1909–1992). Причём этот лауреат престижной премии Акутагава и специальной премии Эдогава для «детективщиков» не просто числился в первых рядах японских прозаиков. Он был настоящим мастером, любителем и ценителем детектива и к тому же считался основоположником жанра острого социального детектива в Японии, что Семёнову могло быть особенно близко. Как минимум произведения Мацумото наш мэтр должен был читать: на русский язык они переводились неоднократно. Среди самых известных публикаций значатся политический детектив «Земля-пустыня», навеянный Фёдором Достоевским «Флаг в тумане», антиамериканский «Подводное течение» и, конечно, скандально известная и до сих пор часто цитируемая повесть-расследование о страшном отряде 731 «Кухня дьявола». Были и те, что остались неизвестны широкому кругу советских читателей. Например, в 1960 году Мацумото опубликовал в японском журнале «Бунгэй сюндзю» свою версию побега на Запад советского разведчика Юрия Растворова. Перевод на русский язык был выполнен в единственном экземпляре, и предназначался он только для руководства КГБ. Исполнил заказ бывший контрразведчик, известный советский японовед и писатель Роман Ким.

Именно Сэйтё Мацумото в 1966 году впервые предположил, что знаменитый путешественник и поэт Басё на самом деле являлся особо законспирированным ниндзя, сделавшим свою маску странника немножко не от мира сего и образ гения стиха отличным прикрытием для тайного сбора информации в интересах кланов синоби — ведь неслучайно же он был родом из клана Ига? Хаотично, казалось бы, перемещаясь по стране, из провинции в провинцию, поэт на самом деле якобы собирал информацию об оборонительных возможностях некоторых владетельных князей, таивших мысли о заговоре против властей. Идея о принадлежности Басё к ниндзя относится ровно к тому же уровню фантазий, что и предположения о службе Юлиана Семёнова в КГБ: если у них так хорошо получалось писать и так много путешествовать, они просто не имели права быть обычными людьми. Хотя интересно другое: двух мастеров слова, разделённых тремя сотнями лет и восемью тысячами километров, роднит не одно это.

По совпадению тот самый Роман Ким, что перевёл статью Мацумото о Растворове, примерно в тот же период рассказал Юлиану Семёнову о своей работе в большевистской разведке в белом Приморье в нач. 1920-х годов. Рассказал и о своём напарнике — «чудесном молодом человеке из Москвы», чекисте по имени Максим Максимович. Из этого рассказа родился самый главный герой книг Юлиана Семёнова — советский разведчик Максим Исаев (Штирлиц), а Ким, ставший ко времени знакомства с Семёновым признанным мастером советского шпионского детектива, удостоился быть изображённым в первой повести о приключениях Исаева «Пароль не нужен» под именем Чена. Ирония судьбы заключалась в том, что на самом деле ни Семёнов, ни Мацумото, ни Басё не имели к ниндзя никакого отношения, а вот Роман Ким имел, и самое непосредственное. Помимо того что он, будучи профессиональным чекистом, половину жизни отдал контрразведке и борьбе против японского шпионажа, то есть по сути своей являлся своеобразным синоби с Лубянки, Ким ещё и написал в 1926 году о ниндзюцу в своей книге «Ноги к змее». Это стало первым в неяпонской, в мировой истории рассказом о загадочных мастерах японского шпионажа, а вышла книга в качестве комментариев к работе культового в 1920-е годы советского писателя Бориса Пильняка «Корни японского солнца». Определение для ниндзюцу Роман Ким выбрал аутентичное, японское: «…искусство… замаскировавшись, проникать на неприятельскую территорию и заниматься тайной разведкой» [iii].  Следует признать, что как минимум странник Басё под такое определение подходил бы, если бы не одно но: неизвестно зачем, по чьему заданию ему этой разведкой надо было заниматься? А подходил ли в таком случае советский журналист Юлиан Семёнов?

Пильняк побывал в Японии в 1926 году, Юлиан Семёнович провёл полтора месяца в конце зимы — нач. весны 1969-го (это была его вторая загранкомандировка в качестве корреспондента «Правды» после Вьетнама). Не знаю, читал ли Семёнов Пильняка, но записки первого о Японии, опубликованные позже под названием «Отметить день белым камешком» в книге «На «козле» за волком», поразительно напоминают «Корни» второго: бритвенно точными оценками, сжатым, экономным стилем в сочетании с разнообразием охваченных тем и явным неравнодушием к стране изучения. На то имелись весомые причины — у Юлиана Семёнова отыскались свои, личные японские корни.

Героический дед

Неудивительно, если, отправляясь в достаточно длительную командировку в Токио, журналист не только перечитал Бориса Пильняка и, возможно, ознакомился с недавно опубликованной, но уже ставшей бестселлером «Веткой сакуры» Всеволода Овчинникова, но и обратился к «внутренней памяти». Многие из нас, попадая впервые в другую страну и не имея личного опыта коммуницирования с ней, делают это неосознанно: извлекают этот опыт из глубин сознания — собственных или, коли не обнаружится таковых в тёмных лабиринтах воспоминаний, родственников, предков*. У Семёнова такой багаж был наготове, и совсем ходить за ним не пришлось. Дед писателя Александр Ляндрес «честно воевал… в Русско-японскую войну, а когда часть попала в окружение, провел с однополчанами несколько месяцев в плену [iv]. Вернувшись домой, объявил, что японцы — самые чистоплотные в мире люди, и велел жене Марье Даниловне крахмалить каждый день до ломкой хрусткости белые вафельные полотенца, чтобы было в их крохотном домишке чисто и уютно, как у японцев».

Мемуар на первый взгляд не самый необычный, связь с Японией, откровенно скажем, довольно хилая. Однако это нам так кажется, мы — не Юлиан Семёнов. Он, писатель, видел это иначе, по-другому и чувствовал Японию уже как часть семейной истории, потому что «дед доставал из кармана квадратные карманные часы и начинал мне рассказывать свои истории. Он знал, о чем я больше всего люблю слушать. Он рассказывал мне про Японию (курсив мой. — А.К.).

…Я запомнил главное: я запомнил его влюбленность в японцев. Мне это тогда казалось странным. Во дворе во время игр мы все время воевали против самураев, которые вместе с Гитлером готовили войну против нас. Я тогда не мог понять, почему дед с такой нежностью говорит об этой стране». И дальше снова рефрен и расширение начала «дедовского куска» воспоминаний: «…дед говорил мне про японскую чистоплотность, про то, как поразительны японские бани, про то, как нужно уметь по-японски держать слово. Бери пример с японца, говорил мне дед. Если японец сказал «да», это будет «да». А уж если японец сказал «нет», то это будет «нет», и ничего ты с этим не попишешь» [v].

Можно, конечно, ещё раз возразить, что эти воспоминания Юлиан Семёнов притянул потом, прошлым числом, пытаясь оживить, придать выпуклую индивидуальность собственному отношению к Японии, которое вынужден был нивелировать, будучи корреспондентом «Правды», фактически мелким чиновником от прессы. Даже если так, он сделал это весьма умело, искусно вписав в них те штрихи страны, которые он далее в своих дневниках уже не вспоминал, обходил стороной. Какой смысл писать о чистоплотности, когда дед — бывший узник японского плена (!) — всё об этом сказал? Кстати, его, дедовские, романтические воспоминания об условиях заключения в стане противника отнюдь не редкость. Не говоря уж об аналогичных мемуарах его ровесников, русских участников войны 1904–1905 годов. Тем же запомнились и сами японцы, сидевшие в наших сибирских лагерях после войны 1945 года. Специалисты знают: большинством многочисленных, как грибы расползшихся по всей Японии (особенно после полёта Гагарина в 1961-м) обществ дружбы с СССР заправляли бывшие военнопленные, не понаслышке знавшие, что такое ГУЛАГ. Дружили с нами не потому, что их кто-то заставлял — как заставить в сытой, преуспевающей, прогрессирующей Японии любить стылый и голодный советский плен? — а по искреннему желанию, по требованию подсознания каждого нормального человека вспоминать молодость, в которой удалось выжить и в которой всем вокруг приходилось куда плоше, чем им, «немощам японским».

Другой фрагмент обращения Юлиана Семёнова к памяти деда и его японским рассказам прочно увязан с образом Японии овчинниковского типа. Этот шаблон журналист привёз с собой на самолёте в Токио и, подлетая, увидел «город будущего» таким, каким и ожидал: «И вот наш громадный самолет, прорвав ватное одеяло облаков, вынырнул над коричневым, грязным морем. А впереди вырос город. Серые дома, чистые улицы, громадины геометрически ровных заводов. Огромное количество машин. Это Токио» [vi].

Токио-1969: заводы, грязное море, геометрия. На то есть, вернее, существовала причина: Токио тогда работал, функционировал как крупнейший промышленный центр, больше которого, квадратнее, грязнее была, наверно, только Осака. Токио-69 — ещё не та финансовая, кулинарная и фэшн-столица мира, к которой привыкли мы. На подступе к 1970-м город лишь ковал «счастия ключи» для десятков миллионов японцев, жаждущих новых цветных телевизоров, холодильников, автомобилей. Воспоминания Юлиана Семёновича о героическом деде неожиданно подчёркивают изменившийся облик всей Японии: «…я запомнил дедовы часы — со странным циферблатом и загадочным рисунком на оборотной стороне: то ли профиль Александра Македонского, то ли просто какого-то греческого воина. Часы эти дед купил в Японии.

Я тогда спросил его:

— Неужели японцы умеют делать такие красивые часы?

Он засмеялся:

— Что ты! Япония часов делать не умеет. Эти часы привезли туда из Швейцарии» [vii].

Александр Ляндрес, дед писателя

И вот всё изменилось: теперь Япония умеет делать часы, и не только часы. Для Семёнова — журналиста главной партийной газеты Советского Союза, приехавшего писать о конфликте производительных сил и производственных отношений, именно эта тема: заводы, машины, громадины и геометрия — жизненно важна. Следующие полтора месяца ему, как газетчику, предстоит собирать материалы для советских читателей — материалы, после просмотра которых не дай бог могло бы возникнуть сомнение в правильности выбранного партией курса — на довольно скользкую тему: «Я, естественно, представлял, что меня будет интересовать в Японии прежде всего, но намеренно не составлял «железной» программы, ибо тема «Технический прогресс и психология» всеохватна и труднопрограммируема».

Ничего не скажешь, хорошее было бы задание по прикрытию для современного ниндзя: изучать технический прогресс в сочетании с психологией, хотя и слишком трудное, чтобы справиться с ним за полтора месяца. Правда, главная трудность в другом: мыслящий человек в решении такой задачи неизбежно должен был задуматься сам о том, кто в этом «труднопрограммируемом» тогда противостоянии социализма и капитализма окажется прав, если, конечно, кто-то вообще может быть в нём правым. И опять же: это был 1969 год. И сегодня ещё чуть ли не все наши соотечественники испытывают шок, попадая в Японию и, задыхаясь, произносят сакраментальное: другая планета. Тогда всё обстояло гораздо сложнее. Вот чем точно похожи ниндзя, агент 007 и Юлиан Семёнов: их ничем нельзя было удивить, и по крайней мере двое последних никогда не теряли чувства юмора: «Чиновник таможни минут десять бегал по залу, пытаясь найти коллегу, говорящего по-английски. Нашел. Однако коллега не «говорил», а «бормотал» по-английски. Понять его было невозможно, и мы перешли на язык жестов. («У тебя не будет проблем с языком, — уверял мой знакомый, съездивший в Японию как турист, — каждый второй в Токио знает наизусть Шекспира».) Чиновник, «знавший» английский, ткнул пальцем в блок сигарет и категорически покачал головой.

— Why? — спросил я. — Почему?

— Yes, — решительно ответил чиновник и добавил: — No…

После чего сигареты мои он отобрал».

Правильно сделал. Сигареты для понимания Японии явно не самое главное.

«— Глаза, желудок и ноги, — сказал Канеко-сан, ответственный секретарь Комитета содействия переводам и изданиям советских книг в Японии, — это те главные силы, которые помогут вам навсегда запомнить первые токийские вечера». И это действительно лучшая рекомендация для познания страны, неважно, ниндзя вы или нет.

 

Русские пленные следуют в баню

* «Писатель угадывает будущее некими «обескоженными» восприятиями», — писал Юлиан Семёнов. Но, чтобы так «угадывать» будущее, и прошлое необходимо чувствовать точно так же — «обескоженно».

[i] Кацуя Ёсимару. Версия, что Басё будто был ниндзя, распространилась в течение 50 лет // Ёмиури симбун. 6.12.2017/ Пер. с япон. Ф.В. Кубасова.

[ii] Семенова О.Ю. Юлиан Семенов. — М., 2001. — С. 150.

[iii] Ким Р.Н. Ноги к змее. — Л., 1927. — С. 134.

[iv] В другом варианте воспоминаний: «…два года прожил в Токио». Неизвестный Юлиан Семенов. Умру я ненадолго… Письма, дневники, путевые заметки, статьи и интервью, воспоминания близких и друзей / Сост. О. Семенова. — М.: Вече, 2008. — С. 379.

[v] Там же.

[vi] Там же.

[vii] Здесь и далее цит. по: Семенов Ю.С. На «козле» за волком. — С. 27–161.