Дата, мимо которой трудно пройти. 5 мая — 200 лет со дня рождения Карла Маркса (1818–1883). Новые биографии Маркса появляются в Германии чуть ли не каждый год. Автор одной из последних, профессор Берлинского университета имени Гумбольдта Вильфрид Ниппель, рассказал «Историку» о том, что заставило его, специалиста по античной истории, обратиться к жизни и творчеству философа сер. XIX века.

Вильфрид Ниппель

Память о Марксе на родине в Германии почти такая же противоречивая, как в России. С одной стороны, быть марксистом давно немодно. С другой — для многих немцев он остаётся едва ли не величайшим соотечественником в истории. Одну и другую сторону следует понимать с географической буквальностью: отношение к философу на западе и востоке страны во многом продиктовано разделением Германии в XX веке.

В ГДР Маркс был повсюду: на плакатах, на почтовых марках, в виде памятников на площадях. Хорошо знакомая нашему человеку картина. В ФРГ, напротив, он оставался лишь одним из длинного ряда выдающихся немецких философов XIX века. После воссоединения страны казалось, что именно западный, «облегчённый» вариант памяти о Марксе восторжествует. Однако убрать границы оказалось легче, чем объединить общество, и с ростом ностальгии по ГДР вернулся и образ Маркса как символа исчезнувшей страны.

«Человек не характера, а убеждений»

— Большую часть научной карьеры вы занимались античной историей и ранним Средневековьем. А в этом году издали биографию Маркса. Что заставило вас так резко изменить сферу интересов?

— Действительно, большая часть моих исследований посвящена древней истории. Хотя раз за разом в своих публикациях я возвращался к восприятию античных и средневековых сюжетов и явлений в Новое время, и, в частности, к истории исторической науки. В моих книгах об Иоганне Густаве Дройзене, который первым из немецких историков в XIX веке обратился к систематическому изучению эллинизма и ввёл сам этот термин, а также об античном и современном представлении о свободе я в значительной степени сосредоточился именно на Новом времени. Надо сказать, что и к наследию Маркса я обращался прежде в различных, пусть и в довольно ограниченных аспектах, касающихся прежде всего его представлений об античности. Предложение написать его биографию поступило мне от издательства, и я был этому рад, поскольку смог погрузиться в новые для себя области знания.

— Если говорить предельно коротко: кем был Карл Маркс из Трира?

— Человеком, при всех плюсах и минусах пытавшимся дать — но только будущему! — рабочему классу теорию, с помощью которой он мог бы преодолеть капитализм.

Что в биографии Маркса произвело на вас наибольшее впечатление? Что это был за человек? Как личность, как учёный, как политический лидер?

— О его семье мы знаем меньше, чем многие думают. Дочери уничтожили переписку Маркса и его жены, что, надо сказать, полностью законно. Известно, что Маркс, разумеется, имел право голоса при выборе женихов для своих дочерей, но в целом его отношение к ним было необычайно либерально для того времени.

Это особенно впечатляющий контраст на фоне того, что едва ли у него с кем-то была настоящая дружба, переносящая любое напряжение и всякие разногласия. За исключением, разумеется, Энгельса, но это настоящий нонсенс, если иметь в виду характер Маркса. Во времена Союза коммунистов он становился причиной бесконечных конфликтов из-за своего повелительного, властного, авторитарного нрава.

Однако я это сказал и подумал, что, наверное, важнее было то, что он был человеком не определённого характера, какого-то психологического склада, а убеждений. Потому что в Международной ассоциации рабочих, которую мы сегодня знаем как 1-й Интернационал, он долгое время играл роль связующего звена между различными течениями. И, наоборот, после 1871 года вёл ожесточённую борьбу против «бакунистов», во имя которой даже смирился с расколом Интернационала. Могу сказать, что как учёный он придерживался принципа сомневаться во всём, даже в собственных работах. Правда, при этом другим усомниться не давал.

 

Благодаря чему он оказался так популярен уже при жизни?

— На самом деле широкой публике в Европе он стал известен только после установления Парижской коммуны. С одной стороны, это действительно принесло ему популярность. С другой — в определённых кругах он стал числиться главой чуть ли не тайного международного заговора, что, конечно, оказалось неправдой. В Немецкой рабочей партии Маркса уважали как крупного теоретика, который доказал необходимость уничтожения капитализма. Но и десятилетие спустя после его смерти в качестве «пророка» почитали Фердинанда Лассаля — теоретика государственного социализма, призывавшего уничтожить различие между предпринимательской прибылью и зарплатой рабочего. Собственно теоретическое, а не, условно говоря, медийное влияние Маркса на международную политику также распространилось лишь после его смерти благодаря многочисленным переводам «Манифеста Коммунистической партии».

Ленину не конкурент

— В 2003 году немецкий телеканал ZDF выпустил шоу «Наши лучшие», у нас аналогичное называлось «Имя России». Карл Маркс занял 3-е место. Как вы объясните этот успех? Это влияние восточных земель, бывшей социалистической ГДР?

— Вы знаете, я бы не стал делать каких-то глобальных выводов из этой программы. Многое решил предварительный отбор, а его проделывала редакция, и из него ушёл не то чтобы громадный, но немаленький пласт людей, чья значимость для восточных немцев была заметно выше, чем для западных. То есть получился список, заведомо ориентированный на западногерманскую историческую память. На 1-м месте в результате оказался первый послевоенный канцлер ФРГ Конрад Аденауэр, на 2-м — Мартин Лютер.

При этом да, в новых федеральных землях, как у нас называют восточную часть  страны, Маркс получил первый результат. Возможно, потому что он воспринимался там не как самый выдающийся, а как самый известный немец. Но, конечно, это что-то говорит о том, что произошло с Германией за годы, прошедшие после объединения. Поскольку я — тут, правда, надо оговориться, что как западный немец, — подозреваю: сразу после 1989 года результаты были бы другие, когда в Марксе видели некую фигуру, легитимировавшую ГДР и, соответственно, Советский Союз.

— А если бы конкурс состоялся сейчас, спустя ещё пятнадцать лет?

— Ну я же говорю: это телешоу, а не социологическое исследование, поэтому предсказать результат невозможно. Однако, насколько я помню, проводились аналогичные опросы, где Маркс не попадал даже в десятку.

— В ГДР существовал культ личности Маркса? Что-то похожее на почитание Ленина в СССР?

— Да, это был организованный Социалистической единой партией Германии культ, начавшийся в 1953 году с проведения года Карла Маркса. Но интересно, что вы вспомнили Ленина. Маркса в Восточной Германии называли «величайшим сыном немецкого народа». С одной стороны, это должно было легитимировать ГДР с точки зрения немецкой истории. Хотя, с другой, так избегали своеобразной конкуренции с Лениным: у каждого своя историческая «площадка».

— Уже как историк готовы ли вы сказать, что Ленин являлся продолжателем дела Маркса, ортодоксальным марксистом, коим он сам себя считал?

— Вы, видимо, не замечаете характерное противоречие, которое содержится в самом вашем вопросе: «продолжатель дела» и «ортодокс» у вас синонимы. А это не так. Об «ортодоксальном марксизме» мы вообще можем говорить, только если сводим изначальную двойственность, а то и тройственность и так дальше,  марксистских высказываний к политическому оппортунизму одной из многочисленных возможных интерпретаций. Это показывает уже «ревизионистская дискуссия» внутри немецкой социал-демократии сер. 1890-х годов. Главные теоретики обеих сторон, Эдуард Бернштейн и Карл Каутский, тесно сотрудничали с Энгельсом и считались младшим поколением «отцов-основателей», однако при этом придерживались диаметрально противоположных взглядов на толкование марксизма и его практическую программу. Бернштейн, как известно, выступал за то, чтобы социалисты внедрялись в буржуазную политическую систему и активнее пользовались предоставляемыми ей возможностями борьбы за власть. Каутский, напротив, был уверен, что социализма можно достигнуть сугубо через революцию, которую он, впрочем, относил к неопределённо далёкому будущему.

Ну да, в конце концов есть знаменитая фраза Маркса: «Я знаю только одно: я не марксист»…

— Да, фраза ёмкая, но, как часто бывает с подобного рода яркими формулами, её нередко приводят без контекста, а как раз в данном случае он крайне важен для понимания, что имел в виду автор. Это был совершенно конкретный ответ на идейные споры французских левых конца 70-х годов XIX века, в которых Маркс не хотел принимать совершенно никакого участия. А  потому он и старался дистанцироваться от каждой из сторон, пытавшихся использовать его авторитет и приклеить к себе соответствующий ярлык. При этом вообще, конечно, если под «марксизмом» понимать попытку выстроить из многочисленных разрозненных писаний Маркса стройную научную теорию, то первым марксистом был Энгельс. И его работы конца 70-х — нач. 80-х годов, как «Анти-Дюринг» или «Развитие социализма от утопии к науке», в которых он делает многочисленные отсылки к Марксу, разбудили рабочее движение даже больше, чем аутентичные труды самого его друга.

Николай Фешин. Портрет Карла Маркса. 1918

«Марксизм нельзя было не развивать»

Возвращаясь к Ленину, насколько он вообще был знаком с творчеством Маркса во всём его многообразии, учитывая, что не все работы были изданы к нач. XX века?

Это касается только газетных публикаций, которые появлялись анонимно, и части ранних работ. Все важные тексты после смерти Маркса издал или переиздал Энгельс. Помимо «Капитала» Ленин регулярно обращался к «Манифесту Коммунистической партии», «18 брюмера Луи Бонапарта», «Гражданской войне во Франции», «Классовой борьбе во Франции», «Критике Готской программы» в качестве центральных текстов для развития своего революционного мировоззрения и трактовки роли государства после революции. Естественно, всякий раз в зависимости от того, как это ему было политически удобно. С 1913 года стала известна переписка Маркса с Энгельсом в «очищенной редакции», а в 1902 году были опубликованы письма Маркса к Луи Кугельману с оценками Парижской коммуны, к которым часто обращался Ленин.

Понимаете, в самом термине «марксизм-ленинизм» подчёркивается не просто равновеликий статус русского вождя, не просто то, что он являлся правоверным толкователем марксизма, но и то, что он, в общем-то, «развил» теорию. А «развил» — значит, до известной степени изменил. Это потому что «не развивать» её оказалось невозможно: в чистом виде в качестве политической программы она не годилась уже через пару десятилетий после смерти Маркса.

— То есть Маркс всё-таки был больше утопистом, чем автором прикладной теории?

— Он создал теорию, которая ставила правильные вопросы, но не на все давала вполне определённые ответы. В ней было очень мало элементов утопии, и Маркс всегда отказывался от того, чтобы давать какое-то конкретное описание социалистического общества будущего.

Всё это — революционным путём?

— Работа Маркса всё время была обусловлена напряжённым ожиданием скорой революции, хотя в своих прогнозах ему множество раз приходилось «переносить» её. Позже он, а ещё больше Энгельс склонился к тому, что завоевание парламентского большинства способно оказаться хорошим способом изменить общественное управление. Ну и дальше вы знаете лучше меня: прогнозы Бернштейна, что всеобъемлющая революция в развивающемся обществе ведёт исключительно к хаосу и вовсе не улучшает условия жизни широких кругов общества, оказались верны.

Важная ипостась Маркса, о которой мы не говорили, — это его журналистский успех. Я считаю его одним из самых блестящих журналистов XIX века. Имею в виду его комментарии к событиям в Германии, во Франции, в Великобритании, его споры с оппонентами и с товарищами. Это важная часть его наследия, но в чём-то печальная: у него имелись большие планы теоретической работы, однако он растратил много сил и времени на то, чтобы оперативно реагировать на события, статьи и книги других людей. И неслучайно ни одна из его крупных экономических работ так и не закончена. Отсюда и ваши вопросы, и во многом то, что происходило с марксизмом: он не успел создать законченной теории. Уверен, что потенциал для этого у Маркса был.

«Марксизм пал жертвой своего успеха»

— Можно ли говорить о том, что западный капитализм каким-то образом адаптировал идеи Маркса и тем самым избежал революции? И какова здесь роль русской революции?

— Вообще уже Отто фон Бисмарк, реагируя на отдельные требования рабочего движения, заложил основы социального государства. Русская революция породила трения между социал-демократами, которые выступали за парламентаризм, участие в управлении, правовое государство и реформы, и коммунистами, увидевшими в большевизме надежду на то, что можно быстро достичь всех целей — и многовековых, если мы говорим о социальной справедливости, и достаточно конъюнктурных, если мы говорим об индустриальном проекте и освобождении пролетарского труда. Ну и, конечно, я не открою Америки, если скажу, что всё более активное строительство социального государства в большинстве западных стран после Второй мировой войны было напрямую вызвано конкуренцией с советской системой.

Тем не менее марксизм в нынешней политике на Западе — это, скорее, маргинальное явление?

— Я не знаю сегодня ни одной значимой марксистской политической группы. Зато хорошо известно, что почти повсюду социал-демократия переживает кризис, в том числе как результат успеха распространения собственных идей, который привёл к тому, что рабочий класс фактически исчез. Те, кто чувствует себя проигравшим от социального или экономического развития, с большей охотой склоняются к поддержке правых популистов типа «Альтернативы для Германии» или «Национального фронта».

Мне кажется, что у марксизма как такового не так много политического потенциала в современном западном мире. У так называемой экологической волны, я думаю и надеюсь, — больше. Маркс, к слову сказать, предвидел проблему уничтожения окружающей среды, хотя, конечно, нельзя назвать его отцом движения по защите природы. Однако чему у него точно можно научиться — и неслучайно многие экологи, по крайней мере прошлого поколения, — имели левый политический опыт, так это моральной значимости трезвого и объективного анализа ситуации.