Archives

К читателям

июля 9, 2019

Великий Петр

В начале осени 1689 года 17-летний Петр отстранил от власти свою единокровную сестру Софью и начал самостоятельное правление. В итоге молодая властная царевна, перевернувшая представления современников о роли женщины в политике, долгих пятнадцать лет была вынуждена провести в стенах Новодевичьего монастыря, где и умерла 46 лет от роду. К этому времени ее брат уже успел добиться первых побед над шведами и начал строительство Санкт-Петербурга…

Царствующие Романовы даже по тогдашним меркам не отличались долголетием. Сам Петр, не доживший до 53 лет, вполне может считаться рекордсменом: его дед, царь Михаил Федорович, умер в 49 лет, а отец, Алексей Михайлович Тишайший, и вовсе в 46 (про единокровных братьев Петра – царей Федора и Ивана Алексеевичей – и говорить нечего: первый прожил всего 20, а второй – 29 лет). Видимо, долголетие в то время плохо сочеталось с властью.

Впрочем, Петру хватило отведенных судьбой лет, чтобы войти в историю в качестве правителя выдающегося. «Отец Отечества» и «Великий» – эти эпитеты он вполне заслуженно получил от сенаторов наряду с громким титулом императора Всероссийского. Он был одним из демиургов российской государственности: недаром философ Георгий Федотов писал о «гении Петра и нечеловеческом труде его, со всей семьей орлов XVIII века, создавших из царства Московского державу Российскую». Если верить данным сегодняшних соцопросов, Петр I, с точки зрения россиян, давно и уверенно входит в пятерку самых выдающихся людей всех времен и народов, то и дело вырываясь в этом рейтинге на лидирующие позиции…

Слишком много в нашей истории связано с его исполинской фигурой. Грозный, жестокий, хитрый, гневливый. Величественный и при этом не по-царски простой, смело разрушающий представления о том, как должен вести себя православный государь. Склонный к безумным порывам и в то же время упрямый в доведении до ума задуманного. Царь-плотник, царь-бабник, царь-выпивоха, царь-просветитель. И это все о нем.

Он строил корабли, осушал болота, рыл каналы, путешествовал по Европе (до него русские цари, как известно, вообще не выезжали за пределы собственной страны), сражался. Петр совершил почти невозможное – рассек русскую историю на до- и послепетровское время. Тем самым он одних ввергнул в уныние, а других привел в полный восторг по поводу им содеянного. Прошло почти три века с момента его смерти, а его фигура до сих пор вызывает яростные мировоззренческие споры. Например, о том, что лучше – скорые и радикальные преобразования («Россию поднял на дыбы») или медленная, постепенная эволюция? И что дороже – результаты весьма широко понимаемого прогресса (и неважно, какой ценой) или «слезинка ребенка», перевешивающая все возможные новации и модернизации?

Масштабную дискуссию о деяниях первого российского императора затеяли славянофилы и западники. Одни говорили, что Петр зря свернул с наезженной дороги русской истории, другие, напротив, считали, что именно так и должно было поступить. Спор этот, продолжающийся и сегодня, только при поверхностном анализе выглядит как спор между двумя непримиримыми лагерями.

В действительности же это дискуссия, разворачивающаяся внутри одного субъекта мысли (не случайно еще Александр Герцен, имея в виду славянофилов и западников, писал, что они, «как двуликий Янус, смотрели в разные стороны, но сердце у них билось одно»). Этот субъект, порой переживающий самое настоящее раздвоение личности, – мы сами, каждый из нас, вечно желающих обновлений и улучшений, силы и богатства, но так, чтобы без надрыва и лишних усилий и чтобы всякому от этого было только хорошо.

С Петром такая же история. Вот сделал бы все то же самое, но малой кровью (а лучше и вовсе без крови), никого не принуждая, без (по выражению Николая Бердяева) «гипертрофии государства», без войны и строительства «на костях», вот тогда бы и был молодец. Другой вопрос: что было бы, если без этой «жести» у него ничего б не получилось? Думаю, прозвали бы его время «застойным», «упущенным», а самого Петра записали бы в неудачники.

Мне кажется или мы правда всегда слишком многого хотим от государственных деятелей такого исключительного масштаба?

Что бы ни говорили и ни писали о первом русском императоре, Петр – это прежде всего обновление. Именно с «петровского номера» мы решили обновить и макет нашего журнала. Надеемся, обновленный «Историк» придется вам по душе.

Тест от «Историка»

июля 9, 2019

Внимательно ли вы читали этот номер?

Попробуйте ответить на эти вопросы до и после прочтения журнала

1. После смерти царя Федора Алексеевича большинство бояр были сторонниками избрания на престол…

1. …царевича Петра Алексеевича.

2. …царевича Ивана Алексеевича.

3. …царевны Софьи Алексеевны.

4. …боярина Артамона Матвеева.

2. К одной из этих реформ не имел отношения Петр I.

1. Введение подушной подати.

2. Отмена местничества.

3. Учреждение Святейшего синода.

4. Учреждение коллегий.

3. Художник Илья Репин окончил свои дни…

1. …в Ленинграде.

2. …в Финляндии.

3. …в Ницце.

4. …в Германии.

4. Ставка «Волчье логово» Адольфа Гитлера находилась…

1. …в Восточной Пруссии.

2. …в Мюнхене.

3. …в Берлине.

4. …в Австрии.

5. Чтобы получить почетное звание «Мать-героиня», нужно было воспитать…

1. …12 и более детей.

2. …10 и более детей.

3. …двоих сыновей – Героев Советского Союза.

4. …сына – Героя Советского Союза.

6. Во время отпуска в августе 1991 года президент СССР Михаил Горбачев читал монографию…

1. …о Владимире Ленине.

2. …об Иосифе Сталине.

3. …о Наполеоне Бонапарте.

4. …о Петре Столыпине.

Правильные ответы см. на с. 103

 

Правильные ответы на тест от «Историка»:

1. Царевича Петра Алексеевича. 2. Отмена местничества. 3. В Финляндии. 4. В Восточной Пруссии. 5. 10 и более детей. 6. О Петре Столыпине.

Новости о прошлом

июля 9, 2019

Лионский шелк в Царском Селе

Завершена реставрация одного из самых роскошных залов Екатерининского дворца

В Екатерининском дворце Царского Села открылся Лионский зал, который по богатству отделки сравнивали со знаменитой Янтарной комнатой. Его интерьер создал в 1781–1783 годах шотландский архитектор Чарльз Камерон, приглашенный в Россию императрицей Екатериной II. Свое название зал получил благодаря обтягивающему стены шелку, произведенному на мануфактуре во французском городе Лионе.

Значительная часть декора интерьера, состоявшая из карниза, фриза, панелей в нижней части стен, наличников окон и обрамления дверей, была выполнена из лазурита. В XVIII веке крупнейшее месторождение этого редкого камня находилось в афганской провинции Бадахшан, и вывоз его был ограничен. Поэтому до сих пор остается дискуссионным вопрос о том, откуда в Царское Село доставили свыше 90 пудов лазурита. В XIX столетии при реконструкции зала использовался уже отечественный байкальский лазурит.

В годы Великой Отечественной войны Царское Село оккупировали немцы, которые почти полностью уничтожили уникальную отделку Лионского зала. Долгое время восстановить ее не представлялось возможным из-за дороговизны работ, и лишь год назад музею удалось найти меценатскую помощь. Интересно, что шелковую ткань для обивки стен изготовила та же лионская мануфактура: все это время она не закрывалась, только поменяла название.

К юбилею первого императора

Оргкомитет по подготовке празднования 350-летия со дня рождения Петра I провел свое первое заседание

Мероприятие прошло в Санкт-Петербурге под председательством премьер-министра Дмитрия Медведева, возглавившего оргкомитет. В заседании приняли участие председатель Государственной Думы Вячеслав Володин, генеральный прокурор РФ Юрий Чайка, министр науки и высшего образования Михаил Котюков, представители научного и музейного сообществ.

350-летие первого российского императора, который родился 30 мая (9 июня по новому стилю) 1672 года, будет отмечаться в 2022 году. В связи с этим в течение ближайших трех лет в России и за ее пределами планируется провести более 100 различных мероприятий – выставок, научных конференций, исторических и литературных конкурсов, издать архивные документы и книги для массовой аудитории, реализовать целый ряд иных культурно-просветительских проектов.

Как отметил Дмитрий Медведев, «военные победы, государственные реформы Петра Великого сыграли в истории нашей страны колоссальную роль». По словам главы правительства, «сейчас, как и 350 лет назад, России нужны люди энергичные, целеустремленные, те, кто принимает на себя ответственность за трудные и в то же время весьма необходимые преобразования».

Медаль победителям

Подписан указ о медали к 75-летию Победы

Владимир Путин учредил юбилейную медаль «75 лет Победы в Великой Отечественной войне 1941–1945 годов». Президент принял это решение, «отдавая дань глубокого уважения великому подвигу, героизму и самоотверженности ветеранов войны», подчеркивается в его указе. Медалью будут награждены участники Великой Отечественной, в том числе граждане иностранных государств, сражавшиеся на стороне Красной армии и «внесшие значительный вклад в Победу», труженики тыла, а также бывшие несовершеннолетние узники фашистских концлагерей и гетто.

На лицевой стороне серебристой медали будет изображен стоящий вполоборота воин-победитель, в левой руке держащий пистолет-пулемет Шпагина (ППШ), а правой пишущий на стене Рейхстага слово «Победа!». На оборотной стороне в центре разместится надпись «75 лет Победы в Великой Отечественной войне 1941–1945», снизу обрамленная двумя лавровыми ветвями с пятиконечной звездой между ними. Согласно указу, награду нужно будет носить на левой стороне груди после медали к 70-летию Победы.

Традиция учреждать юбилейные медали, посвященные Победе над гитлеровской Германией, зародилась в 1965 году, когда СССР отмечал ее 20-летие. До 2005 года они вводились каждые десять лет, а с 2009-го учреждаются раз в пять лет.

Внешний вид награды, приуроченной к 75-летию Победы, отсылает к геральдическим традициям советского времени, когда на юбилейных медалях можно было увидеть воина-красноармейца. В постсоветской России на них изображались либо Красная площадь, либо знак военного ордена, к примеру Отечественной войны I степени, как на медали к 70-летней годовщине.

(Фото: АНТОН НОВОДЕРЕЖКИН/ТАСС, «ПОБЕДА». ХУД. П. КРИВОНОСОВ. РИА НОВОСТИ)

Путь к трону

июля 9, 2019

Петр I стал царем благодаря поддержке политических группировок, выступавших против новаций. Почему они делали ставку именно на него и каким был путь будущего реформатора к единоличной власти?

Его преобразования столь радикально повлияли на все стороны российской жизни, что иногда кажется: Петр был в буквальном смысле прирожденным реформатором, едва ли не с самого детства пытавшимся изменить окружающее его общество. Однако это не совсем так. Вернее, совсем не так. Жизнь Петра лишний раз подтверждает правило: реформаторами не рождаются – ими становятся.

Случайное царствование?

Взойдя на престол в девять лет, Петр, конечно, и представить себе не мог, какие задачи ему предстоит решать на протяжении последующего долгого, без малого 43-летнего царствования. Да и сами шансы его занять трон были невелики. При наличии двух старших единокровных братьев (сыновей царя Алексея Михайловича от первого брака) перспективы третьего сына возглавить государство можно считать почти иллюзорными.

Однако Федор Алексеевич, ставший царем в 1676-м, умер, не дожив до 21 года и не оставив потомства. Правда, за год до смерти у него появился первенец, нареченный Ильей, но сын и наследник «третьего Романова» скончался на десятый день жизни. Сложись его судьба иначе, и царские перспективы других Алексеевичей – Ивана и Петра – фактически свелись бы на нет. Власть вполне могла бы перейти от Федора к его сыну Илье и далее к Ильичам.

Второй брат будущего императора – Иван Алексеевич – имел, разумеется, больше прав на трон, чем младший Петр. Однако его неспособность к самостоятельному царствованию по состоянию здоровья была общепризнана, и именно это обстоятельство позволило сыну царя Алексея от второго брака получить шапку Мономаха. Так что, выходит, Петру просто повезло. Впрочем, став царем де-юре, полноценным правителем страны он оказался далеко не сразу…

Реформы Федора

Стоит признать, первым на путь преобразований вступил все-таки старший брат Петра – царь Федор III. Преобразования эти не носили столь радикального характера, как петровские, но являли собой отклик на наиболее острые, назревшие проблемы. Так, в 1680 году была проведена военно-окружная реформа. Территорию страны разделили на разряды, а ратных людей разбили на разрядные полки, при этом количество конных полков сократилось, а пехотных – увеличилось.

Самым крупным внутриполитическим событием в царствование Федора Алексеевича стала отмена местничества 12 января 1682 года. Частые местнические конфликты приводили к ситуациям, при которых служебные назначения оспаривались месяцами, а то и годами. Особенно негативно это сказывалось в военное время. Декларировалось, что местничество уничтожается как дело «вредительное и пагубное» для «общаго государственнаго добра». Открытого сопротивления этому решению не возникло, поскольку местничество было во многом уже отжившим институтом. Однако в боярской среде наблюдалось определенное недовольство, вызванное, по словам польского резидента, тем, что царь Федор «приказал сжечь книгу Государства Московского, содержавшую в себе означение степени и достоинства древних и знатных фамилий».

Была предпринята так называемая «боярская попытка» создать новую иерархию, которая «навечно» закрепила бы положение стоявших у власти боярских родов. В «Проекте устава о служебном старшинстве бояр, окольничих и думных людей по 34 ступеням» предлагалось не только сохранить практику присвоения членам Боярской думы наместнических титулов, ранее используемых при дипломатических переговорах, но и распространить применение этих титулов на внутригосударственные дела. Накануне «боярской попытки» десять высших наместничеств были закреплены за наиболее влиятельными боярами. Борьба вокруг проекта активно протекала в последние месяцы царствования Федора и не могла не сказаться на вопросе о престолонаследии.

Огромное впечатление на современников произвела царская реформа служилого платья. О ней сообщают практически все летописные произведения конца XVII века. Историки долгое время полагали, что царь Федор ввел короткое польское платье. Но, как установил современный историк Павел Седов, указ от 22 октября 1680 года предписывал «стольником, и стряпчим, и дворяном московским, и дьяком, и жильцом, и всяких чинов служилым людем носить служилое платье ферезеи и кафтаны долгополые… а коротких кафтанов и чекменей никому не носить». Запрещалось также ношение тяжелого верхнего платья – охабней и однорядок. Согласно одному из источников, указывалось «охобни и однорядки оставить для того, что те были одежды долги – прилично женскому платью и к служилому и дорожному времени непотребно, да и многоубыточно». Сохранилось свидетельство о жестких мерах проведения реформы: «И со многих людей в Кремле городе по воротам, з дворян и с подьячих, охобни и однорядки здирали и клали в караульню до указу».

В конце царствования Федора возник также проект реорганизации церковного управления. Оно должно было стать более дробным, децентрализованным. Намечалось создание 12 округов во главе с митрополитами, число которых при этом увеличивалось в два раза. Кроме того, предполагалось сократить территорию, находившуюся в непосредственном ведении патриарха. Патриарх Иоаким и его окружение активно сопротивлялись проведению реорганизации.

Коалиция в пользу Петра

Федор Алексеевич делал ставку на новых людей. Вторая половина его царствования отличалась ростом личного участия в делах управления страной и возвышением им любимцев из неродовитых семей Языковых и Лихачевых. Большое влияние при дворе приобрел Иван Языков, постельничий царя, вскоре получивший чин боярина. Нидерландский резидент Иоганн Келлер характеризовал его как «фаворита и первого министра». Роль клана Языковых и Лихачевых возросла после того, как они поспособствовали царскому браку с Агафьей Семеновной Грушецкой, против которого выступала группировка Милославских – родственников матери Федора Алексеевича. Брак этот, заключенный в июле 1680-го, оказался недолгим. Царица скончалась через три дня после рождения первенца, а вслед за ней умер и наследник царевич Илья.

Тогда же, летом 1681 года, ухудшилось здоровье царя Федора. Пошли разговоры о том, что его преемником в обход Ивана может стать Петр. Келлер сообщал в одном из донесений: «Если его царское величество умрет, то с большой очевидностью, что здесь произойдут большие изменения в управлении и то, что князь от второго брака, брат его царского величества, молодой человек больших надежд и сильно любимый, займет трон». В шведских дипломатических источниках, также свидетельствующих о симпатиях при дворе к Петру, упоминается, что «сторонники Ивана и сами называли последнего не иначе как неуклюжим бревном».

К этому времени, судя по всему, возросло недовольство царем Федором. Польский наблюдатель отмечал, что среди бояр были те, кто нововведения государя порицал, «говоря, что скоро и ляцкую веру вслед за своими сторонниками начнет вводить в Москве и родниться с ляхами, подобно царю Димитрию [имеется в виду Лжедмитрий I. – А. С.], женившемуся на дочери Мнишка».

Вскоре фавориты убедили царя вступить в новый брак – с Марфой Матвеевной Апраксиной. Здесь существенны два обстоятельства: с одной стороны, род Апраксиных был тесно связан с группировкой Языковых и Лихачевых, а с другой – Марфа была крестницей Артамона Матвеева, доверенного лица матери Петра, вдовствующей царицы Натальи Кирилловны Нарышкиной. Этим браком царские любимцы пытались подстраховаться на случай смерти болезненного Федора. При появлении у того наследника они рассчитывали на сохранение своих позиций при дворе, а если бы государь скончался, не успев обзавестись потомством, близость новой царицы к Матвееву давала бы им шанс войти в окружение Петра. Еще до царской свадьбы, в январе 1682-го, последовал царский указ в отношении опального и сосланного Матвеева: ему возвращались московский дом и вотчины и велено было «отпустить боярина и сына его с Мезени свободна в город Лух». Шведские дипломаты отмечали: «Предвидя, что по смерти царя избран будет Петр, к которому Матвеев был так близок, Языков, возвращая Матвеева ко двору, надеялся в будущем получить свое от последнего».

Свадебная церемония 15 февраля 1682 года проходила при закрытых дверях, в присутствии лишь узкого круга приближенных. Келлер доносил, что свадьба была совершена «к большому неудовольствию придворной знати». После венчания здоровье царя резко ухудшилось. По донесению того же Келлера от 21 февраля, бояре решили, что «в случае кончины царского величества… наследование троном перейдет» к царевичу «от второго брака».

Так еще за несколько месяцев до смерти царя Федора сложилась невольная коалиция между представителями родовитого боярства и группировкой Языковых и Лихачевых, направленная на поддержку Петра. Третьей стороной коалиции выступали патриарх Иоаким и его окружение, опасавшиеся реорганизации церковного управления и недовольные «латинскими» увлечениями государя. Объединение этих сил, имевших разные цели, вокруг фигуры юного царевича и обеспечило стремительное развитие событий 27 апреля 1682 года.

Воцарение

Федор Алексеевич скончался в четыре часа пополудни. В присутствии патриарха прошел обряд прощания с государем. Затем Иоаким, члены Боярской думы и придворные собрались в Передней палате и стали обсуждать вопрос о передаче престола. Князь Борис Куракин в «Гистории о царевне Софье и Петре» писал, что «большая часть как из бояр, и из знатных, и других площадных, также и патриарх явились склонны избрать меньшого царевича Петра Алексеевича». При этом партия Ивана «весьма слаба была, токмо что Милославские и некоторые по свойству к ним».

Среди приверженцев нарышкинской партии Куракин выделил князя Бориса Голицына, который «с патриархом Иоакимом вывел в Крестовую [палату] царевича Петра Алексеевича к боярам», после чего они его «проклемовали [то есть объявили царем. – А. С.] и крест стали целовать». Активными сторонниками Петра выступили также бояре князья Юрий и Михаил Долгорукие и весь их род, «князь Григорей Григорьевич Ромодановской и другие многие». «Петровцы» подготовились к неожиданностям, которые могли возникнуть в столь острый политический момент. Они явились в Кремль, «одевся в панцыри скрытно под платьем своим».

Выборы прошли удивительно быстро. Присяга новому царю началась «того ж часу» по смерти Федора. Петр стал царем в обход старшего брата Ивана по воле сопротивлявшегося западным веяниям патриарха и родовитого боярства, которое также с опаской относилось к преобразованиям. В этом смысле можно уверенно говорить о том, что будущий реформатор пришел к власти при поддержке консервативных сил.

Однако в события вмешались московские стрельцы. По свидетельству летописца, они меж собой рассудили, что избрание Петра произошло «по совету бояр, которые дружны Артемону [Матвееву] и Нарышкиным, дабы царствовать меньшему брату… а государством владети бы и людми мять им, бояром». 15 мая 1682 года стрельцы ворвались в Кремль. Жертвами их неистовства стали вернувшиеся в Москву Матвеев и виднейшие из Нарышкиных, князья Долгорукие, Языков и некоторые другие. Под давлением стрельцов Иван также был провозглашен царем, и сложилась уникальная в российской истории ситуация двоецарствия.

Двоецарствие

Иван V (его еще именуют Иоанном Алексеевичем) пробыл на троне почти 14 лет. При этом он остается одним из самых малоизвестных правителей нашей страны. Пятый сын царя Алексея Михайловича и его первой жены Марии Милославской с детства был болезненным. Окольничий Иван Желябужский объяснял: «А сперва он, великий государь, на царство не выбран для того, что очьми был скорбен [страдал болезнью глаз. – А. С.]». Историки полагают, что у него могли быть цинга и эпилепсия.

23 мая 1682 года стрельцы потребовали, чтобы оба брата царствовали вместе, а уже 26 мая они выдвинули новый ультиматум, чтобы Ивану быть старшим царем, а Петру – младшим. И наконец, еще три дня спустя решено было, что царевна Софья Алексеевна станет регентшей при своих братьях.

В сложной политической конструкции двоецарствия юные цари играли лишь номинальную роль, появляясь на публике во время церковных праздников, придворных церемоний и приемов послов. Реальная власть была сосредоточена в руках Софьи и ее приближенных. При этом, как отмечал известный исследователь Петровской эпохи академик Михаил Богословский, Иван присутствовал на торжественных мероприятиях более регулярно, нежели его младший брат. Впрочем, документы свидетельствуют об отрешенности старшего царя от происходивших вокруг событий. Секретарь шведского посольства Энгельберт Кемпфер, побывавший в Кремле в 1683 году, писал: «В приемной палате, обитой турецкими коврами, на двух серебряных креслах под святыми иконами сидели оба царя в полном царском одеянии, сиявшем драгоценными каменьями. Старший брат, надвинув шапку на глаза, опустив глаза в землю, никого не видя, сидел почти неподвижно».

Не отличаясь активностью в делах государственных, Иван в 1684 году женился на Прасковье Федоровне Салтыковой. У царской четы появилось на свет пять дочерей, две из них умерли в младенчестве. Интересно отметить, что потомки болезненного Ивана были вполне дееспособными и впоследствии занимали русский трон (его дочь Анна Иоанновна и правнук Иоанн Антонович).

В ситуации двоецарствия изначально был заложен конфликт, который рано или поздно должен был выйти наружу. Если Иван в силу своего нездоровья не лез в политику, то Петр, повзрослев, не мог не воспротивиться опеке со стороны старшей сестры. Такой момент настал в августе 1689 года, когда Петр, напуганный слухом о готовящемся его убийстве, ускакал из села Преображенского в Троице-Сергиев монастырь. Именно туда стали стекаться его сторонники. В первую очередь это были представители старомосковской знати, поддержавшие его еще в 1682 году. Оказался в обители Сергия и патриарх Иоаким, выступивший тогда инициатором избрания Петра на царство. Царевна Софья жаловалась своим приверженцам: «Послала я патриарха для того, чтобы с братом сойтись; а он, заехав к нему, да там и живет, а к Москве не едет». Практически единодушная поддержка младшего царя верхушкой московского общества способствовала его политической победе.

В столкновении повзрослевшего Петра с не уступавшей власть регентшей Иван в конце концов занял сторону единокровного брата. Когда Петр потребовал выдачи главы Стрелецкого приказа и одного из фаворитов Софьи Федора Шакловитого, Иван заявил старшей сестре, что «и для нее, царевны, не только для такого вора Шакловитого ни в чем с любезным братом ссориться не будет». А позднее выразил согласие с мыслью, высказанной Петром в письме к нему: «Срамно, государь, при нашем совершенном возрасте тому зазорному лицу [Софье. – А. С.] государством владеть мимо нас».

После удаления царевны в монастырь Иван по-прежнему не касался дел управления страной и пребывал «в непрестанной молитве и твердом посте». Он продолжал выполнять ритуальные обязанности, налагаемые царским статусом, и умер в январе 1696 года, не дожив до 30 лет. С момента его смерти Петр стал единоличным правителем и вскоре начал прославившие его реформы.

 

Две семьи «тишайшего» царя

Отец Петра, царь Алексей Михайлович Тишайший, вступил в первый брак в 1648 году. Его избранницей стала Мария Ильинична Милославская. Царица за 21 год супружества родила тринадцать детей – восемь дочерей и пять сыновей, некоторые из них умерли в младенчестве. От этого брака к моменту смерти царя в живых оставалось шесть царевен, отличавшихся хорошим здоровьем и крепким сложением, и два царевича – 14-летний Федор и 9-летний Иван, которые, в отличие от сестер, не могли похвастаться избытком физических сил. За пять лет до смерти и по прошествии почти двух лет после кончины первой супруги, в самом начале 1671 года, Алексей Михайлович женился на Наталье Кирилловне Нарышкиной – воспитаннице главы Посольского приказа боярина Артамона Матвеева. Во втором браке родились царевич Петр (к моменту смерти отца ему не было и четырех лет) и две царевны.

Отношения при дворе после второй женитьбы царя были очень непростыми и имели не только личностное измерение, но и политический аспект. Образно ситуацию обрисовал великий русский историк Сергей Соловьев: «Алексей Михайлович жил долго с первою женою, привязался к ней, вследствие чего во дворце образовалось и утвердилось много крепких отношений. Укрепили свое влияние Милославские со своими родичами, людьми близкими и сблизившимися, Милославские, люди даровитые, деятельные, умевшие приобретать влияние и пользоваться им, люди с легкою нравственностию, с неразборчивостию средств. И вдруг вследствие нового брака царя все это теплое гнездо, свитое ими и друзьями их во дворце, должно разрушиться! Новая царица со своею родней, своими ближними людьми; Матвеев хозяйничает во дворце. Столкновение интересов страшное и ненависть страшная».

В итоге в последние годы царствования Алексея Михайловича Милославские оказались на периферии политической жизни. Многие рычаги управления находились тогда в руках воспитателя царицы боярина Матвеева, постепенно возвышались члены семьи Нарышкиных. Все изменилось с приходом к власти царя Федора Алексеевича: Милославские снова резко укрепили свои позиции.

 

Лента времени

30 мая 1672 года

Рождение будущего императора.

27 апреля 1682 года

Избрание Петра на престол после смерти брата, царя Федора Алексеевича; возвращение в Москву опальных Артамона Матвеева и Нарышкиных.

15 мая 1682 года

Заговор Милославских, стрелецкий бунт и убийство Матвеева и Нарышкиных в Кремле, что привело к установлению двоецарствия Ивана и Петра.

1682–1689 годы

Регентство царевны Софьи Алексеевны.

27 января 1689 года

Венчание Петра с Евдокией Федоровной Лопухиной.

Август-сентябрь 1689 года

Бегство Петра в Троице-Сергиев монастырь, свержение царевны Софьи, приход к власти партии Нарышкиных.

1695–1696 годы

Два Азовских похода, начало строительства регулярного русского военного флота.

29 января 1696 года

Смерть царя Ивана Алексеевича, окончание двоецарствия.

1697–1698 годы

Великое посольство в Западную Европу, посещение Петром Голландии, Англии, Австрии и других стран.

1698 год

Второй стрелецкий бунт, возвращение из-за границы Петра, казни стрельцов; начало реформ.

 

Что почитать?

Павленко Н.И. Петр Великий. М., 1990

Седов П.В. Закат Московского царства. Царский двор конца XVII века. СПб., 2008

(Фото: LEGION-MEDIA)

 

 

«Это был титан»

июля 9, 2019

О личности Петра I и феномене петровских реформ в интервью «Историку» рассказал профессор Санкт-Петербургского филиала НИУ ВШЭ, доктор исторических наук Евгений Анисимов

Зачем Петр «Россию поднял на дыбы», как ему пришло в голову заняться ее европеизацией, можно ли было обойтись без этого и какой стала бы страна, если бы не он? Такие споры ведутся уже не одно столетие, что только подчеркивает подлинный масштаб этого незаурядного человека.

Была ли альтернатива?

– Что ждало Московское царство, если бы не случились петровские преобразования? Какова была альтернатива Петру?

– Действительно, иной раз кажется, что альтернативы Петру не было вовсе. Во многом такое восприятие – непосредственно его заслуга. Петр оказался необыкновенно умелым пропагандистом своих реформ, усердно трудившимся над тем, чтобы принизить все, что было до него, и возвысить все, что делает он сам.

Однако историки, которые занимаются XVII веком, полагают, что это был своего рода «прерванный полет», что Россия все равно шла по европейскому пути. И те преобразования, которые были намечены или даже уже осуществлены, только через призму грандиозных реформ Петра представляются ничтожными, а между тем в них был заложен все тот же европейский тренд. А значит, у России была альтернатива, которая состояла в том, чтобы совершить модернизацию страны, не разрывая с ее прошлым, не дискредитируя его и не втаптывая в грязь.

Ведь еще Николай Карамзин писал, что Петр своей критикой допетровской Руси унизил русских в их собственных глазах, что в итоге «мы стали гражданами мира, но перестали быть, в некоторых случаях, гражданами России». Можно ли было провести преобразования иначе? Думаю, да. Пример такого варианта развития есть – это революция Мэйдзи в Японии второй половины XIX века, результатом которой стала колоссальная модернизация страны, но без утраты ее национальных особенностей. Так что я считаю, что у России была альтернатива в виде более мягких реформ.

Петр же совершил ряд резких движений, которые внесли в русскую жизнь очень много инородного. В конце концов это привело к расколу русского общества. Верхи, которые главным образом модернизировались, стали чужды низам. И если до Петра культура была общей как для верхов, так и для низов, то благодаря ему произошел гигантский разрыв. И этот разрыв чувствовался чрезвычайно долго: революция 1917 года стала как раз революцией низов, которыми вся эта элита была просто смыта, физически уничтожена.

– Насколько личность одного человека, стоящего на самом верху, способна была определять характер и темпы преобразований?

– Хороший вопрос. Вообще петровские реформы – это, на мой взгляд, во многом реформы ненависти. Ненависти к прошлому. И не просто к прошлому, а к своему собственному прошлому. Так уж сложились его детство и юность, что с ранних лет он оказался в положении опального царя. Для него это было очень тяжелое время. С тех пор Петр всегда опасался покушений, и поэтому узкие улицы Москвы, ее тупички ему представлялись несущими постоянную угрозу. Недаром у нас в Петербурге одни проспекты.

Обстоятельствами и своим тогдашним окружением Петр был воспитан в ненависти к старой России. Отсюда его пристрастие к Немецкой слободе, ко всему, что связано с Западом. Но при этом он оставался русским царем и по своему властному менталитету был преемником своих предков.

В известном смысле с началом Северной войны Петр совершил переворот: было создано нечто вроде опричнины. То есть он фактически отстранил всю прежнюю политическую элиту, всех бояр от власти и вместо десятков людей, которые раньше решали дела в Боярской думе, стал опираться максимум на пять ближних людей, первым из которых был Александр Меншиков. В итоге сильная воля Петра в сочетании с неограниченной властью дали результат: ни больше ни меньше «Россию поднял на дыбы»! Пушкин очень верно это подметил.

– Вы упомянули о неограниченной власти. Но царская власть и до Петра была неограниченной. Или нет?

– Конечно, в основе самодержавия XVII века лежали многие начала, которые он подхватил и развил, но все-таки там был некий баланс сил, некая система сдержек и противовесов в допетровской России существовала. Эта система жила, пока не произошла катастрофа 1682 года, когда в борьбе за власть столкнулись два сильных клана. Исходом этой схватки стало то, что система сдержек рухнула. Петру уже нельзя было возражать по принципиальным вопросам: такая позиция расценивалась как проявление нелояльности, враждебности. Вот тут-то и вылезла на поверхность тираническая сторона его личности. Я бы, наверное, сказал так: до Петра в России было самодержавие, а при нем развилось самовластие.

Каприз Петра

– Сегодня, когда я шел к вам на интервью, переходил мост через Неву и, ощущая под собой эту водную стихию, вновь поймал себя на мысли о том, что просто в голове не укладывается, как волей одного человека можно было здесь построить столицу…

– Конечно! Причем сейчас берега Невы подняты на пять, шесть, десять метров. А то бы она еще больше разливалась и была шире примерно на 100–150 метров в дельте. И никаких набережных, мостов, зданий… Болото!

Карамзин называл Санкт-Петербург «блестящей ошибкой Петра». В свое время Сергея Шойгу, который тогда возглавлял МЧС, спросили, как он относится к первому российскому императору, и он ответил вопросом на вопрос: «Как можно относиться к государственному деятелю, который основал столицу в опасной природной зоне?!» И это действительно так.

Это был каприз, стремление любой ценой оторваться от Москвы, от московской древности, от своего прошлого и все начать сначала. Он ведь к этому времени в Кремле уже не останавливался – либо на Мясницкой во дворце Меншикова, либо в Преображенском, но только не в Кремле, который был для него символом опасности и старины. А старина в его представлении – это что-то смешное, непригодное, враждебное…

– Немодное.

– Немодное, да! И поэтому созданная Петром империя стала противовесом всему тому, что было раньше. Наследие Византии, которым гордились его предки, ему не подходило. В 1721 году при заключении Ништадтского мира он говорил, что греки ослабли в своем миролюбии и по этой причине погибли, а Россия должна быть сильной, вооруженной и ее должны бояться соседи, ведь только так она может существовать. Ориентиром Петра стал Рим, Римская империя. Отсюда и символы власти, и даже герб Санкт-Петербурга, города Святого Петра, очень напоминающий герб Ватикана.

– Был ли у Петра какой-то план реформ? Или все делалось хаотично, без общей системы?

– Петр был самоучка, причем талантливый самоучка. А самоучки бывают очень оригинальны в своих поступках, но, как правило, не могут действовать в рамках системы. Потому что ее у них нет. Так и у Петра. Никаких планов реформ у него не было. Если говорить, например, о реформе системы управления, то задачи ее реформировать ради реформирования не существовало. Старая правительственная машина, которая была Петром использована для ведения войны, фактически до Полтавы работала. Но потом, как старая телега, она просто не выдержала нагрузки и начала разваливаться. И тогда Петр предпринял различные шаги, в частности по созданию губерний, комиссариатов и прочего, чтобы в первую очередь получить деньги. Это вообще была самая серьезная проблема – получить деньги! Слишком много замыслов – слишком много трат. Потребовалась и подушная перепись населения: нужно было формировать новую налогооблагаемую базу.

Так что Петр действовал скорее рывками, все время оглядываясь на Запад в поисках подходящих институций. И в итоге он в каком-то смысле кастрировал западноевропейский административный опыт с его системой парламента, бюрократических учреждений и самоуправления.

– То есть?

– Ну вот верхний (парламент) и нижний (местное самоуправление) слои системы Петр на вооружение не взял. Он оставил лишь середину – бюрократию. И при нем эта бюрократическая машина, как сорняк на вспаханном поле, быстро разрослась и заполонила собой все. В результате главным в петровской России стал чиновник. Если до того опорой государства была земля (отсюда Земский собор, на который созывали представителей земли), то Петр стал использовать другой термин – «генералитет». Именно генералитет, военный и штатский, стал опорой российского императора.

Русский микс

– Что имели в виду сенаторы, поднося Петру титул императора? Что менялось?

– Разумеется, сенаторы были причастны к этому чисто формально – все инициировал он сам. Что же касается сути, то наделение царя титулом императора Всероссийского и наименованиями «Великого» и «Отца Отечества», произведенное в 1721 году, прямо отсылало к Древнему Риму. Петр вывел Россию в ранг великих держав, и в этой избранной компании он сам хотел занять неординарное место. Вот почему возникли претензии на императорский титул. А в геополитическом плане это означало новую цель – непрерывное расширение империи.

– Как это было воспринято «геополитическими партнерами»?

– Нельзя сказать, что на Западе с радостью это воспринимали. Россия стала еще одним конкурентом в борьбе за мировое господство, к которому все тогда стремились. Причем она стала конкурентом активным: вспомним, например, идею Петра о завоевании Индии и связанный с этим Персидский поход.

Правда, поначалу на Западе смотрели на все такие претензии с определенной долей скепсиса. Но Ништадтский мир, могущество, которого Россия к тому моменту достигла, произвели должное впечатление. И на Западе поняли, что да, Российская империя – это не миф, не оборот речи, это факт, с ней нужно считаться. Как писал французский посланник Жак де Кампредон, «только одним движением пальца Россия может выставить двести тысяч солдат и сто кораблей». И это стало существенным аргументом для Запада.

Теперь те государства, которые прежде пренебрегали Россией, как, скажем, Австрия, были вынуждены принимать ее в расчет. А потом вдруг оказалось, что имперские цели России совпадают с австрийскими – покончить с наследием Османской империи. И что Пруссии нужна часть Польши, а эту задачу тоже без России не решить. И так далее. В итоге с Россией стали считаться. Собственно, тут все так же, как и сейчас: сила определяет статус.

– Но империя – это не только расширение территории…

– Совершенно верно. Есть и, образно говоря, «внутреннее измерение». Новая, имперская Россия стала в значительной степени космополитической державой, где для иностранцев и местных инородцев появились возможности, несравнимые с прежними. Сторонники петровских реформ и вовсе считают, что русская культура в своем классическом виде во многом сформировалась именно в период империи, поскольку она впитала в себя многочисленные токи культур других народов. Так возник тот необыкновенный русский микс, который до сих пор является нашим достоянием.

– Русский мир как русский микс…

– Абсолютно точно! Как сформулировала когда-то Марина Цветаева, в тот момент, когда Петр остановил свой взгляд на маленьком арапчонке, взгляд его сказал: «Пушкину – быть!» Впрочем, критики императора на это возражают, замечая, что русский народ сам по себе необычайно талантлив и, даже если бы не было империи, у него все равно были бы и Пушкин, и Достоевский, и Толстой.

Цена вопроса

– Вы писали, что после смерти Петра генерал-прокурор Павел Ягужинский отмечал: страна находится на грани опустошения, все ресурсы уже исчерпаны и дальше реформы проводить нельзя. Это было действительно так? Или же это просто нежелание элиты дальше колупаться, как при Петре, ее стремление расслабиться?

– И то и другое. Конечно, люди, и элита в первую очередь, хотели отдохнуть. Ведь Петровская эпоха – это постоянные войны, походы, неизменное напряжение, исходившее прежде всего от самого неуемного императора. Петровская элита устала. Кроме того, не будем забывать, что все эти люди жили на брегах Невы, в новой столице. А в Петербурге в то время жить было совершенно невозможно. Речь шла о тяжелейших условиях – и климатических, и бытовых. Те, кому пришлось все-таки по долгу службы здесь пребывать, не испытывали по этому поводу никакой радости. И потому, когда в 1728 году император Петр II переехал в Москву, за ним потянулись все. Как писал историк Сергей Соловьев, потому, что «Москва – место нагретое». Это, несомненно, существенный момент…

– А что касается ресурсов?

– Я так скажу: в принципе жирок, который накопило русское крестьянство за время царствования Алексея Михайловича, еще был. И хотя при Петре с крестьянства драли три шкуры, кое-какие ресурсы все-таки оставались.

Но были и потери, в том числе демографические. И они были весьма внушительны. У нас в Петербурге постоянно идут споры: сколько здесь костей под нами? Я считаю, что минимум 100 тыс. человек полегло только при строительстве новой столицы. Всего же, думаю, из 12-миллионного населения, жившего в тогдашней России, потери при Петре составили не менее 500 тыс. человек. Это довольно много. Так что преобразования и войны, которые вела в то время Россия, дорого ей обошлись.

Дорого стоили и петровские авантюры. И это не только о Петербурге (мы ведь помним, что его можно назвать капризом Петра?). А Персидский поход?! Изнеможенная после 20-летней Северной войны страна, а Петр устремляется в новый поход, который стоит баснословных денег! Вдумайтесь: при тогдашнем годовом бюджете России в 6 млн поход обошелся в 1 млн рублей. Это была в чистом виде авантюра. И император, чтобы как-то компенсировать потери, вернувшись из похода, наполовину сократил жалованье служащим. Причем никто ему не мог возразить, потому что это самодержавная воля.

И давайте не будем забывать, что именно Петр запустил на полный ход механизмы крепостной экономики. Без этого он бы не выиграл войны, не построил бы в кратчайшие сроки флот, промышленность и новую столицу. При Екатерине II возведенная им крепостная экономика дала мощные всходы, и эта эпоха стала временем расцвета Российской империи. Расцвет, как в свое время петровские преобразования, опирался на принудительный подневольный труд, обеспечивавший эффект на протяжении всего XVIII столетия и первой половины XIX века – до тех пор, пока в Европе не началась промышленная революция. К этому времени стране потребовалась новая модернизация, но она по-прежнему делала ставку на крепостную экономику… Поэтому в середине XIX века мы пришли к «крымской катастрофе» – поражению в войне.

Репутация реформатора

– Какая репутация была у Петра среди российской элиты?

– С одной стороны, для просвещенного общества того времени, для истинных патриотов он – демиург, создатель новой России. И взращенные им люди, те самые «птенцы гнезда Петрова», это очень ценили.

С другой стороны, мне иногда вообще кажется, что в тогдашней России не было ни одного человека, который по собственному внутреннему убеждению, добровольно был готов следовать за ним. Но из-за того, что это была очень сильная личность, прокладывающая свой путь несмотря ни на что, огромное количество людей пошло за Петром. В том числе потому, что это было выгодно и удобно, это давало возможность продвинуться по службе.

Со временем для многих, кто достиг высших чинов благодаря Петру, вся эта суета становилась в тягость. Его ближайший соратник Федор Апраксин сетовал, что вот, государь, две недели от тебя нет писем и все дела стоят, ниоткуда деньги не возят. То есть без него все тут же вставало. И это очень хорошо видно по поведению того же Меншикова, который при нем начинал день в пять утра, ехал куда-то, чем-то до ночи занимался, а после смерти императора в шашки играл с генералами и жил в свое удовольствие. Поиграл бы он в шашки при Петре!

– Была ли серьезная оппозиция Петру?

– Тут сложно сказать, видимо, и да и нет. Прежде всего вспомним страшное подавление второго стрелецкого бунта. В итоге казнили 2 тыс. человек. Это была расправа. И она, разумеется, здорово напугала общество. Петр показал, что готов жестко поступать со своими противниками. Это надолго отбило охоту противостоять царской воле. Кроме того, здесь важную роль сыграли одержанные в ходе Северной войны блестящие победы Петра: на какое-то время они сделали его авторитет непререкаемым.

Но постепенно, судя по всему, недовольство стало расти. Американский историк Пол Бушкович написал об этом целую книжку, основанную на донесениях иностранцев. И из этих донесений следует, что все-таки оппозиция Петру была. Оппозиция была латентной, скрытой, но она существовала и группировалась вокруг царевича Алексея, который для многих ассоциировался с альтернативным петровскому вариантом развития. Напомню, не с возвращением к прошлому, как это преподносилось в советском фильме «Петр Первый», но с каким-то иным, более мягким выбранным сценарием. В итоге к 1718 году образовалось некое скрытое сопротивление среди аристократии. Видимо, представители крупных аристократических родов, невольно наблюдавшие за карьерными успехами Меншикова и тех иностранцев, которые окружали Петра, полагали себя обойденными, обиженными.

– И тут подоспело дело царевича Алексея…

– Да. И в ходе следствия выяснилось, что ему симпатизировали очень многие из правящей верхушки. Петр, кстати, не решился расширить дело, и это свидетельствует о том, что он понимал масштаб недовольства и в какой-то момент увидел, что перегибать палку нельзя. По сути, он ограничился лишь наказанием сына, после чего недовольство вновь стихло. Элита боялась, что в следующий раз царь уже не спустит дело на тормозах.

Нужно еще отметить, что против него довольно трудно было выступить, поскольку он был очень силен, очень сильна оказалась его магия власти. И наконец, у него имелись бдительные «псы» – все эти майоры гвардии, чем-то напоминавшие братьев Басмановых и других опричников. К концу жизни Петр создал сеть «майорских» канцелярий, которые завели дела буквально на всех – на всю элиту. И даже в этой ситуации, когда стало ясно, что почти все «птенцы гнезда Петрова» нещадно воруют, император ограничился только штрафами. Хотя когда все это вскрылось, многие просто дрожали от страха, Меншиков даже заболел…

Петровская «незавершёнка»

– Были ли у Петра планы крупных преобразований, которые он в итоге так и не осуществил?

– Да. Например, он планировал коренную реформу Русской православной церкви, которая означала бы ее фактическое уничтожение. Речь шла о ликвидации монастырей и упрощении служб и ритуалов. Петру явно нравилась простая и дешевая модель протестантской церкви. Он полагал, что Церковь должна служить государству и при этом дешево обходиться казне. Первую часть реформы Петр осуществил. Систему патриаршества, категорически противоречившую той самовластной системе, которую он создал, фактически отменил. Почему? В «Правде воли монаршей» Феофана Прокоповича прямым текстом сказано, что патриарх может восприниматься народом как второй государь и народ может за ним пойти, а это недопустимо.

– Пример «великих государей» – патриархов Филарета и Никона – был лишним подтверждением того, что такой сценарий возможен…

– Конечно! Но если раньше как об идеале речь шла о необходимости симфонии светской и церковной властей, то при Петре представить такую симфонию было уже невозможно. Поэтому вместо института патриаршества появилась Духовная коллегия, потом переименованная в Святейший синод, – по сути, орган исполнительной власти по вопросам православного вероисповедания, напрямую подчиненный царю.

Вспомним также обязательное для священников раскрытие тайны исповеди. Это из той же оперы: священник должен был нарушить один из главных своих обетов перед Богом ради выполнения государственной задачи. Еще одна идея Петра (правда, он не успел ее реализовать) заключалась в том, что монастыри должны были стать местом, куда бы уходили после службы увечные солдаты, и монахи вместо того, чтобы проводить время в молитвах, взяли бы на себя социальную функцию, присматривали бы за этими солдатами. И тем самым решали бы государственную задачу, как бы окупая свое существование.

Так что церковной реформе, на мой взгляд, лишь предстояло стать одним из грандиозных петровских преобразований. Петр так и писал: когда Господь меня призовет и спросит, что я сделал для блага Русской церкви, мне будет ответить нечего, ведь ее нестроения очевидны…

– Масштабные планы!

– Я вообще считаю, что если бы он лет на десять дольше прожил, то, может быть, были бы еще какие-то совершенно необычные шаги. Петр – это такой черный ящик, и часто появлялись совсем неожиданные, никем не ожидаемые решения…

– Вы всю жизнь занимаетесь Петровской эпохой и при этом часто критически оцениваете его поступки.

– При всей моей критике я все-таки преклоняюсь перед его феноменом. Вне всякого сомнения, это незаурядный человек. Да, он был прагматичен, циничен во многом, как, впрочем, всякий крупный государственный деятель. Но в то же время у него была идея, которая состояла в том, что Бог поставил его царем и его миссия – в насколько возможно лучшем правлении, с наибольшей пользой для страны. Петр не просто три шкуры драл с подданных – он подавал им личный пример служения Отечеству. Мы знаем много правителей России, которые были заняты собственными делами, а вовсе не заботами о величии державы. Он был в этом смысле совершенно иной.

Почему у него до сих пор такая высокая государственная репутация? Потому, что он не воровал. Потому, что он перед собой ставил романтическую, благородную по своей сути цель – принести пользу государству. И я за это его уважаю. Он был, конечно, титан, который ради Отечества и свою жизнь, и жизнь своей семьи, и жизни своих подданных крушил без разбору. И все потому, что у него была высокая цель.

– Сверхзадача.

– Да, сверхзадача. И он знал, чего хотел.

 

Лента времени

1700 год

Начало Северной войны, поражение от шведов под Нарвой.

16 апреля 1702 года

Манифест Петра I о приглашении иностранцев на поселение в Россию.

11 октября 1702 года

Взятие Нотебурга (Шлиссельбурга).

16 мая 1703 года

Основание Санкт-Петербурга.

Осень 1708 года

Победа над шведами в сражении при Лесной, переход гетмана Ивана Мазепы на сторону шведского короля.

27 июня 1709 года

Победа в Полтавской битве.

1710 год

Взятие русскими войсками Риги, Ревеля (Таллина), Выборга, Кексгольма (Приозерска); фактическое присоединение к России Лифляндии и Эстляндии.

22 февраля 1711 года

Учреждение Правительствующего сената.

Июль 1711 года

Неудача Прутского похода, переход к туркам Азова и Таганрога, уничтожение Азовского флота.

Март 1714 года

Указ о единонаследии, вынуждавший дворян служить.

Что почитать?

Анисимов Е.В. Время петровских реформ. Л., 1989

Анисимов Е.В. Петр Первый: благо или зло для России? М., 2017

(Фото: PHOTOXPRESS.RU, «ПЕТР I НА СТРОИТЕЛЬСТВЕ САНКТ-ПЕТЕРБУРГА». ХУД. Г. ПЕСИС. РИА НОВОСТИ, FINE ART IMAGES / LEGION-MEDIA)

Десять главных новаций Петра

июля 9, 2019

Империя

Создание новой структуры власти – Сената, Синода, коллегий – увенчалось принятием Петром 22 октября 1721 года титула императора Всероссийского. Россия стала третьей империей в тогдашней Европе (после Священной Римской и Османской), что подняло ее на новый уровень в системе международных отношений. Этот шаг закрепил территориальные приобретения после победы в Северной войне и заложил основу дальнейшего расширения державы. С новым титулом было связано окончательное оформление российского самодержавия. Принятый в том же году «Духовный регламент» утверждал: «Монархова власть есть власть самодержавная, которой повиноваться сам Бог за совесть повелевает».

Новая столица

Вернув России выход к Балтийскому морю, Петр сразу же велел заложить в устье Невы новую столицу, назвав ее именем своего святого покровителя, апостола Петра. В 1703 году царь лично выбрал место для Петропавловской крепости – первого каменного строения Санкт-Петербурга. Такое решение позволяло обосноваться на Балтике, наладить связи с Европой, а заодно покинуть Москву с ее патриархальным бытом и упрямым недовольством реформами. Строительство столицы на болотах потребовало большого труда, добровольно там селились немногие (в год смерти Петра в городе жило около 30 тыс. человек, в основном чиновники, моряки и солдаты). Прошло немало времени, прежде чем Санкт-Петербург превратился в величественную Северную Венецию.

Новый календарь

Приближая Россию к Европе, Петр указом 19 декабря 1699 года велел начинать год не 1 сентября, как раньше, а 1 января. Тем же указом следующий год объявлялся не 7209-м от Сотворения мира, а 1700-м от Рождества Христова. Новый год было приказано встречать по-европейски – «огненными потехами» (фейерверками), пальбой из пушек и наряжанием хвойных деревьев («учинить некоторые украшения от древ и ветвей сосновых, елевых и можжевеловых»). При этом русские отмечали праздник на 10 дней позже европейцев: в России сохранялся юлианский календарь, а более современный григорианский был введен только в 1918 году большевиками.

Новая орфография

Расширение системы образования и издание множества светских книг потребовали реформы русской орфографии – упрощения кириллицы с ее надстрочными знаками, лигатурами, буквенной записью чисел и прочими архаизмами. В 1710 году Петр своим указом упразднил сразу 14 устаревших букв, но некоторые потом вернул (в том числе отмененные сгоряча современные «и», «з» и «ф»). Были введены европейские (арабские) цифры, впервые употребленные в 1703 году в «Арифметике» Леонтия Магницкого.

Новый look

19 августа 1698 года вышел царский указ «О ношении немецкого платья, о бритии бород и усов», велевший с 1 сентября всем, кроме духовных особ и крестьян, брить бороды и носить европейскую одежду. Не дожидаясь указанной даты, Петр собственноручно остриг бороды и обрезал полы длинной одежды у нескольких приближенных. Указ 1705 года предписывал брать со всех, кто не желал расставаться с бородой, немалые деньги – от 30 до 100 рублей в год. Чуть раньше, в 1697 году, царь разрешил продажу табака и его публичное курение, что прежде строго запрещалось. На петровские ассамблеи пускали только гостей в европейском платье и без бород, притом непременно с дамами, чье присутствие дополняло новый облик российской элиты.

Военный флот

Военно-морской флот был самым любимым детищем Петра. Увлечение это началось с ботика на Измайловском пруду. Первый фрегат «Штандарт» был заложен на Балтике в 1703 году, а к концу Петровской эпохи Балтийский флот состоял из 400 больших и малых судов. Для подготовки морских офицеров в Москве была открыта Школа математических и навигацких наук, а в Санкт-Петербурге – Морская академия на 300 человек. Многие моряки учились за границей, там же строились некоторые корабли, хотя уже работали верфи в Петербурге, Воронеже, Казани. Впрочем, немалая часть русской элиты относилась к флоту как к «царской игрушке», и после смерти Петра он оказался надолго заброшен.

Подушная подать

Для повышения сбора налогов Петр в 1724 году своим указом заменил подворную подать подушной. Отныне каждый мужчина податных сословий (не включавших духовенство и дворянство) должен был ежегодно платить в казну по 80 копеек. Для определения численности налогоплательщиков с 1718 года провели первую перепись населения, по результатам которой все категории жителей империи были занесены в особые книги – ревизские сказки. Введение подушной подати позволило втрое увеличить доходы казны, но существенно ухудшило положение крестьян, которым приходилось еще и платить оброк помещику, отбывать солдатскую службу и исполнять другие государственные повинности.

«Табель о рангах»

Указ императора от 24 января 1722 года утвердил «Табель о рангах», разделившую всех военных, гражданских и придворных служащих на 14 классов (чинов). По достижении восьмого класса всякий чиновник получал потомственное дворянство, а военным его давал уже четырнадцатый класс. Отныне карьера зависела не от происхождения, а от усердия в службе. Упразднив старое боярство вместе с его привилегиями, Петр обязал всех представителей правящего класса служить государству, учиться (неграмотных на службу не брали) и участвовать в общественной жизни. «Табель о рангах» открыла доступ в дворянскую среду людям других сословий, а худородным дворянам – путь к высшим должностям, которые формировали новую аристократию.

Первая газета

Распространение в России просвещения сделало возможным появление в 1703 году первой печатной газеты «Ведомости», тираж которой составлял в разное время от 30 до 3000 экземпляров. Петр был не только инициатором издания газеты, но и ее редактором и даже автором некоторых текстов. Там публиковались сообщения о победах в Северной войне, пояснения сути правительственных указов, новости о разработках богатых природных ресурсов. Не обходили вниманием и сферу образования: «По веленьям его величества московские школы умножаются и 45 человек слушают философию и уже диалектику окончили». В Российской империи «Ведомости» выходили вплоть до 1917 года.

Святейший синод

В 1721 году Петр утвердил составленный его соратником Феофаном Прокоповичем «Духовный регламент», упразднявший патриаршество и заменявший его Духовной коллегией (впоследствии Святейшим правительствующим синодом). Члены Синода назначались императором из высших духовных лиц и при вступлении в должность приносили ему клятву верности, фактически становясь госслужащими (как и все священнослужители, которым предписывалось нарушать тайну исповеди, если речь шла о преступлениях против власти). Ограничение прав Церкви привело к росту веротерпимости: при Петре иноверцы смогли свободно исповедовать свою религию, хотя им по-прежнему строго запрещалось обращать в нее православных жителей империи.

Евгений Анисимов

(Фото: FINE ART IMAGES / LEGION-MEDIA)

Идеолог Петра Великого

июля 9, 2019

Феофан Прокопович в своих речах и проповедях создал самый настоящий культ Петра, существующий и доныне

Медный всадник – монументальный образ императора, поднявшего «Россию на дыбы», – берет свое начало в речах Феофана Прокоповича (1681–1736), реформатора Русской церкви, петровского сподвижника, одного из самых ярких и спорных мыслителей и писателей своего времени. Феофана ненавидели, ему поклонялись. И хрестоматия российского ораторского искусства, и антология национальной поэзии открываются его проповедями и виршами.

Четыре имени

О родителях Феофана мы почти ничего не знаем: даже фамилия отца, небогатого торговца, затерялась в запасниках истории. По одной из версий, при рождении будущего архиепископа нарекли Елеазаром. Он рано остался сиротой. Воспитание и свою фамилию дал ему дядя, брат матери, наместник Киево-Братского монастыря Феофан Прокопович. Киево-Могилянская академия не видала столь начитанных учеников, как младший Прокопович. Но для того, чтобы перед ним открылись двери европейских храмов науки, он перешел в унию и стал братом Елисеем.

По-видимому, он не был стоек в вопросах веры. Главным для него явилось иное служение – во имя смягчения нравов, развития искусства и науки. Прокопович слушал лекции в университетах Лейпцига, Галле, Йены и Рима. В Риме молодой человек изучал не только схоластику (к которой не питал пристрастия), но и античную философию. Он не стал слепым, прямолинейным западником. Так, проповеди иезуитов Прокопович называл «фабрикой испорченного красноречия» и ратовал за простоту и логичность, которые привлекали его в протестантской риторике. В 1702 году, набравшись мудрости в западных университетах, он без колебаний отрекся от униатства, вернулся в православие и вскоре принял монашество под именем Самуил, которое, впрочем, носил недолго. После смерти дяди он нарекся именем своего благодетеля и стал вторым Феофаном Прокоповичем.

Его воодушевляли начинания Петра, он верил в завидное будущее России и видел себя одним из преобразователей великой державы, которой, по его словам, «подобало простретися за пределы земные и на широкие моря пронести область свою». Среди его недоброжелателей ходили слухи, что Феофан не принимал пострига, а монахом только притворялся из карьерных соображений.

Тогдашняя Киево-Могилянская академия была ведущим учебным заведением православного мира, и Феофан играл в ней выдающуюся роль. Он преподавал и ораторское и поэтическое искусство, и философию, и физику, арифметику, геометрию. Лекции читал, по свидетельству современников, вдохновенно. Тогда же Феофан сочинил и поставил на сцене со студентами трагедокомедию «Владимир», посвященную Крещению Руси. Прокопович первым в русской драматургии обратился к сюжетам отечественной истории. Князь Владимир для него – истинный реформатор, по решительности сравнимый с Петром. Князю противостоят языческие обскуранты, свора фарисеев и ретроградов. Автор мечтал показать свой спектакль царю…

«За Могилою Рябою…»

Петр слушал проповедь Феофана 5 июня 1706 года в Киево-Печерском монастыре. Царь сразу понял, что перед ним – яркий, мыслящий союзник. Впервые порывистый самодержец нашел родственную душу в клирике.

Полтавскую победу Феофан воспел и в проповедях, и в стихах. Припомнил даже царскую треуголку, простреленную на поле сражения: «О шляпа драгоценная! Не дорогая веществом, но вредом сим своих всех венцов, всех утварей царских дражайшая!» Он подчеркивал, что Петр, в отличие от прежних царей московских, сам ведет за собой войска: «Ты не только посылал полки на брань, но сам твоим лице с супостату стал еси, на первые мечи, и копии, и огни устремился еси». Предателя гетмана Мазепу Прокопович сравнил с неблагодарным псом – и Петру важно было услышать это от оратора, который тесно связан с польско-малороссийской верхушкой. К тому же проповедник изящно сопоставил дату битвы с днем памяти библейского Самсона. Самсон одолел льва, а Петр – шведов, на гербе которых изображен царь зверей. Это сравнение произвело сильное впечатление на современников. В царствование Анны Иоанновны не без влияния Феофана в Петергофе установили фонтан «Самсон, разрывающий пасть льву», посвященный 25-летию Полтавской победы.

В 1711 году Петр приблизил к себе Прокоповича в Прутском походе. Тогда были написаны звучные стихи:

За Могилою Рябою

над рекою Прутовою

было войско в страшном бою.

В день недельный ополудны

стался нам час велми трудный,

пришел турчин многолюдный.

Тот поход не принес Петру новых лавров победителя, но автор дипломатично умалчивал о неудачах.

История литературы частенько развивается по логике парадокса. Но случай Прокоповича особенный. Духовное лицо, монах и архиерей, он стал, по существу, основателем русской светской литературы. Между тем после Прутского похода он был поставлен ректором академии и игуменом Братского монастыря. Феофан умел находить меценатов: под его рукой и обитель, и академия процветали. «И слух в народе носился, что в Братском монастыре клад найден», – шутил игумен.

В 1715 году Петр вызвал Феофана в Петербург. В те дни царь остро нуждался именно в таком соратнике – иерархе, который бы ратовал за подчинение Церкви интересам государства, поддерживал развитие наук и искусства, а главное – воспевал деяния монарха так образно и убедительно, что даже у недругов просыпалось уважение к победителю шведов и устроителю флота.

Перед отъездом в столицу Феофан писал приятелю: «Говорят, что меня вызывают для епископства; эта почесть привлекает меня так, как бы меня приговорили бросить на съедение зверям. <…> Употреблю все усилия, чтоб отклонить от себя эту честь и поскорее возвратиться к вам!» Но это было лукавство. Он стремился к власти и стал близким соратником Петра: то давал ему советы, то сам следовал установкам монарха, развивая его идеи. В проповедях и трактатах, в поэзии и драматургии Прокоповича складывалась идеология петровской России. Без честолюбия таких степеней не достигают.

«Правда воли монаршей»

Царь понимал: чтобы изменилась политическая реальность, недостаточно одних указов. И даже такие проверенные средства, как кнут и пряник, не дадут желанного результата. Необходим талантливый «толмач», который растолкует мысли реформатора подданным, в том числе и потомкам. Петр был необыкновенным царем – и ему требовался такой же «штучный» идеолог.

Услужливый вития находил для описания петровских трудов слова, которые не могли не впечатлить самодержца. Он объяснял с церковной кафедры каждый шаг преобразователя, каждое его начинание, даже самое вздорное. «Деревянную он обрете Россию, а сотвори златую», – говорил Феофан про Петра. Сказано – как золотом по бархату: «Какову он Россию свою сделал, такова и будет: сделал добрым любимою, любима и будет; сделал врагам страшную, страшная и будет; сделал на весь мир славную, славная и быти не престанет». Неудивительно, что эти проповеди по воле самодержца, знавшего толк в пропаганде, публиковались и на русском, и на латыни – для европейцев.

Чтобы угодить своенравному монарху, Феофан готов был вывернуть наизнанку даже христианские представления о смирении и воздержании. Однажды он произнес проповедь во славу вовсе не монашеского жизнелюбия: «Есть люди, которым кажется все грешным и скверным, что только чудно, весело, велико и славно: они самого счастья не любят; кого увидят здорового и хорошо живущего, тот у них не свят; хотели бы они, чтобы все люди были злообразны, горбаты, темны, неблагополучны». Такие слова Петр – неуемный эпикуреец и жизнелюб – мечтал услыхать с юности. Феофан сумел ему потрафить, как никто другой. Консерваторы не просто критиковали – бичевали проповедника за «мудрствования реформатские неслыханные», но поддержка монарха заставила умолкнуть противников петровского идеолога.

Посвящение Феофана в епископы вызвало скандал в архиерейской среде. Нашлись доброхоты, хлопотавшие об отстранении от кафедры «еретика». Однако Петру было достаточно повести бровью, чтобы ревнители благочестия смиренно приумолкли. Царь щедро награждал своего лучшего пропагандиста – домами, вотчинами, даже кораблями.

Русская церковь в XVII веке оставалась монополистом во многих областях – от каменного строительства до школы. Этот перекос не устраивал уже предшественников Петра. А своенравную натуру нашего первого императора и вовсе невозможно было удержать в режиме церковного календаря с ежедневными богослужениями… Петру понадобились светские науки и искусство, воинская дисциплина, основанная не только на религиозных началах. Потеснить позиции «монополии» можно было лишь изнутри – этим и занялся Прокопович. Проще всего записать Петра, а заодно и его идеолога, в отступники. Но они считали церковную бюрократию пагубной и для государства, и для веры и видели панацею от бед в укреплении трона.

Большего монархиста, чем Феофан, и вообразить трудно. «Русский народ таков есть от природы своей, что только самодержавным владетельством храним быть может. А если каковое-нибудь иное владение правило воспримет, содержаться ему в целости и благосостоянии отнюдь не возможно» – таков его принцип. В монархе он видел не просто безоговорочного хозяина «всея земли», но и главу Церкви, которая, по мнению Феофана, должна быть механизмом в государственной машине.

Он не был инициатором упразднения патриаршества – скорее сам метил в предстоятели. Но Петр принял твердое решение: царский трон должен оставаться единственным центром силы в государстве. И Прокопович безропотно и даже вдохновенно разработал «Духовный регламент» – своеобразный сценарий церковной реформы. В 1721 году была учреждена Духовная коллегия, заменяющая патриарха. Вскоре проповедник предложил для этого органа управления более высокопарное название – Святейший синод. Феофан составил и послание константинопольскому патриарху Иеремии III, которого нужно было склонить к одобрению преобразований. Его красноречие и здесь не дало осечки.

Не менее щекотливую задачу он сумел выполнить, когда потребовалось обосновать петровский указ о престолонаследии. «Монарх не токмо волен, но и должен поставлять наследника по себе, не по естеству их, но по достоинству», – утверждал Феофан в трактате «Правда воли монаршей». С предрассудками он, как видим, не считался, но для того времени это был весьма смелый ход.

Феофан стоит у истоков едва ли не всех основополагающих петровских мифов. Здесь и основание флота, и личное мужество, и приверженность трудам, и умение выдвигать способных людей без оглядки на их происхождение, и человеколюбие. После Гренгамской победы, в сентябре 1720 года, в петербургском Троицком соборе Прокопович произнес «Слово похвальное о флоте», в котором начал историю российского мореплавания с петровского ботика, именно после этого превратившегося в легенду. Так складывался прижизненный культ первого русского императора, вскоре ставший и посмертным: большинство мемуаристов, публицистов, поэтов и биографов опирались на Феофановы проповеди и «Историю императора Петра Великого от рождения его до Полтавской баталии».

«Пастырь стад словесных»

Когда пришло время прощаться с государем, Феофан выразил чувства всех его апологетов: «Что се есть? До чего мы дожили, о россиане? Что видим? Что делаем? Петра Великого погребаем! Не мечтание ли се? Не сонное ли нам привидение? О, как истинная печаль! О, как известное наше злоключение!»

Его скорбь была искренней: он понимал, что достойного наследника император не оставил. Феофан продолжал сочинять панегирики в честь новых монархов – Екатерины I, Петра II, но – с меньшим пылом. Политическое влияние «первенствующего члена Синода», коим он стал в 1726 году, возросло при Анне Иоанновне. Прокопович был опорой государыни в первые дни ее царствования. Во время коронации он провел ее для принятия Святых Даров в алтарь. Женщину, да еще и вдову лютеранина, – в алтарь! Но Феофан подчеркивал, что она – самодержавная правительница – является и главой Церкви. Именно он убедил Анну разорвать «Кондиции» – документ, ограничивавший монаршую власть в пользу Верховного тайного совета, в котором заправляли князья Голицыны и Долгоруковы. В те дни Феофан по старой памяти сложил вирши: «А ты всяк, кто ни мыслит вводить строй обманный, // Бойся самодержавной, прелестниче, Анны. // Как оная бумажка, вси твои подлоги // Растерзанные падут под царские ноги».

Почти вся его жизнь в то время была связана с Тайной канцелярией: он либо давал объяснения по доносам недругов, либо доносил на них сам. Из всех ристалищ выходил победителем. Ведь начальники Тайной канцелярии – Петр Толстой и Андрей Ушаков – дорожили дружбой Феофана, он даже поучал их, как вести дознание. А потому противники томились в темных кельях монастырей на далеком Русском Севере. В те годы в заточении оказались девять архиереев, десятки священников. Прокопович имел прямое отношение к этой волне преследований – и его подчас называли «инквизитором». Ярости по отношению к оппонентам ему было не занимать. Недаром первый биограф Феофана академик Готлиб Байер называл своего героя «зеленоглазым холериком сангвинического темперамента».

Прокопович не боялся наживать врагов – как среди современников, так и среди потомков. Богослов, историк Церкви отец Георгий Флоровский уже в ХХ веке писал о нем без снисхождения: «Это был типический наемник и авантюрист… Феофан кажется неискренним даже тогда, когда он поверяет свои заветные грезы, когда высказывает свои действительные взгляды. Он пишет всегда точно проданным пером. <…> Однако Петру лично Феофан был верен и предан почти без лести и в реформу вложился весь с увлечением». Впрочем, даже Флоровский отмечал, что Прокопович был «умен и учен». А в петровской России таких людей не хватало…

Забот на него сваливалось без счета. Феофан и сам был жаден до власти, до трудов. После пятидесяти его изнуряли болезни. «О главо, главо! разума упившись, куда ся приклонишь?» – повторял он, отягощенный тяжкими мыслями.

Участие Феофана в расправах над оппонентами не лучшим образом сказалось на его посмертной репутации. Не подвергался сомнениям только его талант проповедника и оратора. Василий Майков в 1777 году сочинил надпись к портрету Прокоповича, где назвал его «пастырем стад словесных». Неоспоримы и его просветительские заслуги. Феофан создал букварь «Первое учение отрокам», выдержавший 11 изданий. И школа «для сирот всякого звания», которую он учредил в собственной усадьбе на набережной Карповки, стала лучшим русским учебным заведением того времени. Школе и ее питомцам Прокопович завещал едва не половину своего состояния. Но после смерти архиепископа никто не взял на себя заботы о его детище. Не по плечу оказалась Феофанова ноша.

 

Что почитать?

Смирнов В.Г. Феофан Прокопович. М., 1994

Буранок О.М. Феофан Прокопович и историко-литературный процесс первой половины XVIII века. М., 2014

(Фото: LEGION-MEDIA)

 

Дипломатия Петра

июля 9, 2019

Первый русский император отличался ясным пониманием того, что нужно России с точки зрения ее национальных интересов, считает заведующий кафедрой отечественной истории ИГН МГПУ, кандидат исторических наук Игорь Андреев

Именно это понимание, а также умение Петра на деле отстоять интересы страны и дали такой потрясающий результат. Россия, долгие годы находившаяся на периферии европейской политики, при нем стала в полном смысле слова великой державой.

Роль Великого посольства

– Почему Петр, начавший свою активную внешнеполитическую деятельность с Азовских походов, не стал настаивать на союзе против Османской империи и легко переключился на союз против Швеции?

– Войну с турками Петр унаследовал от правительства царевны Софьи. Тут уж волей-неволей надо было продолжать. Энергии и воинственного настроя у царя было через край: он хотел как можно скорее показать себя в серьезном деле. Правда, Петр сосредоточил свои усилия на ином направлении, чем фаворит Софьи князь Василий Голицын, а именно на Азове и Азовском море. Причин тому было много. Одна замечательно сформулирована историком Сергеем Соловьевым в его «Публичных чтениях о Петре Великом»:

«Шкипер не пойдет в степной поход». Под шкипером, конечно, подразумевался Петр…

В ходе Великого посольства 1697–1698 годов царь, как известно, сменил приоритеты. Главным стало балтийское направление. Исследователи справедливо связывают эту перемену с начавшейся в Европе подготовкой к Войне за испанское наследство, побуждавшей союзников России искать мира с Портой. В этой ситуации России пришлось бы воевать с Османской империей один на один, поддержки в такой кампании у нее бы не было.

– Какова была роль Великого посольства в формировании внешней политики Петра? Как можно охарактеризовать это дипломатическое путешествие?

– Не хотелось бы повторять общеизвестные положения, связанные с Великим посольством. Да, безусловно, к 1697 году возникла необходимость вдохнуть новые силы в издыхающую Священную лигу (альянс перед лицом османской угрозы Священной Римской империи, Речи Посполитой и Венецианской республики, к которому присоединилось и Московское царство еще при Софье), а заодно можно было попытаться привлечь новых союзников для борьбы с Портой. Это тем более было важно, поскольку после захвата Азова и выхода к Азовскому морю стало очевидно: в Стамбуле и Бахчисарае с подобными потерями не смогут примириться. По своим последствиям Азовские походы ни в какое сравнение не шли с русско-украинскими походами в Крым Голицына. Тогда, несмотря на солидный масштаб предприятия, русские скорее пугали. Здесь же задели по-серьезному, лишив Турцию важного форпоста в Северном Причерноморье. Следовало ждать ответной реакции и готовиться к ней.

Но для Петра эта важная причина организации посольства была еще и… поводом. Поводом познакомиться с Европой. Сколь поучительными ни были для царя частые поездки в Немецкую слободу, последняя оставалась не более чем жалким осколком Европы, возникшим на берегах Яузы благодаря никоновскому неприятию всего иноверческого. Петр жаждал большего. Для него эта поездка – и возможность обретения новых знаний, и личное знакомство с европейскими странами, реализация давней мечты любознательного монарха.

На самом деле стоит задуматься над феноменом Великого посольства. По русской традиции место пребывания государя – столица. Если он ее и покидал, то ненадолго, чаще всего демонстрируя подданным свою набожность богомольными походами по монастырям. Даже на войну царь отправлялся лишь в том случае, если речь шла о значимых кампаниях, которым придавался особый религиозно-политический смысл, – типа завоевания Казани или возвращения Смоленска. Из Романовых первым «за границу», в пределы Великого княжества Литовского, а позднее под Ригу, выезжал Алексей Михайлович, что, конечно, уже было новшеством.

Петр решился покинуть страну почти на полтора года! Вообще, если суммировать время, проведенное им за рубежом, то мы должны признать, что из всех царствующих особ дома Романовых с ним может состязаться разве только Александр I. И это притом, что их разделяет даже не столетие, а целая эпоха. Так что Великое посольство Петра – настоящее «открытие» Европы. Думаю, что без этого едва ли возник бы Санкт-Петербург, с приписанной ему Александром Пушкиным функцией стать окном в Европу.

Что касается непосредственного дипломатического следствия Великого посольства, то оно хорошо известно. Царь, повторюсь, кардинально изменил направление своей внешней политики, переместив внимание с юга на север – на Балтику.

Почему Швеция?

– И тогда Петр обратил свои взоры на Швецию. Почему именно на нее?

– Из трех главных внешнеполитических задач, стоявших перед Россией после Смуты, две были частично решены. На центральном направлении удалось вернуть Смоленск и Северские земли. Больше того, Левобережная Украина и Киев вошли в состав Русского государства. В определенной мере была решена и задача на южном, крымском направлении. Засечные черты, эти «Великие Китайские стены» на русский лад, не просто защитили от крымцев территорию страны – южные границы сдвинулись и поползли вглубь Дикого поля, на благодатной почве которого стал расти хлеб, а не степной ковыль. Набеги пошли на убыль. Крымцам стало себе дороже искать счастья в грабеже и полоне: можно было остаться и без головы.

Таким образом, XVII век, преимущественно решив две внешнеполитические задачи из трех, дал возможность Петру сосредоточиться на северо-западном направлении. Пускай с оглядкой на Крым и Османскую империю и с приглядом за дряхлеющей Речью Посполитой. Но важно и исторически необходимо было сконцентрировать внимание на Балтике, не распылять силы, учитывая мощь Швеции и ограниченность ресурсов России.

– Какие цели ставил Петр, начиная эту войну?

– Его целью на начальном этапе войны было вернуть России территории в районе Финского залива, которые отошли к Швеции по Столбовскому и Кардисскому договорам. С точки зрения Петра, это было возвращение «дедин» и «отчин», незаконно отторгнутых северным соседом.

Однако по мере успехов в Прибалтике планы царя менялись, как и договоренности с союзниками. Так, изначально территория Шведской Ливонии с Ригой должна была отойти к землям тогдашнего союзника Петра – польского короля Августа II (именно обещанием добиться этого Август во время избрания на трон Пястов привлек на свою сторону немало поляков). Но сепаратным договором 1706 года со шведами король перечеркнул прежние условия союза.

Впрочем, после Полтавы и возрождения Северного союза формального основания для пересмотра давних договоренностей особо и не требовалось. В дело вступал уже иной фактор – изменившийся расклад сил между союзниками. Теперь не только Ингерманландия и часть Карелии, но и Лифляндия и Эстляндия оказались в сфере внимания русского царя. Не случайно на исходе первого десятилетия XVIII века в Москве была отчеканена медаль с профилем Петра на аверсе и Геркулесом на реверсе. На плечах героя здесь изображен земной шар с Лифляндией (с надписями: Нарва, Рига, Дерпт и т. д.). Август II, хоть и именовался Августом Сильным (равно как и Красивым), тягаться с Петром-Геркулесом, конечно, не мог…

– Была ли альтернатива Северной войне?

– Одно из следствий Великого посольства – осознание Петром важности торговых связей для роста богатства страны. Однако развитие российской экономики тормозило отсутствие удобных морских гаваней, и в первую очередь на Балтике. Пока сохранялась подобная ситуация, промышленность и торговля в русских городах не могли набирать обороты. При этом надо иметь в виду, что эта ситуация – результат не только более успешной конкуренции со стороны иноземцев-торговцев, но и политики соседей, создававших многочисленные препоны на пути России. Преодолеть сложившееся положение экономически, учитывая разность в уровне развития, не было возможности.

Швеция же со времен короля-воителя Густава II Адольфа проводила политику превращения Балтики в «шведское озеро». До конца эти планы не были реализованы. Однако шведам удалось взять под контроль устья всех главных рек, впадающих в Балтийское море, и расположенные там города. А это означало контроль над балтийской торговлей со всеми вытекающими отсюда преимуществами и способностью влиять на сопредельные страны. Изменить ситуацию дипломатическим путем не представлялось возможным. Недаром в антишведский Северный союз вошли государства, имевшие между собой достаточно острые противоречия, как, например, Русское царство и Речь Посполитая. Получается, что антишведские настроения перевесили все. Столкновение становилось неизбежным. Думается, без всяких альтернатив.

Риски Северной войны

– Были ли в ходе Северной войны критические моменты, когда успех союза оказывался под угрозой?

– Да, конечно. Были ситуации достаточно критические. В первую очередь это нарвское поражение русской армии в ноябре 1700 года. Утрата артиллерии, части офицерского корпуса и лучших на тот момент воинских формирований, не говоря уже о мощном уроне, который был нанесен международному престижу России, – все это сопоставимо с военной катастрофой.

Кризис удалось преодолеть – отчасти благодаря недальновидности шведского короля Карла XII, который отказался от похода вглубь России, решив, что с ней вопрос решен и следует сосредоточиться на разгроме Саксонии, отчасти благодаря созидательной энергии Петра, сумевшего величайшим напряжением всех сил страны мобилизовать необходимые для победы ресурсы. Говорят, неудача – проба гения. Петр эту пробу выдержал.

Еще один кризис – события под Гродно 1706 года, когда из-за внезапного броска Карла XII русской армии грозило окружение.

– И Прутский поход, наверное? Хотя его вряд ли можно назвать частью Северной войны, тем не менее этим поражением Петра Швеция вполне могла в тот момент воспользоваться…

– Именно так. Прутский поход 1711 года также едва не окончился совершенным поражением. Известен удивительный факт. Столкнувшись с угрозой пленения, Петр наказывал сенаторам: «Если случится сие последнее, то вы не должны почитать меня своим царем и государем и ничего не исполнять, что мною, хотя бы по собственному повелению, от вас было требуемо, покамест я сам не явлюся между вами в лице своем». Речь шла прежде всего о Петербурге, который он запрещал отдавать «в обмен за царскую персону». Если вдуматься, случай беспрецедентный, как никакой другой характеризующий Петра Великого.

– Насколько велики были риски его внешней политики?

– Активная внешняя политика всегда сопряжена с рисками. Стоит отметить, что эти риски возникают не только вследствие поражений, но и, как это ни парадоксально звучит, вследствие успехов. В том смысле, что петровские победы меняли всю прежнюю систему международных отношений. В августе 1709 года философ Готфрид Вильгельм Лейбниц, одним из первых осознавший последствия Полтавы, предупреждал русского посланника в Вене (разумеется, для передачи царю): «Вы можете себе представить, до какой степени многих удивил великий переворот на севере… Говорят обыкновенно, что царь сделался опасным для Европы и будет нечто вроде северного турка».

При европейских дворах стали осознавать, что пришел новый игрок, куда более могущественный, нежели Швеция. Обеспокоены были все, и особенно «владычица морей» Англия. Враждебное отношение к России было даже подкреплено на исходе Северной войны демонстрацией британского флота на Балтике. Впрочем, до создания антирусского союза тогда дело не дошло.

Новый стиль дипломатии

– Был ли Петр успешным дипломатом или главной для него являлась все-таки военная составляющая внешней политики?

– Здесь важно сделать уточнение. Что имеется в виду? Если речь идет о личных качествах государя, то надо признать, что далеко не все они были подходящими для дипломатического поприща. Царь был нетерпелив. Во всяком случае, он не любил ждать. Качество, мало приемлемое для дипломата. Правда, такой недостаток с лихвой окупался ясным пониманием того, что нужно России с точки зрения ее национальных интересов. И не только пониманием, но и умением реализовать это понимание.

Не будем забывать, что Петр преобразовал дипломатическую службу России по западноевропейскому образцу. При нем тяжеловесная, мало отвечающая вызовам времени средневековая российская дипломатия ушла в прошлое. Так, фрагментарные дипломатические контакты, которые осуществлялись направляемыми за границу посольствами (таким было и Великое посольство), сменились постоянными миссиями, возглавляемыми послами-министрами (до Петра единственная постоянная миссия России была в Речи Посполитой, тогда как Франция Людовика XIV, например, держала своих послов при 17 европейских дворах). Задача полномочных послов, выражаясь современным языком, состояла в том, чтобы постоянно мониторить ситуацию в стране пребывания и, отслеживая малейшие изменения, упреждать, предупреждать и по возможности парировать козни реальных и потенциальных противников (как это, скажем, долгое время успешно делал в Стамбуле Петр Андреевич Толстой).

Кроме того, Петр I постепенно отказывался от услуг Посольского приказа, предпочитая пользоваться так называемой Посольской походной канцелярией. И не только из-за своих постоянных разъездов. Его дипломатия нуждалась в более гибком, оперативно реагирующем органе управления, каким в конечном счете и стала Коллегия иностранных дел.

– Петр, в отличие от своих предшественников, сам вел переговоры…

– И даже заключал договоры, как это было в Раве-Русской в 1698-м или в Амстердаме в 1717-м. Вообще же Петр тяготел к неофициальным встречам с их возможностью более откровенного разговора с оппонентами. Если кто-то видел в этом «азиатскую хитрость царя-варвара», то это не так. Ведь «расслаблялись» обе стороны, так что на первый план выходило умение проводить свою линию. А в этом Петр преуспел!

Существенно, что царь был реалистом и хорошо понимал: любая договоренность может быть прочной лишь при учете взаимных интересов. В отличие от своих союзников (здесь уместно вновь упомянуть об интригах Августа II при заключении Альтранштедтского сепаратного мирного договора со Швецией), Петр стремился держать слово. «Лучше можно видеть, – писал он, – что мы от союзников оставлены будем, нежели мы их оставим, ибо гонор пароля [честь данного слова. – «Историк»] дражае всего есть».

Таким образом, Петра можно назвать и творцом отечественной дипломатии Нового времени, и творцом нового стиля в дипломатии.

– Но была ли война главной составляющей внешней политики Петра?

– Думаю, что нет. Петр по натуре был созидатель, а не разрушитель и завоеватель. После второй Нарвы, утвердившись на берегу Финского залива и основав Санкт-Петербург, он имел намерение обратиться к мирному строительству. Не случайно русский царь предложил шведам начать мирные переговоры. Но увязший в Польше Карл высокомерно отклонил это предложение. Пришлось продолжать воевать. Так что вне зависимости от намерений Петра военная составляющая все время выходила на первый план. И в дальнейшем было так: поиски мира разбивались об упрямое нежелание противной стороны. В итоге вопрос о приоритетах отпадал сам собой по очень простой причине: мир – дело обоюдное и требует или доброй воли сторон, или принуждения к тому одной из них.

Неудачи на юге

– Что стало причиной неудачи Прутского похода и сильно ли это поколебало престиж России и ее позиции в Европе?

– Прутское поражение – следствие целого ряда просчетов и ошибок, как политических, так и военных. Например, разделения сил, из-за которого окруженная армия оказалась без кавалерии, прижатая к берегам Прута в крайне неудобной местности. Свою роль сыграла и переоценка возможностей и устремлений балканских народов, намерений и сил валашского и молдавского господарей и т. д. Но все же главная причина поражения – переоценка Петром своих сил, ставшая естественным следствием полтавского «головокружения от успеха». В этом плане прутская неудача оказалась для него горьким, но полезным уроком. После нее он вновь обрел прежнюю осмотрительность и понял, насколько пагубно распыляться.

И еще одно соображение. Ведь пройдет не так много лет, и русские генералы времен Екатерины II с вдвое меньшими силами, чем у Петра, станут обращать в бегство многочисленные турецкие войска. В 1711 году этого не случилось, хотя яростные атаки янычар были отбиты с большими для них потерями. Причина очевидна: русская армия, несмотря на первые победы в Северной войне, все еще пребывала в стадии становления. И ей только предстояло обрести непоколебимую уверенность в себе, умение навязывать свою волю и действовать быстро и инициативно, то есть начать проявлять те качества, которые прославят ее в середине – второй половине XVIII века. Но для этого и необходимо было пройти школу Северной и Семилетней войн, сформировать и усвоить победоносную воинскую традицию. В 1711-м этого еще не было. Однако это закладывалось и выковывалось именно в эти годы.

Несмотря на плачевный исход, Прутский поход лег в основание восточной и балканской политики Российской империи. Недаром турецкие знамена, захваченные в Чесменском сражении, были положены на гробницу Петра: Екатерина Великая тем самым демонстрировала преемственность своей политики.

– Какие цели, ставившиеся Петром на внешнеполитическом поприще, оказались нереализованными и почему?

– Думаю, из сказанного выше понятно, что главная внешнеполитическая неудача Петра связана с южным направлением. По крайней мере, он сам так считал. В одном из писем своему соратнику Федору Апраксину он жаловался, что пришлось уйти из тех мест, «где столько труда и убытков положено». Сожжение флота (того самого, с которым связывают знаменитый вердикт Боярской думы: «Флоту быть!»), оставление Азова и Азовского побережья ассоциировались у царя с невосполнимыми потерями: «Господь Бог изгнал меня из этого места, как Адама из рая».

Строитель великой державы

– Имел ли Петр планы завоевания европейских государств, в чем его обвиняли и тогда, и позже?

– Конечно, нет. Это, однако, не значит, что он не вынашивал планов по усилению присутствия в Центральной Европе. Здесь можно сослаться на достигнутые им договоренности и заключение династических браков, благо у Петра был для этого свой «товар» – подрастающие собственные дочери и дочери единокровного брата Ивана. Подобные намерения были вполне естественны для победителя, внесшего основной вклад в крушение великодержавия Швеции.

– Как можно оценить роль России в европейской системе отношений того времени? Насколько серьезно Петр повлиял на ход истории в Европе?

– Появление новой державы, претендующей на роль великой, естественно, изменило всю конфигурацию отношений в Восточной и Центральной Европе. Система европейского равновесия, с таким трудом выстроенная по окончании Тридцатилетней войны, утратила прежнюю устойчивость. Пришлось возводить ее заново, с учетом интересов Российской империи и ее присутствия на международной арене. Даже когда Россия при ближайших преемниках Петра резко снизила свою дипломатическую и политическую активность, с ней вынуждены были считаться и выстраивать отношения…

– Где, на ваш взгляд, Петр добился наибольших успехов – в реформировании России или на внешнеполитической арене?

– Я бы не стал сравнивать и уж тем более противопоставлять одно другому. Мне кажется, это явления разного порядка, однако не лишенные взаимосвязи. Реформирование осуществлялось в форме европеизации, причем отличной от того, что было раньше. И по масштабам, и по темпам, и, главное, по глубине преобразований. Прежнее, «механическое» заимствование уступило место стремлению воспринять и перенести на русскую почву часть европейских ценностей и достижений. Осуществить такое без вступления «в сообщество политических наций» (фраза из обращения сенаторов к Петру I в 1721 году) было бы просто невозможно. Дипломатия становилась важным фактором развития страны. Она помогала привлекать из европейских государств новейшие технологии, специалистов, осваивать культурные и научные достижения и т. д. – словом, содействовала всему тому, что мы связываем с петровской модернизацией.

С другой стороны, без успехов преобразований в стране едва ли можно было бы говорить о каких-то внешнеполитических сдвигах. Все окончилось бы первой Нарвой и печально известной шведской медалью с перифразом отрывка из Евангелия об отступничестве апостола Петра: «Изшед вон, плакася горько». Здесь «вон» – как раз в смысле вон из «сообщества политических наций». Петр не дал сбыться этому сценарию…

 

Что почитать?

Молчанов Н.Н. Дипломатия Петра Первого. М., 1986

Андреев И.Л. Северная война. На пути к Полтаве. М., 2017

 

Лента времени

1714 год

Гангутское сражение, занятие русскими войсками Финляндии.

1717 год

Замена приказов коллегиями.

1718 год

Дело царевича Алексея, образование Тайной канцелярии; организация подушной переписи населения.

29 мая 1719 года

Указ «Об устройстве губерний и об определении в оныя правителей».

1720 год

Утверждение Морского устава и Генерального регламента.

1721 год

Упразднение патриаршества, учреждение Духовной коллегии (Святейшего синода). Городская реформа.

30 августа 1721 года

Заключение Ништадтского мира, завершившего Северную войну.

22 октября 1721 года

Провозглашение России империей, а Петра – императором, получение им титулов «Великий» и «Отец Отечества».

1722 год

Утверждение «Табели о рангах», указ о престолонаследии.

28 января 1725 года

Смерть Петра, первый дворцовый переворот, вступление на престол Екатерины I.

(Фото: НАТАЛЬЯ ЛЬВОВА, FINE ART IMAGES / LEGION-MEDIA)

 

 

 

Петра творенье

июля 9, 2019

Историк Михаил Погодин еще в 1841 году написал, что современная Россия есть произведение Петра. Одним кажется, что такая оценка не устарела до сих пор, другие уверены: Погодин явно преувеличил

Через сто с лишним лет после смерти Петра I, в эпоху, когда его деятельность подвергалась острой критике со стороны славянофилов, близкий к ним по взглядам профессор Московского университета Михаил Погодин (1800–1871) опубликовал, пожалуй, одну из самых ярких апологий первого русского императора. Главная мысль историка заключалась в том, что «нынешняя Россия, то есть Россия Европейская – дипломатическая, политическая, военная, Россия коммерческая, мануфактурная, Россия школьная, литературная, – есть произведение Петра Великого». В подтверждение этого тезиса он писал: «Какое бы явление в сих сферах гражданской жизни ни стали мы рассматривать, о каком бы учреждении ни стали мы рассуждать, все подобные исследования доводятся непременно до Петра Великого, у которого в руках концы всех наших нитей соединяются в одном узле». Предлагаем вниманию читателей выдержки из статьи Погодина, которая так и называется – «Петр Великий».

«Не чародей, а Гений»

Обозревая царствование императора Петра Великого с намерением представить оное в одной общей картине, определить его значение в системе русской и европейской истории, невольно чувствуешь трепет, падаешь духом и не знаешь, с чего начать, что сказать и что умолчать. Сколько созданий! Сколько разрушений, преобразований! Сколько действий и происшествий всякого рода! Мысль устает летать от одного предмета к другому и, удивленная, изнеможенная, приходит в замешательство, останавливается… <…>

Все делают розное, мечутся беспрестанно из угла в угол, но никто не мешает друг другу; напротив, оказывается взаимная помощь, выходит лад: какой же всемогущий чародей управляет всею совокупностию этих многочисленных, разнородных действий?

Нет, не чародей, а Гений, Петр. Смотрите – вон он стоит посреди широкого поля, Русского царства, рабочей своей палаты, между тысячами и тьмами своих работников. Видите – он выше их всех на пол-аршина… <…>

Смотрите, как по его движениям то вдруг на севере из болота выскочит город, то на юге пустится по морю флот, то на западе встанет линия крепостей, то на востоке скорым маршем выступит в поход армия! Или – вдруг весь народ обривается, переодевается, разлучается по сословиям, по городам, по провинциям, по губерниям.

Он сам не свой; он помогает, кажется, всякому работнику, присутствует своим духом на всякой работе! Как жарко принимает он к сердцу всякую удачу и неудачу! <…> Он бросается стремглав со своего места, хватается за топор, долото, за кормило, выкидывает артикул, строит, чинит, ломает; сыплются награды и наказания, снаряжаются ассамблеи и экзекуции; где гнев, тут и милость.

Чего здесь нет: и трагедия, и комедия, и роман, и история, и волшебная сказка…

Спрашиваю – не удивительное ли это зрелище? <…>

Петр, куда ни посмотри

Да, Петр Великий сделал много в России. Смотришь и не веришь, считаешь и не досчитаешься. Мы не можем открыть своих глаз, не можем сдвинуться с места, не можем оборотиться ни в одну сторону без того, чтоб он везде не встретился с нами – дома, на улице, в церкви, в училище, в суде, в полку, на гулянье. Все он, все он, всякий день, всякую минуту, на всяком шагу!

Мы просыпаемся. Какой ныне день? 1 января 1841 года. – Петр Великий велел считать годы от Рождества Христова, Петр Великий велел считать месяцы от января.

Пора одеваться – наше платье сшито по фасону, данному Петром Первым, мундир по его форме. Сукно выткано на фабрике, которую завел он, шерсть настрижена с овец, которых развел он.

Попадается на глаза книга – Петр Великий ввел в употребление этот шрифт и сам вырезал буквы. Вы начнете читать ее – этот язык при Петре Первом сделался письменным, литературным, вытеснив прежний, церковный.

Приносят газеты – Петр Великий их начал.

Вам нужно искупить разные вещи – все они, от шелкового шейного платка до сапожной подошвы, будут напоминать вам о Петре Великом: одни выписаны им, другие введены им в употребление, улучшены, привезены на его корабле, в его гавань, по его каналу, по его дороге.

За обедом – от соленых сельдей и картофелю, который указал он сеять, до виноградного вина, им разведенного, – все блюда будут говорить вам о Петре Великом. После обеда вы идете в гости – это ассамблея Петра Великого. Встречаете там дам – допущенных до мужской компании по требованию Петра Великого.

Пойдем в университет – первое светское училище учреждено Петром Великим.

Вы получаете чин – по «Табели о рангах» Петра Великого.

Чин доставляет мне дворянство – так учредил Петр Великий. <…>

Вы вздумаете путешествовать – по примеру Петра Великого; вы будете приняты хорошо – Петр Великий поместил Россию в число европейских государств и начал внушать к ней уважение, и проч., и проч., и проч. <…>

Ответ обвинителям

Говорят: Петр Великий, введя европейскую цивилизацию, поразил русскую национальность – это самое главное и благовидное обвинение. Допустим, сначала так, но – спрошу я обвинителей – возможно ли было России уклониться от европейской цивилизации, хотя б она имела для нас много неприличных, даже вредных свойств?

Россия есть часть Европы, составляет с нею одно географическое целое и, следовательно, по физической необходимости должна разделять судьбу ее и участвовать в ее движении, как планета повинуется законам своей Солнечной системы. Может ли планета перескочить из одной сферы в другую? Может ли Россия оторваться от Европы? Волею и неволею она должна была подвергнуться влиянию Европы, когда концентрические круги западного образования, распространяясь беспрестанно далее и далее, приблизились к ней и начали ее захватывать. Назовите это образование, пожалуй, чумою – но для такой чумы, самой тонкой, самой упругой, не существует никаких застав, никаких карантинов, никаких таможен, никаких преград. Эфир всепроникающий, зло необходимое, неизбежное!

Можем ли мы теперь отказаться от употребления машин, от употребления паров, железных дорог? Не можем, даже потому только, что живем в Европе. Не можем – пары принесутся сами и повезут нас по Волге, по Днепру, по Черному морю, будут ткать нам сукно, тянуть бумагу; железные дороги придут сами и лягут по нашим гатям, как прежде пришли и установились типографические станки, как прежде пришли и грянули пушки. Если австрийцы будут поспевать из Вены до Варшавы в день, то как же нам ехать туда неделю!

Точно так же, прежде Петра Великого, мы не могли отказаться от пороха, от огнестрельного оружия, иначе были б побиты на первом сражении и нас бы не стало. <…>

Заключаю: Петр Великий был Гений, которому мало подобных представляет История, если б даже иные и уравнялись с ним в том или другом достоинстве или свойстве. <…>

И не одной русской истории принадлежит Петр Великий. Всеобщая история имеет полное право на этого сына судеб. <…>

Император Александр, вступив в Париж, положил последний камень того здания, которого первый основной камень положен Петром Великим на полях Полтавских. Период русской истории от Петра Великого до кончины Александра дóлжно назвать периодом европейским. С императора Николая… при котором всякое предприятие на пользу и славу Отечества, предприятие русское принимается с благоволением, начинается новый период русской истории, период национальный, которому на высшей степени его развития будет принадлежать, может быть, слава сделаться периодом в общей истории Европы и человечества.

 

 

Над двумя безднами

Сдвинув Россию с пути ее органического развития, царь Петр поставил державу над двумя безднами – бездной имперского величия и бездной революционного краха. Ни одной из этих бездн преобразованной им стране избежать не удалось

Статью Михаила Погодина «Петр Великий» с ее казавшимися уже современникам неумеренно пышными риторическими похвалами в адрес преобразователя России невозможно понять без учета места и времени появления этого текста. Она вышла в первом номере «Москвитянина» – единственного журнала, в котором более или менее полно и развернуто отражались взгляды сформировавшейся в образованном обществе Российской империи «русской партии», и в частности кружка славянофилов, который то сближался с «Москвитянином», то расходился с ним.

Перерасход сил

Панегирик основателю империи, тому, чье дело и наследие славянофилами в значительной степени отрицались, был своеобразным удостоверением лояльности, пропуском через цензурные и административные рогатки, отнюдь не благоприятствовавшие славянофильским мнениям. Погодин взял на себя миссию журнальной и издательской «крыши» направления и исполнял ее, неся в том числе и репутационные потери в связи с реакцией язвительных соратников и оппонентов, то и дело попрекавших его за «холопство» и «раболепие».

Текст «Петра Великого» выполнен весьма остроумно. Он представляет собой апологию императора, защиту его от славянофильских нападок, которые, разумеется, в печати до того момента не появлялись. Таким образом, в своей статье Погодин позволил читателям журнала ознакомиться и с антипетровскими аргументами, сформулировал вопрос о наследии Петра как историческую проблему, которая дотоле в изданиях не поднималась.

При этом историк превозносил царственного преобразователя выше всякой меры только для того, чтобы объявить открытую им эпоху, эпоху русского западничества и европеизма… закрытой и провозгласить новую эпоху – национальную и самобытную. Пусть петровский порыв в Европу был благом для России, соглашается Погодин, но вот уже настала новая эпоха, где на первом месте должны стоять особенные, русские начала, которым, быть может, однажды суждено будет сделаться общеевропейскими и всечеловеческими.

Погодинские славословия основателю империи были, получается, скорее дипломатическим ходом для открытия журнала. Однако был ли Погодин совершенно неискренен? Отнюдь нет. Петр Великий с детства вызывал у него восторг и благоговение. Это связано с происхождением историка, родившегося крепостным крестьянином и так никогда, по выражению Василия Ключевского, и не избавившегося в полной мере от своей «мужицкости» во внешности и манерах, не изжившего, по мнению Александра Герцена, своей «ненависти к аристократии». Для Погодина история Петра связана с «социальными лифтами», давшими шанс таким, как он, выслужиться по «Табели о рангах» в статские советники. Готовность защищать Петра у него не пропала даже в старости, после изучения дела царевича Алексея, которое ужаснуло историка неприглядностью открывшегося с архивных страниц нравственного облика преобразователя.

Увы, многие тезисы автора «Петра Великого» отдают софистикой. Если петровские преобразования были подготовлены предшествующим веком, а Петр стал только их довершителем, как утверждал Погодин, то реформы эти осуществил бы любой мало-мальски пригодный государь, включая и царевну Софью, и не было бы никакой необходимости в атмосфере культурного и нравственного переворачивания всего с ног на голову, в переодевании, в засорении языка германизмами, в культе трубок и ассамблей, в насмешках над Церковью…

Действительно, Россия охотно училась у Европы и в XV веке, став великой пороховой империей с ренессансными соборами и мощными крепостями на своих рубежах, и в XVII столетии – создавая полки нового строя, заводя театры и газеты. Слишком часто забывают, к примеру, что Петр основал первую печатную газету в России, а не газету вообще, и даже полезные иноземные слова, которые мы связываем с царем-реформатором, впервые появились именно в «Курантах» XVII века.

Однако обучение это у Европы происходило без катастрофического культурного разлома. И как раз вопрос о цене преобразований является в дискуссиях о Петре Великом ключевым. Без всякой жалости и сомнения основатель империи нарушал тот принцип, который позднее Петр Шувалов и Александр Солженицын назовут «сбережением народа». Оправдано ли то демографическое и экономическое истощение, которое было очевидно к концу правления Петра? Стоил ли тот перерасход народных сил тех успехов, которые были достигнуты?

Главным движителем и оправданием всех реформ, чрезвычайной ситуацией, которая списывала любые грехи, была война. Чтобы выиграть эту войну, можно было гробить людей и сбрасывать колокола ради новой армии и новых пушек. Могла ли выиграть Северную войну органически реформированная русская армия старого образца? Ответ на этот вопрос дает Русско-шведская война 1656–1660 годов, завершившаяся военной победой России, сведенной на нет лишь за столом переговоров. Тогда уступить Швеции понадобилось, чтобы дожать Речь Посполитую. Очевидно, что отвоевать Ингерманландию Россия была вполне способна и без сверхнапряжения, тем более что король Карл XII отнюдь не собирался тратить время на Москву или Варшаву и стремился на поля сражений за испанское наследство. Удерживая его в глубине Восточной Европы, Петр обеспечил скорее англо-голландские и австрийские интересы, нежели собственно русские.

«Первый большевик»

И здесь, пожалуй, главный парадокс царствования великого реформатора. Не то плохо в Петре Великом, что он призвал иностранцев на русскую службу, а то, что он призвал русских на службу иностранную. Не то стало бедой, что Россия усвоила европейские нравы, а то, что она геополитически и военно-стратегически усвоила себя Западу, став частью «европейского концерта» и равновесия. Нескончаемым потоком потянулись войны в Германии, которые никак не диктовались национально-государственными интересами России. Эпоха дворцовых переворотов после Петра – это настоящая игра российским престолом, в которую играли иностранные послы, резиденты и ловцы счастья и чинов, чтобы определить, на чьей стороне будет эта великая русская сила.

Спору нет, иногда по сложной геополитической дуге можно вычислить, что не лей Россия потоки крови в двух войнах в интересах Австрии против Фридриха Великого – и Австрия не стала бы лить кровь в наших войнах против турок и обеспечивать наши притязания на Крым. Но нет, стала бы: у двух империй был общий враг, отношения с которым не входили на тот момент в систему европейского равновесия. А вот бесконечного и бессмысленного противостояния с Францией удалось бы избежать, как и позднейшего конфликта с Англией.

Россия послепетровская расходовала колоссальные ресурсы – материальные и людские – на удержание за собой сверхдержавного статуса в чужой дипломатической игре, тем самым порой навлекая на себя еще и нашествия. А внутри страны это выражалось в трате колоссальных умственных и нравственных сил на имитационное западничество, на поддержание своего европейского престижа, лишь с началом XIX века уравновешенного патриотическим самосознанием и гордостью. Но и это не уберегало власть от упреков, например, в том, что наше министерство есть «министерство иностранных дел в России».

Кроме того, культурный конфликт, раздиравший нацию надвое, на европейскую и мужицкую Россию, стал одним из условий революции. Не случайно Максимилиан Волошин назвал Петра «первым большевиком».

Егор Холмогоров

(Фото: FINE ART IMAGES / LEGION-MEDIA)

 

Смерть императора

июля 9, 2019

Петр I представляется эдаким великаном, широко шагающим по болотистой земле строящегося Петербурга, сильным человеком, способным трудиться без устали, воплощая в жизнь самые смелые и прогрессивные идеи. Но почему же тогда он умер, не дожив до 53 лет?

Казалось бы, такой портрет подразумевает наличие у человека крепкого, более того, богатырского здоровья. Да и смерть императора в 52 года, как принято считать, стала следствием трагических обстоятельств, а не немощи. Все знают, что Петр Великий простудился в ноябре 1724 года, приняв участие в спасении тонущего бота с солдатами в районе Лахты и проведя много времени в ледяной невской воде. Однако если изучить этот вопрос более обстоятельно, то вырисовывается неожиданная картина. Дело отнюдь не в ледяной воде…

С младых ногтей

Рост у Петра был действительно выдающийся – два метра четыре сантиметра, а вот богатырем назвать его никак нельзя. Судя по одежде, которую он носил, плечи и грудная клетка его были узкими, что в сочетании с длиной тела говорит о долихоморфном типе сложения, то есть астеническом, слабом. Как отмечает доктор медицинских наук Валерий Пайков, который занимался изучением истории болезни царя, у людей с таким типом конституции имеется большая склонность к простудным заболеваниям, хроническим заболеваниям органов дыхания и пищеварения, а также сердечно-сосудистой и нервной систем. Однако физический труд с юных лет, активное участие в «потешных играх», видимо, укрепили его тело, позволили выработать выносливость. Историк Василий Ключевский писал так: «Петр мог не только свернуть в трубку серебряную тарелку, но и перерезать ножом кусок сукна на лету. <…> Морской воздух ему нужен был, как вода рыбе. Этому воздуху вместе с постоянной физической деятельностью он сам приписывал целебное действие на свое здоровье, постоянно колеблемое разными излишествами».

Еще ребенком Петр перенес тяжелейшую эмоциональную травму, став свидетелем событий стрелецкого бунта. Всю жизнь потом он страдал «нервными приступами». Один из них описывал датский посланник Юст Юль: «Царь… все продолжал делать… страшные гримасы, вертел головою, кривил рот, заводил глаза, подергивал руками и плечами и дрыгал взад и вперед ногами. <…> Эти конвульсии… находят на него за столом, когда он ест, и если при этом он держит в руках вилку и ножик, то тычет ими по направлению к своему лицу, вселяя в присутствующих страх, как бы он не порезал или не поколол себе лица». Нельзя с уверенностью сказать, действительно ли эти приступы являлись следствием давней психической травмы или были проявлением врожденного заболевания, но жизнь государю они, несомненно, осложняли.

С 16 лет царь пристрастился к вину, и пристрастие это со временем лишь усугублялось. «Иногда «кумпания» Петра запиралась дня на три «для пьянства столь великого, что невозможно описать, и многим случалось от того умирать»», – цитировал Ключевский одного из тогдашних придворных. «Он не пропускает дня, чтобы не напиться», – сообщал барон Карл-Людвиг Пелльниц о пребывании царя в Берлине в 1717 году. Историк Михаил Семевский, писавший о Петре во второй половине XIX века, заключил: «Сытные яства иль «Ивашка Хмельницкий» с батареями хмельных напитков сокрушали его твердость. Воздержание было не в его характере».

Почему закатилось Солнце земли Русской?

Если собрать все сведения о здоровье Петра воедино, то станет понятно, что оно его часто подводило, что болел он тяжело и долго, а его смерть не явилась такой уж внезапной. Но то ли из-за характера монарха, который не позволял себе раскисать и залеживаться, то ли по другим причинам для современников его кончина стала неожиданным ударом, потрясением. «Кого хороним? Петра ли Великого хороним?! – восклицал Феофан Прокопович над гробом царя. – Закатилось Солнце земли Русской!» В такой ситуации не могло не возникнуть слухов и всевозможных версий о причинах скоропостижной смерти монарха (в том числе конспирологического характера).

В 1820 году доктор медицины, профессор Московского университета Вильгельм Рихтер решил разобраться в имеющемся историческом материале на эту тему и в своей работе «Врачебные замечания о последней болезни и кончине Петра Великого» рассмотрел основные версии. Вот они: «каменная болезнь», где имеется в виду мочекаменная болезнь, «сифилитическая зараза», «чирей около мочевого пузыря», рак, отравление и воспалительный процесс, вызванный задержанием мочи. Итого шесть разнообразнейших возможных причин смерти, которые, как видим, не имеют прямого отношения к тяжелой простуде из-за переохлаждения в водах Невы. К слову, по мнению одного из самых обстоятельных биографов Петра советского историка Николая Павленко, осеннего эпизода со спасением императором солдат из реки и вовсе не было. Об этом происшествии нам известно из «Подлинных анекдотов о Петре Великом, собранных Яковом Штелиным», но ни в письмах царя, ни в его «Походном дневнике», ни в воспоминаниях современников упоминаний о таком эпизоде нет.

Итак, даже при беглом взгляде на версии становится понятно, что у царя были урологические проблемы – иначе откуда все эти диагнозы? Действительно, сведения о последних годах жизни самодержца не позволяют в этом сомневаться. Началом конца следует считать заболевание, которое обострилось у него после 1722 года. Во время Персидского похода, в Астрахани, у Петра впервые возникли признаки затрудненного мочеиспускания, а в 1724-м заболевание уже сопровождалось «великою болею» и совершенным задержанием мочи. В том году Петр Алексеевич дважды отправлялся лечиться водами на Угодские заводы – в отличие от предыдущих лет, когда ему хватало одного восстановительного курса лечения. В июне он писал жене: «Объявляю вам, что воды, слава богу, действуют изрядно, а особливо урину гонят не меньше олонецких, только аппетит не такой, однако ж есть». Снова хворь дала о себе знать 16 августа, потом с 3 по 12 сентября. В ноябре император опять болен, и недуг мучает его до конца декабря 1724 года.

Вот как, ссылаясь на различные источники, приводя выдержки из воспоминаний современников, описывает последние месяцы жизни Петра Валерий Пайков: «Лето и осень 1724 года очень недомогал и уже не расставался с лекарствами, но помощь от них была небольшой». Болезнь, по-видимому, приняла непрерывно-рецидивирующий характер, сопровождаясь не только трудностями при мочеиспускании, но и симптомами интоксикации (повышением температуры, снижением аппетита). Во время одного из обострений царь пролежал в постели шесть дней. К сентябрю наметилось улучшение, «гулял по временам в своих садах, плавал по Неве, но полного восстановления не было». В начале ноября возобновились «жестокие лихорадочные припадки и сильная инфламмация (воспаление) в нижней части живота… В декабре 1724 года состояние его уже столь сделалось опасным и жжение во внутренних частях пузыря столь приметным, что со дня на день опасались антонова огня [имеется в виду гангрена. – Н. К.]».

Феофан Прокопович рассказал о течении болезни в «Краткой повести о смерти Петра Великого»: «Так в скорби оной, инное время лучше, а инное хуждше с ним делалось; и в начатом 1725 году, генваря в 16 день, смертоносную силу возымела болезнь. И такая начала быть трудность в испражнении воды, которая часто напиралась, что за прелютейшую резь терпеливый и великодушный в инных случаях муж от вопля не мог себя удержать». Данное ухудшение сопровождалось сильным ознобом. «В 23 день генваря, – продолжал Феофан, – когда тяжелее пред преждним начал изнемогать, синодальные архиереи и архимандриты, и другие тогда случившиеся, обычное над болящим моление совершили и святым елеем помазали его». В тот же день была проведена «операция» (возможно, пункция или высокое сечение мочевого пузыря), в результате которой было извлечено около двух фунтов гнойной мочи. Эту процедуру выполнил английский врач Уильям Горн.

25 января операцию повторили, после чего император ненадолго заснул, но вскоре с ним «сделался обморок». 26 января: лихорадка, понос, судороги, во время которых больной терял сознание, бредил. 27 января во время приема пищи у Петра снова возник судорожный приступ, он потерял сознание на два с лишним часа, а потом утратил способность говорить и владеть правыми конечностями (правосторонний гемипарез). По «хронометражу» Феофана Прокоповича видно, что император осознанно реагировал на окружающее до 14 часов 27 января. В «Истории Петра I» Александр Пушкин писал: «Петр казался в памяти до четвертого часа ночи [28 января]. Тогда начал он охладевать и не показывал уже признаков жизни». Смерть была зафиксирована в начале шестого утра.

Шесть версий

Итак, царь умер, умер в страшных муках, длившихся почти 12 дней, но от чего? Что стало причиной?

Первая версия – «каменная болезнь» – была развеяна уже при вскрытии, когда никаких камней найдено не было. Спустя столетие Рихтер назвал официальный диагноз «ложно каменной болезнью».

Вторая – «сифилитическая зараза» – хоть и будоражила умы исследователей своей скандальностью, но подтверждения тоже не нашла. О сифилисе у Петра упоминается лишь однажды в донесениях французского посланника Жака де Кампредона, который еще до смерти царя сообщал в Версаль, ссылаясь на слова «одного итальянского доктора», что проблема в «застарелой венерической болезни», а после кончины императора уточнял: «Источником болезни послужил застарелый и плохо вылеченный сифилис». Рихтер уверенно отверг эту версию, задавая резонный вопрос: «Неужели ученейший врач доктор Лаврентий Блюментрост при сифилитическом недуге не умел уничтожить способом всем известным болезнь, прежде чем она могла возыметь столь пагубные последствия?»

Третья версия – «чирей около мочевого пузыря» – была оставлена в списке, видимо, только из уважения к ее автору – французскому философу-энциклопедисту Вольтеру, который писал о Петре по просьбе его дочери императрицы Елизаветы. Рихтер полагал, что «это описание болезни самое недостаточное и ошибочное».

Четвертая – рак – упоминается профессором вскользь, он не заостряет на ней внимания, так как нет ни достоверных клинических признаков, ни находок при вскрытии, подтверждающих эту версию.

Отравление – пятая версия – обсуждалось активно и долго. Причем высказывались идеи, что яд был дан царю еще в юности, в 1685 году, и его действие возымело силу постепенно. «Самое же нелепое, однако, есть мнение тех, кои полагают причиной последней болезни Петра Великого яд», – выразил свое отношение к таким предположениям Рихтер.

А если яд был свежим? Доктор исторических наук Нина Молева на страницах «Медицинской газеты» писала о том, что обострению недуга в январе 1725 года предшествовало употребление императором нового сорта конфет, подаренных кем-то. Через несколько часов у больного возникли рвота, цианоз ногтей, онемение в руках, жжение в животе. Историк медицины Николай Гусаков в брошюре «Петр I и медицина» также выдвинул предположение, что описанные Пушкиным судороги, паралич левой руки, потеря зрения и «жжение в животе» могут рассматриваться как признаки отравления императора каким-то ядом, скажем мышьяком. Впрочем, аргументом против этого служит тот факт, что тело Петра находилось в открытом гробу 40 дней (благо была зима), а в случае умышленного убийства преступники постарались бы побыстрее скрыть улики, ведь со временем на трупе могли проступить следы отравления.

Итак, остается шестая, последняя версия: воспалительный процесс, вызванный задержанием мочи.

Антонов огонь

Эту версию высказал сам Рихтер и считал ее самой правдоподобной. Она подтверждается и результатами вскрытия, о которых писал Яков Штелин: «При вскрытии императорского тела нашли совершенно антонов огонь в частях около пузыря и его столько вспухлым и затверделым, что с трудностью можно было его разрезать анатомическим ножом». Как отмечал Пайков, «в ряде работ можно встретить указание на то, что при вскрытии тела Петра было обнаружено также резкое сужение в области задней части мочеиспускательного канала». Таким образом, клиническая картина (задержка мочи, повышение температуры, гной в моче) и результаты вскрытия позволяют поставить диагноз: хронический уретрит, сужение уретры; хронический цистит, гангрена мочевого пузыря. Что же стало причиной воспаления в органах урогенитального тракта, которое проявилось столь ярко в последний год жизни царя? И что это была за инфекция?

Выходец из Франции Франц Вильбуа, который с 1697 года находился на русской службе по приглашению Петра, писал: «В течение трех или четырех последних лет, которые предшествовали его смерти, государь страдал гонореей. <…> Все средства, к которым он прибегал, так и не смогли излечить его от этой болезни, потому что его несдержанность, будучи сильнее его рассудка и предостережений врачей, сделала все их усилия и все их искусство бесполезными». Доктор исторических наук Борис Сапунов отмечал: «В процессе изучения личности Петра I я консультировался со специалистами Военно-медицинской академии. Они изучили все симптомы, которые были записаны очевидцами смерти Петра в последние часы его жизни, проанализировали их на современном уровне знаний. Медики сказали мне, что у него была, скорее всего, гонорея».

Но осложнения ли гонореи привели к фатальным последствиям? И да и нет. Трудно не согласиться с Пайковым, который считает, что «рецидивы нарушения мозгового кровообращения с кровоизлияниями в мозг (инсульт) в связи с имевшей место и ранее артериальной гипертонией и нарастающей интоксикацией и стали последней точкой в этой необычной жизни». Что ж, Блюментрост в истории болезни Петра указывал: «Жалоба августейшего пациента на ломоту в затылке накануне перемены к непогоде, дождю со снегом, или же, наоборот, к солнцестою объясняется тем, что атмосфера давит на кровь и оная выше обычной нормы поднимается, заполняя мозг в избытке».

Характер и есть судьба

Добавим к этому, что Петр был тяжелым пациентом. Как писал Семевский, в последние пять-шесть лет жизни, когда царь «редко расставался с лекарствами, Блюментросту, Арескину и другим придворным медикам была довольно трудна работа с больным, так как он никак не мог выдерживать строгой диеты».

Из описания пребывания Петра на водах: «Хотя царь прибыл в Спа с определенною целью укрепить свое здоровье, однако он плохо подчинялся режиму, предписанному врачами. Иногда, например, он выпивал непомерно большое количество минеральной воды, всегда мешая ее с вином. <…> Царь не обращал внимания на запрещение медиков есть сырые фрукты и однажды, только что выпивши воды, съел шесть фунтов вишен и дюжину фиг».

Очевидно, запрещения врачей насчет «пития» игнорировались императором полностью. «Так, в конце августа 1724 года он присутствовал при торжестве освящения церкви в Царском Селе. Пиршество после того продолжалось несколько дней, выпито было до трех тысяч бутылок вина.

После этого пира государь заболел и едва только оправился, как уехал в Шлиссельбург и там снова устроил пиршество, празднуя годовщину взятия этой крепости», – писал историк Николай Костомаров. Царь не ограничивал себя и в интимных желаниях, для чего использовались «метрессы». В 1717 году он писал жене (!) из Спа: «Во время пития вод домашней забавы дохтуры употреблять запрещают, того ради я матресу свою отпустил к вам, ибо не мог бы удержатца, ежели б при мне была».

Иными словами, как бы ни старались врачи, они были бессильны предотвратить или отсрочить случившееся: именно характер Петра стал причиной раннего, прямо скажем, безвременного ухода его из жизни. Ведь, уже будучи совершенно больным, он вел себя по-прежнему, игнорируя всякие советы. Павленко кратко перечислил некоторые события последних месяцев перед его смертью: «В конце октября 1724 года он участвовал в тушении пожара на Васильевском острове, а 5 ноября заглянул на свадьбу немецкого булочника, где провел несколько часов, наблюдая за танцами и иностранными свадебными обрядами. В том же ноябре царь участвует в обручении своей дочери Анны и герцога Голштинского. Празднества по этому случаю продолжались две недели, иногда на них бывал и Петр. В декабре он присутствовал на двух торжествах: 18-го отмечался день рождения младшей дочери Елизаветы, а два дня спустя он участвовал в избрании нового «князя-папы» для Всепьянейшего собора (продолжение и развитие традиций «кумпании») вместо умершего Бутурлина». Вероятно, везде Петр позволял себе выпить и как следует закусить.

Итак, Петр предстает перед нами человеком не слишком здоровым, если не сказать совершенно больным, не таким уж и волевым, страдающим традиционным русским недугом… Впрочем, получив все эти сведения и факты, разве не начинаешь поражаться этой личности еще больше? Столько сделать для своей страны, столько успеть! И не благодаря богатырскому здоровью, а вопреки преследующим всю жизнь болезням. Как ему это удалось? Может быть, все дело в единственно правильной для главы государства установке? Вот что сказал как-то Петр своему медику Блюментросту: «Болезнь упряма, знает то натура, что творит, но о пользе государства пещись надлежит неусыпно, доколе силы есть».

 

Что почитать?

Наумов В.П. Повседневная жизнь Петра Великого и его сподвижников. М., 2010

Зимин И.В. Врачи двора Его Императорского Величества, или Как лечили царскую семью. М., 2016

 

«Отдайте все…»

До Петра на Руси закрепился принятый в Европе обычай – передача трона старшему наследнику мужского пола, но законодательно эта традиция не была зафиксирована, что создавало неопределенность. Так, юный Петр стал соправителем своего старшего единокровного брата Ивана, а фактически власть находилась в руках их сестры Софьи. В дальнейшем царь-реформатор не только не урегулировал путаницу, но и усилил ее, подписав 5 февраля 1722 года указ «О наследии престола». В нем говорилось: «Заблагоразсудили мы сей устав учинить, дабы сие было всегда в воле правительствующего государя, кому оной хочет, тому и определит наследство, и определенному, видя какое непотребство, паки отменит». Иными словами, император мог завещать власть любому по своему желанию.

«Непотребством» Петр считал поведение своего старшего сына Алексея, вставшего на сторону противников реформ. После гибели царевича в 1718 году эти противники группировались вокруг его малолетнего внука Петра Алексеевича, которому тот также не хотел передавать державу. Царь возлагал надежды на детей второй жены Екатерины, но ее сын Петр Петрович, объявленный наследником после смерти Алексея, умер уже в следующем году. Остались только дочери Анна и Елизавета, которым тоже мог достаться трон, как и их матери, к которой Петр был сильно привязан. 7 мая 1724 года Екатерину торжественно короновали в Успенском соборе Московского Кремля, что многие приняли за неформальное объявление ее наследницей.

Вскоре, однако, царь обвинил жену в романе с камергером Виллимом Монсом. Его голову принесли на подносе в покои императрицы, а ее шансы взойти на престол резко упали. 27 января 1725 года, перед самой смертью, Петр попытался написать завещание, но смог вывести на бумаге только слова «Отдайте все…» (об этом, правда, известно лишь со слов голштинца Геннинга-Фридриха Бассевича, продвигавшего интересы Анны Петровны). Вечером, когда Сенат и Синод собрались для определения наследника, большинство выступало за кандидатуру Петра Алексеевича, но ворвавшиеся в зал офицеры-гвардейцы заявили, что разобьют головы всем, кто пойдет против «нашей матушки Екатерины». Наутро император умер, и в тот же день Екатерина I стала первой женщиной на русском престоле.

Так и повелось: весь XVIII век власть доставалась тому претенденту, кто в решающий момент успевал привести к Зимнему дворцу гвардейские полки. Только в 1797 году император Павел I принял Акт о престолонаследии, по которому трон предназначался старшему сыну

монарха. Впрочем, царская воля все равно могла изменить этот порядок, что и попытался сделать Николай II, последним своим указом передавший власть не сыну, а брату Михаилу.

(Фото: FINE ART IMAGES / LEGION-MEDIA)

 

 

События июля и августа

июля 9, 2019

795 лет назад

Как Юрьев стал Дерптом

Крестоносцы подавили восстание эстов

В начале XIII века экспансия крестоносцев, прибывших в Прибалтику, распространилась на земли эстов. Рыцари католических орденов с благословения папского престола активно проводили христианизацию местных племен. На территории современной Латвии было учреждено Братство воинов Христа (более известное как орден меченосцев), которое основало в устье Даугавы крепость Ригу. Однако ему пришлось столкнуться с сопротивлением не только эстов, но и славян. В то время в Прибалтике существовали небольшие русские княжества – Кукейносское и Герсикское, население которых исповедовало главным образом православие. Кроме того, эсты, хоть и оставались язычниками, платили дань новгородцам.

В 1223 году на севере Прибалтики вспыхнуло восстание против крестоносцев. Поначалу все складывалось удачно для эстов, чему немало способствовали войска из Новгорода и Пскова, присланные на помощь. Но вскоре немецкие рыцари стали брать верх. 15 августа 1224 года меченосцы осадили последний оплот восставших – город Юрьев, основанный великим князем Киевским Ярославом Мудрым. Оборону возглавлял князь Вячко, прежде правивший Кукейносским княжеством. Послы рыцарей предложили ему мирно покинуть крепость со своей дружиной (числом около 200 воинов) при условии выдачи эстов и других язычников. Князь отверг это предложение.

Две недели длилась осада Юрьева. В конце концов крестоносцы взяли его штурмом и учинили жестокую расправу над населением. Вячко и его люди приняли свой последний бой. Из всех защитников меченосцы пощадили только одного русского, родом из Суздаля. Его отпустили восвояси, чтобы он добрался до Новгорода и сообщил о падении Юрьева. Захваченный рыцарями город был переименован в Дорпат (или Дерпт), и это название он носил следующие 669 лет, пока при императоре Александре III ему не вернули историческое название. В 1919 году, во время Гражданской войны в России, город оказался в составе Эстонской Республики и его снова переименовали, на этот раз по-эстонски – Тарту. Это имя он носит и сегодня.

 

260 лет назад

Крах Фридриха Великого

При Кунерсдорфе состоялось одно из крупнейших сражений Семилетней войны

К этому времени Семилетняя война, в которую оказались втянуты все ведущие европейские державы – Российская, Британская и Священная Римская империи, Пруссия и Франция, а театр действий которой развернулся не только в Европе, но и в Северной Америке, на островах Карибского моря, на Филиппинах и в Индии, шла уже три года. 1 (12) августа 1759-го коалиция русско-австрийских войск выступила против прусской армии Фридриха Великого у селения Кунерсдорф в Силезии, вблизи Франкфурта-на-Одере.

Командовал объединенными войсками генерал-аншеф Петр Салтыков. Части армии Фридриха стремительно переправились через Одер и сумели смести левый фланг союзников, захватив 180 русских артиллерийских орудий и 5000 солдат. Прусский король считал, что победа теперь неминуема, и даже отправил в Берлин послание с радостной вестью. Но несколько часов продолжавшейся битвы привели к изнеможению его армии. Прусские атаки захлебывались на подступах к батареям противника: русско-австрийские войска сражались стойко, встречая врага пушечными ядрами и картечью.

Сам Фридрих едва избежал гибели: пуля угодила в футляр для чертежных принадлежностей, лежавший в кармане его жилета. Даже прусская конница, считавшаяся лучшей в Европе, не смогла ничего сделать. Король пребывал в отчаянии: победа союзников при Кунерсдорфе открывала им дорогу на Берлин. На счастье Пруссии, возникшие между австрийцами и русскими разногласия не позволили им быстро организовать преследование врага, и Фридрих успел подготовиться к обороне своей столицы. Такой поворот событий он сам назвал «чудом Бранденбургского дома». Однако война не закончилась: впереди было еще множество побед союзников, взятие Берлина и полное истощение прусской армии.

 

200 лет назад

За гранью возможного

Началась первая русская антарктическая экспедиция

Во второй половине XVIII века выдающийся английский мореплаватель Джеймс Кук заявил, что преодолеть Южный полярный круг невозможно. Соответственно, невозможно и доказать существование предполагаемого континента на Южном полюсе. Несколько десятилетий никто не решался оспорить его утверждение и совершить серьезную экспедицию в Антарктику. Но в начале 1819 года сразу трое российских исследователей – Иван Крузенштерн, Гавриил Сарычев и Отто Коцебу – выдвинули проекты антарктической экспедиции. Император Александр I эту идею одобрил, и отплытие назначили уже на лето. Сборы пришлось проводить в спешке. 4 (16) июля 1819 года из Кронштадта вышли два шлюпа – «Восток» и «Мирный» – под командованием Фаддея Беллинсгаузена и Михаила Лазарева. Беллинсгаузен осуществлял также общее руководство экспедицией. В ней принял участие единственный ученый – экстраординарный профессор Казанского университета Иван Симонов, поэтому научную работу приходилось проводить и морским офицерам.

В январе 1820 года экспедиция открыла Южный континент. Всего за 751 день плавания на карту Антарктики было нанесено 28 объектов, обнаружено и поименовано 29 островов в высоких южных широтах и тропиках. Успех предприятия во много раз превзошел ожидания его устроителей. Описание экспедиции, составленное ее руководителем, в двух томах, с приложением атласа и рисунков впервые было опубликовано в 1831 году в Петербурге, а через 11 лет краткий отчет о путешествии увидел свет и в Германии. Лишь спустя более чем сто лет норвежские исследователи смогли повторить успех Беллинсгаузена и Лазарева и приблизиться к Антарктиде.

 

180 лет назад

Разочарованный монархист

В Россию прибыл Астольф де Кюстин

К концу 30-х годов XIX века маркиз Астольф де Кюстин обнаружил, что книги о путешествиях пользуются огромным спросом. Сам он к этому времени уже опубликовал записки о своих поездках в Италию, Швейцарию и Испанию. Однако про эти страны многие и без того знали. Куда больший интерес вызывали описания менее разведанных земель. Так, Алексис де Токвиль буквально открыл для европейцев Северную Америку, выпустив нашумевший труд «Демократия в Америке». Де Кюстин решил попытать счастья в другой стороне и отправился в Российскую империю…

28 июня (10 июля) 1839 года маркиз прибыл в Кронштадт. За несколько месяцев он побывал в Петербурге, Москве, Ярославле, Владимире и Нижнем Новгороде. Де Кюстин старался вникнуть как в аристократический, так и в простонародный быт. Итогом его поездки стала вышедшая в 1843 году в Париже книга «Россия в 1839 году», в которой автор поделился с читателями своими едкими наблюдениями. Убежденному французскому монархисту не приглянулось русское самодержавие. Он возмущенно описывал рабское состояние крепостного крестьянства, грубые нравы населения и бездушный авторитаризм российской бюрократии. В результате получился не рассказ о путешествии, а весьма злая карикатура на николаевскую империю. Впрочем, как раз это и обеспечило книге успех: она стала важным фактором в информационной войне, развернувшейся в то время между Западом и Россией. Именно по де Кюстину Европа судила о России как о «темном царстве» с азиатским деспотическим укладом.

Первое издание, несмотря на высокую цену, было распродано мгновенно. Три переиздания пользовались не меньшим спросом. Записки де Кюстина перевели на немецкий и английский языки, и они вышли даже в США. В России эта книга сразу оказалась под запретом: прочитав ее, император Николай I, удостоивший знатного француза личным приемом, пришел в ярость. Было с чего!

75 лет назад

Самая мирная награда

Введено почетное звание «Мать-героиня»

Летом 1944 года территория Советского Союза была почти полностью очищена от оккупантов. Настало время подумать о послевоенном будущем, а значит, и о демографии… Военные потери и снижение рождаемости в условиях всеобщей мобилизации поставили страну на грань демографического кризиса. Нужно было повышать престиж материнства, поддерживать многодетные семьи. Тогда-то и возникла идея почетного звания «Мать-героиня», которое стали присваивать матерям, родившим и воспитавшим 10 и более детей. При этом возраст младшего ребенка на момент награждения должен был достигать одного года. Вместе со званием вручали орден, внешне напоминавший звезду Героя Советского Союза. Эскиз самой мирной награды разработал художник Иосиф Ганф. Это был первый в истории России государственный орден, предназначенный исключительно матерям.

Указ Президиума Верховного Совета СССР об учреждении нового почетного звания вышел 8 июля 1944 года. Помимо высшей степени отличия – звания «Мать-героиня» – и одноименного ордена учреждались орден «Материнская слава» и медаль Материнства с тремя и двумя степенями соответственно. Этих наград удостаивались матери, воспитавшие от пяти до девяти детей. Всем матерям, получившим ордена и медали, полагались льготы и денежные выплаты, внеочередное предоставление жилья и бесплатные путевки в здравницы.

Орден «Мать-героиня» № 1 был вручен 1 ноября 1944 года 58-летней Анне Савельевне Алексахиной – беспартийной, воспитавшей 12 детей (десять сыновей и двух дочерей). Восемь сыновей Анны Савельевны сражались на фронтах Великой Отечественной, живыми вернулись с войны только четверо… Награду многодетной матери в Большом Кремлевском дворце вручил «всесоюзный староста» Михаил Калинин. С 1944 по 1991 год звания «Мать-героиня» были удостоены более 430 тыс. советских женщин. В последний раз указ о присвоении этого ордена вышел незадолго до распада СССР, в ноябре 1991 года.

 

20 лет назад

Кабинет надежды

Владимир Путин возглавил правительство России

Второй президентский срок Бориса Ельцина ознаменовался для России не только финансовым, но и затяжным политическим кризисом. Тлевший несколько лет конфликт в Чеченской Республике снова перешел в горячую стадию. Не менее острые проблемы проявились в экономике. «Олигархический» уклад показал свою неэффективность. Месяцами не выплачивались зарплаты бюджетникам и пенсии, а обслуживание государственного долга ложилось непомерной ношей на бюджет. И все это – на фоне критически низкого уровня жизни в стране, усугубленного резкой девальвацией рубля. Казалось, что государство бессильно перед угрозой терроризма и новой смуты…

В таких условиях 9 августа 1999 года исполняющим обязанности председателя правительства России был назначен 46-летний Владимир Путин, до того занимавший пост директора Федеральной службы безопасности РФ. Прежний глава кабинета министров Сергей Степашин, сообщая правительству о своей отставке, высоко отозвался о Путине и пожелал ему удачи. Выступая 16 августа перед депутатами Госдумы, Путин определил свои приоритеты: обеспечение стабильности и надежности власти, борьба с терроризмом и повышение уровня жизни населения. Дума утвердила нового председателя правительства с первого раза. За его кандидатуру проголосовали 233 депутата при необходимых 226 голосах, против выступили 84, воздержались 17.

Этому назначению предшествовала длинная череда кадровых рокировок. Возможным преемником Ельцина тогда называли то Сергея Степашина, то руководителя Администрации Президента Николая Бордюжу, то министра путей сообщения Николая Аксёненко. После назначения Путина метания прекратились. Новый премьер быстро продемонстрировал профессионализм, умение хладнокровно действовать в экстремальных ситуациях и открыто разъяснять обществу свою политику. Через несколько месяцев уже никто не сомневался, что на выборах президента при любом наборе кандидатов большинство проголосует за Путина – именно с ним связывались надежды на преодоление политического и экономического безвременья. Так и случилось: на выборах 26 марта 2000 года, объявленных в связи с досрочной отставкой Ельцина, Путин победил в первом туре, набрав 52,94% голосов избирателей.

(Фото: LEGION-MEDIA)

Исток православной цивилизации

июля 9, 2019

Принятие христианства навсегда предопределило ход истории России и облик русской цивилизации. 28 июля Русская православная церковь отмечает День памяти святого равноапостольного князя Владимира, крестителя Руси

Само по себе принятие христианства – один из наиболее сложных вопросов древнерусской истории. В том числе из-за весьма запутанного рассказа об этом «Повести временных лет» – главного источника сведений об эпохе Владимира Святославича.

Если верить «Повести», уже в начале XII века шли споры о месте и обстоятельствах крещения князя. Не случайно, подробно изложив Корсунскую легенду, летописец сделал ремарку: «Не знающие же истины говорят, что крестился Владимир в Киеве, иные же говорят – в Василеве [город в нескольких десятках километров от Киева, построенный князем Владимиром и названный по его христианскому имени Василий; теперь Васильков. – «Историк»], а другие и по-иному скажут».

Большинство современных исследователей склоняются к тому, что князь принял святое крещение на территории Крымского полуострова, в древнем городе Херсонесе (в летописях упоминаемом как Корсунь; на окраине нынешнего Севастополя), а потом уже, вернувшись в Киев, крестил дружину и горожан, положив таким образом начало растянувшемуся на долгие годы Крещению Руси. Научные споры по поводу обстоятельств крещения как самого Владимира, так и всей Руси продолжаются до сих пор. Впрочем, к сожалению, не только научные: на Украине некоторые особо ретивые «историки» утверждают, что святой равноапостольный князь никакую Русь не крестил, ограничившись лишь территорией теперешней Незалежной. Смешно даже обсуждать такие трактовки.

Между тем, если вдуматься, крещение Владимира – это прежде всего утверждение о значимости человеческого выбора. Не стоит вслед за Львом Толстым недооценивать роль личности в истории. Конечно, объективные факторы, случайные совпадения, суммы человеческих устремлений – все это оказывает влияние на ход событий. Однако в основе любого поступка человека все-таки лежит его выбор.

Без преувеличения, выбор Владимира Святославича – и личный, и государственный – предопределил развитие России на века. Именно в этом – в масштабе и значении совершенного им выбора – ему не было и, наверное, уже не будет равных. Принесенные им на Русь православие и письменность – эти неразрывные части российской духовности и культуры – вот уже тысячу лет являются краеугольным камнем нашей идентичности. Без Владимира Россия была бы иной. Нет, даже не так: без него ее просто бы не было в том понимании, к которому мы все привыкли и без которого ее не мыслим. Про какого еще исторического деятеля можно сказать такое?

Исторический выбор

Сложно представить, конечно, чтобы Русь избрала другую религию, не христианство. Есть версии, что еще родоначальник нашей княжеской династии Рюрик (если верно его отождествление с Рориком Фрисландским) был крещен при дворе франкских императоров, а «русь», приходившая в 860 году к Константинополю (Царьграду), обращалась к патриарху Фотию с просьбой о крещении.

Однако абсолютной предопределенности в том, примет ли Русь христианство восточное, из Византии, или же западное, из Рима и Германии, как это сделала соседняя Польша, не было. Чаша весов исторической судьбы неоднократно склонялась то в ту, то в другую сторону. Мало кто знает, что, приняв крещение в Царьграде, княгиня Ольга вскоре обратилась к германскому королю Оттону I с просьбой о присылке на Русь миссионеров. Тогда языческая реакция, исходившая от ее сына Святослава, остановила эту попытку сближения, а сам воинственный князь развернулся к Византии – сначала как союзник, затем как враг. В свою очередь, его сын Ярополк находился в одном шаге от принятия крещения от германских посланцев, что объявлялось условием его брака с родственницей западного императора. Но убийство Ярополка младшим братом Владимиром Святославичем и новая языческая реакция опять не допустили христианизации Руси на латинский манер.

Даже жестокость язычества – точно по воле Провидения – берегла Русь для удивительной участи: вместо «домашнего» крещения в Киеве – торжественное крещение в завоеванной Корсуни; вместо брака с родственницей франкского владыки – брак с самой порфирородной принцессой, дочерью и сестрой василевсов; вместо последней позиции в списке западных христианских народов, признавших главенство римского папства, – место во главе мирового православия, миссия Третьего Рима.

Иной раз представители западнического направления высказывают сомнения в том, что принятие крещения из рук «растленной Византии» было для Руси лучшим выбором. Не следовало ли нам влиться в тогдашнее «Европейское сообщество»? Ответ, на наш взгляд, очевиден: его подсказывает судьба славянских народов, пошедших по западному пути. В конечном счете все они оказались на периферии романо-германской цивилизации, ось которой пролегла от Рима до Рейна и Парижа, все они стали жертвами напористой германской колонизации, остановившейся лишь после «черной смерти» XIV века (эпидемии чумы, занесенной, кстати, генуэзскими кораблями из Крыма). Их ждали долгие столетия порабощения германскими империями и культурной второсортности. Легко представить, что Русь, очутившаяся на периферии периферий, была бы обречена на еще более маргинальное положение в западном мире.

Форпост цивилизации

Византийский выбор открыл нам иное будущее. Мы усвоили непосредственно идеи и стиль самой развитой цивилизации той эпохи, в короткий срок преодолев тысячелетний разрыв между странами этой цивилизации и нашей юной девственной культурой. Можно сказать, что всего за столетие мы помудрели на тысячу лет. Став органичной частью византийского мира, Россия затем выступила в роли его наследницы. И именно этим определяется статус нашей цивилизации сегодня.

«Мы приняли восточное, византийское христианство потому, что Днепр впадает в Черное море», – сказал 30 лет назад известный российский археолог Дмитрий Мачинский. В этом афоризме, при всем его упрощенчестве, много верного. Русь была славяно-варяжским политическим и торговым образованием на периферии Византийской империи, на пути из Константинополя к североморским и балтийским портам-эмпориям.

Предопределена была и роль Херсонеса как посредника между Византией и Русью, как того политического и, что еще важнее, духовного центра, нити которого тянулись на огромную и загадочную равнину, где получило становление Русское государство. Херсонес явился тем форпостом античной и византийской цивилизации, который Русь ни в коем случае не могла обойти. Это был самый северный агиополитический центр, тогдашний центр христианской святости на востоке Европы.

Примечательно, что с Херсонесом предание связывало проповедь апостола Андрея Первозванного и его путешествие в Скифию (примерно с конца XI века бытует легенда о том, как апостол из Корсуни отправился далее, в русские земли). Именно здесь, в инкерманских каменоломнях, принял страдание, а затем и мученическую смерть святой Климент, один из первых пап римских. Его мощи стали важнейшей христианской святыней Херсонеса. Здесь же принял кончину еще один папа римский – святой Мартин Исповедник, верный защитник христианства от ереси монофелитства. Наконец, святой равноапостольный первоучитель словенский Кирилл не случайно именно в Херсонесе познакомился с загадочными «русскими письменами», а затем перенес часть мощей святого Климента в Рим, как бы возобновляя этот символический мост. Часть мощей того же мученика другой святой – равноапостольный князь Владимир – перенес в Киев. Так они стали первой святыней Руси.

Есть, как видим, некая мистическая связь между Херсонесом и Римом, которая превращается через посредство крымского полиса в связь между истинным, Первым Римом – тем, который падет позднее от аполлинариевой ереси папства, – и Русью, будущим Третьим Римом, у истоков которого стоял Владимир Святой.

Перенос крестителем Руси святынь из Корсуни – это первый акт того translatio imperii, переноса символов священной власти и реликвий, который займет несколько столетий и увенчается установлением на Руси царства и патриаршества.

На пути к Третьему Риму

Христианство приносится в наши земли как своего рода военный трофей, плод еще одного удачного похода, которых так много совершила Русь на Византию. Если вещий Олег, по легенде, укрепил свой щит на вратах Царьграда, то его преемник Владимир оградил своим щитом самого василевса.

Если для многих других народов крещение стало проявлением смирения перед более развитой культурой, Римом или Константинополем, своеобразным признанием подданства, то крестителю Руси удалось провести этот акт так, что он выступил не только не как подданный, но и в определенном смысле как покровитель и благодетель владыки ромеев. Союз с Русью позволил византийскому императору одолеть узурпаторов, его власть держалась на щитах «русского корпуса», его прославленные завоевания вершились русской силой.

Эта позиция надолго освободила Русь от той мучительной борьбы с византийцами за эмансипацию своего национального церковного начала, которую вынуждены были вести более близкие к империи славянские народы – болгары и сербы. Напротив, самим византийцам пришлось заботиться о единстве и целостности Руси. Именно в императорских и патриарших грамотах впервые была сформулирована идея о «пасис Росиас» (греч. – «всей Руси»), которая стала путеводной для политики Константинополя на русском направлении, и столетиями василевсы и патриархи заботились о недопущении раскола русской митрополии, препятствовали отторжению от нее Западной Руси. А когда настал срок, Русь переняла силу и славу Византии, чтобы прийти и возвратить себе свое древнее наследие в Крыму.

Государственность России с ее суверенитетом, русская цивилизация с ее самобытным устроением и национальное самосознание русского народа с его пониманием своей исторической преемственности – вот главная гарантия существования православия как светоча Христовой истины. И это не историческая случайность, не мнимое «ограничение Христа Россией», не беспочвенное национальное мессианство. Это то здание, которое выстроено действующим в истории Духом Святым, той силой, которая и строит Церковь Божию, и осуществляет пути Провидения в христианском мире.

Святая Русь, берущая начало в подвиге святого Владимира, – это то устойчивое состояние, та явленность Христа и Его истинной Церкви в мире, которая и оправдывает само продолжение хода мировой истории. А историческая энергия и традиция русского народа – та гравитация, которая позволяет Небесной Церкви полноценно присутствовать на земле.

 

Первая проповедь

Согласно преданию, зафиксированному в «Повести временных лет», первую христианскую проповедь в землях будущей Киевской Руси произнес апостол Андрей Первозванный. В летописи рассказывается, что, обходя города и страны с учением Христовым, Андрей достиг Корсуни (Херсонеса) и оттуда направился вверх по Днепру. Приплыв к тем горам, где впоследствии встанет Киев, он благословил эти места и водрузил там крест. «Видите горы сия? Яко на сихъ горахъ въсияеть благодать Божия: имать и городъ великъ быти и церкви мьногы имат Богъ въздвигнути», – обратился Андрей к ученикам. После путь его лежал на север, в Новгород, где он так удивился русским баням, что по возвращении в Рим говорил о них другим апостолам, и они «се слышавше, дивляхуся».

На протяжении всей истории Древней Руси, да и позднее, это предание считалось истинным. Именем апостола Андрея был назван первый русский орден, а косой крест, на котором он был распят, появился на флаге русского военного флота.

 

 

 

Корсунская легенда

«Повесть временных лет» подробно излагает историю крещения князя Владимира в древнем Херсонесе

В 6496 (988) году пошел Владимир с войском на Корсунь [Херсонес. – Р. К.], город греческий, и затворились корсуняне в городе. И стал Владимир на той стороне города у пристани, в расстоянии полета стрелы от города, и сражались крепко из города. Владимир же осадил город. Люди в городе стали изнемогать, и сказал Владимир горожанам: «Если не сдадитесь, то простою и три года». Они же не послушались его, Владимир же, изготовив войско свое, приказал присыпать насыпь к городским стенам. И когда насыпали, они, корсунцы, подкопав стену городскую, выкрадывали подсыпанную землю, и носили ее себе в город, и ссыпали посреди города. Воины же присыпали еще больше, и Владимир стоял.

И вот некий муж корсунянин, именем Анастас, пустил стрелу, написав на ней: «Перекопай и перейми воду, идет она по трубам из колодцев, которые за тобою с востока». Владимир же, услышав об этом, посмотрел на небо и сказал: «Если сбудется это – сам крещусь!» И тотчас же повелел копать наперерез трубам и перенял воду. Люди изнемогли от жажды и сдались.

Владимир вошел в город с дружиною своей и послал к царям Василию и Константину [византийскому императору и его брату-соправителю. – Р. К.] сказать: «Вот взял уже ваш город славный; слышал же, что имеете сестру девицу; если не отдадите ее за меня, то сделаю столице вашей то же, что и этому городу». И, услышав это, опечалились цари, и послали ему весть такую: «Не пристало христианам выдавать жен за язычников. Если крестишься, то и ее получишь, и Царство Небесное восприимешь, и с нами единоверен будешь. Если же не сделаешь этого, то не сможем выдать сестру за тебя». Услышав это, сказал Владимир посланным к нему от царей: «Скажите царям вашим так: я крещусь, ибо еще прежде испытал закон ваш и люба мне вера ваша и богослужение, о котором рассказали мне посланные нами мужи».

И рады были цари, услышав это, и упросили сестру свою, именем Анну, и послали к Владимиру, говоря: «Крестись, и тогда пошлем сестру свою к тебе». Ответил же Владимир: «Пусть пришедшие с сестрою вашею и крестят меня». И послушались цари, и послали сестру свою, сановников и пресвитеров. Она же не хотела идти, говоря: «Иду, как в полон, лучше бы мне здесь умереть». И сказали ей братья: «Может быть, обратит тобою Бог Русскую землю к покаянию, а Греческую землю избавишь от ужасной войны. Видишь ли, сколько зла наделала грекам Русь? Теперь же если не пойдешь, то сделают и нам то же». И едва принудили ее. Она же села в корабль, попрощалась с ближними своими с плачем и отправилась через море. И пришла в Корсунь, и вышли корсунцы навстречу ей с поклоном, и ввели ее в город, и посадили ее в палате.

По божественному промыслу разболелся в то время Владимир глазами, и не видел ничего, и скорбел сильно, и не знал, что сделать. И послала к нему царица сказать: «Если хочешь избавиться от болезни этой, то крестись поскорей; если же не крестишься, то не сможешь избавиться от недуга своего». Услышав это, Владимир сказал: «Если вправду исполнится это, то поистине велик Бог христианский». И повелел крестить себя. Епископ же корсунский с царицыными попами, огласив, крестил Владимира. И когда возложил руку на него, тот тотчас же прозрел. Владимир же, ощутив свое внезапное исцеление, прославил Бога: «Теперь узнал я истинного Бога».

Многие из дружинников, увидев это, крестились. Крестился же он в церкви Святого Василия, а стоит церковь та в городе Корсуни посреди града, где собираются корсунцы на торг; палата же Владимира стоит с края церкви и до наших дней, а царицына палата – за алтарем. После крещения привели царицу для совершения брака. Не знающие же истины говорят, что крестился Владимир в Киеве, иные же говорят – в Василеве, а другие и по-иному скажут. <…>

После всего этого Владимир взял царицу, и Анастаса, и священников корсунских с мощами святого Климента, и Фива, ученика его, взял и сосуды церковные и иконы на благословение себе. Поставил и церковь в Корсуни на горе, которую насыпали посреди города, выкрадывая землю из насыпи: стоит церковь та и доныне. <…> Корсунь же отдал грекам как вено [то есть выкуп. – Р. К.] за царицу, а сам вернулся в Киев.

И когда пришел, повелел опрокинуть идолы – одних изрубить, а других сжечь. Перуна же приказал привязать к хвосту коня и волочить его с горы по Боричеву взвозу к Ручью и приставил 12 мужей колотить его палками. Делалось это не потому, что дерево что-нибудь чувствует, но для поругания беса, который обманывал людей в этом образе, – чтобы принял он возмездие от людей. «Велик ты, Господи, и чудны дела твои!» Вчера еще был чтим людьми, а сегодня поругаем. Когда влекли Перуна по Ручью к Днепру, оплакивали его неверные, так как не приняли еще они святого крещения. И, притащив, кинули его в Днепр. И приставил Владимир к нему людей, сказав им: «Если пристанет где к берегу, отпихивайте его. А когда пройдет пороги, тогда только оставьте его». Они же исполнили, что им было приказано. И когда пустили Перуна и прошел он пороги, выбросило его ветром на отмель, и оттого прослыло место то Перунья отмель, как зовется она и до сих пор.

Затем послал Владимир по всему городу сказать: «Если не придет кто завтра на реку – будь то богатый, или бедный, или нищий, или раб, – будет мне врагом». Услышав это, с радостью пошли люди, ликуя и говоря: «Если бы не было это хорошим, не приняли бы этого князь наш и бояре». На следующий же день вышел Владимир с попами царицыными и корсунскими на Днепр, и сошлось там людей без числа. Вошли в воду и стояли там одни до шеи, другие по грудь, молодые же у берега по грудь, некоторые держали младенцев, а уже взрослые бродили, попы же, стоя, совершали молитвы.

И была видна радость на небе и на земле по поводу стольких спасаемых душ. <…>

В год 6497 (989). После этого жил Владимир в христианском законе, и задумал создать церковь Пресвятой Богородице, и послал привести мастеров из Греческой земли. И начал ее строить, и, когда кончил строить, украсил ее иконами, и поручил ее Анастасу Корсунянину, и поставил служить в ней корсунских священников, дав ей все, что взял перед этим в Корсуни: иконы, сосуды и кресты.

Подготовила Раиса Костомарова

(Фото: LEGION-MEDIA, FINE ART IMAGES / LEGION-MEDIA)

 

Объединяющее начало

июля 9, 2019

О причинах принятия христианства и его культурном влиянии на Русь в интервью «Историку» рассказал профессор Московской духовной академии, ведущий научный сотрудник ИМЛИ РАН, доктор филологических наук Владимир Кириллин

Исторический выбор святого равноапостольного князя Владимира среди прочего был обусловлен и вполне рациональными соображениями. Христианская религия призвана была консолидировать раскалывающийся славянский мир, которым правил Владимир Святославич.

От язычества к христианству

– Что послужило причиной поисков веры, предпринятых князем Владимиром? Зачем ему это было нужно?

– Потребность в некоей объединительной вероучительной системе, судя по всему, была осознана Владимиром, как только он вступил на престол. К этому времени единство восточнославянских племен, которое возникло при князе Олеге и отчасти при Игоре, было утрачено. По крайней мере, после гибели Игоря это единство дало мощные трещины. Видимо, понимая это, Владимир Святославич и занялся активным воссоединением территорий и племен. Оттого первая половина его правления, дохристианская, – это сплошные походы: к радимичам, к вятичам, на Волжскую Булгарию, на хазар. Очевидно, он думал не только о военно-политической, но и о религиозной консолидирующей составляющей. Именно этим можно объяснить его попытку создать общеславянский пантеон.

– Языческий, с Перуном во главе…

– Совершенно верно. И Владимир этот пантеон создал. Но, вероятно, эта попытка оказалась неудачной. Автор «Повести временных лет» достаточно внятно пишет о том, что восточнославянские племена очень сильно различались и по характеру своей жизни, и по уровню культуры, поэтому нужно было искать что-то, что в равной степени стало бы общим для всех.

Должно быть, Владимир Святославич пришел к выводу, что надо искать какую-то другую религиозную основу для объединения. Тем более что к тому моменту, когда он это понял, практически вся Европа была уже христианизирована: ближайшие соседи, в том числе правители Болгарии, Чехии, Польши, – все уже приняли христианство. Более того, некоторое число христиан имелось в самом Киеве и, по-видимому, даже в княжеском окружении, так что определенный задел существовал. Не будем забывать, что бабушка князя Владимира, княгиня Ольга, также была христианкой. А еще иногда высказываются предположения (правда, весьма осторожные), что и Ярополк, старший брат Владимира Святославича, симпатизировал христианству.

– Считается, что расчет князя Владимира оправдался: принятие христианства стало консолидирующим фактором. Но насколько быстро оно распространялось?

– Конечно, приняв христианство, князь совершил определенные шаги, чтобы каким-то образом вовлечь в сферу христианской культуры как можно более широкие массы своего народа. Мы знаем из летописи, что он организовал школьное обучение, попытался к нему приобщить боярских и княжеских детей. Школы дали, как видно, достаточно хорошие результаты. Об этом мы можем судить, например, по «Слову о законе и благодати» митрополита Илариона – блестящему литературному произведению, которое было создано всего через несколько десятков лет после Крещения Руси.

Распространялось христианство в первую очередь через города. В сельской среде этот процесс шел значительно медленнее. Во-первых, потому, что трудно было найти достаточное количество священнослужителей. Владимир, безусловно, привез какую-то часть духовенства и учителей из Херсонеса; какая-то часть, судя по всему, прибыла из Греции и какая-то из Болгарии, которая к тому времени вошла в состав Византийской империи, утратив свою самостоятельность. Но этого все равно было мало. Во-вторых, фактором торможения христианизации стало сопротивление подданных. Случалось, что славянские племена, подвластные Владимиру, противились крещению. В летописи есть кое-какие сведения на этот счет, к примеру о новгородском восстании 1071 года.

Так что с распространением христианства были проблемы, хотя, очевидно, процесс этот проходил все-таки довольно гладко, миролюбиво. У историков есть даже такое мнение, что собственно славянское население легче и быстрее восприняло идеи христианства, чем финно-угорские или балтские народы, которые тоже жили на территории Древней Руси. Они крепче держались за свои языческие традиции. Но, видимо, сопротивление преодолевалось относительно легко благодаря тому, что язычество не было единым, если говорить о системе ценностей.

Особенно показательно всегда сравнение: мы знаем, как христианизировалась, скажем, Западная Европа, та же Германия, и как этот процесс шел у нас. Все-таки у нас это был достаточно мирный процесс, без меча и крови.

Преемственность и новация

– В какой мере языческие традиции вплетались в христианскую канву?

– В высокой мере, причем такое сближение характерно не только для славян. Самые первые христианские общины тоже стремились каким-то образом приспособить языческую культуру к новой вере: например, ими перенимались некоторые погребальные традиции язычников. И у нас было так же. Кроме того, из «Повести временных лет» мы знаем, что храмы ставили на местах языческих капищ, тем самым, с одной стороны, как бы утверждая победу христианства над язычеством, а с другой – подчеркивая некую преемственность.

При этом многие народные традиции сохранялись и надолго укоренялись в христианском сообществе. Вплоть до наших дней. Вот на Троицу храмы украшают березовыми ветками или блины едят во время Масленицы – эти обычаи восходят к язычеству. Так что, безусловно, шел активный процесс взаимодействия. Конечно, чем более крепла Церковь, тем активнее она боролась с языческими пережитками.

– Как вы оцениваете культурную составляющую Крещения Руси?

– Приобщение к христианству благотворно сказалось на всей общественной жизни Древней Руси, включая ремесла, искусства, науки. Развернулось широкое градостроительство. Первый каменный храм в Киеве – Десятинная церковь (Пресвятой Богородицы) – был возведен при Владимире Святославиче. Конечно, открылась совершенно новая страница русского зодчества, до этого у нас не было каменного строительства.

Греческий, то есть византийский, вклад в развитие Руси несомненен. Из Византии к нам приезжали школьные учителя, иконописцы, архитекторы, книжники. Монастыри как очаги образованности тоже сыграли свою роль. Есть пример Киево-Печерского монастыря, где велась активная книжная деятельность. Нужно сказать, что христианская культура ко времени Крещения Руси в значительной степени была славянизирована. И здесь нельзя не вспомнить о подвиге святых братьев Кирилла и Мефодия, которые заложили основы для формирования славянского книжного фонда и оставили целую плеяду учеников. Через православных болгар и сербов к христианской культуре приобщались и восточные славяне.

В итоге довольно скоро у нас стали появляться несомненные шедевры архитектуры, иконописи, музыкального искусства. Греческие образцы не только копировались – они адаптировались, редактировались, дополнялись. В них привносились славянские мотивы. Каменные стены киевского Софийского собора возводились как бы в подражание Софии Константинопольской, но в конечном счете был создан иной по архитектурным решениям храм. То же самое происходило и в других сферах творчества.

– Вы сказали про строительство Софийского собора в Киеве. Означает ли это, что уже при Ярославе Мудром получила распространение идея, будто Киев является неким подобием Константинополя или, как считают некоторые, даже Иерусалима?

– Да, Киев воспринимался как новый Иерусалим: ощущая свою преемственность по отношению к Константинополю, он через Константинополь связывал себя с Иерусалимом. В древнерусской литературе можно найти немало свидетельств, подтверждающих это. Но, между прочим, подобный ход мысли – не исключительно киевская особенность. Многие европейские столичные города точно так же были связаны через духовную преемственность с Иерусалимом – это была широко распространенная в рамках христианской культуры раннего Средневековья традиция. Христианам, где бы они ни находились, хотелось каждодневно ощущать свою близость к Святой земле. Отсюда образные параллели с нею в архитектурной организации мест их реального проживания, в литературных произведениях, в иконописи. Все это было вполне очевидным способом самоидентификации: мы – чада Христовы, а значит, наследники Священной истории и освященной Его жертвенной миссией земли.

Кстати сказать, потом, когда началось возвышение Москвы, она постепенно осознала факт своей духовной преемственности по отношению прежде всего к Киеву, а через Киев – уже к Константинополю и Иерусалиму. Но на первом месте все-таки была параллель с Иерусалимом. Константинопольская идея стала преобладать с конца XV века – после падения столицы Византии под ударами турок и сосредоточения политической власти в руках московского великого князя. Именно в этот период Москва объявила себя Третьим Римом, подразумевая, что Первый – это собственно Рим, а Второй Рим – Константинополь. При этом разрабатывался другой аспект преемственности, а точнее говоря, наследничества: к московским государям, царям перешла власть римских и византийских императоров.

(Фото: НАТАЛЬЯ ЛЬВОВА)

 

Разделительная уния

июля 9, 2019

580 лет назад, 5 июля 1439 года, во Флоренции была заключена уния, предусматривавшая объединение католиков и православных под властью папы римского. О том, почему эта затея ни к чему хорошему не привела, «Историку» рассказал профессор Православного Свято-Тихоновского гуманитарного университета, доктор церковной истории Владислав Петрушко

К этому времени от могущественной Византии остались жалкие осколки. Со всех сторон ее обступали турки-османы, шаг за шагом отхватывавшие у некогда всесильной империи лакомые куски. В поисках защиты от смертельного врага византийский император Иоанн VIII обратился за помощью к западноевропейским монархам и папе римскому. В обмен на военную поддержку он готов был пойти на все, даже на подчинение православия католическому Риму.

«Греков вынудили капитулировать»

– Кто более был заинтересован в церковном союзе – католики или православные?

– У обеих сторон имелась заинтересованность разного порядка. Для Константинополя это была острая нужда в помощи Запада перед лицом надвигавшейся катастрофы, а для Рима – утверждение папского главенства, распространение своего примата на все христианство, победа над православным миром и вбирание его в лоно католической церкви.

– Что было основным противоречием между Западной и Восточной церквями на тот момент? Или догматика играла меньшую роль по сравнению с политикой?

– Поначалу догматика была как раз едва ли не первостепенной. Шли долгие и продолжительные дискуссии о Filioque: спорили о том, от кого исходит Святой Дух – только от Отца, как считают православные, или от Отца и Сына, как утверждают католики. Также обсуждали вопрос о чистилище и другие темы. Но эти споры оказались совершенно бесплодными: обе стороны остались при своем мнении, никакого компромисса достигнуто не было. И тогда сторонники унии начали прибегать к подлогу. Митрополит Киевский и всея Руси грек Исидор играл в этом процессе одну из ведущих ролей. Он стал активно продвигать формулировку об исхождении Святого Духа от Отца, но через Сына. Эта компромиссная идея основывалась на тексте, приписываемом святому Максиму Исповеднику, хотя слова были вырваны из контекста. Тем не менее именно такая формула предлагалась как объединяющая идея, но это была скорее попытка имитировать достижение богословского компромисса, нежели какой-то конструктивный итог дискуссии.

Многие греки долго не могли принять то, что им навязывали, поскольку по большей части «святоотеческие тексты», которые на завершающем этапе подбирал Исидор в поддержку предлагаемой им формулы, являлись фальсификатами. Все прекрасно понимали, что «цитаты из святых отцов», которые приводил митрополит, были в массе своей подложными. Причем на первых порах он, видимо, еще пытался отстаивать православную точку зрения, но, когда увидел негативную реакцию католических участников собора, перешел на их сторону. Вероятно, это был человек, по-своему искренне преданный идее унии с Римом, если так можно выразиться. Для него максимальную ценность представляло само церковное единство Востока и Запада, которое, как он полагал, должно было быть достигнуто любым путем.

– И что же, греки в итоге сдались?

– Да их просто вынудили капитулировать перед латинянами и принять те условия, которые им навязывали. Большинство греков из тех, кто унию подписал, сделали это либо из понимания политической необходимости такого шага, либо в результате принуждения и давления: одним урезали содержание, другим и вовсе угрожали физической расправой. Например, епископа Суздальского Авраамия, сопровождавшего Исидора на соборе, заставили подписать унию после того, как он был заключен своим митрополитом в тюрьму и посажен на цепь. Так что подписи православных иерархов были получены самыми разными способами, но только не убеждением в богословских спорах.

Митрополит-западник

– Собор, на котором была заключена уния, называют Ферраро-Флорентийским. Почему его участникам понадобилось переезжать из Феррары во Флоренцию?

– Переместиться пришлось из-за эпидемии чумы, когда представители Западной церкви стали разбегаться с собора, открывшегося первоначально в Ферраре. А грекам особо некуда было бежать. Да и не на что, поскольку они были на довольствии принимающей стороны. Папа Евгений IV решил перенести собор во Флоренцию. Это было также пожелание могущественного правителя Флоренции Козимо Медичи, который хотел получить определенные политические дивиденды, выступив спонсором собора, его устроителем и помощником папы. Для него это был своего рода пиар-ход.

Во Флоренции, в палаццо Медичи – Риккарди, сохранилась капелла, украшенная фресками середины XV века. Воспроизведенный там евангельский сюжет «Шествие волхвов» позволил художнику Беноццо Гоццоли представить участников этого собора: свита волхвов настолько разрослась, что здесь в числе прочих оказались изображены патриарх Константинополя Иосиф II, император Византии Иоанн VIII, митрополит Исидор, члены семьи Медичи. По-видимому, Гоццоли писал тех, кого видел воочию во Флоренции во время собора.

Для Медичи проведение такого мероприятия являлось вопросом не только политики, но и меценатства. Они были покровителями науки и искусства. При них получила развитие деятельность многих ученых-гуманистов, проявлявших интерес к греческой культуре. Начало этому положил именно Козимо Медичи, впоследствии его дело продолжил Лоренцо Великолепный. В связи с этим надо также учитывать, что среди византийских церковных деятелей было немало людей, близких по своим взглядам к ренессансному гуманизму. Может быть, даже намного более близких именно к нему, чем к собственно византийской церковной традиции. Многие из них после падения Византии обосновались в Италии, преподавали там и поддержали развитие интереса к греческой культуре, античной литературе и философии.

– К этим кругам принадлежал и митрополит Исидор, которого иногда характеризуют как западника?

– Он определенно входил в число поздневизантийских деятелей, которым были близки ренессансные идеи Италии, и последующая его жизнь в Риме это подтвердила. Но речь идет не просто о его личных убеждениях, а о целом направлении в византийской мысли и культуре, которое сближалось с западными взглядами. И отсюда, возможно, дополнительный стимул к поиску путей объединения посредством унии.

«Спасать Византию было некому»

– Почему заключение унии так и не принесло Византии желанной помощи в борьбе с турками? Рим не смог или не захотел помочь?

– На самом деле удивляет политическая близорукость византийцев, которые думали, что чего-то добьются с помощью унии. К XV веку ментальность жителей Западной Европы сильно изменилась, и надеяться на то, что папа римский объявит крестовый поход и европейцы ринутся спасать Константинополь, в то время было, мне кажется, уже очень наивно. Тем более что реальная помощь могла бы прийти прежде всего от европейских монархов, а не от папы римского. Правда, сам он оказал некоторую финансовую поддержку и прислал небольшой военный отряд, но это была капля в море. Монархи Европы, по сути, остались равнодушны к проблемам гибнущей Византии. В этом смысле цель унии, как ее видели византийцы, не была достигнута.

Сказались тут и внутренние проблемы Римско-католической церкви, ведь параллельно тогда сосуществовали папа Евгений IV и антипапа Феликс V, поставленный Базельским собором. Многие государи Западной Европы приняли сторону собора в Базеле. В том числе и по этой причине значительная часть европейских монархов просто не последовала бы обещанному византийцам призыву Евгения IV. Кроме того, не следует забывать, что это было время, когда завершалась Столетняя война, когда Франция и Англия, крупнейшие государства Европы, устали от долгой и кровопролитной войны друг с другом и зализывали раны. А кто еще пойдет воевать? Мелкие немецкие княжества? Или итальянские купеческие республики? У них были другие интересы. По существу, спасать Византию было некому.

– Как заключение унии отразилось на судьбе Византии? Уния успела вступить там в силу или нет?

– Византия фактически умерла гораздо раньше, чем пал Константинополь. Приходится даже удивляться, почему турки так долго тянули, ведь они могли взять город на полстолетия раньше, а не в 1453 году. Что же касается отношения к унии в Константинополе, то ее до момента, непосредственно предшествовавшего падению города, даже не решались объявить. Она была подписана императором и архиереями, но декларировать ее, провозгласить и зачитать орос (то есть итоговый документ) Ферраро-Флорентийского собора никто не отваживался. Иоанн VIII вплоть до своей кончины так и не рискнул объявить унию, хотя был ее главным организатором.

После подписания унии провалилась попытка малого крестового похода, которую предприняли венгерские, польские и валашские рыцари. Понятно, что они представляли собой отнюдь не ту силу, которая могла бы сокрушить турок. Восточноевропейские крестоносцы были наголову разбиты османами на Косовом поле в 1448 году (там же, где ранее, в 1389-м, были разбиты сербы). Весть об этом буквально убила Иоанна VIII. Уже его преемник, последний византийский император Константин XI, отчаянно надеясь в ситуации полного коллапса на помощь Запада, наконец решился объявить унию, но из-за неприятия ее народом патриарх-униат Григорий III Мамма даже был вынужден бежать из Константинополя. Как папский легат в находившийся на краю гибели город прибыл Исидор. Он и возглавил де-факто униатскую церковную структуру в византийской столице. Судя по всему, последнюю литургию в соборе Святой Софии тоже совершил именно Исидор, и это была униатская литургия.

Фактически Флорентийскую унию со стороны греков никто никогда не денонсировал: все просто сделали вид, что ничего не было. С избранием патриархом Геннадия Схолария (уже после падения Константинополя) был восстановлен православный Константинопольский патриархат. Фирман (указ) с подтверждениями патриарших привилегий Геннадию вручил султан Мехмед II Завоеватель.

– То есть даже никакого документа, отменяющего унию, не было выпущено?

– Нет, не было. Греки просто стараются эту неудобную для себя страницу своей церковной истории не вспоминать.

– А католики как на это отреагировали?

– Риму, по всей видимости, важнее было, что уния заключена и что униатский константинопольский патриарх пусть и в изгнании, но находится на Западе. Кстати, преемником Григория Маммы на этом посту стал все тот же Исидор.

В оппозиции Константинополю

– А какую позицию занял остальной православный мир?

– Вскоре после Московского собора 1441 года, на котором уния была осуждена, собрались восточные патриархи – Иерусалимский, Александрийский и Антиохийский – и тоже отвергли унию. Заметим, это произошло уже после того, как Москва озвучила свою позицию. Так что можно сказать, что собор 1441 года сохранил мировое православие. Ведь на тот момент так поступила только Русская церковь, которая была вынуждена перейти к автокефалии именно из-за своего решительного неприятия унии. Греки и тогда считали нашу автокефалию «незаконной», и сейчас говорят о ней как о якобы полученной с нарушением канонов. Однако они забывают о главном: автокефалия была обретена Русской церковью потому, что она, в отличие от Константинопольского патриархата, отказалась стать униатской, отказалась последовать в этом за ним. Поскольку догматы всегда имеют преимущество перед канонами, это была совершенно законная автокефалия. Русская церковь стала автокефальной не по соображениям национальной гордыни, а ради сохранения православия.

– Получается, что Русь возглавила оппозицию Флорентийской унии?

– Именно так! Если говорить о Московском соборе 1441 года, то это был момент, когда вся православная ойкумена фактически ужалась до размеров Русской церкви. Понятие «Московская церковь» стало фигурировать в документах именно с этого времени и именно как альтернатива униатству. Интересно, что русские книжники той эпохи однозначно увязывали гибель Византии с заключением Флорентийской унии, видя в этом наказание за вероотступничество.

Вообще говоря, сами греки выпестовали в Русской церкви стойкое неприятие католицизма. Все предшествующие столетия с момента разделения церквей в 1054 году они жестко критиковали Рим. Можно вспомнить русских митрополитов-греков домонгольского времени: почти каждый из них оставлял после себя трактат «против латинян». И то, что эти антикатолические трактаты всякий раз появлялись вновь и вновь при каждом новом митрополите-греке, свидетельствует, что русская паства поначалу как раз не очень понимала это расхождение между Востоком и Западом (по крайней мере, браки между русскими князьями и западными принцессами по-прежнему заключались). Греки же явно пытались русских убедить, что латиняне – это еретики, с которыми не может быть никакого общения. За четыре столетия они все-таки полностью убедили в этом русских, а в 1439 году вдруг сами вильнули в совершенно противоположную сторону, что и вызвало в Москве недоумение и осуждение и в итоге привело к низложению Исидора и выборам митрополита Ионы.

– Почему же Иона был избран митрополитом Киевским и всея Руси не сразу после низложения Исидора в 1441-м, а только в 1448 году?

– Иона давно уже был фактическим предстоятелем Русской церкви. Он был избран еще до приезда Исидора в Москву в 1437-м, но, отправившись на поставление в Константинополь, опоздал: там был спешно посвящен в митрополиты Исидор, ведь грекам нужно было сохранить за собой Русскую церковь. В том числе как материальный ресурс: Византия во многом жила за счет Руси. После одного из землетрясений даже собор Святой Софии восстанавливался на русские деньги.

После осуждения Исидора Иона уже воспринимался как потенциальный митрополит, но в то время возобновилась феодальная война между великим князем Московским Василием II Темным и Дмитрием Шемякой. Как только Василий вернул себе власть, в Москве решили поставить Иону на митрополию без всякого сношения с униатским Константинополем. Иона был избран митрополитом собором русских епископов и даже признан таковым в Западной Руси, находившейся под властью Литвы (его признал король Польши и великий князь Литовский Казимир IV Ягеллончик).

И снова уния

– Несмотря на неудачу, Римско-католическая церковь спустя полтора столетия попыталась заключить новую унию в Бресте. Чем эта уния принципиально отличалась от Флорентийской?

– Прежде всего масштабами. Брестская уния 1596 года – это решение о переходе в подчинение папе римскому даже не одной поместной церкви, а лишь ее части. Киевская митрополия в то время была одной из многих митрополий Константинопольского патриархата, и она сепаратно заключила унию с Римом, причем даже не вся митрополия, а лишь несколько архиереев во главе с митрополитом Михаилом Рагозой. Если Флорентийскую унию можно считать попыткой некоего универсального объединения, то Брестская – это «маленькая» уния, частная. Первые подобные унии известны еще со времен крестовых походов, когда некоторые греческие иерархи на Ближнем Востоке признавали над собой юрисдикцию папы римского. Такие «местные» унии потом заключали также армяне, копты и другие общины.

– То есть Брестская уния 1596 года имела только региональное значение?

– Да, это была уния конкретно Киевской митрополии с Римом. Кроме того, она и по своему характеру радикально отличалась от Флорентийской, которая декларировалась как восстановление общения между Западной и Восточной церквями, пусть и под папским главенством. Тогда мыслилось это как воссоздание церковного единства, при этом восточные и западные обряды воспринимались как равноценные. Ко времени же Брестской унии в Римской курии считалось, что латинский обряд имеет преимущество перед греческим, что греческий обряд лишь «терпим», но не является полноценным.

Наконец, в ходе заключения Брестской унии никаких богословских и догматических споров не велось: было заявлено, что все уже давно решено на Ферраро-Флорентийском соборе. Представители Киевской митрополии, прибывшие для подписания унии в Рим, были встречены папой Климентом VIII как кающиеся схизматики. Кардинал-инквизитор принял их в общение с Римским престолом и по папскому приказу освободил от епитимьи, полагавшейся схизматикам, которые возвращаются в лоно Римской церкви. То есть этот процесс мыслился как принятие раскольников через процедуру покаяния, но не как полноценное воссоединение. Католики объясняли это так: якобы восстановление единства состоялось на Ферраро-Флорентийском соборе, но потом Киевская митрополия опять отпала в схизму и вот теперь приносит покаяние и принимается вновь как вторично вернувшаяся в лоно Римской церкви.

– Получается, что Брестская уния уже и не совсем уния?

– Да, именно так. Стоит отметить, что она изначально мыслилась как промежуточный этап на пути к латинизации. Вся последующая история западнорусского униатства – это история ползучей латинизации. И в этом сходились интересы Рима и властей Речи Посполитой, которые стремились ополячить и окатоличить население Западной Руси. Особенно важным этапом стал Замойский собор 1720 года, когда была принята масса постановлений, сблизивших униатство с Римско-католической церковью. В итоге на момент разделов Речи Посполитой в конце XVIII века уже оказалось трудно отличить, где униаты, а где римокатолики. Униатские храмы к этому времени строились фактически как католические – с органами, исповедальнями и только остаточными элементами иконостасов; униатские священники, с облачениями в католическом духе, брили бороды и т. д. Служба, правда, совершалась на церковнославянском, но проповедь чаще произносилась на латыни или на польском языке. Нынешняя Украинская грекокатолическая церковь – это во многом продукт возвратного процесса, инициированного в начале ХХ века митрополитом Андреем (Шептицким), который провел реформу по возвращению к восточным традициям, да и то не полностью.

– А каково отношение к идее унии сегодня?

– Русская церковь в диалоге с Римом постоянно указывает, что уния не может быть инструментом достижения церковного единства, что она должна быть осуждена. В Гаванской декларации 2016 года это тоже прозвучало. Сейчас наступил достаточно спокойный период в отношениях между Русской церковью и Римом – хочется верить, что это не затишье перед бурей. Этим летом мы увидим на деле, что представляет собой униатская политика папы Франциска. Он пригласил весь епископат Украинской грекокатолической церкви в Рим, встреча должна состояться в июле. На Украине активно циркулируют слухи, что там будет обсуждаться вопрос о предоставлении этой церкви статуса патриархата. Если это действительно произойдет, то такой шаг, конечно, нельзя будет счесть дружественным по отношению к Русской церкви, что, безусловно, негативно отразится на православно-католических отношениях.

(Фото: НАТАЛЬЯ ЛЬВОВА, LEGION-MEDIA, FINE ART IMAGES / LEGION-MEDIA)

 

Слуга трех империй

июля 9, 2019

Сегодня имя митрополита Киевского и всея Руси Исидора известно лишь специалистам, но в XV веке он находился в самом центре европейской политики

Этот служитель Церкви – точнее, двух церквей: сначала православной, а потом и католической – приложил массу усилий для заключения Флорентийской унии. Она, по его мысли, должна была сплотить католиков и православных, но в итоге еще больше рассорила их.

Когда в 1437 году грек Исидор впервые прибыл в чужую и холодную Москву, смута царила не только на Руси, но и во всей Европе. Под угрозой османского завоевания ослабевшая до предела Византия просила помощи у папы римского и европейских монархов. Те ставили условием признание православными главенства Римской церкви и ее обрядов, что мало кого устраивало. В Константинополе, ставшем последним оплотом огромной когда-то империи, кипели ожесточенные споры. Многие византийцы с надеждой смотрели на крепнувшее Московское великое княжество, но и его раздирали внутренние распри. Мира не было и на Западе: Англия воевала с Францией, император Священной Римской империи Сигизмунд – с чешскими еретиками-гуситами. В этом клубке противоречий предстояло отыскать свою нить митрополиту Киевскому и всея Руси, слывшему самым ученым из православных иерархов.

Путь к вершине

Он родился между 1380 и 1390 годами в Монемвасии – городе-крепости на юге Пелопоннеса, где правили тогда подчиненные Византии деспоты Мореи. В их столице Мистре, скорее всего, будущий митрополит и окончил школу, усвоив грамматику, логику и риторику – основы средневекового образования. Там жило немало славян, к которым порой причисляют и Исидора. В более поздние годы он неплохо выучил русский, как и еще полдюжины языков: в летописях сказано, что митрополит был «многимъ языкомъ сказатель и книженъ». Но родным для него, бесспорно, являлся греческий, на котором он еще в юности научился не только плести кружева словес, но и каллиграфически писать, что тогда высоко ценилось. Благодаря успехам в учебе к 1403 году даровитый юноша оказался в Константинополе, где сочинил энкомий – хвалебную речь императору Мануилу II Палеологу, вернувшемуся тогда из Европы, где он просил помощи против турок-османов.

Заметившие молодого человека вельможи советовали ему строить церковную карьеру, и около 1410 года в родной Монемвасии он принял монашество с именем Исидор. Как его звали раньше, неизвестно, как, впрочем, и то, кем были его родители. Есть версия, что он был внебрачным сыном деспота Феодора из императорской семьи Палеологов, что может объяснять его близость к элите византийского общества. Став монахом, Исидор не отказался от светских привычек, жил на широкую ногу, дружил с учеными-гуманистами, включая знаменитого Георгия Гемиста Плифона, и вел оживленную переписку со многими известными людьми, в том числе со своим земляком Фотием, недавно поставленным митрополитом Киевским. В Киеве, где росло влияние католиков-поляков, архиерею было неуютно, и он перенес резиденцию в Москву, откуда писал Исидору о богатстве и обширности Руси, а потому о важности ее поддержки для Византии.

В 1429 году Исидор снова посетил Константинополь, где прочитал новому императору Иоанну VIII посвященный ему панегирик. Сумев произвести впечатление своим красноречием, провинциальный ученый вскоре стал игуменом столичного монастыря Святого великомученика Димитрия Солунского, а в 1433 году вошел в состав делегации, отправлявшейся на Базельский собор. Этот собор был созван перед лицом османской угрозы с целью сплотить не только Запад, но и православный Восток. Прибыв в Базель, Исидор произнес на встрече с кардиналами речь, говоря о единстве «священного тела Церкви» и о том, что разногласия между католиками и православными не так уж велики и их вполне можно устранить к обоюдной пользе. Однако римляне с ходу поставили гостям условия: признать власть папы и католические догматы. Православным предлагалось также отказаться от своих богослужебных практик и норм церковной жизни, в том числе от разрешения священникам жениться. Большинство византийцев, разумеется, не могли принять эти условия, но Исидор уже тогда имел другое мнение. В своей речи он заявил, что виновниками раскола между конфессиями были православные и теперь именно им следует пойти на уступки, чтобы вернуть «священному телу Церкви» должную полноту.

Ничего не добившись, греки вернулись на родину, где Исидор услышал шокирующие новости. Ставший митрополитом Киевским после умершего Фотия Герасим был в 1435 году сожжен за непокорность литовским князем Свидригайло. На освободившуюся кафедру великий князь Московский Василий II выдвинул кандидатуру своего давнего соратника, рязанского епископа Ионы. Но в Константинополе решили иначе: управлять богатейшей митрополией Восточной церкви должен был грек. В 1436 году патриарх Иосиф II поставил на это служение Исидора – вполне возможно, по его собственной просьбе. Ионе же, прибывшему в Константинополь для утверждения в сане митрополита, пришлось возвращаться домой ни с чем. Василий II не мог заступиться за него, поглощенный борьбой за московский трон: его кузен Василий Косой объявил себя великим князем, но вскоре был схвачен и ослеплен. Дмитрия Шемяку, одного из братьев злополучного претендента, заставили признать власть князя Василия Васильевича – как оказалось, ненадолго.

Позорный собор

В Москве Исидор пробыл всего пять месяцев. Он знал, что в Италии созывается новый собор, где опять будет рассматриваться вопрос унии. К этому времени папа римский Евгений IV рассорился с католическими прелатами, избравшими вместо него антипапу Феликса V, и объявил о соборе в Ферраре. Туда и отправилась византийская делегация во главе с императором Иоанном VIII и патриархом Иосифом II, к которой примкнули и посланцы Русской церкви – больше 100 человек. По пути Исидор со свитой посетил многие русские города, где убеждал местных епископов поддержать унию. В Новгороде, судя по всему, он не добился желаемого результата и в гневе изъял из подчинения архиепископа Новгородского Евфимия богатый Псков, передав его непосредственно под московскую, то есть свою, юрисдикцию. Отличился митрополит и за пределами Русской земли, в городе Дерпте, нынешнем Тарту, где навстречу ему вышли православный крестный ход и католический. С католиками первыми Исидор с «любовию целова и знаменовася крыжом лятьскым», а потом только «прииде к святым крестам Православиа», что вызвало ропот его спутников.

На соборе в Ферраре, который открылся в апреле 1438 года, сразу начались дискуссии по сложным богословским вопросам. От Исидора, добравшегося до Италии только в августе, греки ждали помощи, считая его «великим философом». Он же, к удивлению многих, отмалчивался, зато развернул бурную закулисную деятельность, склоняя коллег к принятию унии. В этом ему помогал предприимчивый кардинал Джулиано Чезарини, одержимый идеей подчинения восточных христиан Риму. В ход шел даже подкуп, о чем писал спутник митрополита Киевского, суздальский иеромонах Симеон: «Нецыи же от греков усладишася злата ради и чести, начаша к папе часто приходити». Вскоре Евгений IV решил перенести собор из Феррары во Флоренцию из-за вспыхнувшей эпидемии чумы. Исидор между тем не прекращал своей агитации. В марте 1439 года он выступил перед престарелым и больным уже константинопольским патриархом, убеждая его: «Подобает нам духовно и телесно соединиться [с латинянами], чем, ничего не добившись, возвратиться». В этой встрече участвовал и император Иоанн VIII, готовый перед лицом неизбежного турецкого нападения пойти на любые уступки. Но многие смотрели на ситуацию иначе, и прежде всего митрополит Марк Эфесский, видный богослов, ставший главным противником «греколатинства».

Когда споры достигли точки кипения, патриарх Иосиф II внезапно скончался, оставив завещание с призывом скорее принять унию. Исидора, предъявившего соотечественникам этот документ, подозревали и в его подделке, и даже в отравлении предстоятеля. Как бы то ни было, цели он добился: 5 июля 1439 года Флорентийский собор одобрил унию. По свидетельству одного из членов русского посольства, «и подписа папа Еугении, и царь греческыи Иоан, и вси гардиналове, и митрополиты подписаша на грамотех коиждо своею рукою». Правда, все-таки не все: так, митрополит Иверский Григорий, чтобы не участвовать в подписании, притворился сумасшедшим. Наотрез отказался поставить свою подпись и Марк Эфесский, назвавший собор «позорным». За это Исидор требовал его отлучения от Церкви и даже ареста, но на это папа не решился.

Узнав, что Марк не подписал акт, Евгений IV огорченно воскликнул: «Итак, мы ничего не сделали!» И оказался прав: в итоге ни духовенство, ни простые византийцы не приняли унии. По возвращении в Константинополь многие сокрушенно признавались: «Мы продали нашу веру, обменяли благочестие на нечестие, предали чистую Жертву». Митрополит Антоний Гераклейский даже пожелал, чтобы ему отрубили руку, поставившую подпись под злополучным документом.

Лишенный отечества

За усердие в продвижении унии Исидор был награжден: по пути в Москву его догнал папский указ о назначении легатом «от ребра апостольского» для Литвы, Ливонии, Польши и Руси. За этим последовало еще более высокое отличие – кардинальская шапка, которой он в декабре 1439 года был удостоен наряду с другим апологетом унии, митрополитом Виссарионом Никейским. Довольно радушно принятый в Венгрии и Польше, Исидор не быстро добрался до Москвы, где его ждал совсем другой прием. Узнав о поведении своего митрополита на Флорентийском соборе, великий князь и священство открыто высказывали ему неодобрение. Сразу же после прибытия, 19 марта 1441 года, Исидор совершил богослужение в Успенском соборе, где помянул папу римского прежде патриарха Константинопольского, а потом велел своему протодиакону Григорию зачитать акт об унии. Не прошло и трех дней, как митрополита по приказу Василия II посадили под арест в келью Чудова монастыря. Упорно отказываясь отречься от унии, Исидор через полгода сумел бежать в Тверь, затем в Литву, а оттуда в Венгрию. Кардинал Чезарини предложил ему поучаствовать в походе польского короля Владислава III против турок, но Исидор дипломатично уклонился. И как обычно, не прогадал: поход провалился, король и кардинал погибли в сражении под Варной.

«Русский кардинал», как его отныне называли, отправился в Рим, где после смерти Евгения IV управлял какое-то время финансами всего папского двора. В своей митрополии он провел в общей сложности меньше года, однако продолжал считаться митрополитом Киевским, назначал на Русь епископов и от имени Русской церкви подписывал документы в поддержку унии. Великому князю долго было не до него: в 1446 году Дмитрий Шемяка восстал против Василия II и ослепил его. Только в 1448-м, когда Василий вновь укрепился у власти, в Москве прошел церковный собор, который избрал на место Исидора Иону. Это впервые было сделано без санкции константинопольского патриарха, которым являлся тогда сторонник унии Григорий III Мамма. Так было положено начало автокефалии Русской церкви, которую сегодня пытаются поставить под сомнение новые униаты. Тогда же Константинополь не стал возражать против самоуправства, поскольку у него возникли гораздо более серьезные проблемы. В 1452 году султан Мехмед II Завоеватель, собрав громадное войско, начал поход на византийскую столицу. К изумлению тех, кто считал турок дикими кочевниками, у них нашлись и осадные орудия, и пушки, и сильный флот, отрезавший греков от помощи с моря.

В решающий момент Исидор вытребовал у нового папы римского Николая V 200 солдат и явился с ними в Константинополь. В декабре 1452 года ему устроили торжественную встречу в соборе Святой Софии. Народ, прежде проклинавший «отступника», теперь приветствовал его как своего спасителя. Император Константин XI Палеолог даже предложил сделать его патриархом вместо бежавшего из города Григория Маммы. В тот же день был провозглашен энотикон, то есть духовный мир с католиками. Впрочем, большинство горожан все же заняли сторону упорного противника унии Геннадия Схолария, который и станет новым патриархом уже после падения Константинополя. А в мае 1453 года Исидор со своими солдатами участвовал в обороне византийской столицы и лично стрелял из аркебузы в лезущих на стены янычар. После взятия города султану предъявили изрубленный труп в красном кардинальском облачении, но папский легат спасся. Выдав себя за простого горожанина, он угодил в плен в Малую Азию, откуда сумел бежать и добраться до родной Монемвасии. Немного отдохнув (ведь ему было уже под семьдесят), он отправился в Венецию, а оттуда в Рим, где был встречен с почетом. В 1455-м на выборах папы он поддержал победившего Каликста III, взяв за это 52 греческих рукописи из библиотеки Ватикана. Оставшись без родины, он прилагал все усилия для спасения того, что считал самым ценным, – греческой культуры, не только христианской, но и античной.

В 1456 году Исидор был назначен архиепископом Никосии на Кипре, а в 1458-м стал униатским патриархом Константинополя, что было, конечно, чистой фикцией. Как и звание митрополита Киевского, которое он упорно продолжал носить, а потом передал своему любимому ученику Григорию Болгарину – тому самому, что зачитывал когда-то унию в Москве. Григорий не решался появляться на Руси, управляя своей митрополией из Польши, а его преемники отреклись от унии и вернулись к православию, но церковного единства с Москвой так и не восстановили. В те времена два митрополита, Московский и Киевский, объявляли себя предстоятелями всея Руси. Такое положение тянулось до 1686 года, пока православная Киевская митрополия не подчинилась Московскому патриархату. Уния с Римом, которую так ревностно отстаивал Исидор, оказалась более живучей: в той или иной форме она и сегодня сохраняется в большинстве православных стран – несмотря на то что ни одной из них не принесла ни духовной, ни практической пользы.

В 1461 году Исидор стал деканом Коллегии кардиналов – фактически их старостой, вторым по почету после папы. Это была его последняя высокая должность: весной 1463-го он тяжело заболел. Даже на смертном одре «русский кардинал» мечтал об освобождении Византии от турок и просил у папы галеры и солдат. 27 апреля он скончался и был похоронен в одной из римских церквей. Позже останки перенесли в крипту собора Святого Петра, где они затерялись.

За свою долгую жизнь Исидор служил и гибнущей Византийской империи, и нарождающейся Российской, и незримой, но могущественной империи папства. Кому из них он был предан по-настоящему, так и осталось загадкой. Быть может, никому, кроме собственного честолюбия и стремления к власти.

(Фото: LEGION-MEDIA)

 

Что почитать?

Абеленцева О.А. Митрополит Иона и установление автокефалии Русской церкви. СПб., 2009

Акишин С.Ю. Митрополит Исидор Киевский (1385/1390–1463). Екатеринбург, 2018

 

Культ Наполеона

июля 9, 2019

250 лет назад, 15 августа 1769 года, родился будущий император Франции Наполеон Бонапарт. О том, какую память оставил по себе один из самых известных деятелей мировой истории, в интервью «Историку» рассказал главный научный сотрудник ИВИ РАН и ГАУГН, доктор исторических наук Александр Чудинов

Наполеон давно уже стал человеком-легендой, причем фундамент этой легенды заложил он сам. Усмиритель революции, талантливый реформатор и великий полководец – казалось бы, это все о нем. Но стоит ли верить легенде? Как сегодня воспринимают Наполеона в его родной Франции? И почему так силен был культ Бонапарта в России, которую он во что бы то ни стало хотел подчинить себе, но в итоге все вышло наоборот? В канун столь значимого юбилея трудно пройти мимо этих вопросов.

Легенда от «старых ворчунов»

– Как формировалась легенда о Наполеоне?

– Она появилась, собственно, еще во время его правления. Критики создавали «черную легенду», приписывая Наполеону даже то, в чем он не был виновен, хотя и того, в чем действительно был виновен, вполне хватало. Сам же он трудился над созданием так называемой «золотой легенды». Особенно много Бонапарт для этого сделал на острове Святой Елены. Все, что он там сказал и написал, нуждается в тщательной проверке, потому что очень часто не сходится с фактами. Он хотел, чтобы в истории остался его весьма привлекательный образ.

А на низовом уровне легенду о нем творили и распространяли его бывшие солдаты – «старые ворчуны», как их называли. Сотни тысяч их, пройдя с императором через всю Европу, вернулись в свои деревни к односельчанам, которые за пределами ближней округи ничего никогда не видели. А эти посмотрели весь мир, условно говоря, от Лиссабона до Москвы, и им было что рассказать. Конечно, они воспринимали те годы как лучшее время своей жизни. И тот, кто им это обеспечил, Наполеон, казался существом почти сверхъестественным.

В народной иконографии его часто изображали по образцу святых. Так происходило даже в эпоху Реставрации, когда за поклонение имени этого человека можно было ожидать неприятностей от властей. А когда в 1840 году состоялся перенос его праха во Францию, в народных картинках это изображалось почти что как воскрешение Наполеона.

Когда случилась Июльская революция, новый король Луи-Филипп широко использовал наполеоновскую легенду для обоснования своего правления. Премьерами при нем были наполеоновские маршалы Николя Сульт и Эдуар Мортье, армией также командовали люди, отличившиеся еще в Наполеоновских войнах, как, например, маршал Тома Робер Бюжо. Луи Адольф Тьер, один из крупнейших политиков периода Июльской монархии, тогда же начал свою «Историю Консульства и Империи» – многотомный фундаментальный труд, фактически заложивший основу наполеоновской историографии.

– Наполеон III, очевидно, тоже пришел к власти не без помощи, если можно так сказать, родственных связей?

– Да, именно благодаря культу Наполеона I, благодаря «золотой легенде», распространенной в народе, в 1848 году к власти пришел его племянник – Шарль Луи Наполеон Бонапарт, Наполеон III.

Это удивительно, конечно, потому что у него не было никакой партии – только имя. Добровольными агитаторами за него выступали те же самые «старые ворчуны», которые к тому времени уже действительно постарели, но их было еще очень много, поскольку в последних наполеоновских кампаниях участвовали совсем молодые солдаты. Лишь благодаря этой легенде, не имея своих газет, которые могли бы его поддержать, Шарль Луи собрал 75% голосов на президентских выборах, а четыре года спустя провозгласил себя императором. Разумеется, в эпоху Второй империи активно распространялся культ Наполеона I. В управлении страной принимали участие лица, так или иначе связанные с основателем династии. В частности, вначале влиятельное положение при дворе занимал Жером Бонапарт – самый младший брат Наполеона I, бывший вестфальский король. В 1855–1860 годах министром иностранных дел был граф Александр Валевский – побочный сын великого корсиканца от графини Марии Валевской. Граф Морни, побочный сын Гортензии Богарне, падчерицы Наполеона, также входил в число ведущих деятелей правительства.

Франко-прусская война 1870–1871 годов погубила Вторую империю. Третья республика, созданная на ее руинах, отличалась двойственным отношением к Наполеону I. С одной стороны, вся политика республиканцев строилась на отрицании наследия Второй империи, а потому к Наполеону III относились, естественно, радикально критически, тогда как к его знаменитому дяде в политическом плане – достаточно сдержанно. С другой стороны, Франция жаждала реванша за поражение от немцев, и этим настроениям военные традиции Наполеона I вполне соответствовали. Превознесение его военного гения поддерживало надежду, что когда-нибудь французам удастся взять у Германии реванш.

Император и президенты

– Что изменилось в XX веке?

– Последнее официальное обращение к образу Наполеона I – это изготовление в 1921 году памятной медали к столетию со дня его смерти. В дальнейшем он оставался достаточно популярным в народе, но политики упоминали о нем все реже и реже. Говорить об официальном культе применительно к XX веку уже не приходится. Пожалуй, последним действующим политиком, обратившимся к образу Бонапарта, стал президент Жорж Помпиду. Это произошло в 1969 году, в год 200-летия императора, когда президент произнес большую речь на Корсике, в которой охарактеризовал его как человека, сплотившего французов и прославившего Францию. С тех пор официальные лица эту тему поднимать перестали, поскольку и воинственность Наполеона, и его авторитарные методы правления совершенно не соответствуют сегодняшней политической культуре Франции.

– А сравнивают ли с Наполеоном генерала Шарля де Голля? Это же второй по известности военный деятель в истории Франции, и тоже политик.

– Их действительно часто сравнивают. Из исторических деятелей Франции только де Голль может сравниться с Наполеоном по популярности. Совсем недавно, в 2017 году, французский историк Патрис Генифе издал большую книгу «Наполеон и де Голль: два героя Франции». Он считает, что между ними огромная разница: де Голль, даже будучи военным, не любил войну, а Наполеон любил.

Впрочем, император французов в этом не оригинален. В XIX веке войну любили если не все, то многие. Говоря словами французского поэта, историка и политика Альфонса Ламартина, без войны «Франция скучает». Война давала возможность продвинуться по социальной лестнице, отличиться и заслужить повышение. Для де Голля же война – это вынужденная необходимость. Он никогда войну не превозносил и к Наполеону как полководцу относился в общем-то индифферентно. А вот к Наполеону как государственному деятелю, который восстановил страну из хаоса революции, относился с уважением, поскольку сам де Голль тоже восстанавливал Францию, причем дважды – сначала после Второй мировой войны, а потом после Алжирской.

Однажды де Голль спросил у известного писателя, министра культуры Андре Мальро, читавшего книгу о Наполеоне, как он к тому относится. «Это был человек большого ума, но с маленькой душой», – ответил Мальро. Де Голль вступился за императора: «У него не было времени на душу».

– Существует ли в современной Франции культ Наполеона?

– Нет, культа, конечно, не существует. Однако надо разделять официальную позицию и общественное мнение. Что касается официального дискурса, то образ Наполеона туда явно не вписывается. Это был авторитарный деятель, и его прославление не соответствует доминирующей либерально-демократической парадигме. Он вел много войн, что опять же не отвечает преобладающему пацифистскому настрою. И в учебниках о Наполеоне I говорится очень мало, только самые общие слова: мол, он постоянно воевал и потому закончил плохо.

Но поскольку современное французское общество испытывает острый дефицит сильных политиков и в определенном смысле питает тоску по общенациональному лидеру, образ Наполеона в народе по-прежнему популярен. Характерная деталь: каждого из современных президентов сравнивают с корсиканцем хотя бы на уровне карикатур. Но с разными акцентами. Так, на одной из недавних карикатур изображены Наполеон, Николя Саркози, Франсуа Олланд и Эмманюэль Макрон. Первый, как его часто рисовали, держит правую руку на груди, Саркози – на животе (намек на его лишний вес), Олланд – в ширинке (намек на сексуальные скандалы с ним), а Макрон протянул руку вперед и показывает жест Victory. Через сравнение с Наполеоном художник выразил отношение к различным политическим деятелям.

Кстати, Макрона во время и сразу после предвыборной кампании довольно часто уподобляли Наполеону. У них есть некоторое внешнее сходство, поэтому на известные портреты императора – на коне или на троне – лицо Макрона ложилось с помощью фотошопа достаточно гармонично. Выходили и книжки, где их сравнивали, например очерк Жан-Доминика Мерше «Макрон Бонапарт». Зато сейчас, когда во французском обществе нарастает критическое отношение к Макрону, его чаще сравнивают с Людовиком XVI.

– А на официальном уровне Наполеона все же игнорируют?

– Я бы сказал более осторожно: стараются по возможности не касаться этой темы. Когда я общался с французскими чиновниками, пытаясь получить от них поддержку на совместные проекты публикации документов наполеоновской эпохи, то они изящно, как это французы умеют, уходили от ответа, улыбаясь: «Вот уж не думали, что в России так любят Наполеона».

«Мы все глядим в Наполеоны…»

– Наполеон для нашей страны ничего хорошего не сделал: вторгся в Россию и занял Москву. Почему у нас возникла своя версия его культа?

– В России, как и во Франции, носителями этой легенды стали прежде всего участники Наполеоновских войн. Для людей того времени, особенно для дворян, война была делом чести. Как писал Денис Давыдов: «В ужасах войны кровавой // Я опасности искал, // Я горел бессмертной славой, // Разрушением дышал…» Наполеон – такой противник, с которым было очень почетно сражаться. Русским ветеранам Наполеоновских войн, как и французским «старым ворчунам», война запомнилась как своего рода экзистенциальный момент, когда проявлялись лучшие и худшие качества человека. Такого напряжения душевных сил они больше не испытывали никогда. И последующая жизнь казалась им скучной и пресной. Ветераны вспоминали свое прошлое, а Наполеон олицетворял эти воспоминания.

Даже во время войны генерал Петр Багратион, например, говорил: «Я люблю страстно драться с французами: молодцы! Даром не уступят – а побьешь их, так есть чему и порадоваться». Интересно, что у англичан к тем временам схожее отношение. В музее герцога Веллингтона центральная часть экспозиции посвящена его участию в Наполеоновских войнах, потому что для англичан Ватерлоо – это главное, что Веллингтон совершил в своей жизни.

Кроме того, Наполеон воспринимался в России как человек, совершивший что-то невозможное. В русском характере это ценится. Помните, Кнуров в «Бесприданнице» говорит: «Для меня невозможного мало»? Это очень по-нашему. А Бонапарт сдвигал границы между возможным и невозможным. Пришел из ниоткуда и добился такого! Современников его стремительный взлет просто завораживал. Даже его противники не могли им не восхищаться. Уже в самом начале карьеры корсиканца великий Суворов отзывался о нем: «О, как шагает этот юный Бонапарт! Он герой, он гигант, он колдун! Он побеждает и природу, и людей». Заметьте, сам Суворов это говорил, а для него невозможного также было мало. И вот такой образ Наполеона очень рано сложился у людей книжной культуры. У простого же народа России после войны 1812 года в отношении к Наполеону никакой романтики не было.

– А как народ к нему относился?

– Крайне негативно. В народной культуре он изображался посредством тех же клише, которые прежде использовались в устной традиции при описании внешнего врага – неважно, какого именно. Татар, «панов», «литву», турок или «чукчей с олюторами» – всех их описывали одинаково. Вот почему французов в 1812 году называли в просторечии «басурманами», хотя раньше этим словом обозначали преимущественно мусульман. В произведениях русского фольклора о войне 1812 года, которые этнографы стали собирать еще при жизни поколения, эту войну пережившего, главным мотивом конфликта является стремление французов погубить веру православную и Святую Русь. Естественно, что при таком восприятии каких-либо положительных черт образ Наполеона не мог иметь просто по определению.

Однако по мере того, как народная устная традиция испытывала все большее влияние книжной культуры, ситуация менялась. В конце XIX века по инициативе известного этнографа князя Вячеслава Тенишева было проведено исследование в разных российских губерниях обычаев и быта крестьян, их восприятия мира и, в частности, их знания истории. Из зарубежных исторических деятелей Наполеон оказался для них наиболее широко известен. Причем разгром в России его армии крестьяне одобряли, но его самого жалели. В этом уже, конечно, проявлялось влияние книжной культуры.

– Как во Франции относятся к войне с Россией?

– Есть блестящая работа Мари-Пьер Рэй «Страшная трагедия», название которой прекрасно выражает отношение к этой кампании. Есть и художественная литература, например потрясающая книга Патрика Рамбо «Шел снег», которая представляет взгляд на кампанию «снизу» – солдат и младших офицеров, вынужденных выживать в холоде и в голоде при отступлении из Москвы. Это очень сильная вещь. О том, как эта война запечатлена в исторической памяти французов, мы можем судить и по такому факту, что понятие «Березина» служит в обиходе синонимом слова «поражение». Когда считают, что политик избрал неправильный путь, иногда говорят: «Это приведет его к Березине».

А вот что касается Бородинской битвы, которая для нас является символическим событием общенационального значения, то во Франции, где ее называют «сражением на Москве-реке», она воспринимается без каких-то особых коннотаций: просто еще одна из многих побед Наполеона.

Человек с мелкой душой

– Как вы относитесь к образу Наполеона, который создал Лев Толстой в «Войне и мире»?

– Как известно, Толстой не любил Наполеона. В 1857 году он совершил путешествие в Париж и посетил Дом инвалидов, где похоронен император. Увидев гробницу в крипте собора, он записал в дневнике: «Обожествление злодея ужасно». Такое отношение присутствует и в романе.

Когда я впервые читал «Войну и мир», мне казалось, что Толстой несправедлив к Наполеону, выводя его крайне мелочным человеком и лицемерным позером. Но сейчас, закончив работу над книгой «Забытая армия. Французы в Египте после Бонапарта. 1799–1800», в ходе которой мне довелось познакомиться с обширным конкретным материалом по истории Египетского похода, я считаю, что Толстой, даже не зная многих подробностей, своим гениальным чутьем почувствовал и очень точно ухватил некоторые реальные черты его характера, потому что Наполеон, на мой взгляд, это действительно человек с мелкой душой.

– Что вы имеете в виду?

– Для него люди совершенно ничего не значили, он относился к ним презрительно-потребительски, любил манипулировать ими. Легко и вдохновенно врал, создавая иную словесную реальность, охотно раздавал обещания, не собираясь их выполнять. Когда стало понятно, что над затеянной и плохо подготовленной им экспедицией нависла угроза краха, Наполеон просто взял и уехал во Францию, бросив армию в тяжелейшем состоянии, на грани мятежа. Он передал управление этим тонущим кораблем Жан-Батисту Клеберу, которого ненавидел как своего потенциального соперника. Клебер в то время был практически равен ему по славе и по влиянию среди французских военных. О том, что теперь он за все отвечает, генерал узнал лишь из письма Бонапарта, после отъезда того из Египта.

Другой пример. Во время Сирийской кампании в армии началась чума. Наполеон запретил врачам сообщать кому бы то ни было об этом диагнозе, чтобы армия продолжала движение и чтобы в ее рядах не возникло паники. А когда число больных возросло настолько, что их просто стали бросать по пути, не имея возможности везти с собой, Бонапарт свалил вину на врачей, которые якобы не установили вовремя, о каком заболевании идет речь.

– Это все как-то не сочетается с известной по литературе трогательной привязанностью Наполеона к старой гвардии, к ближайшим соратникам.

– Своему ближайшему окружению он действительно покровительствовал, потому что на него опирался. Он увез из Египта своих наиболее верных друзей, которые составляли всю верхушку армии. Это удивительная вещь! Ни в одном сражении армия не понесла таких потерь в командном составе, как в результате подобного шага Наполеона. Но ему эти генералы требовались, чтобы захватить власть во Франции. Да, он их поддерживал, но из сугубо прагматических соображений. Правда и в том, что большинство маршалов его потом предали.

– Как бы вы оценили роль Наполеона во французской истории?

– Фактически он – создатель современной Франции. Существующая в наши дни политическая культура этой страны вышла из Французской революции – в этом ее сила и ее слабость. Наполеон – дитя Французской революции. Она создала условия для его феерического взлета, но он же с ней и покончил, сохранив, впрочем, основную часть ее наследия. Он сумел консолидировать вокруг себя страну и заложил те правовые и государственные институты, которые в своей основе существуют и ныне. Однако все имеет свое начало и свой конец. Сейчас, на мой взгляд, общество, вышедшее из Французской революции и наполеоновских времен, вступило в период заката… Что будет дальше – непонятно, но та эпоха подходит к концу.

 

Лента времени

15 августа 1769 года

Рождение в городе Аяччо на острове Корсика.

9 ноября 1799 года

Получение всей полноты власти во Франции в качестве первого консула после военного переворота 18 брюмера.

18 мая 1804 года

Провозглашение императором Франции.

24 июня – 26 декабря 1812 года

Вторжение наполеоновской армии в Россию.

16–19 октября 1813 года

Поражение в Битве народов под Лейпцигом.

6 апреля 1814 года

Первое отречение от престола, ссылка на остров Эльба.

20 марта 1815 года

Триумфальное возвращение к власти.

18 июня 1815 года

Поражение в битве при Ватерлоо, приведшее ко второму отречению от престола.

5 мая 1821 года

Кончина на острове Святой Елены.

15 декабря 1840 года

Перезахоронение останков в парижском Доме инвалидов.

(Фото: НАТАЛЬЯ ЛЬВОВА, FINE ART IMAGES / LEGION-MEDIA, РИА НОВОСТИ, LEGION-MEDIA)

Колдун из Пенатов

июля 9, 2019

В массовом сознании, пожалуй, именно Илья Репин стал символом наивысшего расцвета русской живописи. В этом году исполняется 175 лет со дня рождения классика

«Я родился военным поселянином… Это звание очень презренное: ниже поселян считались разве что еще крепостные» – так, не без вызова начал Репин свои воспоминания. Действительно, его семья не была состоятельной. Среди предков художника – казаки да мелкие торговцы. Отец знал толк в лошадях и зарабатывал тем, что перегонял табуны на продажу.

Жили Репины в городке Чугуеве, под Харьковом. Там он и родился 24 июля (5 августа) 1844 года. Однажды его двоюродный брат Трофим Чаплыгин принес акварельные краски и для потехи принялся рисовать. Илья на всю жизнь запомнил, как на листе бумаги оживает нарисованный арбуз… C тех пор только о красках и грезил. Подростком он устроился подмастерьем в иконописную мастерскую. К 20 годам, работая в артели богомазов, скопил денег, чтобы поехать в Петербург учиться. Поступить в Академию художеств ему удалось лишь со второго раза. Оказавшись в столице, Репин ликовал: «Мною овладело восторженное забытье, и я долго стоял у сфинксов и смотрел в двери академии, не выйдет ли оттуда художник – мое божество, мой идеал!» Одержимость живописью принесла ему славу. Но не в два счета.

Бедность он познал досконально. Даже стакан чая в поездном буфете представлялся ему роскошью. Это помогло научиться работать на заказ и беречь трудовую копейку. Картина на библейскую тему «Воскрешение дочери Иаира» принесла Репину большую золотую медаль на академическом конкурсе, в числе лучших молодых художников его направили в Европу. Но это был еще не настоящий Репин…

Ремесленник живописи

Он считал себя учеником Ивана Крамского, который, по словам самого Репина, заставил публику «уважать и признавать национальное русское творчество». Крамской внушал, что живопись должна нести в народ благородные идеи – как литература.

Стихия Репина – это «Илиада» Гомера, которую он в молодые годы читал каждодневно, и «Камаринская» Михаила Глинки, которая в эпоху до изобретения грамзаписи без конца звучала в его воображении. Так он научился смешивать юмор с трагедией. Это придавало его картинам темперамент, заразительное звучание. Сказывался порывистый казачий характер. В письмах Репин частенько ставил по три восклицательных знака, иначе не мог выразить свои эмоции. Все это есть в его картинах.

Однажды найти мотив ему помогли строки Николая Некрасова: «Выдь на Волгу: чей стон раздается?..» Но бурлаков он впервые увидел не на Волге, а на Неве. Художника поразил контраст между разряженной столичной публикой и «отверженными» горемыками. Он создал дюжину вариантов этого сюжета, съездил на Волгу, чтобы ближе сойтись с настоящими бурлаками, – и победил. Социально острая картина произвела фурор. В «Дневнике писателя» за 1873 год Федор Достоевский отмечал: «Ведь нельзя не полюбить их, этих беззащитных, нельзя уйти, их не полюбя. <…> Ведь эта бурлацкая «партия» будет сниться потом во сне, через пятнадцать лет вспомнится! <…> Жаль, что я ничего не знаю о г-не Репине. Любопытно узнать, молодой это человек или нет? Как бы я желал, чтобы это был очень молодой и только что еще начинающий художник».

Далее вся биография Репина исчерпывается трудами: от сюжета к сюжету. «Работаю иногда просто до упаду… Очень устаю» – такими исповедями пестрят его письма. Иначе он не умел, ведь это не повинность, а образ жизни, способ дыхания. Репин только иногда выныривал из своих замыслов и этюдов, чтобы поспорить с друзьями или построить для любимой женщины сказочные Пенаты. Писал каждый день и всегда одновременно работал над несколькими полотнами. Когда ему, уже 80-летнему старику, врачи запретили работать больше двух часов в день и отбирали у него краски, он принимался малевать окурками на листе бумаги сюжеты, которые обуревали его.

В одном из писем художник то ли жаловался, то ли хвастал: «…меня охарактеризовали как ремесленника живописи, которому решительно все равно, что бы ни писать, лишь бы писать. Сегодня он пишет из Евангелия, завтра народную сцену на модную идею, потом фантастическую картину из былин, жанр иностранной жизни, этнографическую картину, наконец, тенденциозную газетную корреспонденцию, потом психологический этюд, потом мелодраму либеральную, вдруг из русской истории кровавую сцену и т. д. Никакой последовательности, никакой определенной цели деятельности; все случайно и, конечно, поверхностно… Что делать, может быть, судьи и правы, но от себя не уйдешь. Я люблю разнообразие». Это написано в 1886 году. Впереди еще 40 с лишним лет в искусстве. Он остался верен себе: раз за разом увлекался новыми мотивами, отмахиваясь от упреков в верхоглядстве.

Три года – в начале 1880-х – он работал над «Крестным ходом в Курской губернии». Картина стала очередным репинским манифестом. На зрителя двигался людской поток. Солнце шпарит, но богомольцы стоически переносят жару. Консерваторы увидели здесь грубое обличение. «Вот, мол, смотрите, какие они папуасы, говорит автор, какое их благочестие: бедный, несчастный народ бьют нагайкой, икону охраняют палкой, и никто из этих папуасов не чувствует, до какой степени он груб и дик, допуская подобное зверское самоуправство», – писала газета «Новое время». Конные полицейские, отделяющие чистую публику от черни, – это, безусловно, неприглядный сюжет. Однако Репин хотел показать, как фарисейство и суеверия, надменность богатых и невежество бедных обесценивают веру, – и картина получилась притягательная. «В «Крестном ходе» нас, разумеется, не прельщало наивное сопоставление фанатичных богомольцев и грубых жандармов, но исключительно только красота превосходно переданного знойного дня и великолепно выраженного движения живописной толпы», – вспоминал художник и критик Александр Бенуа. А Павел Третьяков попенял Репину, что на картине нет ни одного приятного лица. Хотя попробуйте пройтись в тяжелой одежде, в толпе под палящим солнцем – час, другой, третий…

Третьяков все-таки приобрел эту картину для своей галереи. Он был не просто меценатом и ценителем живописи – стремился утвердить позиции русского искусства, науки. И потому требовал от Репина портретов композиторов, писателей, ученых, перед которыми благоговел. И тут проявилась грустная закономерность: после сеансов художника многие вскоре уходили из жизни. Покончил с собой писатель Всеволод Гаршин. И нескольких дней после завершения портрета не прожил уже тяжелобольной к тому времени композитор Модест Мусоргский. Федор Тютчев скончался, не дождавшись заключения работы Репина. Позировал художнику и премьер Петр Столыпин. «Странно: портьеры у него в кабинете красные, как кровь, как пожар. Я пишу его на этом кроваво-огненном фоне. А он и не понимает, что это фон революции», – отмечал Репин. До гибели Столыпина оставалось меньше года…

На одном из концертов Николая Римского-Корсакова художника захватил образ царя Ивана IV. Захотелось создать на холсте нечто похожее на могучую трагическую музыку. Картина «Иван Грозный и сын его Иван 16 ноября 1581 года» стала сенсацией. Равнодушных не было. «Вот она, вещь в уровень таланту! Судите сами. Выражено и выпукло выдвинуто на первый план – нечаянность убийства! <…> И как написано, боже, как написано!» – шумно восхищался Крамской. Запомнился отзыв Федора Шаляпина, певца, не раз создававшего образ грозного царя на сцене: «Какая силища, какая мощь!» Одобрил картину и кумир Репина Лев Толстой: «Так мастерски, что не видать мастерства». Правда, некоторые эстеты рассмотрели «натугу и пересол в трагизме», а обер-прокурор Святейшего синода Константин Победоносцев и вовсе наложил вето на публичный показ этой работы – «без малейших идеалов, только с чувством голого реализма и с тенденцией критики и обличения», как он ее охарактеризовал. Третьякову пришлось на время спрятать скандальное полотно. Запрет сняли лишь стараниями близкого ко двору художника-мариниста Алексея Боголюбова.

Ажиотажную славу упрочили «Запорожцы». Создать хаотичную казачью гармонию было непросто: на это ушло больше 10 лет. Репин снова и снова, как писал одному из друзей, оттачивал «каждое пятно, цвет, линию, чтобы выражали вместе общее настроение сюжета и согласовались бы и характеризовали бы всякого субъекта в картине». Публика пришла в восторг от сочинения письма турецкому султану, поклонники говорили о гоголевском юморе, перенесенном на холст. Но на этот раз картину не принял Толстой: ему в этом сюжете не хватало идеи. Репин пояснял: «…Запорожье меня восхищает этой свободой, этим подъемом рыцарского духа. Удалые силы русского народа отреклись от житейских благ и основали равноправное братство на защиту лучших своих принципов веры православной и личности человеческой».

Революционеры и монархи

К началу XX века Репин стал первым художником России. Это не оспаривалось. При знакомстве с ним многие удивлялись его невысокому росту: казалось, что автор таких полотен должен быть исполином, борцом, оппозиционером! Репин, конечно, мыслил отнюдь не в ключе «официальной народности». На его исторических полотнах, как правило, прослеживается «живое творчество масс». И Толстой признавал, что Репин «лучше всех русских художников изображает народную жизнь». Его считали прогрессистом, защитником мятежной, рассерженной молодежи. На полотне 1883 года «Сходка» мы видим революционеров в романтическом полумраке. Художник явно сочувствовал их «думам об освобождении». Из той же оперы – «Арест пропагандиста», «Отказ от исповеди». Но нельзя приравнивать эти полотна к публицистике. Художник предчувствовал смену вех, слом эпохи – а в «буревестниках нового мира» увидел нерв истории. Да и публика ждала бунтарских тонов. В 1903 году, во время студенческих волнений, Репин представил на выставке картину «Какой простор!». Девушка и юноша попали в бурю, видимо, где-то на берегу Финского залива – вроде бы мирный, лирический сюжет. Но восприняли его в мятежном духе: дескать, молодые души не боятся грозной стихии.

Несмотря на репутацию вольнодумца, в 1884 году Репин получил престижный «царский» заказ: ему поступило предложение написать картину «Прием волостных старшин Александром III во дворе Петровского дворца в Москве». Он придал и этому сюжету энергию, изобразив императора заправским мужиком – под стать крестьянским старшинам. Репинский характер придали композиции блики утреннего солнца.

Не отказывался он и от других «августейших» проектов. Чего стоит только «Торжественное заседание Государственного совета 7 мая 1901 года, в день столетнего юбилея со дня его учреждения». В этой работе Репин не изменил своему памфлетному стилю: полотно, при всей монументальности, не льстит сановитым персонажам. У Репина получился прощальный апофеоз Российской империи и ее бюрократии. Есть здесь и торжественность, и гротеск. «Не только физиономии, но даже затылки и спины сановников вскрывают перед нами всю подноготную каждого», – заметил Корней Чуковский. Если бы не имя Репина – многие из членов Государственного совета, глядишь, и обиделись бы. Но художник к тому времени достиг такой славы, что идти против него не решались. И философ Василий Розанов провозгласил, еще до падения монархии: «Колдун этот Репин, а эта картина великая, это – Карфаген перед разрушением!»

Пенатский отшельник

С годами он все больше напоминал отшельника. На берегу Финского залива, в тихой Куоккале (ныне Репино), художник построил усадьбу Пенаты, в которой воссоздал мир своей души, – с поляной Гомера, беседкой Рембрандта, храмом Озириса и Изиды и театром Прометея. Там царило правило: никаких горничных и садовников, в доме висели таблички «Не ищите прислуги: ее нет!». Хозяева проповедовали вегетарианство, и гости тайком привозили в Пенаты пирожки с мясом и поедали их за закрытыми дверьми. Репин по-прежнему работал каждый день. Когда отказала перетруженная правая рука – научился писать левой, подвешивая к поясу палитру.

Тем временем в Петрограде свершалось то, о чем предупреждала революционная живопись Репина. «При мысли, что в России республика, готов скакать от радости», – писал он, узнав об отречении Николая II. Осенью 1917 года художник, находясь в столице, так увлеченно работал над портретом английского посла Джорджа Бьюкенена, что и не заметил октябрьских событий. Но большевики быстро дали о себе знать.

Усадьба Пенаты вскоре оказалась на территории независимой Финляндии, и Репин остался там – не изгнанником, не эмигрантом, а просто дачником без подданства. Он не любил уклад, при котором для Рябушинских строили изящные модерновые особняки, а демонстрации рабочих разгоняли нагайками. Но разрушение «мира насилья» было еще непригляднее. В 1901 году, когда Толстого отлучили от Церкви, Репин поклялся никогда не переступать порога храма. Однако в 1920-е он стал прихожанином Преображенского храма в Куоккале.

Октябрь отнял у Репина немалое состояние: 200 тыс. рублей золотом, пропавших в упраздненных банках, квартиру в Петербурге, дом под Витебском. Прижимистый, экономный, он не мог примириться с таким грабежом. В Пенатах появился большой огород, пожилой художник даже доил козу – и не из чудачества, а для пропитания.

Об ужасах Гражданской войны в 1918-м Репин написал картину «Большевики. Красноармеец, отнимающий хлеб у ребенка». Это страшная, по-рембрандтовски гротескная, трагическая композиция. Художник, по-видимому, не стремился вывести «типичного» красноармейца. Мы видим грехопадение уже не молодого человека, который в условиях всенародной бойни превратился в мародера. Вожди СССР предпочли не заметить этой работы. Они понимали, что из Репина выгоднее вылепить образ сторонника народной власти, чем ее противника.

Для Советской России Репин, безусловно, стал больше чем художником: его сравнивали с Львом Толстым – как пророка революции и провозвестника «социалистического реализма». Климент Ворошилов, покровитель искусств Страны Советов, приглашал мастера в Москву: «Вашу личную жизнь и ваших близких государство обеспечит полностью. А ваша духовная жизнь, жизнь великого художника, снова сольется с жизнью титана-народа». В 1926 году в Пенаты прибыла делегация советских художников во главе с Исааком Бродским – любимым учеником Репина. Кроме прочего, они привезли мэтру конверт с крупной суммой в валюте «от советского правительства». Художник не отказался от приношения, но от поездки в Россию уклонился. В эмигрантской прессе даже появилась отповедь, где он заявил, что не собирается возвращаться туда, где его ограбили и обманули. Впрочем, в Кремле на старика не обиделись. Федору Шаляпину или шахматисту Александру Алехину советская власть не прощала куда меньшие прегрешения. А репутацию Репина в СССР оберегали.

Он умер в 1930-м, как мудрец, в своих Пенатах, благословляя мир и людей: «Прощайте, прощайте, милые друзья! Мне много было отпущено счастья на земле: мне так незаслуженно везло в жизни. Я, кажется, вовсе не стою моей славы, но я о ней не хлопотал и теперь, распростертый в прахе, благодарю, благодарю, совершенно растроганный добрым миром, так щедро всегда меня прославлявшим». А прижизненная слава легко, как облако над Финским заливом, перешла в посмертную.

 

Договор о ненападении

июля 9, 2019

80 лет назад, 23 августа 1939 года, СССР и Германия подписали договор о ненападении. О том, почему был заключен этот пакт и в чем его значение, в интервью «Историку» рассказал научный директор РВИО, доктор исторических наук Михаил Мягков

Абсолютно точно советско-германский договор о ненападении, или, как его еще называют, пакт Молотова – Риббентропа, не был «заговором двух диктаторов с целью раздела Европы», хотя часто именно так пишут об этом на Западе. И уж точно пакт не стал причиной Второй мировой войны. Демонизируя этот договор и стремясь переложить ответственность за войну с больной головы на здоровую, Запад просто стремится отвести внимание от собственных неприглядных деяний кануна Второй мировой, считает Михаил Мягков.

Англо-французский саботаж

– Был ли шанс избежать Второй мировой войны? При каких условиях Германия могла не напасть на Польшу?

– Да, такой шанс был. Для этого так называемые западные демократии должны были объединиться с Советским Союзом и вместе с ним выступить против государств-агрессоров: нацистской Германии, фашистской Италии и милитаристской Японии.

Своих намерений Адольф Гитлер не скрывал. Он горел желанием взять реванш за поражение Германии в Первой мировой войне, завоевать жизненное пространство на востоке Европы и сделать немцев расой господ – в соответствии с расовой теорией нацистов. Гитлер писал об этом еще в «Майн кампф».

Решение напасть на Польшу было принято им в апреле 1939 года. Чтобы не допустить этого, требовался серьезный диалог между Лондоном, Парижем и Москвой для заключения военной конвенции. В случае создания англо-франко-советской коалиции соотношение сил оказалось бы явно не в пользу Третьего рейха. По свидетельству тогдашнего начальника Генерального штаба РККА Бориса Шапошникова, СССР имел на западной границе более 100 дивизий. Гитлер десять раз бы подумал, стоит ли начинать войну. Вполне возможно, что он не решился бы совершить нападение на Польшу.

– Почему провалились англо-франко-советские переговоры в Москве летом 1939 года?

– Истоки их провала лежат в Мюнхенском сговоре. 29 сентября 1938 года, подписав соглашение с Гитлером, лидеры Великобритании и Франции фактически отдали на растерзание Германии демократическую Чехословакию. Они предали своего верного союзника. Что после этого должны были думать Иосиф Сталин и другие советские руководители? Благодаря разведке они знали, что в Третьем рейхе готовятся напасть на Польшу, а потом вторгнуться в Прибалтику. Прогерманские настроения в Литве, Латвии и Эстонии были сильны, на территории этих стран действовали прогерманские организации, немецкая агентура.

Возможность создания антигитлеровской коалиции, которая сохранялась до середины августа 1939 года, была упущена из-за неконструктивной позиции Лондона и Парижа. Изначально англичане и шедшие за ними французы ставили перед собой задачу выяснить потенциал Красной армии и позицию СССР. Они не спешили прибыть в Москву, долго плыли на пароходе, затем ехали по железной дороге. А когда начались переговоры военных миссий, то оказалось, что руководители английской и французской делегаций не имели полномочий заключать военную конвенцию с СССР. Выяснилось и то, что Польша категорически не желает пропускать через свою территорию советские войска навстречу изготовившемуся к наступлению вермахту. Поскольку переубедить Варшаву Лондон и Париж не смогли, трехсторонние переговоры зашли в тупик.

На вопрос советских военных, где Красной армии надо сосредоточиться, чтобы встретить немцев, англичане и французы отвечали: «Стойте там, где стоите». Но в таком случае германские войска, быстро разгромив поляков, вышли бы на восточную границу Польши. Причем они наступали бы полностью мобилизованными и развернутыми колоннами, а Красная армия ожидала бы их удара на своих рубежах, не зная, где именно этот удар произойдет! Кроме того, проживавшие на востоке Польши украинцы, белорусы, евреи и русские попали бы под нацистскую оккупацию уже осенью 1939 года. И геноцид наступил бы уже тогда.

Нельзя забывать и о том, что продолжался вооруженный конфликт с японцами на Халхин-Голе. Это грозило Советскому Союзу войной на два фронта.

СССР и Германия

– После прихода Гитлера к власти советско-германские отношения резко ухудшились. Когда, почему и по чьей инициативе они стали меняться?

– В 1930-е годы СССР занимал четкую антифашистскую позицию. Отношения с Германией стали постепенно меняться только после Мюнхенского сговора. С инициативой выступил Берлин. Сначала это происходило в форме зондажей позиции Москвы. Советские руководители, ориентированные на создание коалиции с Великобританией и Францией, проявляли настороженность и не спешили идти навстречу немецким предложениям.

По признанию серьезных западных историков, до середины августа 1939-го, вплоть до провала трехсторонних переговоров, Сталин был ориентирован на образование антигитлеровской коалиции в составе СССР, Великобритании и Франции. В Москве прекрасно понимали, что Германия ищет жизненное пространство на востоке, куда и будет нанесен основной удар ее меча. Поэтому нашим главным врагом оставался Берлин.

Но что Сталину было делать в условиях неудачи переговоров с англичанами и французами и накануне вторжения немцев в Польшу? В сложившейся обстановке, с учетом конфликта на Халхин-Голе, ему в первую очередь надо было думать о национальных интересах и безопасности страны. Требовалось оттянуть начало войны с Германией и предоставить возможность сражаться с нацистами государствам Европы. Ведь нацизм породила Европа! И почему СССР должен был первым вступить в войну с гитлеровской Германией и терять своих солдат в ситуации, когда Великобритания и Франция воевать с ней не хотели? Этот вопрос являлся коренным.

– Шла ли в окружении Сталина дискуссия о стратегии СССР в отношении Германии? Возник ли консенсус по поводу необходимости заключения с ней договора о ненападении?

– В то время такие вопросы решал узкий круг руководителей страны. Кроме Сталина в него входили Вячеслав Молотов, Андрей Жданов, Георгий Маленков и некоторые другие партийные и государственные деятели. Из военных следует назвать прежде всего наркома обороны СССР Климента Ворошилова. Анализ внешнеполитического курса западных демократий и хода трехсторонних переговоров не оставил места для сомнений: англичане и шедшие за ними французы стремились канализировать германскую агрессию на восток. Поэтому между высшими советскими руководителями в отношении заключения с Германией договора о ненападении был достигнут консенсус. Когда стало окончательно понятно, что военной конвенции с Великобританией и Францией достичь не удастся, СССР 19 августа 1939 года подписал с Германией кредитное соглашение, а 23 августа – договор о ненападении и секретный дополнительный протокол к нему.

– Отвечали ли интересам Советского Союза эти документы?

– Абсолютно отвечали. СССР проводил миролюбивую политику и стремился оттянуть начало войны с немцами, чтобы лучше к ней подготовиться. Договор о ненападении давал выигрыш некоторого времени. Поскольку воевать с Германией все равно бы пришлось, с августа 1939 года по июнь 1941-го страна многое сделала для повышения боеспособности своих вооруженных сил. За этот период на вооружении Красной армии появились танки Т-34 и КВ («Климент Ворошилов»), самолеты Як-1 и МиГ-3, система залпового огня «катюша». Советские конструкторы напряженно работали. К лету 1941 года удалось добиться очень многого, но полностью подготовиться к войне не хватало времени.

– Могла ли Германия еще в 1939 году напасть на Советский Союз? И был ли тогда вермахт готов к войне с нашей страной?

– Все познается в сравнении. Вермахт стремительно модернизировался. А в каком состоянии в 1939 году находилась Красная армия? Как показала Советско-финляндская война, противостоять вермахту в 1939-м она была не готова. Ее необходимо было модернизировать и перевооружить. Репрессии ослабили командный состав РККА. Более того, численность армии увеличивалась, что только обостряло дефицит командиров. Военным училищам предстояло их подготовить. Новые модели танков и самолетов также лишь предстояло разработать.

– Была ли германская угроза актуальной для СССР в 1939 году?

– На мой взгляд, да. Все решал Гитлер, который после разгрома Польши мог отправить свои войска как на запад, так и на восток. Не исключен был и новый Мюнхен – очередная сделка Великобритании и Франции с Германией, но теперь уже по поводу СССР. В Кремле очень опасались развития событий по такому сценарию.

Миф о союзе двух диктаторов

– Часто можно услышать упреки СССР в том, что 23 августа 1939 года он заключил союз с Германией…

– Надо внимательно читать документы: никакого союза с гитлеровской Германией СССР не заключал. Секретный дополнительный протокол прежде всего ограничивал продвижение немецких частей на восток «линией Керзона», которая была определена государствами Антанты в декабре 1919 года без участия России. В августе 1939 года не было ясно, как будут развиваться события в случае нападения Германии на Польшу. Как поведут себя Лондон и Париж? Какое сопротивление вермахту окажет польская армия? Все эти вопросы оставались открытыми. По сути, СССР и Германия установили линию, за которую при любом развитии событий не должны были переходить их войска. В этом смысле Москва и Берлин заключили временное перемирие перед решающей схваткой.

– Хоть история и не терпит сослагательного наклонения, все же что было бы, если бы СССР не подписал договор о ненападении с Германией?

– Германия все равно напала бы на Польшу не позже 1 сентября. Быстро разгромив польские войска, вермахт вышел бы к бывшей советско-польской границе, которая стала бы советско-германской. Затем немцы устремили бы свои взоры на Прибалтику. В результате под контролем Берлина оказались бы Западная Украина, Западная Белоруссия и Прибалтика. Расстояния от новой границы до важнейших центров СССР заметно сократились бы. От нее до Минска рукой подать – всего около 40 км. Немногим больше было бы до Одессы, Киева и многих других городов. И когда немцы напали бы на Советский Союз, его положение стало бы критическим. В итоге территориальные и людские потери нашей страны были бы больше тех, что мы понесли в годы Великой Отечественной войны.

А англичане тем временем вели бы с Гитлером «странную войну», то есть де-юре в войну вступили бы, но де-факто ее бы не вели, как это и произошло на самом деле. В этом контексте и следует воспринимать решения, принятые руководством СССР в отношении Западной Украины и Западной Белоруссии. Благодаря тому, что в сентябре 1939-го наша страна вернула утраченные в 1921 году территории, в 1941-м Красная армия смогла сорвать германский блицкриг.

– Однако на Западе любят говорить о том, что причиной Второй мировой войны как раз был «сговор двух диктаторов», закрепленный в решениях 23 августа 1939 года…

– Не было никакого сговора двух диктаторов. Опять-таки надо внимательно читать договор о ненападении и секретный дополнительный протокол, в котором обозначены сферы интересов двух государств. Таким образом СССР ограничивал аппетиты Германии в ее продвижении на восток. Это уже тогда понимали наиболее умные и дальновидные люди на Западе. Уинстон Черчилль, выступая 1 октября 1939 года по радио, заявил: «То, что русские армии должны были встать на этой линии, было совершенно необходимо для безопасности России против нацистской угрозы. Как бы то ни было, эта линия существует и создан Восточный фронт, который нацистская Германия не осмелится атаковать».

Увы, в 2009 году Парламентская ассамблея ОБСЕ под давлением в первую очередь ряда восточноевропейских стран приняла постановление о равной ответственности СССР и Германии за развязывание Второй мировой войны. Но это очередная фальсификация истории. Прежде всего надо сравнить два режима. В Германии был установлен человеконенавистнический режим, ориентированный на порабощение и уничтожение других народов. Гитлер стремился к достижению мирового господства германской расы. А базовым принципом советской идеологии был интернационализм. СССР выступал за социальную справедливость, равенство и братство. Ставить между двумя режимами знак равенства – значит не замечать очевидного.

– Какое влияние на советское общество оказал разворот в отношениях с Германией? В какой мере отказ от резкой критики нацистов дезориентировал общество и властную элиту в самом начале 1940-х годов?

– Надо сказать, что коммунисты разных стран выражали недоумение по поводу прекращения критики нацистской Германии после заключения с ней договора о ненападении, однако публично против никто не выступил. В СССР люди также задавались этим вопросом. Хотя подавляющее большинство населения страны понимало, что договор был вынужденным шагом. Поскольку Германия оставалась нацистским государством с человеконенавистнической идеологией и агрессивными планами, не приходилось сомневаться в том, что договор с ней – временный маневр. Лучше других это понимали военные.

– Как отреагировала Япония на советско-германский договор?

– Для японцев это стало шоком. Германия, не поинтересовавшись мнением своего союзника, подписала договор о ненападении с СССР в тот момент, когда японская армия воевала с советскими и монгольскими войсками на Халхин-Голе. В результате правительство Японии ушло в отставку из-за договора, заключенного союзной страной! Я считаю, что поражение на Халхин-Голе и советско-германский договор повернули вектор японской агрессии в южном направлении. Вероломный поступок Гитлера, внезапно пошедшего на подписание договора с Советским Союзом, обернулся снижением доверия Токио к Берлину.

– В постановлении Съезда народных депутатов СССР от 24 декабря 1989 года утверждается, что зафиксированные в секретном дополнительном протоколе разграничения сфер интересов Советского Союза и Германии «находились с юридической точки зрения в противоречии с суверенитетом и независимостью ряда третьих стран». Но разве существовали запреты на разграничение сфер интересов?

– Договоры по разграничению сфер интересов подписывались и раньше. И в наше время между разными государствами действуют договоры, имеющие секретные статьи и протоколы. Например, существуют секретные протоколы к договору между США и Японией 1960 года. Почему никто их за это не осуждает? И почему у нас до сих пор осуждают договор, позволивший выиграть почти два года мирной жизни и модернизировать армию? Думали ли об этом народные депутаты? Похоже, что нет. Я также не понимаю, как можно осуждать договор, который позволил нашей стране вернуть территории, отторгнутые у нас во время Гражданской войны. Наконец, не будем забывать о том, что в конечном счете это Советский Союз спас Польшу и дюжину европейских государств от геноцида и полного уничтожения. А для этого прежде всего надо было выдержать удар врага в начале войны. Договор о ненападении помог это сделать.

 

Протокол под грифом

Секретный дополнительный протокол к договору о ненападении между Германией и СССР от 23 августа 1939 года разграничил сферы обоюдных интересов в Прибалтике, Польше и Бессарабии

Стороны договорились, что «в случае территориально-политического переустройства» областей, входящих в состав прибалтийских государств, граница сфер интересов Германии и СССР пройдет по северной границе Литвы, а в Польше – по линии рек Нарев, Висла и Сан. К сфере интересов Советского Союза были отнесены Финляндия, Эстония, Латвия, территория Польши к востоку от указанных рек, а также Бессарабия. В сентябре 1939-го немецкие войска, разгромив и оккупировав Польшу, заняли территорию Люблинского и восточную часть Варшавского воеводств, ранее включавшихся в сферу интересов СССР. В связи с этим 28 сентября 1939 года были подписаны советско-германский договор «О дружбе и границе» и дополнительный секретный протокол к нему, по которому эти территории остались под контролем Германии, а в сферу интересов Советского Союза была передана Литва (за исключением Сувалкского района). 10 октября СССР передал Литве оккупированный ранее Польшей Вильнюсский край.

 

Что почитать?

Нарочницкая Н.А., Фалин В.М. и др. Партитура Второй мировой. Кто и когда начал войну? М., 2009

Антигитлеровская коалиция – 1939. Формула провала. Сборник статей / Под общ. ред. В.Ю. Крашенинниковой. М., 2019

(Фото: НАТАЛЬЯ ЛЬВОВА)

Особый документ

июля 9, 2019

Полвека СССР не признавал сам факт существования секретного дополнительного протокола к советско-германскому договору о ненападении

Впервые текст этого секретного протокола был опубликован в СССР лишь в 1989 году, да и то он приводился не по советскому оригиналу, а по копиям из архивов ФРГ. Текст советского оригинала появился в печати три года спустя – уже в новой России.

Протоколы не горят

О секретных советско-германских договоренностях заговорили еще в 1946 году в связи с Нюрнбергским процессом. Несмотря на то что главный обвинитель от СССР Роман Руденко предложил западным коллегам исключить из обсуждения ряд тем, среди которых был и вопрос советско-германских отношений 1939–1941 годов, адвокат Рудольфа Гесса Альфред Зайдль с американской подачи представил суду документы, связанные с подписанием пакта Молотова – Риббентропа. Руденко расценил эту акцию Зайдля как провокацию, а документы – как фальшивку. Суд принял сторону советского обвинения.

Бывший рейхсминистр иностранных дел Иоахим фон Риббентроп, выступая на Нюрнбергском процессе с последним словом, сказал, что, когда германская делегация в 1939-м прибыла в Москву на переговоры, Иосиф Сталин «дал понять, что если он не получит половины Польши и прибалтийские страны (еще без Литвы) с портом Либава, то я [то есть Риббентроп. – Б. Х.] могу сразу же вылетать назад». Разумеется, это заявление было попыткой самооправдания. Суд не счел сказанное обстоятельством, смягчающим вину.

Следующим серьезным шагом к обнародованию информации о секретных советско-германских договоренностях стала публикация на Западе материалов так называемой «коллекции фон Лёша». История «коллекции» такова. Когда начались массированные бомбардировки Берлина англо-американской авиацией, Риббентроп распорядился изготовить фотокопии наиболее важных дипломатических документов и хранить их отдельно от оригиналов. В марте 1944 года во время очередного налета на город подлинники погибли. Весной 1945-го, когда советские войска наступали на Берлин, фотокопии вывезли в Тюрингский Лес и там спрятали в тайнике. Одним из тех, кто участвовал в этой операции, был сотрудник Министерства иностранных дел Германии Карл фон Лёш, который впоследствии и выдал тайник американской розыскной группе.

«Коллекция фон Лёша» включала копии секретных советско-германских документов, в частности дополнительного протокола к договору от 23 августа 1939 года. Сохранились как немецкий, так и русский тексты, причем в копии германского оригинала подпись наркома иностранных дел СССР Вячеслава Молотова была на немецком языке. Именно этот в общем-то обыкновенный факт, известный в дипломатической практике как свидетельство доброй воли, вплоть до 1989 года давал повод советским экспертам объявлять «коллекцию фон Лёша» фальсификацией. Между тем характер текста, оказавшегося в руках американцев, вместе со всем комплексом полученных ими документов не оставлял никаких сомнений в том, что речь идет об аутентичной копии.

В 1948 году в условиях начавшейся холодной войны Государственный департамент США издал на немецком и английском языках сборник «Нацистско-советские отношения», основу которого составила «коллекция фон Лёша». Появились и другие публикации этих документов, в том числе и на русском языке. Отметим, что все они основывались не на оригиналах из архивов СССР, а на копиях из архивов США, которые в дальнейшем были переданы ФРГ.

«Презумпция подделки»

Советская историография на протяжении полувека исходила из «презумпции подделки» секретных протоколов. Когда же анализ копий показал их подлинность, в Москве ушли в глухую оборону: мол, о копиях говорить не будем, пока не найдутся подлинники – а их в архивах не существует. «Секретных протоколов не было», – утверждал престарелый Молотов. Вместе с тем в беседах с писателем Феликсом Чуевым бывший нарком отмечал, что судьбу граничащих с Советским Союзом стран они «решили с Риббентропом в 1939 году», что, по сути, было признанием секретных договоренностей Москвы и Берлина.

Весной 1989-го, уже во времена перестройки и гласности, Андрей Громыко (с 1957 по 1985 год – министр иностранных дел, а затем до 1988 года – председатель Президиума Верховного Совета СССР) в беседе c корреспондентом западногерманского журнала Der Spiegel по-прежнему отрицал наличие протоколов и называл их зарубежные публикации фальшивкой. Эта глухая оборона была поддержана генеральным секретарем ЦК КПСС Михаилом Горбачевым, который в ответ на неоднократные вопросы по этому поводу отвечал, что подлинников нет, копии нам не закон, выводы делать рано, надо ждать.

Посол СССР в ФРГ в 1971–1978 годах Валентин Фалин писал о своем стремлении пролить свет на тайны предвоенных договоров: «Когда весной 1987 года был созван партийный олимп для обмена мнениями по данной теме [секретных протоколов. – Б. Х.], я счел свой долг почти выполненным. Поспешил. От присутствовавшего на Политбюро Г. Смирнова [помощника Горбачева. – Б. Х.] мне известно, что все выступавшие, включая А. Громыко, с разной степенью определенности высказались в пользу признания существования секретных протоколов к договору о ненападении и к договору «О границе и дружбе», заключенных СССР с нацистской Германией соответственно в августе и сентябре 1939 года. Кто-то из присутствовавших отмолчался. Итог подвел М. Горбачев: «Пока передо мной не положат оригиналы, я не могу на основании копий взять на себя политическую ответственность и признать, что протоколы существовали»».

Выйти из патовой ситуации помог случай. В 1988 году в ходе встречи канцлера ФРГ Гельмута Коля с Михаилом Горбачевым речь зашла о секретном протоколе к пакту Молотова – Риббентропа. Коль, очевидно оговорившись, сказал, что в руках боннских архивистов находятся не только копии, но и оригиналы секретных приложений к договору. Эта оговорка стала поводом для организованной помощником Горбачева Анатолием Черняевым при поддержке члена Политбюро и секретаря ЦК КПСС Александра Яковлева «полудипломатической-полунаучной» поездки историка и журналиста Льва Безыменского в Бонн с целью официального получения от архивной службы ФРГ документов, о которых упомянул в беседе Коль. Результатом визита Безыменского в Германию стала справка, где говорилось, что немецкие «оригиналы протокола погибли в марте 1944-го во время очередной бомбежки», но знакомство с их копиями, происходящими из «коллекции фон Лёша», убеждает в том, что фальсификация этих документов «представляется невероятной».

Немецкие копии протоколов, которые привез в Москву Безыменский, сразу угодили в водоворот большой политики. На проходившем в мае-июне 1989 года Первом съезде народных депутатов СССР по настойчивому требованию представителей трех прибалтийских республик – Латвии, Литвы и Эстонии – была образована Комиссия по политической и правовой оценке советско-германского договора о ненападении. Ее председателем стал Александр Яковлев, прекрасно понимавший важность и сложность этой задачи.

23 декабря 1989 года на Втором съезде народных депутатов комиссия Яковлева ввела в официальный обиход понятие «секретный дополнительный протокол о границе сфер интересов Германии и СССР». В постановлении съезда отмечалось, что «подлинники протокола не обнаружены ни в советских, ни в зарубежных архивах», однако экспертизы копий, карт и других материалов, а также соответствие последующих событий содержанию копий подтверждают факт его существования.

Кроме того, съезд констатировал: «Переговоры с Германией по секретным протоколам велись Сталиным и Молотовым втайне от советского народа, ЦК ВКП(б) и всей партии, Верховного Совета и правительства СССР, эти протоколы были изъяты из процедур ратификации. Таким образом, решение об их подписании было по существу и по форме актом личной власти и никак не отражало волю советского народа, который не несет ответственности за этот сговор». Седьмой пункт постановления гласил: «Съезд народных депутатов СССР осуждает факт подписания секретного дополнительного протокола от 23 августа 1939 года и других секретных договоренностей с Германией».

Тайна пакета № 34

Впрочем, открытым оставался вопрос о судьбе советских оригиналов секретных документов. Комиссия Яковлева лишь установила, что после войны Сталин и Молотов заметали следы, чтобы скрыть существование протоколов, но обнаружить, куда ведут эти следы, не смогла.

Между тем они вели в Москву, на Старую площадь, дом 4 – в здание ЦК КПСС, где хранились многие секретные документы. Причем степень их секретности была различной: «секретные», «совершенно секретные», «особой важности» и, наконец, «документы ОП» – особой папки. Собственно говоря, папок как таковых не существовало – а это было обозначение высшей степени секретности для особо важных решений Политбюро. Однако мало кто знал, что была еще одна, самая высокая степень секретности. Она получила название «закрытый пакет». И это действительно были большие пакеты под номерами, которые проставлялись от руки. «Закрытые пакеты» опечатывали (тремя или пятью печатями) или заклеивали в Общем отделе ЦК КПСС, обозначая их буквой «К» («конфиденциально»).

Именно в таком «закрытом пакете» под № 34 обнаружились оригиналы секретных протоколов августа и сентября 1939-го вместе с подробным описанием их «архивной судьбы». Оказалось, что в апреле 1946 года они были изъяты из архива МИДа и переданы в личный архив Молотова, где находились до октября 1952-го, когда были направлены в Общий отдел. Последнее, возможно, было связано с тем, что Сталин под конец жизни стал относиться к бывшему наркому с явным недоверием, знаком чего явился арест супруги Молотова Полины Жемчужиной.

Долгое время пакеты № 34 и 35 (в 35-м хранились большие географические карты по германо-советскому разграничению сфер влияния в Польше) никто не вскрывал. Известно, что в 1975 году, в эпоху Леонида Брежнева, копии оригиналов секретных протоколов посылались на имя заместителя министра иностранных дел СССР Игоря Земскова (он ведал архивами) для информирования Громыко. Копии находились в МИДе с июля 1975-го по март 1977 года, а потом вернулись в ЦК и были уничтожены. На рубеже 1980-х годов эта процедура повторилась: копии передали, а после возвращения в архив уничтожили. Но эти «путешествия» не имели последствий. Попытка Земскова убедить Громыко в необходимости изменить официальную позицию по отношению к секретным протоколам успехом не увенчалась. В ответ на уговоры министр произнес знаменитую фразу: «Нас никто уличить не сможет».

10 июля 1987 года пакет № 34 был вскрыт новым заведующим Общим отделом ЦК КПСС Валерием Болдиным. Тогда руководитель VI сектора Общего отдела Лолий Мошков получил от него два строгих указания: «держать под рукой» и «без разрешения заведующего пакет не вскрывать». Яковлеву о содержимом «закрытого пакета» не сообщили даже после того, как заработала комиссия под его председательством. Безыменский вспоминал, как «в дни работы комиссии Яковлев не раз с раздражением говорил, что Болдин ему не давал никаких документов, и в сердцах ругал «владыку архивов», подчинявшегося только Горбачеву».

Знал ли Горбачев?

Вопрос о поведении Горбачева в отношении признания факта существования «закрытого пакета» № 34 выглядит наиболее щекотливым. В оценке пакта от 23 августа 1939 года генсек соглашался со своим помощником Черняевым: договор «порочен и в принципе принес только беды и потери». При этом Горбачев утверждал, что не знает местонахождения советских оригиналов этих документов.

Однако тот факт, что пакет № 34 вскрывался в июле 1987 года, неоспорим. Он подтверждается пометой, сделанной на пакете рукой Мошкова: «Доложил т. Болдину В.И. Им дано указание держать пока под рукой в секторе. Книгу можно вернуть в библиотеку. 10.7.87. Л. Мошков».

Болдин, в свою очередь, говорил, что Горбачев не только был тогда ознакомлен с оригиналами протоколов, но и видел другие секретные советско-германские документы, например подписанную Риббентропом и Сталиным карту западных районов СССР и сопредельных стран, где была проведена будущая граница сфер обоюдных интересов. По версии Болдина, внимательно изучив документы, генсек приказал: «Убери подальше!» Когда же ему доложили о растущем интересе к секретным протоколам в стране и за рубежом, он бросил: «Никому ничего показывать не надо. Кому следует – скажу сам».

Если Горбачев так и не собрался признать существование оригиналов секретных советско-германских соглашений, то от президента РФ Бориса Ельцина такая команда поступила. В 1992 году в соответствии с его указами началось рассекречивание архивов КПСС и КГБ с последующей передачей их фондов в состав Государственной архивной службы России. В процессе изучения фондов бывшего архива ЦК КПСС, влившегося в Архив Президента Российской Федерации, историком Дмитрием Волкогоновым был вскрыт пакет № 34, где обнаружились оригиналы секретных документов 1939–1941 годов.

О находке Волкогонов сразу же доложил Ельцину. Тот позвонил Яковлеву и сказал, что протоколы, которые «искали по всему свету, лежат в Президентском архиве и что Горбачев об этом знал». Тогда же Ельцин попросил Яковлева провести пресс-конференцию, посвященную сенсационной находке. 27 октября 1992 года советские оригиналы рассекреченных накануне советско-германских документов 1939–1941 годов были представлены общественности и затем наконец изданы. Первая публикация этого исторического раритета состоялась в журнале «Новая и новейшая история» и была подготовлена академиком Григорием Севостьяновым и автором этой статьи.

Совсем недавно, в июне 2019 года, по инициативе Историко-документального департамента Министерства иностранных дел РФ были впервые опубликованы фотокопии советского оригинала договора о ненападении, а также секретного дополнительного протокола и разъяснения к нему на русском и немецком языках. Эта публикация окончательно ставит точку в споре о существовании и достоверности советско-германских секретных документов.

Журнал «Историк» выражает благодарность ИДД МИД России за предоставленные фотоматериалы

Постановление Второго съезда

июля 9, 2019

Поспешность с осуждением секретного дополнительного протокола к пакту Молотова – Риббентропа стала серьезным импульсом для развала Советского Союза

На Первом съезде народных депутатов СССР с инициативой образовать комиссию и дать политическую и правовую оценку советско-германскому договору о ненападении от 23 августа 1939 года и секретному дополнительному протоколу к нему выступили представители прибалтийских республик – Литвы, Латвии и Эстонии. Генеральный секретарь ЦК КПСС Михаил Горбачев поддержал это предложение, и 2 июня 1989 года съезд учредил соответствующую комиссию во главе с членом Политбюро Александром Яковлевым. В нее вошли 26 человек, из которых 11 были депутатами из Прибалтики.

Полгода спустя, 23 декабря 1989-го, Яковлев выступил на Втором съезде народных депутатов с докладом. Анализируя предшествовавшие заключению пакта Молотова – Риббентропа события, он отметил, что «гром грянул вовсе не с ясного неба». Докладчик напомнил об аншлюсе Австрии и Мюнхенском сговоре, который «не был поспешной импровизацией». Кроме того, он признал (потом это нашло отражение и в тексте постановления съезда), что содержание самого договора «не расходилось с нормами международного права и договорной практикой государств, принятыми для подобного рода урегулирований».

Другое дело – секретный протокол, давал понять один из идеологов перестройки Яковлев. Другое дело – секретный протокол, давал понять главный идеолог КПСС Говоря о моральной оценке этого документа, он напрямую обвинил Иосифа Сталина в отходе от «ленинских принципов

советской внешней политики». «Сталина, по всей видимости, не смущала цена, которую он заплатил, предав высокие нравственные принципы внешней политики, заложенные Лениным. Вместе с немецкой редакцией протокола он принял такие постулаты, как «сфера интересов», «территориально-политическое переустройство» и прочее, что до сих пор было детищем политики империалистических разделов и переделов мира», – заявил председатель комиссии. Таким образом, в вину Сталину и наркому иностранных дел СССР Вячеславу Молотову ставилось именно предательство «высоких нравственных принципов, заложенных Лениным». Сильный аргумент из уст человека, который позже говорил, что к тому времени он давно уже перестал быть убежденным коммунистом и делал все возможное для того, чтобы поскорее покончить с «пережитками ленинизма» в стране!

В итоге съезд народных депутатов СССР осудил факт заключения секретных договоренностей с Германией и признал дополнительные «протоколы юридически несостоятельными и недействительными с момента их подписания». Причем в постановлении от 24 декабря подчеркивалось, что «протоколы не создавали новой правовой базы для взаимоотношений Советского Союза с третьими странами, но были использованы Сталиным и его окружением для предъявления ультиматумов и силового давления на другие государства в нарушение взятых перед ними правовых обязательств».

Яковлев не скрывал: он с самого начала понимал, что «в глазах широких слоев населения прибалтийских государств советско-германские договоренности 1939 года являются отправной точкой для оценки последовавших в 1940 году событий, приведших к включению Литвы, Латвии и Эстонии в состав СССР». И действительно, народные фронты прибалтийских республик, давно уже выступавшие за пересмотр решений 1939–1940 годов, тут же воспользовались постановлением съезда в своих целях.

11 марта 1990 года Верховный Совет Литовской ССР принял декларацию о восстановлении независимости Литовского государства и переименовал Литовскую ССР в Литовскую Республику. 30 марта аналогичное решение вынес Верховный Совет Эстонской ССР, а 4 мая – Латвийской ССР. Де-факто прибалтийские республики вышли из состава Союза. Народный депутат СССР от Прейльского района Латвии писательница Марина Костенецкая впоследствии заметила, что «лишь после того, как 24 декабря 1989 года был принят документ о пакте Молотова – Риббентропа, могло произойти 4 мая 1990 года».

Что и говорить, инициированное реформаторами конца 1980-х возвращение к «ленинским принципам внешней политики» дорого обошлось Советскому Союзу, который спустя два года прекратил свое существование.

(Фото: РИА НОВОСТИ)

«Пристрелить как бешеного пса»

июля 9, 2019

75 лет назад, 20 июля 1944 года, в ставке Гитлера «Волчье логово» в Восточной Пруссии прогремел взрыв. Группа немецких военных попыталась убить фюрера и заключить перемирие со странами антигитлеровской коалиции. Это была далеко не первая попытка устранить главу Третьего рейха

Впервые заговор немецких генералов против Адольфа Гитлера возник еще в 1938 году, но особенно активно несогласные с политикой фюрера стали действовать после нападения Германии на СССР. Стратегическое поражение на Восточном фронте, преступный характер действий, которые планировало и проводило германское военно-политическое руководство, уничтожение евреев, осуществляемое как войсками СС, так и вермахтом, антигуманное отношение к военнопленным и мирному населению привели к активизации Сопротивления нацистскому режиму в рядах немецких вооруженных сил.

Под боком у фон Бока

Наиболее инициативный круг заговорщиков сложился в штабе группы армий «Центр» на Восточном фронте, где служили офицеры Хеннинг фон Тресков, Рудольф-Кристоф фон Герсдорф, Карл-Ханс фон Харденберг, Фабиан фон Шлабрендорф, Аксель фон дем Бусше, братья Георг и Филипп фон Бёзелагер, Генрих фон Лендорф-Штайнорт. Почти все они были молодыми аристократами, чьи представления о нравственных нормах и ценностях вступали в острое противоречие с военными преступлениями нацистов.

Граф Харденберг вспоминал, как теплым летним вечером 1941 года они с Тресковым долго беседовали на берегу Березины: «Мы хорошо осознавали всю трудность нашей задачи… Тот, кто сегодня считает себя вправе полагать, что тогда нами руководило лишь честолюбие, желание прославиться или спасти себя от надвигающейся катастрофы, ничего не знает об угрызеньях совести и душевных муках, с которыми каждый из нас должен был справляться поодиночке. Что с нами будет, если мы проиграем? Не пропадут ли тогда все наши усилия понапрасну, оставшись лишь преступлением? Это продолжалось дни и недели… Наконец после расквартирования в Смоленске было решено: нужно действовать».

Уничтожение эсэсовцами 20–21 октября 1941 года всего еврейского населения белорусского города Борисова, о чем стало известно уполномоченному военной разведки (абвера) при штабе группы армий «Центр» барону Герсдорфу, развеяло его последние сомнения в необходимости борьбы против Гитлера. В начале декабря Герсдорф говорил своему другу Трескову: «У меня создалось впечатление, что расстрелы евреев, военнопленных и комиссаров осуждаются офицерским корпусом повсеместно… Расстрелы рассматриваются как позорящие честь германской армии, в особенности ее офицерского корпуса. Виновен в этом только один человек – и вы отлично знаете кто».

Граф Лендорф-Штайнорт, адъютант командующего группой армий «Центр» генерал-фельдмаршала Федора фон Бока, будучи в отпуске на родине, рассказал жене: «Я принял окончательное решение вступить в ряды Сопротивления. Нас целая группа у Бока». Руководителем этой группы был полковник (с 1 июня 1944 года – генерал-майор) Тресков, племянник Бока и на тот момент начальник оперативного отдела штаба группы армий «Центр». В сентябре 1941 года он вошел в контакт с берлинской группой Сопротивления во главе с генерал-полковником Людвигом Беком, бывшим рейхскомиссаром по ценам Карлом Фридрихом Гёрделером и начальником штаба абвера полковником Гансом Остером.

Попытка военного переворота, который Тресков и его единомышленники в Берлине назначали на декабрь 1941 года, так и не состоялась. Она была связана с именем генерал-полковника Эриха Гёпнера: для захвата или уничтожения Гитлера предполагалось использовать силы 4-й танковой группы, находившейся в его подчинении. Однако перебросить танкистов в рейх для участия в военном перевороте не удалось, поскольку они понесли тяжелые потери в Вяземском сражении и Московской битве. 7 января 1942 года за самовольное отступление под Москвой Гёпнер был отстранен от командования, а на следующий день с позором отправлен в отставку «за трусость и неподчинение приказам». В дальнейшем связи опального генерала с движением Сопротивления только усилились. Как участник заговора против Гитлера он был арестован 20 июля 1944 года и 8 августа повешен в берлинской тюрьме Плётцензее.

Провал за провалом

После провала немецкого наступления под Москвой Бок был снят с поста командующего группой армий «Центр». 19 декабря 1941 года его сменил генерал-фельдмаршал Ганс Гюнтер фон Клюге по прозвищу Умный Ганс. Тресков, имевший постоянный контакт с новым командующим, попытался вовлечь его в ряды военного Сопротивления.

В ноябре 1942 года адъютант и кузен Трескова лейтенант Шлабрендорф привез на тайную встречу с фельдмаршалом одного из лидеров антигитлеровской консервативной оппозиции Гёрделера. Казалось, что после этого разговора командующий согласился на участие в борьбе против Гитлера. Однако Умный Ганс был слишком хитер, чтобы однозначно встать на сторону заговорщиков. При этом он фактически прикрывал подготовку покушения на фюрера, которого Тресков предлагал «пристрелить как бешеного пса». «Разве это не удивительно, что… в Генеральном штабе германской армии… обсуждают, как лучше убить главу государства! И все-таки это единственное решение, чтобы спасти немецкий народ от величайшей катастрофы во всей его истории», – утверждал полковник-штабист.

В то время успех заговорщиков во многом зависел от позиции Клюге. Позднее бывший майор Генерального штаба Иоахим Кун, принимавший активное участие в заговоре, свидетельствовал: «Клюге не мог решиться на то, чтобы отвести с фронта свою армейскую группу «Центр» для сохранения сил и нарушить тем самым приказ Гитлера. Однако на случай приезда Гитлера в ставку армейской группы «Центр» он был готов отдать приказ о его аресте. Для этой цели… в его распоряжении имелся кавалерийский полк под командованием полковника Бёзелагера». Кроме того, в одной из бесед Клюге сообщил Куну, что «можно рассчитывать на поддержку находившейся тогда в Вильно 18-й артиллерийской дивизии, где начальником штаба был его сын».

План заговорщиков предусматривал два варианта действий. Первый: застрелить Гитлера и сопровождавшего его рейхсфюрера СС Генриха Гиммлера в офицерском казино во время званого обеда. Второй: силами одного из эскадронов кавалерийского полка Георга Бёзелагера атаковать автомобильный кортеж главы государства по дороге из штаба Клюге на аэродром, по возможности захватить Гитлера и Гиммлера живыми, приговорить их к смертной казни и немедленно расстрелять. Но накануне визита выяснилось, что «живая тень фюрера» – Гиммлер – сопровождать его не будет. 13 марта 1943 года, когда Гитлер на личном самолете прилетел из Винницы на оперативное совещание в штаб группы армий «Центр» в Смоленск, Клюге запретил заговорщикам действовать: «Убить Гитлера, но не захватить Гиммлера – это угрожает гражданской войной».

У Трескова и его адъютанта Шлабрендорфа был еще один, запасной вариант: организовать «несчастный случай» – сделать так, чтобы самолет с фюрером на борту «по неясным причинам» взорвался в воздухе где-нибудь в районе Минска. В Focke-Wulf Condor, на котором Гитлер вылетел из Смоленска, находилась взрывчатка замедленного действия, замаскированная под коробку с двумя бутылками французского коньяка. Сопровождавший фюрера подполковник Хайнц Брандт из штаба верховного командования сухопутных сил вермахта (ОКХ), чемпион берлинской Олимпиады 1936 года по командному конкуру, согласился захватить с собой эти бутылки и передать их в подарок полковнику Гельмуту Штифу. Однако взрыва в воздухе не последовало: Брандт поместил смертоносную посылку в багажное отделение самолета, где детонатор не сработал от холода. Узнав, что Гитлер благополучно приземлился, Шлабрендорф срочно вылетел в Берлин, чтобы забрать злополучную коробку, пояснив Брандту, что по ошибке передал ему не те бутылки. К слову, волею судьбы олимпийскому чемпиону довелось дважды спасти жизнь фюрера. 20 июля 1944 года на совещании в «Волчьем логове» Брандт, споткнувшись о портфель со взрывным устройством, переставил его, убрав за подставку массивного дубового стола. Во время взрыва он сам получил смертельное ранение, а Гитлер был только легко ранен.

Возвращаясь к нашему повествованию о заговорщиках из штаба группы армий «Центр», отметим, что вскоре им представилась новая возможность убить фюрера. Доверенное лицо Трескова барон Герсдорф 21 марта 1943 года должен был взорвать себя вместе с Гитлером во время посещения последним выставки трофейного советского оружия, которую устроили в берлинском Цейхгаузе. Однако взрывной механизм в кармане шинели Герсдорфа был установлен на 10 минут, а фюрер провел на выставке всего лишь две минуты. Барон едва успел скрыться в туалете, чтобы извлечь взрыватель из адской машины.

«Покушение любой ценой»

После неудачных мартовских попыток устранения Гитлера последовали новые. В конце лета 1943-го Тресков вместе с заговорщиками из штаба ОКХ подполковником Клаусом фон Штауффенбергом и майором Гансом-Ульрихом фон Эртценом разрабатывал планы свержения нацистского режима, которые наряду с ликвидацией Гитлера и партийной верхушки предусматривали заключение перемирия и дальнейшие переговоры с Москвой. В заговор был вовлечен бывший германский посол в СССР граф Фридрих-Вернер фон дер Шуленбург, которого для переговоров намечалось переправить за линию Восточного фронта. По мнению неугомонного Трескова, это был единственный шанс избежать тотального поражения Германии.

В сентябре 1943 года Трескову совместно со Штауффенбергом удалось приспособить план «Валькирия» (использование армии резерва для подавления возможных беспорядков иностранных рабочих в германском тылу) для целей заговора против Гитлера. Тем самым подготовка к военному путчу пошла почти официально. В том же сентябре Штиф с группой офицеров штаба ОКХ, среди которых был майор Кун, попытался организовать убийство Гитлера в Растенбурге (ныне город Кентшин, Польша). Но бомба, установленная заговорщиками в водонапорной башне, взорвалась преждевременно.

21 ноября 1943 года планировалось еще одно «шинельное» покушение. Молодого капитана красавца Акселя фон дем Бусше выбрали в качестве модели для показа новой униформы, разработанной по приказу Гитлера. Его план состоял в том, чтобы в момент показа встать вплотную к фюреру и подорвать себя вместе с ним. И снова заговорщиков постигла обидная неудача: бомба союзников, сброшенная во время воздушного налета на Берлин, уничтожила здание, где находились образцы новой военной одежды, и их демонстрация была отменена. Бусше вернулся на Восточный фронт, где вскоре был тяжело ранен в бою.

Осенью 1943 года Тресков отправился на фронт в качестве начальника штаба 2-й армии, и ключевую роль в военном немецком Сопротивлении стал играть Штауффенберг. Той же осенью он получил повышение, а в июне 1944-го в чине полковника был назначен начальником штаба армии резерва, которой командовал генерал-полковник Фридрих Фромм. Штауффенберг стремился объединить различные группы Сопротивления, осуществлял связь с гражданским кругом участников заговора и координировал планы государственного переворота с заговорщиками, которые действовали в Берлине, Вене, Париже и штабе группы армий «Центр» на Восточном фронте.

Предполагалось, что участники переворота одновременно с арестом высших чинов СС, гестапо и функционеров нацистской партии возьмут в свои руки исполнительную власть в стране. Обязательным условием для этого и сигналом к началу всего восстания должна была стать гибель Гитлера в результате покушения. Ведущая роль в имперской столице отводилась верным оппозиции Гитлера войскам из резерва группы армий «Центр». В случае успеха Тресков занял бы пост «шефа германской полиции» и в этом качестве обеспечивал бы безопасность нового правительства.

26 декабря 1943 года Штауффенберг был приглашен для доклада в ставку Гитлера «Волчье логово», располагавшуюся под Растенбургом в Восточной Пруссии. В портфеле подполковника находилось взрывное устройство замедленного действия, которое изготовил и хранил его друг и подчиненный Кун. Однако фюрер, по своему обыкновению, в последний момент отменил совещание, и Штауффенбергу пришлось увезти бомбу обратно в Берлин. Еще одна неудавшаяся попытка.

В начале лета 1944 года Вторая мировая война вступила в свою заключительную фазу. 6 июня союзники высадились в Нормандии, а 23 июня Красная армия прорвала фронт группы армий «Центр». Новая ситуация складывалась и для немецкого Сопротивления. В конце июня Штауффенберг произнес свои знаменитые слова: «Речь больше не о фюрере, не об отечестве, не о моих жене и четырех детях – речь теперь идет обо всем немецком народе». Тресков отвечал: «Покушение на Гитлера должно быть совершено любой ценой. Если же оно не удастся, то, несмотря на это, надо попытаться совершить государственный переворот. Ведь дело здесь уже не столько в практической цели, сколько в том, чтобы показать, что германское движение Сопротивления перед лицом всего мира и истории отважилось, не щадя своей жизни, на этот решающий бросок. Все остальное в сравнении с этим безразлично».

20 июля 1944 года прогремел взрыв в «Волчьем логове», обозначивший высшую точку и одновременно конец немецкого Сопротивления. Покушение не удалось. Узнав об этом, генерал Фромм, тоже участник заговора, приказал расстрелять Штауффенберга и его товарищей. Но это его не спасло: как и множество других военных, он был казнен в ходе репрессий, развернутых по указанию Гитлера. Тресков, находившийся на передовой, успел покончить с собой; то же в преддверии ареста сделали фельдмаршалы Ганс Гюнтер фон Клюге и Эрвин Роммель.

Жертвенная борьба участников заговора против Гитлера 20 июля 1944 года не привела германское движение Сопротивления к успеху. Историк из ФРГ Мартин Бросцат в свое время отмечал: «Консервативное Сопротивление Гитлеру достойно моральной славы. Но политически оно оказалось не менее беспомощным, чем консервативные партнеры Гитлера в 1933 году». Гитлер и нацистский рейх были повержены не самими немцами, а вооруженными силами Советского Союза и других стран антигитлеровской коалиции.

 

Что почитать?

Дойч Гарольд С. Заговор против Гитлера. Деятельность Сопротивления в Германии. 1939–1944. М., 2008

Хавкин Б.Л. Германский национал-социализм и антигитлеровское Сопротивление. М., 2017

 

Атомный интернационал

июля 9, 2019

70 лет назад, 29 августа 1949 года, на полигоне под Семипалатинском прошли испытания первой советской атомной бомбы. СССР догнал Америку в деле создания самого мощного на тот момент оружия

Трудно вообразить, что случилось бы с миром, если бы монополия на атомное оружие осталась у США. К счастью, интернационал ученых оказался сильнее политиков.

Вечеринка у Ферми

2 декабря 1942 года Лаура Ферми устроила дома вечеринку, на которую позвала коллег мужа, физика Энрико Ферми, по Металлургической лаборатории Чикагского университета. Чем занимались в лаборатории – большой секрет. Лаура знала одно: в ней не было никаких металлургов, а рядом с супругом трудились физики, химики, математики.

И вот восемь вечера. Пришли первые гости – Уолтер Цинн с женой. И, не успев снять шляпу, Уолтер сказал Энрико: «Поздравляю! Эпохальное событие!» И каждый следующий посетитель, обращаясь к хозяину: «Поздравляю! Эпохально!» Тот спокойно принимал поздравления, но улыбка не сходила с его лица.

Лаура ничего не могла понять. Поинтересовалась: а с чем поздравляют? Гости смеялись: «Спроси у мужа». Спросила. Он отшутился: «Да ничего особенного, новый сплав придумали».

Только в 1945 году она узнала, с чем коллеги поздравляли мужа. В тот день был запущен первый в мире ядерный реактор. Энрико Ферми руководил теоретическими и практическими работами, проводившимися в лаборатории. Реактор – это прямой путь к ядерному устройству, мирного или военного назначения. Запуск чикагского означал грандиозный шаг к созданию нового вида оружия чудовищной силы.

До времени это было секретом не только для Лауры Ферми, но и для всего мира. Еще когда лишь начинались работы по строительству реактора, физики договорились между собой: информация об исследовании не должна выходить за пределы их круга. То есть они добровольно засекретили свои изыскания, относящиеся к атомной проблематике.

Открытие в библиотеке

Но этот секрет разгадал лейтенант Георгий Флёров. Это поразительная по набору случайностей история.

Физик Флёров с осени 1941 года – на фронте. Ушел воевать добровольцем. Служил техником-лейтенантом в эскадрилье тяжелых бомбардировщиков. Однажды их часть отвели на отдых под Воронеж. Чем заниматься воину? Спать, есть, пить, гулять, искать приключений среди женщин. Флёров бросил вещи в деревенской избе и рванул в город. Нашел университетскую библиотеку. Заказал свежие научные журналы, в том числе и американские. Тоже ведь удивительно: война, с Америкой только воздушная и морская связь, Красная армия нуждается в массе оружия и военного имущества, но доставляется и литература в читальные залы. В 1940 году молодые ученые Георгий Флёров и Константин Петржак открыли явление самопроизвольного деления ядер урана, и потому лейтенант жаждал узнать, что нового у американцев по атомной теме.

Он устроился за столом с целой кипой журналов. Первым делом раскрыл предметный указатель Physical Review – ведущего теоретического издания американских физиков. Найдена нужная буква, но почему нет понятия, которое его жадно интересует? Где оно – nuclear fission? С другими темами в указателе все обстоит благополучно, а «ядерное деление» исчезло. Что случилось с американскими учеными, которые, как Флёров знал, занимались этим неразгаданным, а потому увлекательным физическим явлением? В США не рвутся бомбы, не стреляют пушки, не горят города. Что же произошло с физиками, занимавшимися ураном?

И лейтенант пришел к логичному выводу: эта тема засекречена. Дальнейший ход мыслей ученого, хорошо знакомого с проблемой, привел к заключению: в Америке идут работы по созданию устройств, использующих выделяемую при делении ядер урана энергию. Возможно, разрабатывается новый вид оружия. Если это так, то американская служба безопасности запретила публикацию любых статей, где упоминается nuclear fission.

Эйнштейн – Рузвельту

Но Флёров никак не мог знать о том, что еще 2 августа 1939 года знаменитый физик Альберт Эйнштейн отправил письмо президенту США Франклину Рузвельту, с чего, собственно, и начался атомный проект Америки.

Вот текст письма с небольшими сокращениями:

«Сэр!

Некоторые недавние работы Ферми и Сциларда, которые были сообщены мне в рукописи, заставляют меня ожидать, что элемент уран может быть в ближайшем будущем превращен в новый и важный источник энергии. Некоторые аспекты возникшей ситуации, по-видимому, требуют бдительности и в случае необходимости – быстрых действий со стороны правительства. Я считаю своим долгом обратить ваше внимание на следующие факты и рекомендации.

В течение последних четырех месяцев благодаря работам Жолио-Кюри во Франции, а также Ферми и Сциларда в Америке стала вероятной возможность ядерной реакции в крупной массе урана, вследствие чего может быть освобождена значительная энергия и получены большие количества радиоактивных элементов. Можно считать почти достоверным, что это будет достигнуто в ближайшем будущем.

Это явление способно привести также к созданию бомб – возможно, хотя и менее достоверно, исключительно мощных бомб нового типа. Одна бомба этого типа, доставленная на корабле и взорванная в порту, полностью разрушит весь порт с прилегающей к нему территорией. Такие бомбы могут оказаться слишком тяжелыми для воздушной перевозки. <…>

Ввиду этого не сочтете ли вы желательным установление постоянного контакта между правительством и группой физиков, исследующих в Америке проблемы цепной реакции? <…>

Искренне ваш, Альберт Эйнштейн».

Результат обращения ученого – Рузвельт создал Урановый комитет во главе с американским физиком Лайманом Бриггсом. В ноябре 1939 года Бриггс доложил президенту: уран позволит создать оружие невиданной в истории человечества мощности.

17 сентября 1943 года в США развернулись масштабные работы по созданию атомной бомбы, которые получили кодовое название «Манхэттенский проект». Научным руководителем проекта стал американский ученый Роберт Оппенгеймер. Был сформирован своего рода военный округ, командовать которым назначили генерала Лесли Гровса.

Хотя под посланием Рузвельту стоит подпись Эйнштейна, его текст был написан не им. Инициаторами обращения к президенту стали физики Лео Сцилард, Юджин Вигнер и Эдвард Теллер, эмигрировавшие в США из Венгрии. Их встревожила публикация в январском номере немецкого журнала Die Naturwissenschaften за 1939 год: радиохимики из Германии Отто Ган и Фриц Штрассман сообщили об открытии деления ядра урана на два тяжелых осколка, которое распахивало перед наукой захватывающие перспективы, включая и создание атомного оружия. Венгерские ученые опасались, что немцы от экспериментов перейдут к практическому применению их результатов, прежде всего в военных целях.

Германию нужно опередить! Но к кому обратиться? В Америке только президент мог лично дать указание заниматься этой темой. Отметим, в марте 1939 года Ферми пытался заинтересовать перспективами таких изысканий адмирала Стэнфорда Хупера из штаба военно-морских сил США. Физик (кстати, эмигрант из Италии) был принят им по просьбе декана физического факультета Колумбийского университета Джорджа Пеграма, от которого пришло рекомендательное письмо. «В области ядерной физики нет более компетентного человека, чем профессор Ферми», – говорилось в нем. Профессор рассказал адмиралу о научных исследованиях, которые могут привести к созданию оружия огромной мощности, но Хупер принял его за очередного прожектера.

Сцилард, Вигнер и Теллер понимали, что в Белый дом им, никому не известным эмигрантам, не пробиться. Тогда появилась идея использовать авторитет Эйнштейна, к которому они отправились с уже готовым текстом письма. Эйнштейн выслушал их доводы и аргументы, прочитал заготовку. Возражений у него не возникло – подписал. Получается, что главными действующими лицами в запуске грандиозного проекта в США стали не американцы, а иностранцы.

Флёров – Сталину

И в СССР работы над атомным проектом развернулись с обращения к главе государства. Но письмо написал не иностранец, а советский физик.

В апреле 1942 года Флёров обратился к Иосифу Сталину. Извлечения из его текста:

«Дорогой Иосиф Виссарионович!

…Я действительно очутился в положении человека, пытающегося головой прошибить каменную стену. <…> Может быть, я не прав, в научной работе всегда есть элемент риска, а в случае урана он больше, чем в каком-нибудь другом. <…>

Мы все хотим сделать все возможное для уничтожения фашистов, но не нужно пороть горячку – заниматься только теми вопросами, которые подходят под определение «насущных» военных задач. <…>

Так вот, считаю необходимым для решения вопроса созвать совещание в составе академиков Иоффе, Ферсмана, Вавилова, Хлопина, Капицы, академика АН УССР Лейпунского, профессоров Ландау, Алиханова, Арцимовича, Френкеля, Курчатова, Харитона, Зельдовича, докторов Мигдала, Гуревича. Желателен также вызов К.А. Петржака».

Письмо лейтенанта Сталину не осталось в Кремле незамеченным. Оно поступило очень и очень вовремя. Перед этим уполномоченный Государственного комитета обороны по науке Сергей Кафтанов доложил Верховному главнокомандующему: у убитого немецкого офицера обнаружена тетрадь с расчетами, явно касавшимися создания нового вида оружия небывалой мощности. Располагал Сталин разведданными, которые свидетельствовали: англичане интенсивно занимаются ядерными исследованиями. Обращались к нему по атомному вопросу и из Академии наук СССР. Письмо Флёрова стало последней каплей, которая подточила камень.

Советский атомный проект стартовал в сентябре 1942-го, а 11 февраля 1943 года Государственный комитет обороны принял специальное решение об организации научно-исследовательских работ в этой области. Руководителем был назначен Игорь Курчатов. То есть в СССР к созданию атомного оружия приступили на три года позже, чем в США. И этот лаг отставания в три-четыре года в развитии проектов сохранялся: ядерный реактор в Советском Союзе был запущен в 1946-м, бомба взорвана в 1949-м.

Была ли кража?

Теперь о краже атомных секретов у американцев. Это еще вопрос: была ли кража? Кража – это когда тайно похищают, воруют чужое. В данном случае не совсем понятно: было ли чужое? И похищали ли тайно?

Бесспорный факт: первый советский атомный заряд был точной копией конструкции «Толстяка» – бомбы, сброшенной на Нагасаки в августе 1945 года. Но дело не в конструкции. Нужно было понимать физический смысл документов, которые добывала советская разведка. А чтобы понимать, необходимо обладать определенным научным потенциалом. Достижения наших физиков, занимавшихся изучением атомных ядер и проблемой урана, были весомы. Перед войной молодые ученые Георгий Флёров, Константин Петржак, Яков Зельдович и Юлий Харитон выдали вдохновляющие работы, большинство которых – пионерного значения. А руководил этими специалистами столь же молодой Курчатов, уже тогда неформальный лидер советских ядерщиков.

Наши ученые накануне войны располагали приблизительно таким же набором знаний в сфере ядерной физики, что и участники американского атомного проекта на начальной его стадии. Петржак позже вспоминал: «Если бы не война, не прекращение в связи с нею исследований, ни в чем бы мы не отстали от США, а, вполне вероятно, имели бы цепную реакцию и раньше 1942 года. Ведь уже в 1939 году мы в Ленинграде обсуждали все то, что Ферми делал в 1942 году».

Проблема состояла не в научной базе – она у нас была. И не в конструкции бомбы – и до получения данных от эмигрировавшего из нацистской Германии в Великобританию физика Клауса Фукса были ясны контуры ее схемы. Да и мозги советских разработчиков были не менее изощренные, чем у Ферми или Теллера. Главный вопрос в СССР в то время – сам уран. Его не было. Геологи поисками урана не занимались, поскольку не возникало в нем нужды. Даже не были определены перспективные на уран площади. США могли воспользоваться месторождениями урана от Канады до Мадагаскара, а для первого советского атомного заряда урановую руду добывали высоко в горах на Памире, вывозили на ишаках.

Теперь, собственно, о том, как и что восприняли советские создатели атомной бомбы у американцев. Материалы, которые передал Фукс, Курчатов получил во второй половине 1945 года. Эта информация не была принята на веру: провели большой объем экспериментов, совершили множество расчетов по их проверке. И только после этого вынесли решение: первую бомбу делать точной копией американской. Так распорядился Лаврентий Берия, курировавший атомный проект, хотя бомба на основе собственной схемы получалась в два раза легче копии американской и в два раза мощнее ее. Берия выбрал проверенный вариант, чтобы взрыв был без осечек.

Почему они передавали данные?

Фукс был не единственный, кто передавал данные о работе над атомной бомбой. Сообщения по ее устройству поступали и от физика итальянского происхождения Бруно Понтекорво. В его материалах содержалось подробное изложение секретной главы доклада правительству и конгрессу США о развитии Манхэттенского проекта. Более того, данные передавали Оппенгеймер и Ферми. Всего по линии советской внешней разведки было получено пять докладов о ходе работ в Лос-Аламосе над первой бомбой.

И вот что самое главное: многие участники Манхэттенского проекта выступали за то, чтобы поставить эти разработки под международный контроль. И поделиться секретами со всеми, в том числе с советскими учеными. Через лауреата Нобелевской премии по физике Нильса Бора данными о работе над бомбой располагало шведское правительство. При желании шведы могли создать собственное ядерное оружие.

Важны мотивы, по которым физики передавали материалы. Они считали, что в разработках такого вида оружия должен поддерживаться паритет. Фукс знал, что ядерные исследования ведутся в секрете от СССР, союзника по войне, и считал это недопустимым; потому в 1941 году пришел в советское посольство в Лондоне и предложил сотрудничество. Когда советская сторона заговорила о денежном вознаграждении за услуги, он с негодованием от него отказался.

В 1950 году была раскрыта связь Фукса с нашей разведкой, и он чуть ли не добровольно рассказал все без утайки. Ученый не рассматривал передачу данных как преступление. Правда, Ферми полагал, что Фукс явно не понимал всего значения своих поступков. Да, он чувствовал вину перед коллегами, которых обманывал, но не видел себя предателем по отношению к Великобритании, которую сам избрал своей родиной и которой присягал в верности. Фукс не рассчитал последствий своего признания, даже не думал, что его привлекут к суду, вынесут ему приговор и отправят в тюрьму. Он сказал английскому следователю: «Я, пожалуй, лучше откажусь от своей работы в атомном центре в Харуэлле [британский двойник Лос-Аламоса. – Н. А.], поскольку мое прошлое стало известным. Перейду на преподавательскую работу в какой-нибудь английский университет». Фукс считал, что судьи убедятся в чистоте его поступков. Наивный. Суд отмерил ему тюремный срок.

Дело интернациональное

Теперь посмотрим, кто был занят в Манхэттенском проекте. Всезнающая «Википедия» называет среди его участников ученых из США, Великобритании, Германии и Канады. Странно, но забыты многие страны, из которых были родом физики. Попробуем перечислить их всех.

Из Италии – Энрико Ферми, Эмилио Сегре, Бруно Понтекорво, Бруно Росси.

Из Германии – Альберт Эйнштейн, Клаус Фукс, Мария Гёпперт-Майер, Рудольф Пайерлс, Ханс Бете, Джеймс Франк.

Из Венгрии – Лео Сцилард, Эдвард Теллер, Юджин Вигнер, Джон фон Нейман.

Из Австрии – Отто Фриш, Виктор Вайскопф.

Из Польши – Станислав Улам.

Из Канады – Уолтер Цинн.

Из Дании – Нильс Бор.

И Россия была представлена в Манхэттенском проекте! Физик-эмигрант Георгий Кистяковский разработал взрывчатку, когда плутониевый шар в бомбе медленно сжимается до плотности критической массы.

Вклад каждого из этих ученых в прорыв Соединенных Штатов к овладению энергией атома значительный – об этом можно многое рассказать.

В Лос-Аламос также было привлечено около 20 британцев. Оппенгеймеру приходилось вступать в острый конфликт с генералом Гровсом, который категорически возражал, чтобы до сведения ученых Великобритании доводилась информация по результатам исследований и экспериментов. Кроме самого Оппенгеймера, среди американских специалистов можно назвать Герберта Андерсона, Эрнеста Лоуренса, Исидора Раби, Генри Смита.

Иностранцы были на ведущих ролях в Манхэттенском проекте. Этот проект – международный по сути. В отчете Смита подчеркивалось: «Конец 1944 года застал необычайную плеяду светил ученого мира, собравшихся на плато в Нью-Мексико». Лаура Ферми в мемуарах писала: «Лос-Аламос – это была одна большая семья, одно громадное усилие; тут были все корифеи науки не только из Соединенных Штатов, но почти изо всех европейских стран».

Коллектив, работавший в Арзамасе-16, включал только советских ученых. Да, в наш атомный проект привлекались немецкие специалисты – для них создали объект под Сухуми. Они участвовали в поиске методов разделения изотопов и получения металлического урана, но это работы вспомогательные. К конструированию бомбы, ее разработке прямого отношения специалисты из Германии не имели. Да им особо и не доверяли.

Западные ученые не видели врагов в советских коллегах. А советские – в западных. Потому у участников Манхэттенского проекта было велико желание сделать свои научные открытия достоянием мира. Они работали не на Америку, а на все человечество. Бор и Ферми являлись убежденными противниками насилия, думали, что ядерную войну можно предотвратить, если на планете будет поддерживаться баланс сил. А баланс этот можно сохранять, если все будут иметь равные права на доступ к секретам использования атомной энергии.

Нужно учитывать, что тогда в мировом сообществе сложилось исключительно доброжелательное отношение к СССР. Все внимательно следили за событиями на советско-германском фронте. Победа под Сталинградом была воспринята как победа не только Красной армии, но всего прогрессивного человечества. Многие ученые считали, что монополия на владение ядерным оружием в отношении союзника, несущего в войне колоссальные жертвы и убытки, ведет к новым страданиям, является предательством.

Вольтера однажды уличили, что он в свою «Орлеанскую девственницу» вставил большой кусок из какой-то поэмы, то есть налицо плагиат. Вольтер ответил просто: «Беру свое!» Похоже, и советские ученые могли сказать по поводу информации, которая поступала из Лос-Аламоса: «Берем свое!»

(Фото: РИА НОВОСТИ, LEGION-MEDIA)

 

 

Несчастливый август

июля 9, 2019

В августе 1991 года крохотное местечко Форос на самом юге Крымского полуострова стало известно всему миру. Здесь на правительственной даче «Заря» был изолирован президент СССР Михаил Горбачев. Спустя четыре месяца Советский Союз прекратил свое существование

20 августа 1991 года должно было стать днем подписания нового Союзного договора, который соратники Михаила Горбачева считали чуть ли не венцом его реформаторской деятельности.

Советский Союз: перезагрузка

Новое федеративное государство предполагалось назвать Союзом Суверенных Советских Республик, с прежней аббревиатурой – СССР – и прежним президентом – Горбачевым.

Главным отличием этого проекта от старого Союза был отказ от жесткой централизации, а также от руководящей роли КПСС. За союзным центром остались бы вопросы обороны, безопасности, внешней и финансовой политики, общей инфраструктуры страны. В ведение республик планировалось передать большинство направлений экономики, вопросы социальной и культурной политики. Кроме того, речь шла о введении гражданства союзных республик. Горбачев был убежден, что проект позволит сохранить единое пространство Союза, укрепить международные и экономические позиции.

Договор готовился в обстановке острого политического и экономического кризиса. На местах росли сепаратистские настроения. Но накануне столь важного события Горбачев проявлял завидное самообладание и 4 августа отправился в очередной отпуск, в свою уютную крымскую резиденцию «Заря». На форосскую дачу Горбачевы прибыли всей семьей.

«Утвердили режим дня: утром – гимнастика, купание, медицинские процедуры. Днем – Михаил Сергеевич работает. Вечером – часовая ходьба, снова купание в море. Еще час-два – по обстоятельствам – работа и культурная программа: кинофильм, телевизор, прогулка или встречи. Высший приоритет сну», – вспоминала о тех отпускных днях супруга президента Раиса Горбачева.

Московские гости

На отдыхе Горбачев читал книгу Арона Авреха «П.А. Столыпин и судьбы реформ в России» и ежедневно созванивался с соратниками, включая оставленного в Москве «на хозяйстве» вице-президента Геннадия Янаева. И все бы хорошо, только в разгар отпуска Горбачева сразил приступ радикулита. Впрочем, несмотря на боли в пояснице, он планировал 19 августа вылететь в столицу на подписание договора.

В воскресенье, 18 августа, в Форос неожиданно нагрянули московские гости: заместитель председателя Совета обороны Олег Бакланов, руководитель Аппарата президента СССР Валерий Болдин, секретарь ЦК КПСС Олег Шенин, замминистра обороны Валентин Варенников и руководитель Службы охраны КГБ СССР Юрий Плеханов. В лучших традициях «дворцовых переворотов» незадолго до их визита на даче «Заря» перестали работать телефоны. Более того, были отключены ретрансляторы приемников и телевизоров.

Состоялась беседа, о содержании которой сохранились разноречивые воспоминания участников. Ясно одно: визитеры предлагали Горбачеву подписать указ о введении чрезвычайного положения, он отказался. Говорил с ними резко, но, прощаясь, от рукопожатий не уклонился.

Ближе к полуночи в Москве Янаев подписал указ о временном возложении на себя президентских полномочий со следующего дня, 19 августа 1991 года, «в связи с невозможностью по состоянию здоровья исполнения Горбачевым Михаилом Сергеевичем своих обязанностей президента СССР». В стране было объявлено чрезвычайное положение, в столице создан ГКЧП – Государственный комитет по чрезвычайному положению, в который вошли все высшие руководители СССР, кроме оказавшегося в изоляции в Форосе Горбачева. В Москву были введены войска. Центром противостояния ГКЧП стал Верховный Совет России. Президент РСФСР Борис Ельцин и спикер Верховного Совета Руслан Хасбулатов возглавили оборону Белого дома. Их поддержали сотни тысяч москвичей.

Не только историки, но и непосредственные участники событий до сих пор спорят, кто явился подлинным инициатором создания ГКЧП, был ли президент СССР в курсе планов гэкачепистов, действовали ли они на свой страх и риск или все же заручились поддержкой Горбачева. Уже потом, вернувшись в столицу, советский лидер произнес загадочную фразу: «Всей правды я вам все равно не скажу», что породило еще больше предположений о его истинной роли в этих событиях.

Заточение отпускника

Что же касается тех августовских дней, то положение Горбачева напоминало домашний арест. Он был лишен связи, свободы передвижения, свежей прессы. Наружная охрана фактически подчинялась указаниям ГКЧП. Были усилены основные посты на даче «Заря», а именно: дежурная часть, гараж и КПП въездных ворот. Усилили и пикеты на дальних подступах к форосской резиденции – и на шоссе, и на море. Охрана получила приказ никого не выпускать с территории объекта. Впрочем, Горбачев и не предпринимал попыток побега.

«Я был… с моря блокирован кораблями, а с суши – войсками», – рассказывал он впоследствии. Правда, в дежурке у охраны работал телевизор, а еще президенту СССР удавалось ловить зарубежные голоса на коротких волнах с помощью портативного приемника. 20 августа Горбачев записал видеообращение, в котором осудил действия ГКЧП, и начал строить фантастические планы, как передать эту пленку на Большую землю. «Услышав с пресс-конференции, что заговорщики делают ставку на «болезнь и недееспособность Горбачева», я стал ходить на прогулки, чтобы моряки на сторожевых кораблях, офицеры охраны, да и все, кто мог наблюдать за дачей, видели, что здоров», – вспоминал потом Горбачев.

Вместе с ним узниками Фороса стали и самые близкие ему люди – жена, дочь, внучки. Они ощущали себя арестантами, это был тяжелый психологический удар. Но Горбачевы очень поддерживали друг друга, старались не демонстрировать смятения. Разлука с близкими в подобной ситуации была бы еще страшнее.

Участь Горбачева разделил и один из его помощников Анатолий Черняев, проводивший отпуск там же, в Форосе, хотя и не в президентском корпусе. На три дня он оказался в изоляции вместе с семейством Горбачевых. Воспоминания Черняева передают накаленную атмосферу августа 1991-го: «Раиса Максимовна все время носила с собой маленькую шелковую сумочку. Там, видно, самое потайное, что отбирать стали бы в последнюю очередь. Она очень боится унизительного обыска. Боится за Михаила Сергеевича, которого это потрясло бы окончательно». Здоровье супруги президента не выдержало нервного перенапряжения форосских злоключений. В Крыму она перенесла острый гипертонический криз и после возвращения в Москву долго болела.

«Я сам уже не тот…»

21 августа, когда стало ясно, что затея с чрезвычайным положением провалилась, в Форос к Горбачеву прилетели две делегации. В первую входили члены ГКЧП – министр обороны Дмитрий Язов, председатель КГБ Владимир Крючков и упомянутый выше Олег Бакланов, а также председатель Верховного Совета СССР Анатолий Лукьянов и заместитель генерального секретаря ЦК КПСС Владимир Ивашко. Вторую делегацию представляли противники ГКЧП во главе с вице-президентом РСФСР Александром Руцким. Горбачев наотрез отказался от встречи с Язовым, Крючковым и Баклановым и даже приказал офицерам личной охраны применить оружие, если незваные гости решат проявить настойчивость. Лукьянова и Ивашко он согласился принять, но разговаривал с ними нарочито резко.

Как только восстановилась правительственная связь, Горбачев позвонил Ельцину, президенту Казахстана Нурсултану Назарбаеву и президенту США Джорджу Бушу – старшему. Последнего даже подняли с постели для срочного разговора с советским другом. Президент СССР поблагодарил американского коллегу за моральную поддержку в дни провалившегося переворота. Кроме того, по телефону он отдал распоряжения коменданту Московского Кремля Геннадию Башкину – взять под контроль все кремлевские объекты и не пускать в президентскую резиденцию никого из причастных к ГКЧП.

В тот же день, 21 августа 1991 года, Горбачев навсегда покинул Форос. В столицу семейство президента СССР возвратилось на самолете Руцкого. В московском аэропорту Внуково журналисты увидели усталого человека с растерянной улыбкой. Эти кадры обошли весь мир: впервые Горбачев появился на публике не в официальном костюме, а в светло-сером пуловере, который словно подчеркивал его незащищенность. Многим запомнилось тогдашнее горбачевское высказывание: «Я приехал из Фороса в другую страну и сам уже не тот, кем был, другой человек».

Несомненно, это был самый несчастливый отпуск в жизни Михаила Горбачева. Форосская резиденция стала роковой для первого и последнего президента СССР. После этих событий ему так и не удалось восстановить свои политические позиции: рычаги власти оказались в руках руководителей союзных республик. Особенно укрепил свое положение президент РСФСР Ельцин, который, возглавив демократические силы в борьбе с ГКЧП, в считаные дни сумел переподчинить себе фактически все ключевые институты союзной власти, а заодно и запретить деятельность до этих пор руководимой Горбачевым КПСС.

Президент СССР оказался вне игры. Судьба страны, масштабную перестройку которой он затеял всего каких-то пять лет назад, теперь решилась уже без него. Спустя четыре месяца Советский Союз перестал существовать…

 

 

Резиденция «Заря»

Греческое слово «форос» имеет два значения – «маяк» и «пошлина», но поселку с таким названием, расположенному на Южном берегу Крыма, в 40 км от Ялты, безусловно, больше подходит морской вариант.

Генеральный секретарь ЦК КПСС Михаил Горбачев любил отдыхать в Крыму, хотя «Государственная дача № 1» в Ореанде, которую успели обжить предшественники, его не устраивала. Свежий ветер перемен и новое мышление требовались не только в сфере экономики и внешней политики.

Горбачев выбрал тихое место под Форосом. Архитектор Анатолий Чекмарев предложил проект изящно вписывающегося в скалистый берег трехэтажного дома. По инициативе Раисы Горбачевой отреставрировали находящийся неподалеку форосский храм Воскресения Христова.

Строили секретный объект военные – качественно и быстро. Обои и паркет закупали в Италии, не считаясь с расходами. Лето 1988 года Горбачевы провели уже на новой даче. По роскошному оформлению и техническому оснащению форосский комплекс оставлял далеко позади все советские госдачи. Настоящими диковинками выглядели эскалаторы с подсветкой, доставлявшие хозяина и его гостей из главного корпуса прямо к морю, а также раздвигавшиеся витражные панели. Имелись здесь и комфортабельный центр связи, и гостевой домик, в котором располагался офицер с «ядерным чемоданчиком»… Никто и предположить не мог, что этот райский уголок окажется роковым для Горбачева.

 

 

Что почитать и что увидеть в июле-августе

июля 9, 2019

Войтиков С.С.

Центральный комитет. Высшее партийное руководство от Ленина и Плеханова до Хрущева. 1898–1964 гг.

М.: Центрполиграф, 2019

Книга кандидата исторических наук Сергея Войтикова рассказывает о перипетиях борьбы за власть среди руководителей большевистской партии. Свою задачу автор видел в том, чтобы «соединить разорванную нить истории российского социал-демократического – большевистского – коммунистического руководства со времени оформления Российской социал-демократической рабочей партии, найти некую константу в его истории».

По словам исследователя, в историографии давно развенчан миф о монолитности этой организации, сохранявшейся якобы вплоть до начала «войны за ленинское наследство». Сам Владимир Ленин еще в конце 1919-го писал: «Большевизм не победил бы буржуазию в 1917–1919 годах, если бы он не научился предварительно, в 1903–1917 годах, побеждать и беспощадно изгонять из партии пролетарского авангарда меньшевиков, то есть оппортунистов, реформистов, социал-шовинистов». Иными словами, вождь большевистской партии не просто легитимизировал внутрипартийную борьбу, а считал ее живительной.

Дискуссии в РСДРП по градусу накала превышали даже полемику с другими социалистическими партиями, подчеркивает автор книги. Впрочем, вспоминает он и реплику одного из лидеров меньшевиков Михаила Либера, который однажды заметил, что борьба велась «обыкновенно на почве якобы принципиальных разногласий», хотя потом оказывалось, «что эти разногласия вовсе не так уж велики». И это не говоря о том, что, по словам Войтикова, «на всем протяжении партийной истории ортодоксальные марксистские задачи корректировала российская действительность, революционную утопию беспощадно били факты экономического развития».

В результате взгляды и организационные практики большевистских лидеров претерпевали впечатляющие метаморфозы. Пожалуй, самая грандиозная из них случилась с Иосифом Сталиным, который любил клеймить оппонентов за «меньшевистский уклон», однако «сам на все сто процентов выполнил меньшевистский призыв» радикально расширить рабочее представительство внутри партии. Именно это, по мнению историка, предопределило его итоговую победу.

Бурные внутрипартийные дискуссии сочетались с отсутствием реальной внутрипартийной демократии, поскольку все их участники, будучи убеждены в своей исключительной правоте и легко ставя знак равенства между собственными взглядами и задачами партии, полагали, что «интересы партии должны быть выше интересов формальной демократии». И в этом смысле Сталин не порывал с большевистскими традициями и не совершал «термидорианского переворота», который ему приписывали оппоненты. Излюбленный слоган возвращения к ленинским нормам партийной жизни всегда был конъюнктурным оксюмороном, поскольку никакого разрыва с ними в действительности не произошло. Три первых советских лидера – Ленин, Сталин и Хрущев – занимались одним и тем же делом, по крайней мере в том, что касалось борьбы за власть и способов ее сохранения.

После Сталина Никите Хрущеву по конъюнктурным соображениям пришлось пойти на резкую либерализацию политического режима. А его преемник Леонид Брежнев из тех же соображений, напротив, взялся за частичное восстановление «культа личности». Как пишет Сергей Войтиков, свою роль в этом процессе сыграло, в частности, появление целого поколения, которое не застало разгула сталинского послевоенного террора, «но зато имело сомнительное удовольствие наблюдать политические шатания неугомонного Никиты Сергеевича».

12 июля – 13 октября

Хранители времени. Реставрация в Музеях Московского Кремля

Выставочные залы Успенской звонницы и Патриаршего дворца. Москва, Кремль

Музеи Кремля представляют вниманию посетителей уникальные предметы, возрожденные трудом реставраторов. В Успенской звоннице можно увидеть произведения, относящиеся к парадному государственному церемониалу, оружие, а также работы лучших западноевропейских мастеров из казны московских правителей. В числе наиболее ярких экспонатов этого раздела – роскошные алмазные венцы царей Ивана и Петра Алексеевичей. В Одностолпной палате Патриаршего дворца демонстрируются редкие артефакты из кремлевских храмов и монастырей: драгоценная утварь, образцы церковного шитья и иконы. Среди них – икона «София Премудрость Божия» первой половины XV века, восстановленная после многолетней сложнейшей реставрации.

19 июня – 15 сентября

Щукин. Биография коллекции

ГМИИ имени А.С. Пушкина. Москва, улица Волхонка, 12

21 июня – 6 октября

Братья Морозовы. Великие русские коллекционеры

Государственный Эрмитаж, Главный штаб. Санкт-Петербург, Дворцовая площадь, 6/8

Почти день в день открыли свои выставки два главных музея страны: «щукинскую» – Пушкинский, «морозовскую» – Эрмитаж. В начале XX века семьи Морозовых и Щукиных имели огромное влияние на культурную жизнь Москвы, благодаря их деятельности появилось понятие «покровитель искусства». Они напрямую способствовали международному признанию современных им французских художников. Сформированные братьями Михаилом и Иваном Морозовыми и Сергеем Щукиным коллекции живописи остаются одними из лучших в мире. В Пушкинский музей организаторы привезли из Эрмитажа около 60 произведений из собрания Щукина, в том числе знаменитый «Танец» Анри Матисса, созданный им для щукинского особняка в Москве. А на выставку в Петербург из столицы уехала 31 картина, благодаря чему в Эрмитаже можно увидеть сразу два портрета актрисы Жанны Самари, написанных Пьером Огюстом Ренуаром.

26 июня – 6 октября

Библия Пискатора – настольная книга русских иконописцев

Государственная Третьяковская галерея. Москва, Лаврушинский переулок, 10

Библия Пискатора включает в себя около 500 гравюр на сюжеты Ветхого и Нового Заветов. Ее опубликовал в XVII веке голландский издатель и гравер Клас Янсон Висхер, который по моде того времени буквально перевел свою фамилию на латинский язык – piscator (то есть «рыбак»), что и дало название книге. Она стала одним из самых популярных западноевропейских источников, к которому во второй половине XVII – XVIII столетии обращались иконописцы сразу нескольких стран славянского мира – России, Сербии, Македонии и Болгарии. Экспозиция в Третьяковке показывает, как русская иконопись впитывала и перерабатывала наследие европейского Возрождения без разрушения внутренней целостности национальной художественной традиции.

8 августа – 4 ноября

Константин Сомов. К 150-летию со дня рождения

Русский музей, Михайловский замок. Санкт-Петербург, Садовая улица, 2

Константин Сомов (1869–1939) известен прежде всего как автор мастерских зарисовок, стилизованных под жизнь «галантного» XVIII века, немного легковесных, пусть и очаровательных. Между тем современники ставили его в один ряд с Ильей Репиным, а Александр Бенуа утверждал, что «серия портретных работ Сомова будет говорить о нашем времени такие же полные и верные слова, как говорят рисунки Гольбейна и пастели Латура». С натуры Сомов писал и пейзажи, которые сам воспринимал как антитезу собственному выдуманному миру. Он пытался уловить все мимолетное: радугу, ярость зелени на фоне грозовых туч, свет белых ночей. В экспозиции в Михайловском замке будет представлено более 100 работ художника 1890-х – 1930-х годов из музеев Москвы и Петербурга, а также из частных собраний.

5 июня – 29 сентября

Второй фронт

Музей Победы. Москва, площадь Победы, 3

Споры об открытии второго фронта в Европе во время Второй мировой войны не утихают по сей день: было ли оно сознательно затянуто западными союзниками СССР, справилась бы Красная армия без их военной помощи? Не претендуя ответить на все дискуссионные вопросы, выставка в Музее Победы дает шанс взглянуть на них с исторической, а не с конъюнктурно-политической точки зрения. Разделы экспозиции освещают основные этапы создания антигитлеровской коалиции, высадку союзных войск в Западной Европе и обеспечение поставок по ленд-лизу. О боевых действиях на побережье Нормандии расскажут фотографии из Музея военной авиации имени Шеннолта (США), об Арденнской операции – снимки из фондов Национального музея военной истории (Люксембург). Особое внимание уделено знаменитой встрече советских и американских войск на реке Эльбе.

Быт домонгольской Руси

Ред. Ф. Кац

М.: Ломоносовъ, 2019

Научные представления о различных сферах повседневной жизни Древней Руси неоднородны. Благодаря обилию археологических памятников и письменных источников что-то изучено достаточно широко, например устройство жилища, но чем более частный предмет интересует исследователя, тем крупнее мазки, которыми ему приходится рисовать картину. Сборник, куда вошли очерки о древнерусском быте таких классиков отечественной исторической науки, как Владимир Мавродин, Николай Воронин, Борис Романов, Вячеслав Ржига, Артемий Арциховский, Борис Рыбаков, заставляет задуматься о том, что в первую очередь теряется в веках самое привычное и повседневное и восстановить это стоит немалых усилий.

Горский А.А.

Русское средневековое общество: историко-терминологический справочник

СПб.: Издательство Олега Абышко, 2019

В работах по истории русского Средневековья в качестве научных терминов то и дело используются слова, взятые из древнерусского языка, однако имевшие в нем иное значение. К примеру, словом «княжество» традиционно называют составные части Руси, управлявшиеся князьями, хотя в источниках оно появилось лишь в конце XIV столетия и относилось исключительно к Литовскому государству. Целый период отечественной истории именуется «удельным», тогда как слово «удел», возникшее в середине XIV века, означало не самостоятельные политические образования, а их части, которые князья выделяли членам своей семьи. В справочнике, составленном доктором исторических наук Антоном Горским, собрано более 200 древнерусских слов.

Курукин И.В.

Эпоха «дворских бурь». Очерки политической истории послепетровской России (1725–1762 гг.)

СПб.: Наука, 2019

С 1725 по 1762 год на российском престоле сменилось семь императоров и императриц, наследников Петра I, «восшествие» и правление которых сопровождалось большими и малыми дворцовыми переворотами. В своей книге об этой политически нестабильной эпохе доктор исторических наук Игорь Курукин делает отсылки и к более позднему времени – вплоть до недавнего. По мнению автора, дворцовые перевороты XVIII века следует делить на два типа: те, цель которых состояла в создании более демократичного по сравнению с петровским механизма власти, и те, что, наоборот, консервировали существующую систему.

Царь, честный во всем – в малом и большом… Александр III в свидетельствах современников

Ред. Я. Хорай

М.: Ломоносовъ, 2019

«История произнесет и свой окончательный приговор над царствованием Александра III. <…> В эти минуты с грустным взором обращаешься на эти печальные тринадцать лет, в течение которых все, что было лучшего в России, подверглось гонению и разгрому», – писал один из идеологов российского либерализма Борис Чичерин. Между тем имела место и другая оценка, вынесенная Сергеем Витте, которого трудно обвинить в реакционности. Он называл Александра III «великим императором» и видел главнейшую заслугу государя в том, что «он дал России эти тринадцать лет мира и спокойствия не уступками, а справедливой и непоколебимой твердостью». В настоящий сборник включены как воспоминания Чичерина и Витте, так и множество других свидетельств эпохи правления царя-миротворца.

Соловьев К.А.

Самодержавие и конституция. Политическая повседневность в 1906–1917 годах

М.: Новое литературное обозрение, 2019

Политические трансформации в России в период между двумя революциями, как правило, недооценивали и современники, и исследователи. Доктор исторических наук Кирилл Соловьев показывает всю значимость происходивших тогда изменений, ведь, к примеру, за годы работы Государственная Дума обрела реальные права и полномочия. Именно из-за нежелания признавать перемены противоборствующие стороны отказывались сотрудничать друг с другом, считая сложившееся положение вещей временным и тем самым приближая бурю.

Козлов Д.Ю.

«Шведский поход» адмирала фон Эссена (июль 1914 года)

М.: Квадрига, 2019

Через четыре дня после вступления России в Первую мировую войну командующий Балтийским флотом адмирал Николай фон Эссен решил самостоятельно упредить возможное участие Швеции в начавшемся конфликте. Он хотел предъявить шведам ультиматум – требование отвести королевский флот к городу Карлскруна и не выводить его оттуда до окончания войны. В ситуацию пришлось лично вмешаться Верховному главнокомандующему великому князю Николаю Николаевичу Младшему, который отменил операцию Эссена, оставшуюся в историографии как «шведская авантюра».

Ганин А.В.

Русский офицерский корпус в годы Гражданской войны. Противостояние командных кадров. 1917–1922 гг.

М.: Центрполиграф, 2019

За годы Первой мировой войны русский офицерский корпус увеличился в семь раз, утратив черты замкнутой корпорации, сословную и идеологическую монолитность. И эти люди, 80% которых надели офицерские погоны именно в то время, сыграли исключительную роль в событиях развернувшейся в России Гражданской войны. В своей монографии доктор исторических наук Андрей Ганин говорит о том, что Красная армия с самого начала выстраивалась как четкая система, ее военспецы занимались исключительно военными вопросами, тогда как белым офицерам приходилось решать сразу все проблемы на подконтрольных им территориях.

Сергеев Е.Ю.

Большевики и англичане. Советско-британские отношения, 1918–1924 гг.: от интервенции к признанию

СПб.: Наука, 2019

Всего за шесть-семь лет Москва и Лондон прошли путь от неприкрытой враждебности, нашедшей отражение в интервенции Антанты в Советскую Россию, к экономическому взаимодействию и политическому признанию СССР, что стало зримым воплощением дискуссий о внешней политике Великобритании внутри британской элиты. Одна группа, куда входили Джордж Керзон и Уинстон Черчилль, выступала за силовые методы решения внешнеполитических задач, вплоть до военного вмешательства. Другая, в лице Ллойда Джорджа и его сторонников, ратовала за более мягкие способы воздействия. Перипетиям этой полемики во многом и посвящена книга доктора исторических наук Евгения Сергеева.

Рубцов Ю.В., Филипповых Д.Н.

Герои битвы за Крым. Таврида в пламени Великой Отечественной

М.: Молодая гвардия, 2019

В год 75-летия изгнания немецких оккупантов из Крыма в серии «ЖЗЛ» вышел сборник биографий советских офицеров, участвовавших в боях на полуострове. Некоторые из них противостояли вермахту во время его наступления, другие освобождали Крым от захватчиков. Так, вице-адмиралу Филиппу Октябрьскому, встретившему первый удар фашистской авиации, удалось спасти флот в Севастополе в первый день войны. Генерал Иван Петров принял непростое решение отвести войска к Севастополю и защищать стратегически важный город, не пытаясь уйти по более безопасному пути в сторону Керчи, а генерал Дмитрий Козлов командовал операцией по освобождению Керченского полуострова.

 

 

Правильные ответы на тест от «Историка»: 1. Царевича Петра Алексеевича. 2. Отмена местничества. 3. В Финляндии. 4.

«Всю жизнь я возвращаюсь к нему»

июля 9, 2019

90 лет назад, 25 июля 1929 года, родился Василий Макарович Шукшин. Без этого имени невозможно представить себе русскую культуру ХХ века

Шукшин был русским человеком и настоящим патриотом – без малейшего притворства. Он любил Россию, любил свой Алтай, свое село Сростки, свою речку Катунь. Как светились его глаза, когда он встречал земляка… «Уверуй, что все было не зря: наши песни, наши сказки, наши неимоверной тяжести победы, наше страдание – не отдавай всего этого за понюх табаку». Так говорил, так писал и так думал Шукшин.

Мы познакомились в 1959 году. А в 1968-м Василий Макарович пригласил меня на роль Васьки в фильм «Странные люди». Это очень важный для Шукшина герой. Пытливый, добрый, простодушный. Но его доброта перехлестывает, он постоянно нарушает общепринятые правила и попадает впросак. До Шукшина такого характера у нас не было ни в литературе, ни на экране…

С тех пор всю жизнь я возвращаюсь к шукшинским героям. Уже после смерти Шукшина как режиссер я снял три фильма по его прозе: «Ёлки-палки!..», «А поутру они проснулись» и «Охота жить». Были еще спектакли, чтецкие программы… Снова и снова я перечитываю его рассказы. Они не отпускают меня. Ведь там – неординарные, русские люди. Живые, непричесанные.

В Василии Шукшине всегда жила литература – задолго до того, как он начал печататься. Он был переполнен своими будущими образами… Но я узнал его как писателя чуть ли не в самую последнюю очередь, до меня дошло как до жирафа. Мне представлялось, что настоящие писатели должны творить в особом кабинете, при свете какой-нибудь необычной лампы. А оказалось, что классика русской литературы создается на коленке – в залах ожидания, в простеньких гостиницах, где Шукшин жил во время съемок.

Уже тогда его рассказы высоко оценил самый требовательный редактор Советского Союза – Александр Трифонович Твардовский. Попасть на страницы «Нового мира» в те годы мечтал каждый литератор, но удавалось это немногим. А рассказы Шукшина там появлялись регулярно. Я почитывал их и, встречая Шукшина, говорил ему по-дружески: «Молодец, хорошо пишешь!» Но он оставался для меня в первую очередь кинематографистом. Так продолжалось несколько лет, пока мне не попался рассказ «Материнское сердце». Вот тогда у меня при чтении просто волосы зашевелились. После этого я не мог скрыть изумления при встрече: «Вася, да ты писатель!» Как Шукшин хохотал после этих моих слов!

Он не всегда был признанным. В то время, когда мы с ним познакомились, он оказался не у дел. Неприкаянный, бездомный – как говорится, «без определенного места жительства»: мыкался, подолгу задерживался в гостях, ночевал на вокзалах. Мне повезло, в трудную минуту мне удалось помочь Шукшину, и несколько месяцев он жил у меня. Но и тогда уже было ясно, что он победит. Такой талант не мог не победить. Да и шукшинский характер сломать было невозможно – как невозможно было сломить наш народ в годы войны…

Шукшин мечтал о роли Степана Разина, о фильме, который снимет по своему роману о нем «Я пришел дать вам волю», – для него это был самый романтический и корневой герой. Этот замысел он вынашивал долго. Но не довелось. Просто не хватило здоровья. Почему Шукшин ушел так трагически рано? Одна из причин – его ранимость, которую он, сильный человек, никогда не показывал, ни перед кем не раскрывал. Кому-то он казался суровым, даже грубым, а мне запомнился удивительно тактичным, все понимающим человеком. Василий Макарович все пропускал через душу, все беды страны, у него было обостренное чувство справедливости. Для Шукшина никогда не было чужого горя. Наверное, с этим и связана его ранняя – в 45 лет – смерть, которой никто не ожидал.

(Фото: СТАНИСЛАВ КРАСИЛЬНИКОВ/ТАСС)