Archives

К читателям

июня 1, 2019

Наше всё

Он родился 220 лет назад – 6 июня 1799 года. Это произошло в Москве, неподалеку от Богоявленской Елоховской церкви, в которой его и окрестили Александром. Сейчас это район станции метро «Бауманская». Я живу поблизости и часто бываю в этих местах. Район как район: если специально этим не интересоваться, то и не заметишь небольшого бюста поэта, скромно стоящего во дворе одной из школ. Именно здесь, на окраине тогдашней второй столицы, появился на свет человек, спустя годы не только очень верно предсказавший свою посмертную судьбу («Слух обо мне пройдет по всей Руси великой…»), но и во многом предопределивший судьбу своей Родины. Человек, сформулировавший ее культурный код. Именно поэтому он не просто главный поэт страны (хотя и этого не отнять), он, Пушкин, – это «наше всё», как выразился о нем его младший современник Аполлон Григорьев.

Пушкин – литератор. Пушкин – историк. Пушкин – патриот. Пушкин – гражданин, один из немногих подданных российского императора, которых можно смело величать этим республиканским, по своей сути, титулом. Вспомним хотя бы его письмо Петру Чаадаеву, написанное за три месяца до смерти. «Хотя лично я сердечно привязан к государю, я далеко не восторгаюсь всем, что вижу вокруг себя; как литератора – меня раздражают, как человека с предрассудками – я оскорблен, – но клянусь честью, что ни за что на свете я не хотел бы переменить отечество или иметь другую историю, кроме истории наших предков, такой, какой нам Бог ее дал», – признавался он.

Жизнь Пушкина была очень короткой, смерть – трагической и мучительной. Трудно представить другого такого деятеля русской истории, гибель которого и спустя многие годы вызывала бы столь неподдельную горечь и скорбь. «Первое, что я узнала о Пушкине, это – что его убили», – напишет ровно через сто лет после его кончины Марина Цветаева. Причина такого отношения понятна. Друживший с Александром Сергеевичем польский поэт Адам Мицкевич так это сформулировал: «Пуля, поразившая Пушкина, нанесла интеллектуальной России ужасный удар… Ни одной стране не дано дважды рождать человека со столь выдающимися и столь разнообразными способностями».

Про силу и непреходящую актуальность его творчества, про его объединяющую – и людей, и эпохи – сущность сказано и написано немало. Но я все же процитирую один текст – «Записки счастливого человека». Так называются воспоминания литературоведа Виктора Мануйлова. Всю войну он оставался в Ленинграде, отвечая в качестве уполномоченного Президиума Академии наук СССР по Институту русской литературы (Пушкинскому Дому) за сохранность не вывезенных на Большую землю документов, касающихся жизни и творчества поэта. В мемуарах Мануйлова есть эпизод, который характеризует не только его самого, но и… Александра Сергеевича. «10 февраля [1942 года] по давней традиции мы отметили день памяти Пушкина. У двери в мемориальную квартиру собралось пять человек. Мы встречались до войны на собраниях Пушкинского общества, но так изменились за месяцы блокады, что не сразу узнали друг друга. На дворе никого не было. Мы молча постояли, потом кто-то тихо, но уверенно сказал: «Красуйся, град Петров, и стой неколебимо, как Россия!» И разошлись».

Град, как мы знаем, устоял. Россия тоже. Причастен ли к этому Пушкин? Безусловно!

Новости о прошлом

июня 1, 2019

Памятник царю-миротворцу

В Гатчине установят монумент Александру III

Российское историческое общество подвело итоги конкурса на создание памятника императору Александру III в городе Гатчине Ленинградской области. Из четырех представленных заявок лучшей была признана работа Владимира Бродарского, выпускника Санкт-Петербургского государственного академического института живописи, скульптуры и архитектуры имени И.Е. Репина.

В соответствии с условиями конкурса требовалось представить проект на основе сохранившихся эскизов монумента Александру III работы скульптора Паоло Трубецкого (1866–1938), который изобразил монарха сидящим в кресле. Жюри сочло, что Бродарскому лучше других удалось воплотить оригинальный замысел Трубецкого.

Инициатива установки памятника царю-миротворцу принадлежит музею-заповеднику «Гатчина». Его директор Василий Панкратов надеется, что монумент будет открыт в марте 2020 года – к 175-летию со дня рождения императора.

Большой Гатчинский дворец был любимой резиденцией Александра III, где он провел много времени, особенно в начале своего правления. Переезд царской семьи из Петербурга в Гатчину состоялся 27 марта 1881 года – менее чем через четыре недели после гибели от рук народовольцев Александра II.

В связи с этим императора часто стали называть «гатчинским затворником». Как вспоминал великий князь Александр Михайлович, «гордость царя была задета». «Я не боялся турецких пуль и вот должен прятаться от революционного подполья в своей стране», – говорил он с раздражением. Между тем после убийства его отца, детали которого на тот момент оставались до конца не выясненными, что порождало пугающие слухи о всемогуществе «Народной воли», ничего удивительного в поведении Александра III не было. Он превратил Гатчину в хорошо защищенную крепость: возле входов во дворец и в парк, обнесенный стеной с бойницами, круглосуточно дежурили часовые. Общая численность лиц, ежедневно охранявших государя в первые месяцы его пребывания в Гатчине, достигала 170 человек.

На дне Балтики

Найдена подлодка Щ-302, затонувшая в годы Великой Отечественной войны

Советская подводная лодка Щ-302 «Окунь», погибшая осенью 1942 года, обнаружена на дне Финского залива возле острова Большой Тютерс. Находку сделала разведывательно-водолазная команда, которая уже полтора десятилетия организует экспедицию «Поклон кораблям Великой Победы».

Субмарина, вошедшая в состав Балтийского флота в 1933-м, отправилась на очередное боевое задание 10 октября 1942 года. До острова Лавенсаари (ныне Мощный) ее сопровождали канонерка «Москва», несколько тральщиков и сторожевых катеров. Из-за ухудшения погоды суда укрылись в бухте, а Щ-302, не заметив подаваемых сигналов, продолжила движение. Между 11 и 13 октября она подорвалась на мине, а через два месяца была исключена из состава ВМФ.

«Окунь» – восьмая подводная лодка, найденная в российской части Финского залива. Теперь специалистам осталось обнаружить только одну – М-96, после чего можно будет считать, что их работа в этой акватории закончена. М-96 погибла в сентябре 1944 года во время разведки минных заграждений в Нарвском заливе.

Сарматский верблюд

Археологи сделали открытие благодаря случайной находке астраханского фермера

В районе села Никольское в Астраханской области найдено захоронение, принадлежавшее, вероятно, одному из представителей сарматской знати.

Старт археологическим изысканиям дал фермер, который копал возле дома яму для хозяйственных нужд и обнаружил старинный бронзовый котелок. Он отнес его в музей, после чего научные сотрудники и археологи организовали в Никольское экспедицию. Осмотрев объект, они предположили, что на территории села может находиться царский курган – место древних захоронений кочевников.

За полторы недели работ, начавшихся в первых числах мая, на площади в 750 квадратных метров были раскопаны три могильника с погребальным инвентарем – многочисленными предметами быта, оружием и золотыми украшениями. Среди всех предметов выделяется небольшая фигурка в виде головы верблюда, инкрустированная вставками из бирюзы.

Особый интерес представляет захоронение кочевника-сармата, датируемое I–II веками н. э. Пожилой мужчина лежал на спине, голова его покоилась на высокой подушке. На поясе у него находился железный кинжал в деревянных, обтянутых кожей ножнах с золотыми накладками. Такие же накладки украшали и поясной ремень с массивной литой золотой пряжкой. В ногах у погребенного располагалось большое кованое медное блюдо, на котором видны следы от ударов мечом или топором: посуду ритуально «убивали», чтобы она могла служить хозяину на том свете.

Рядом с одной из могил была обнаружена голова лошади в богато украшенной сбруе, что свидетельствует о высоком статусе похороненного человека.

(Фото: ALEX ‘FLORSTEIN’ FEDOROV/WIKIPEDIA.ORG, СВЕТЛАНА ХОЛЯВЧУК/ИНТЕРПРЕСС/ТАСС, DEEPSTORM.RU, МАКСИМ КОРОТЧЕНКО)

Тест от «Историка»

июня 1, 2019

Внимательно ли вы читали июньский номер?

Попробуйте ответить на эти вопросы до и после прочтения журнала

1. Предка Александра Пушкина Григория Александровича считают первым русским…

1. …поэтом.

2. …артиллеристом.

3. …историком.

4. …пушкарем.

2. Этого названия не имела башня Тульского кремля, расположенная неподалеку от Спасо-Преображенского собора.

1. Спасская.

2. Преображенская.

3. Вестовая.

4. Всполошная.

3. Село Михайловское было пожаловано за службу…

1. …Александру Пушкину.

2. …Абраму Ганнибалу.

3. …отцу Натальи Гончаровой.

4. …Василию Пушкину.

4. Пушкин писал историю этого императора.

1. Александр I.

2. Николай I.

3. Петр I.

4. Петр III.

5. Кому принадлежит высказывание: «Пушкин – наше всё»?

1. Виссариону Белинскому.

2. Петру Вяземскому.

3. Василию Жуковскому.

4. Аполлону Григорьеву.

6. Договор ОСВ-2 подписали Леонид Брежнев и…

1. …Ричард Никсон.

2. …Линдон Джонсон.

3. …Джеральд Форд.

4. …Джеймс Картер.

 

 

Правильные ответы см. на с. 79

Правильные ответы на тест от «Историка»:

1. Артиллеристом. 2. Преображенская. 3. Абраму Ганнибалу. 4. Петр I. 5. Аполлону Григорьеву. 6. Джеймс Картер.

Больше чем поэт

июня 1, 2019

Александр Пушкин не просто великий поэт, он – золотое сечение всей русской культуры

Представить себе Россию без Пушкина невозможно. Слишком много он значит для нашей цивилизации. Начиная с языка, на котором мы говорим и мыслим. Ни об одном русском человеке не написано столько книг и диссертаций. Изучен каждый день из жизни поэта – почти по минутам. Рассмотрена в лупу каждая строчка, включая черновики. Пушкинистика стала образцово-показательной отраслью гуманитарной науки. Пушкина если и пытались ниспровергнуть, «сбросить с парохода современности», то из напускного эпатажа, и серьезных последствий эти попытки не имели. Для каждой эпохи в истории нашей страны Пушкин оказывался необходимым.

«И детства милые виденья…»

Он родился в Москве 26 мая (6 июня) 1799 года, в приходе Богоявленской церкви, что в Елохове. Сейчас там возвышается пятиглавый собор, а тогда это был скромный небольшой храм, где и был крещен сын отставного майора Сергея Пушкина, названный Александром. Мальчиком по крутой лестнице он поднимался на кремлевскую колокольню Ивана Великого и оглядывал московские окрестности, купола и башни, усадьбы и приземистые лачуги. Воображение дорисовывало картины сражений и царских забав, о которых он слышал от воспитателей.

Была у Пушкина не только белокаменная малая родина, но и альма-матер – Царскосельский лицей. Явление удивительное, осуществленная утопия в духе Монтескьё. Лучшие педагоги, изысканные интерьеры и ландшафты, скромные кельи лицеистов – все соответствовало продуманному замыслу. Из этого питомника должны были выйти настоящие сыны просвещения, государственные мужи, достойные великого будущего России.

Впрочем, учился Пушкин без усердия. В итоговом списке успеваемости занял 26-е из 29 мест. Ему напрочь не давалась математика, да и вообще он не собирался подчинять свою интеллектуальную жизнь требованиям учебной программы. Филолог Николай Кошанский, один из лучших профессоров Лицея, дал своему ученику такую характеристику: «Александр Пушкин больше имеет понятливости, нежели памяти, более имеет вкуса, нежели прилежания». Но главное – он завоевал лавры первого лицейского стихотворца. Его, юнца, высоко ценили маститые поэты – начиная со «старика Державина», который говаривал: «Пушкин уже в Лицее перещеголял всех писателей».

При всех достоинствах Лицея в этом сугубо элитарном, придворном учебном заведении легко было впасть в снобизм по отношению к не столь изящной российской действительности, к людям, которым далеко до царскосельской мерки. Многие не устояли перед таким соблазном. А Пушкин в ампирных лицейских стенах задумал сказочный эпос в простонародном былинном духе – «Руслана и Людмилу». Эта шутливая поэма принесла ему первую славу. Там нет глубин, присущих будущим его сочинениям, но смелый аттракцион картин, смешение фантастики, юмора и лирики – все это захватывало читателя и отпугивало «литературных староверов».

Показателен раздраженный отзыв магистра словесности Андрея Глаголева в «Вестнике Европы»: «Позвольте спросить: если бы в Московское благородное собрание как-нибудь втерся… гость с бородою, в армяке, в лаптях и закричал бы зычным голосом: здорово, ребята! Неужели бы стали таким проказником любоваться? <…> Шутка грубая, не одобряемая вкусом просвещенным, отвратительна». И это писал не сановитый старец, а молодой филолог и археолог, знаток греческой трагедии. Между тем именно в этой поэме рождался русский литературный язык, что тонко прочувствовал Василий Жуковский, подаривший Пушкину свой портрет с надписью: «Победителю ученику от побежденного учителя в тот высокоторжественный день, в который он окончил свою поэму «Руслан и Людмила»». И мужик в армяке для изящной словесности – не помеха. Пушкин и впредь не стеснялся свои ключевые мысли излагать с помощью народных пословиц: одна «Капитанская дочка» чего стоит! Он провозглашал: «Разговорный язык простого народа (не читающего иностранных книг и, слава богу, не выражающего, как мы, своих мыслей на французском языке) достоин глубочайших исследований… Не худо нам иногда прислушиваться к московским просвирням. Они говорят удивительно чистым и правильным языком».

Национальный поэт

В начале XIX века русский язык переживал не лучшие времена. Считалось, что он не предназначен для высокой литературы. Русские дворяне, рожденные в 1790–1820-х годах, почти не писали на «языке родных осин», да и говорить, а то и думать предпочитали по-французски. Многие и вовсе превращались в иностранцев – по вкусам и пристрастиям, по духу. Во многом этому поветрию способствовало всеобщее представление о слабости русского искусства и литературы, о безыскусности «домотканого» говора, который, как казалось повесам и вертопрахам, непригоден для остроумной непринужденной беседы. С этой тенденцией неистово боролся адмирал и писатель Александр Шишков, но ему не удалось создать литературной школы. Не хватало словесного изящества, таланта.

Пушкин и сам в юности носил прозвище Француз, которое ему присвоили за любовь к языку Парни и Вольтера. Но он не был бы «сыном гармонии», если бы это увлечение заслонило для него стихию русской речи. Еще в Лицее Пушкин задумал изменить положение вещей, доказать, что и в России литература способна играть заметную роль, влиять на общественные настроения, на вкусы… И он стал нашим первым национальным поэтом, законодателем мод, который приучил публику к русским стихам. Пушкин создал образцы и для светского остроумия, и для грозных государственных заявлений, и для объяснений в любви. А главное – это был гибкий и выразительный литературный язык, который стоит в основании всей послепушкинской словесности.

Эта миссия оказалась по плечу ему одному. Жуковский самозабвенно служил литературе, но по его элегиям невозможно судить о тогдашней России: не хватает корней и почвы. А Пушкин дал определение всему, что его окружало. Михаил Лермонтов виртуозно владел стихом с юношеских лет, однако стать «солнцем русской поэзии» автор «Демона» не мог. Слишком сумеречен его талант, его образ романтического язвительного изгоя. Лермонтову не хватало жизнелюбия, света!

Да они и не оспаривали пушкинских приоритетов. Для возрождения русской речи Пушкин сделал больше всех. Во многом именно его усилиями с середины XIX века прекратилась повальная галломания нашей аристократии. И о детях Татьяны Лариной уже нельзя было сказать: «Изъяснялися с трудом на языке своем родном». Они стали читателями Пушкина.

Свободный ум

В советское время чрезвычайно актуальной считалась тема «Пушкин и декабристы». Его сочувствие казненным и сосланным участникам тайных обществ совпадало с тогдашней концепцией императорской России как «темного царства». Некоторые пушкинские строки действительно при желании можно счесть пророчеством русской революции:

Товарищ, верь: взойдет она,

Звезда пленительного счастья,

Россия вспрянет ото сна,

И на обломках самовластья

Напишут наши имена!

При этом «Клеветникам России», «Бородинская годовщина» и другие его стихи «во славу» николаевской империи объявлялись «временным переходом в стан охранителей», чуть ли не помрачением ума. Но загнать Пушкина в рамки некой политической тенденции невозможно. Поэт скептически относился к республиканским новациям, он видел в них новое порабощение, более изощренное, чем у деспотов классической школы. Его не обольщал «парламентаризм» – «слова, слова, слова… от коих не одна кружится голова». Не являясь строгим поборником какой-либо политической идеи, в переписке с друзьями Пушкин часто подвергал сомнению любые устоявшиеся убеждения – как либеральные, так и консервативные. Его привлекало многообразие, противоречивое и живое, и он стал независимым комментатором своей эпохи, сумев создать в стихах настоящую «энциклопедию русской жизни».

Между тем слухи о нем ходили самые невероятные. И не только в России. Один из тайных агентов министра иностранных дел Австрии Клеменса фон Меттерниха доносил своему шефу после гибели Пушкина: «Он стоял во главе русской молодежи и возбуждал к революционному движению, которое дает себя чувствовать во всех концах мира». Но это – из области ненаучной фантастики.

Как никто из поэтов, Пушкин диалектичен. Это придает его поэзии особую высоту и взвешенность. Он знал парадоксальный норов житейских бурь, помнил «дней минувших анекдоты» и не ставил поспешных оценок ни прошлому, ни настоящему. Пушкин первым в русской литературе вывел на сцену неоднозначных персонажей. Пугачев, Онегин, Германн, Петр Великий, Борис Годунов, даже Дубровский – их не записать ни в положительные, ни в отрицательные герои. Многим памятен вздох царя Бориса: «Ох, тяжела ты, шапка Мономаха!» Однако перед этим он произносит не менее важную реплику: «Но презирать не должно ничего», и в этих словах – пушкинское кредо. В мире Пушкина нет ничего инфернального. У каждого своя правда, ни на ком нельзя ставить крест. «Жизни мышья беготня» куда сложнее, чем прямолинейное противостояние черных и светлых сил.

Он писал проще и логичнее, чем предшественники. Избегал головоломных аллегорий, предпочитая «прекрасную ясность» непринужденного разговора, в котором находился повод и для шуток, и для печали, и для экскурсов в прошлое. Таков «Евгений Онегин». Мы подчас воспринимаем «даль свободного романа» как незыблемую классику и забываем, что это программная вещь, с вызовом. Стихи, растворенные в прозе. Аналог – байроновское «Паломничество Чайльд-Гарольда». Но Байрон – демонический скептик, да еще и боец, агрессивный возмутитель спокойствия, а для Пушкина важнее любование самой жизнью в ее повседневных деталях – от шляпы-боливара до брусничной воды. Так романтизм превращается в реализм. Хотя, когда речь идет о поэтах, создавших собственные миры, все эти термины условны…

«Я не хотел бы переменить отечество…»

Пушкин подчас испытывал и гнев, и раздражение, и «русскую хандру», но не пускал эти слабости в стихи и прозу. Он мог рассказать в частном письме Петру Вяземскому в 1826-м: «Я, конечно, презираю отечество мое с головы до ног – но мне досадно, если иностранец разделяет со мною это чувство. Ты, который не на привязи, как можешь ты оставаться в России? если царь даст мне свободу, то я месяца не останусь». Немного поостыв, в постскриптуме поэт разъяснил природу своего раздражения: «Я теперь во Пскове, и молодой доктор спьяна сказал мне, что без операции я не дотяну до 30 лет. Незабавно умереть в Опоческом уезде». «Мысли черные» приходили в смятенном состоянии, когда нездоровилось… Но если он всерьез брался за перо – обиды не принимались в расчет. И Пушкин становился мудрецом, далеким от мелочного пессимизма.

Патриотический мотив – один из важнейших в его симфонии. Это искреннее, органическое чувство: он никогда не писал торжественных од в надежде на царскую милость, на золотую табакерку или перстень. Вот и в «Евгении Онегине» речь идет о любви, о соперничестве, о разочарованиях сноба, но неизменно прорывается патриотический контекст:

Напрасно ждал Наполеон,

Последним счастьем упоенный,

Москвы коленопреклоненной

С ключами старого Кремля:

Нет, не пошла Москва моя

К нему с повинной головою.

Здесь нет помпезных деклараций, восклицаний – эти строки спаяны твердым чувством, естественным как дыхание.

В пушкинской логике и поэты, и художники, и воины выполняют одну задачу: отстраивают и защищают здание русской культуры. Пушкин сетовал: «Россия слишком мало известна русским». Ситуация изменилась во многом именно стараниями автора «Медного всадника»: Россия проявилась в литературе, на сцене, в музыке, в живописи… Не случайно Пушкин с таким жаром приветствовал появление оперы Михаила Глинки «Жизнь за царя». Наследниками Пушкина считали себя и композиторы «Могучей кучки», и художники-передвижники с их русской нотой.

Пушкинский патриотизм сказывался даже в ремарках. В «Борисе Годунове» он называл Григория Отрепьева то Самозванцем, то Лжедимитрием. Но когда Отрепьев останавливает в братоубийственном бою своих разбушевавшихся воинов: «Довольно: щадите русскую кровь» – он становится Димитрием. Можно ли красноречивее показать систему ценностей, в которой «любовь к родному пепелищу» – основа основ?

Когда Петр Чаадаев в знаменитом «Философическом письме» изложил нигилистическую точку зрения на прошлое России, Пушкин ответил ему пространным посланием. «Что же касается нашей исторической ничтожности, то я решительно не могу с вами согласиться. <…> Пробуждение России, развитие ее могущества, ее движение к единству (к русскому единству, разумеется), оба Ивана, величественная драма, начавшаяся в Угличе и закончившаяся в Ипатьевском монастыре, – как, неужели все это не история, а лишь бледный и полузабытый сон? А Петр Великий, который один есть целая всемирная история! А Екатерина II, которая поставила Россию на пороге Европы? А Александр, который привел вас в Париж? и (положа руку на сердце) разве не находите вы чего-то значительного в теперешнем положении России, чего-то такого, что поразит будущего историка?» – вопрошал поэт.

Чтобы понять накал этого вежливого спора, нужно представлять, что значил Чаадаев для Пушкина. «Мой друг, отчизне посвятим души прекрасные порывы!» – это адресовано ему, старшему товарищу, которого Пушкин считал умнейшим человеком в России. Но когда тот замахнулся на историю отечества – поэт не мог смолчать… «Ни за что на свете я не хотел бы переменить отечество или иметь другую историю, кроме истории наших предков, такой, какой нам Бог ее дал» – вот его непритворный вердикт.

Золотое сечение

Однажды Пушкин провозгласил не без иронии: «Поэзия должна быть глуповата». Он действительно чурался в стихах суховатой рассудительности, которая была свойственна, к примеру, Евгению Баратынскому и Федору Тютчеву. Но добивался не легковесности, а гармонии. Нужно только найти единственно точные слова, чтобы представить сочетание «ума холодных наблюдений и сердца горестных замет».

Недостижимым в русской литературе остается пушкинское умение благословлять жизнь, писать о счастливой любви, о грусти без отчаяния. Это высшее искусство: «Мне грустно и легко; печаль моя светла». Изображать в стихах трагическую позу, рвать в клочья страсти и жаловаться на горькую судьбину куда привычнее и проще, а Пушкину – единственному – были доступны светлые, солнечные тона.

В своем «Памятнике» он дерзко мечтал о всенародной посмертной славе. Чтобы «не заросла народная тропа». Когда зимой 1837 года поэт «пал, оклеветанный молвой», мало что свидетельствовало в пользу этого пророчества. Журналист Андрей Краевский нашел для некролога на редкость точные слова: «Солнце нашей поэзии закатилось! Пушкин скончался, скончался во цвете лет, в средине своего великого поприща!..» – чем вызвал негодование министра народного просвещения Сергея Уварова: «Какое это такое поприще? Разве Пушкин был полководец, военачальник, министр, государственный муж? Писать стишки не значит еще проходить великое поприще!»

Но уже через два десятилетия высокое значение Пушкина для русской культуры никто не оспаривал. А в 1880 году Федор Достоевский произнес слова, к которым присоединилась вся просвещенная Россия, независимо от политических и эстетических пристрастий: «Не было бы Пушкина, не определились бы, может быть, с такою непоколебимою силой… наша вера в нашу русскую самостоятельность, наша сознательная уже теперь надежда на наши народные силы, а затем и вера в грядущее самостоятельное назначение в семье европейских народов».

И он и сейчас остается нашим «золотым сечением» и великой тайной, которую всегда будут разгадывать читатели и почитатели. Солнце Пушкина не померкло, время «в детской резвости» не поколебало «памятник нерукотворный». Пушкин на этом пьедестале в одиночестве. Его некем заменить и некого поставить рядом.

 

 

1799

26 мая (6 июня)

Родился в Москве в небогатой, но родовитой дворянской семье.

1811

Октябрь

Стал воспитанником Императорского Царскосельского лицея.

1817

Июнь

Поступил на службу в Коллегию иностранных дел.

1820

Май

Выслан из Петербурга в южные губернии России (посетил Крым, Кавказ, впоследствии жил в Кишиневе и Одессе).

1824

Август

Сослан в имение матери – село Михайловское Псковской  губернии.

1826

По решению императора Николая I возвращен из ссылки.

1831

18 февраля (2 марта)

Венчался с Натальей Гончаровой в московском храме Вознесения у Никитских ворот (в браке родилось четверо детей).

1831

Ноябрь

Вернулся на службу в Коллегию иностранных дел для работы в архивах.

1836

Март

Начал издавать литературный и общественно-политический журнал «Современник».

1837

29 января (10 февраля)

Скончался в Петербурге после ранения, полученного на дуэли с Жоржем де Геккерном (Дантесом).

(Фото: РИА НОВОСТИ, FAI / LEGION-MEDIA)

«Я числюсь по России»

июня 1, 2019

Почему «Пушкин – наше всё», кем он был – либералом или консерватором, в какой момент его настигла всероссийская слава и в силу каких причин его так плохо знают на Западе? Об этом и многом другом в интервью «Историку» рассказала кандидат филологических наук, пушкинист Галина Потапова

Пушкин с нами от рождения до смерти: детские сказки, школьная программа, целая взрослая жизнь. Похоже, он один такой – Александр Сергеевич. Почему так и всё ли мы знаем о нем?

«Наше всё»

– Принято говорить: «Пушкин – наше всё». Как бы вы расшифровали эту загадочную формулу?

– Она становится загадочной, когда ее вырывают из контекста. Взятая отдельно, эта формула выглядит как логическое противоречие, ведь через «всё» невозможно определить что-либо. Вспомним, однако, тот контекст, в котором было впервые сказано, что Пушкин – «наше всё». Слова эти принадлежат литературному критику Аполлону Григорьеву, который в 1859 году выступил с циклом статей «Взгляд на русскую литературу со смерти Пушкина». В контексте рассуждений Григорьева эта формула становится понятной.

Григорьев пишет в первую очередь о нашей национальной идентичности: «Пушкин – наше всё; Пушкин – представитель всего нашего душевного, особенного, такого, что остается нашим душевным, особенным после всех столкновений с чужим, с другими мирами». И далее: «Пушкин – пока единственный полный очерк нашей народной личности, самородок, принимавший в себя, при всевозможных столкновениях с другими особенностями и организмами, все то, что принять следует, отбрасывавший все, что отбросить следует, полный и цельный, но еще не красками, а только контурами набросанный образ народной нашей сущности, образ, который мы долго еще будем оттенять красками. <…> Не только в мире художественных, но и в мире всех общественных и нравственных наших сочувствий Пушкин есть первый и полный представитель нашей физиономии». Думается, Григорьев достаточно прояснил свою мысль, и когда ее толкуют в ином, чересчур расширительном значении, то это, строго говоря, неправильно…

– То есть «Пушкин – наше всё» не о том же самом, что имел в виду Виссарион Белинский, когда назвал «Евгения Онегина» «энциклопедией русской жизни»?

– Конечно, это не одно и то же. В формуле Белинского речь идет о максимально полном охвате явлений действительности. В самом деле, в «Онегине» про что ни ищи подходящую цитату, про все найдется. Взять хотя бы «теперь у нас дороги плохи» – до сих пор применимо к российской реальности.

Но у Григорьева ведь нечто иное подразумевается. Он говорит об идентичности, и смысловой акцент на слово «наше» у него не меньше, чем на слово «всё». Григорьев рассуждает о формировании своей, самобытной, русской национальной «физиономии» – о том, как в перевороченной петровскими реформами Руси заново является на свет наша «народная сущность», одновременно старая и новая, всегда бывшая, но заново осознанная. А Пушкин как раз и стал наиболее ярким и полным ее воплощением. «Наше всё» в понимании Григорьева – нечто настолько сущностное и заветное, что отними у человека это внутреннее его «всё» – и он будет уже не он.

У Владислава Ходасевича есть замечательные строчки о Пушкине, о томиках его собрания сочинений, которые он берет с собой в эмиграцию:

Но: восемь томиков, не больше, –

И в них вся родина моя.

Вам – под ярмо ль подставить выю

Иль жить в изгнании, в тоске.

А я с собой свою Россию

В дорожном уношу мешке.

Не думаю, что в 1923 году Ходасевич вспоминал григорьевское «наше всё», но по смыслу это примерно то же, что имел в виду Аполлон Григорьев.

Свобода и ответственность

– Что вы считаете главным в личности и творчестве Пушкина?

– Поразительное сочетание двух душ, живущих в одной груди, если воспользоваться словами Гёте (в «Фаусте» говорится о противоречивых стремлениях главного героя: одна его душа «льнет к земле», другая рвется в небеса). Так вот, в пушкинском случае та душа, которая стремится ввысь, – это гениальный поэтический дар. Та страсть и та способность к поэзии, которые даны лишь единицам. Как сказал сам Пушкин в одной литературно-критической статье: «Поэзия бывает исключительною страстию немногих, родившихся поэтами». Эту сторону Пушкина условно обозначим как принцип чистой поэзии. В своем крайнем проявлении это также принцип абсолютной свободы от всех земных ограничений.

Только это далеко не все в его личности и творчестве. Чаще всего толкователи Пушкина как чистого поэта упускают из виду другую сторону его личности – невозможность, нежелание отделить себя от судеб народа, от судеб своей страны (условно говоря, от «земли»).

В журнале «Историк» нелишне будет напомнить, что Пушкин 1830-х годов – едва ли не по преимуществу Пушкин-историограф. Он роется в архивах, ездит по местам пугачевщины, сличает сотни документов во имя того, что считает первостепенно значимым для выяснения российского прошлого, а значит, и для современности и будущего России. Ради этого Пушкин, так сказать, наступает на горло собственной песне, жертвует чистой поэзией во имя более насущных, по его мнению, дел. Возможно, я несколько вульгаризирую, но, как мне кажется, он чуть ли не первый из наших великих приходит к выводу, что «лучше быть нужным, чем свободным».

Конечно, нельзя так схематично выстраивать эволюцию: будто молодой Пушкин только стремится к свободе, а зрелый Пушкин только принимает на себя бремя исторической ответственности. Это не совсем так.

Прежде всего вспомним, что уже у молодого Пушкина имеются сильные подвижки в сторону принципа ответственности. Иногда это даже поражает. Сравнительно недавно я перечитывала его ранние заметки по русской истории XVIII века. Это 1822 год, Пушкин на юге. Я искренне изумилась, встретив там упоминание знаменитого Манифеста о вольности дворянства, который дал право дворянам не служить, если они того не желают. И молодой Пушкин, которого все считают либертеном, заявляет весьма категорично, что этот манифест – такой документ, которого «предки наши должны были бы стыдиться». То есть он за то, что дворянство обязано служить, служить своей стране. Получается, уже с молодости Пушкин был человеком, стоящим на стороне долга, ответственности, служения. Казалось бы, это совершенно неожиданно для него в то время…

– Тем более что его самого служакой все-таки не назовешь: службой он, насколько можно судить, не очень-то увлекался и чинов достиг, прямо скажем, небольших…

– Есть на этот счет литературный анекдот. Кто-то с кем-то его познакомил, и этот человек, толком не имея представления о Пушкине, его спросил: «В каком ведомстве вы числитесь?» Поэт якобы усмехнулся и отвечал: «Я числюсь по России». В этих словах – отказ от карьерного служения по определенному ведомству, министерству. «Служить бы рад, прислуживаться тошно», – вполне мог сказать он вслед за Чацким. Но в то же время: «Я числюсь по России»…

– То, что сейчас мы формулируем как «служу России».

– Совершенно верно. Но с другой стороны, если говорить о Пушкине зрелом, у него и в творчестве 1830-х годов не исчезает мечта об абсолютной легкости, не скованной никакими земными узами. Как когда-то в «Цыганах»: «Птичка божия не знает ни заботы, ни труда», так и Моцарт в «Моцарте и Сальери». Или вспомним поразительный дар импровизатора в «Египетских ночах», или одно из последних пушкинских стихотворений «Из Пиндемонти»:

Иные, лучшие, мне дороги права;

Иная, лучшая, потребна мне свобода:

Зависеть от царя, зависеть от народа –

Не все ли нам равно? Бог с ними.

Никому

Отчета не давать, себе лишь самому

Служить и угождать; для власти, для ливреи

Не гнуть ни совести, ни помыслов, ни шеи;

По прихоти своей скитаться здесь и там,

Дивясь божественным природы красотам,

И пред созданьями искусств и вдохновенья

Трепеща радостно в восторгах умиленья.

– Вот счастье! вот права…

Но такая декларация абсолютной, индивидуалистической свободы в зрелом творчестве уже исключение. У зрелого Пушкина преобладает иной идеал – «самостоянье человека» (как он это обозначил в наброске 1830 года «Два чувства дивно близки нам…»). Там он говорит о такой свободе, которая не исключает ответственности и даже, более того, предполагает ответственность, потому что «два чувства», на которых основывается «самостоянье», – это «любовь к родному пепелищу, любовь к отеческим гробам». То есть укорененность человека в традиции становится фундаментом действительно состоявшейся личности. Это принципиально другой идеал, нежели абсолютная свобода.

Поэт номер один

– Когда впервые Пушкин становится Пушкиным? Когда его признали первым поэтом России?

– Если говорить о признании Пушкина центральной фигурой русского культурного пантеона, то это произошло все-таки после его смерти. Впрочем, в статье Николая Гоголя «Несколько слов о Пушкине», вышедшей за два года до гибели Александра Сергеевича, он уже назван «явлением чрезвычайным» – русским национальным поэтом.

«При имени Пушкина тотчас осеняет мысль о русском национальном поэте. В самом деле, никто из поэтов наших не выше его и не может более называться национальным; это право решительно принадлежит ему. <…> Пушкин есть явление чрезвычайное и, может быть, единственное явление русского духа: это русский человек в его развитии, в каком он, может быть, явится чрез двести лет. В нем русская природа, русская душа, русский язык, русский характер отразились в такой же чистоте, в такой очищенной красоте, в какой отражается ландшафт на выпуклой поверхности оптического стекла». Так писал Гоголь в 1835 году.

– А что потом?

– Потом, когда со смерти Пушкина прошло около 10 лет, такие разные авторы, как Белинский и Гоголь (теперь в «Выбранных местах из переписки с друзьями»), уже единодушно признали за ним центральное место в новой русской литературе. В конце 1850-х – начале 1860-х годов с важными для канонизации Пушкина статьями выступили и адепты чистого искусства (Павел Анненков, Александр Дружинин), и почвенники (Аполлон Григорьев, Федор Достоевский). Из позднейших вех назову открытие пушкинского памятника в Москве (1880 год) и празднование столетнего юбилея со дня рождения поэта.

То, что подобная слава приходит лишь посмертно, – закономерное явление. Пожалуй, один только Гёте жил так долго, что еще при жизни успел сделаться для немцев главой литературного олимпа. Впрочем, если мы говорим о первом поэте России не в смысле центральной фигуры национального культурного пантеона, а в смысле – самый любимый, самый читаемый, самый популярный, самый талантливый стихотворец, то такое признание пришло к Пушкину еще при жизни. Пик славы – вторая половина 1820-х годов, возвращение в Москву из михайловской ссылки, возвращение с «Цыганами», с «Борисом Годуновым». Даже противники Пушкина – Николай Надеждин, Фаддей Булгарин – фактически признали, что он первый поэт.

Однако довольно скоро, с 1830 года, отношения с публикой стали портиться, на время его слава чуть потускнела. Дело в том, что Пушкина уже воспринимали как первого поэта России и постоянно ждали от него чего-то совершенно непревзойденного, романтически возвышенного. Он не стал хуже писать, но стал писать иначе. Отсюда некоторое охлаждение в публике. А потом, после смерти, опять взлет читательской любви и популярности.

«Слух обо мне пройдет…»

– Когда Пушкин приобрел всероссийскую известность? Я имею в виду не известность среди высшего образованного слоя общества, а известность, когда его знают и стар и млад, когда люди разных социальных слоев включают его в свой культурный багаж?

– Мне кажется, он уже в 1820-х годах не был поэтом только для высшего образованного слоя общества. Вернее, смотря что понимать под таковым. Ведь кроме великосветского общества существовало и низовое, провинциальное дворянство, которое к элитарному слою не отнесешь. Но и в провинции в середине 1820-х зачитывались Пушкиным. Существует, например, рецензия историка Михаила Погодина на очередную главу «Евгения Онегина», где с юмором описано, как дамы и барышни из усадеб читают о намечающейся дуэли Онегина с Ленским и бурно обсуждают возможный исход: «Ах, что будет, если убьют Ленского?» или «Что будет, если убьют Онегина?» И чуть не падают в обморок, приходится лить одеколон им на виски.

А потом уже Достоевский в «Бедных людях» изображает Вареньку и студента Покровского читателями Пушкина, людьми его любящими. Вероятно, Варенька – дворянка по рождению, но фактически она почти нищая. Перед нами, считайте, разночинская среда. Тем не менее Пушкина и здесь читают. Даже Макару Девушкину попадается в руки «Станционный смотритель». Это значит, что в середине 1840-х годов Пушкин смело входит в разночинскую среду. Безусловно, большая заслуга тут принадлежит издателю Александру Филипповичу Смирдину, который стал печатать дешевые книги и продавать их по низким ценам, но зато большими тиражами. Что же касается совсем непривилегированных социальных слоев, думаю, для них Пушкин стал своим ближе к концу XIX – началу XX века.

– Вероятно, для популяризации Пушкина немало сделала и школьная программа по словесности?

– Я специально не занималась этим вопросом, но, по моим представлениям, в России не существовало единой школьной программы до середины XIX века – были только хрестоматии, носившие рекомендательный характер. Первый раз Пушкин был упомянут Николаем Ивановичем Гречем в «Учебной книге российской словесности» 1820 года. Он там присутствует, хотя лишь эпизодически. Для тогдашнего гимназического учителя было свидетельством прогрессивности обратиться на занятиях и к Пушкину тоже, а не к одним только поэтам ушедшего XVIII столетия или самого начала XIX века. Ведь Пушкин в те годы пока еще современник, и нужен был какой-то особый, нестандартный подход, чтобы его читать с учениками.

Следующий важный шаг – «Русская хрестоматия» Алексея Дмитриевича Галахова. Это 1843 год. Вот там Пушкин дан уже большим блоком. «Русская хрестоматия» стала стандартным учебным пособием, которое до революции много-много раз переиздавали.

В 1850-е годы было введено нечто вроде теперешнего списка обязательных для изучения литературных произведений, и там Пушкин наконец занял подобающее ему место.

«Ай да Пушкин!»

– Марина Цветаева писала: в детстве первое, что она узнала о Пушкине, было то, что его убили. Насколько важной составляющей в восприятии поэта – в эдаком пушкинском мифе – оказалась его собственная судьба, его трагическая гибель?

– Его судьба, его биография, конечно, имели значение для формирования мифа, о котором вы говорите. Я бы даже начала здесь не со смерти, а с того биографического имиджа, который существовал еще при жизни Пушкина. Ведь образ гонимого вольнолюбивого поэта тоже непременная составляющая его литературной репутации, если угодно – часть его успеха у читателей. Выход «Руслана и Людмилы» совпал с высылкой Пушкина на юг, и это совпадение в некотором смысле было благотворно, поскольку он тут же получил всероссийскую известность. Вероятно, именно тогда люди, которые его еще не читали, тем не менее уже узнали, что есть такой поэт.

Впрочем, миф о молодом гонимом и вольнолюбивом гении затем сослужил ему плохую службу: когда Пушкин был возвращен из ссылки, он многими воспринимался как поэт, который предал идеалы своей молодости. Романтическая смерть на дуэли вновь способствовала укреплению этого мифа. Лермонтов откликнулся: «Погиб поэт! – невольник чести – пал, оклеветанный молвой…» Безусловно, не стоит представлять дело так, будто лишь в биографии Пушкина таится разгадка его популярности, но все-таки и без нее не обошлось…

– Насколько по-разному Пушкина воспринимали при жизни и после смерти представители различных идеологических течений – либералы, западники, славянофилы, консерваторы? Было ли какое-то принципиальное отличие или все-таки Пушкин – это точка консенсуса людей даже с противоположными политическими взглядами?

– Воспринимали его бесконечно по-разному. Для западников, таких как Белинский, он был прежде всего поборником прав человеческой личности. Для славянофилов – воплощением русского национального типа. Для либералов он остается либералом, для монархистов – монархистом.

Когда-то, лет двадцать назад, во вступительной статье к антологии «Пушкин: pro et contra» я поддалась соблазну уравнять эти диаметрально противоположные идеологические позиции. Я тогда выразилась примерно в том духе, что все по-своему Пушкина использовали для своих собственных целей, по-своему вводили его поэтический гений в рамки общественно приемлемого, общественно полезного русла. Сейчас я бы сказала осторожнее: нельзя, на мой взгляд, представлять дело таким образом, будто Пушкин – это поэтический гений в чистом виде, а позднейшая русская критика его лишь утилитарно использовала. Для самого Пушкина было и человеческой, и творческой проблемой согласовать свой поэтический дар с условиями людского общежития, с потребностями текущего исторического момента. Он все-таки не в безвоздушном пространстве жил!

– Не могу в этом контексте не спросить о его отношении к декабризму. В советское время об этом были написаны тома: в них поэт, конечно, на стороне восставших…

– Он, как известно, дружил с некоторыми из декабристов, например с Вильгельмом Кюхельбекером, Иваном Пущиным… Но в политическом плане, вероятно, по-настоящему симпатизировал только наиболее умеренным представителям декабризма. Все-таки Пушкин был легитимистом. Ему нужна была просвещенная монархия. Вспомним: «Рабство, падшее по манию царя», как им еще в «Деревне» 1819 года было сказано. Лучшие изменения – те, которые «происходят от улучшения нравов, без всяких насильственных потрясений», как он позднее скажет устами Петруши Гринева в «Капитанской дочке». Пушкин против насильственных потрясений и революций. Он эволюционист, он выступает за постепенное совершенствование нравов путем распространения просвещения.

– Как сейчас для вас решается этот вопрос: кем, условно говоря, был Пушкин – либералом или консерватором, монархистом или республиканцем, славянофилом или западником? Я понимаю всю спекулятивность такого вопроса, но можно ли на него вообще дать ответ?

– Сейчас я воспринимаю его, конечно, в большей степени как консерватора и славянофила. Монархист? Любые «-изм», «-ист» плохо применимы к Пушкину. Вдобавок, когда говоришь «монархист», сразу представляют себе черносотенца какого-то – этого, разумеется, не было. Но Пушкин – монархист в том смысле, что он сторонник просвещенной монархии как некоего идеала. Он поборник монархизма «с человеческим лицом», если можно так выразиться.

«Пароход современности»

– В советское время Пушкин был в центре литературоведения и, шире, в центре национального интереса. У вас нет ощущения, что теперь от его читательской аудитории осталась лишь малая часть, что молодежь ушла «в цифру», а возрастные люди как будто бы пресытились этим автором?

– Я не уверена, что вы правы. Впрочем, у меня маловато контактов с совсем молодым, цифровым поколением. Жалко, если Пушкин для них совсем исчезнет, но мне не хотелось бы быть пессимистом. Будем надеяться, что это не так.

Опасения, что Пушкин будет «сброшен с парохода современности», как когда-то выразился Владимир Маяковский, существовали всегда, не только в начале XX века. Уже во времена Дмитрия Писарева многим казалось, что его вот-вот сбросят, а вышло так, что не сбросили.

Ходасевич в статье «Колеблемый треножник» (1921) изобразил дело совершенно мрачно: нас остается совсем немного и в надвигающейся неизвестности, в надвигающемся мраке мы будем аукаться, перекликаться именем Пушкин. Образ красив и трогает до сих пор. Однако, как мы теперь знаем, опасения Ходасевича все-таки не оправдались. Как вы правильно сказали, в советскую эпоху Пушкин был в центре читательского внимания. Это было действительно так.

– Вы занимаетесь исследованием жизни и творчества Пушкина – насколько он неисчерпаем? У обывателя, наверно, есть представление, что «ну уж про него-то точно все известно»: он издан и переиздан, и Пушкинский Дом существует в Петербурге, и огромное количество пушкинистов. Так все ли известно о Пушкине? И есть ли еще что-то, что следует изучать?

– Что-то новое всегда найдется – на уровне деталей точно. Но не только. Главное, мне кажется, все же происходит на уровне осмысления, интерпретации центральных его произведений. Здесь неизбежен новый взгляд на вещи. Каждая новая эпоха и каждое новое поколение ищут и находят у Пушкина ответы на те вопросы, которые данную эпоху и данное поколение тревожат. В этом, с моей точки зрения, залог его неисчерпаемости, залог неиссякаемого интереса к его творчеству.

Неизвестный Пушкин

– В формуле Григорьева по поводу того, что Пушкин – «наше всё», есть две части. «Всё» мы обсудили. Теперь пора поговорить про «наше». В какой степени Пушкин известен в мире, насколько он переведен на иностранные языки и популярен?

– В вашем вопросе два разных аспекта. Переведен в достаточно большой мере: чуть ли не все, что он создал, переведено на основные европейские языки, на японский и китайский, кажется, тоже. Но это вовсе не значит, что он известен широкому читателю. Согласитесь, есть разница между переводческой культурой и академическим интересом с одной стороны и степенью популярности у рядового читателя – с другой.

Мне больше известно о восприятии Пушкина в Германии. Есть у меня одна немецкая знакомая, которая воспитывалась в ГДР и которая давно уже водит экскурсии в Веймаре. Там есть памятник Пушкину, перед ним она всегда останавливается и рассказывает, кто тут изображен. У большинства немцев на это своя ассоциация: «А, есть водка «Пушкин»». Мою немецкую знакомую такого рода реплики, повторяющиеся из раза в раз, очень огорчают, а меня огорчают тем более. Ведь это означает: несмотря на то что в Германии Пушкин переведен, и отчасти очень неплохо, для рядового читателя он так и не стал таким же фактом культуры, какими стали для него наши Достоевский, Лев Толстой, Чехов. Не будем обольщаться: немецкий обыватель их тоже не читал. Но вряд ли название водки станет для него первой ассоциацией с этими великими русскими именами…

– Почему так?

– Есть определенная историко-литературная закономерность в том, что Пушкин не стал феноменом мировой литературы. Но эта закономерность вряд ли принижает значение Александра Сергеевича. Да, такого бума, как Толстой, Достоевский, Чехов, он не произвел и вряд ли мог бы произвести при жизни. Просто потому, что тогда в европейской литературе были другие кумиры: Байрон, Гёте, Шиллер… А задним числом положение дел – увы! – не исправить. Сколько ни переводи!

Серьезное усвоение национальной литературой того или иного иностранного писателя происходит только тогда, когда иностранный писатель зачем-то нужен для развития соответствующей национальной литературы. Именно в этот момент – ни до, ни после. Так когда-то произошло с освоением Байрона, Гёте и Шиллера в России. Так в Германии в начале XX века произошло с освоением Достоевского, Толстого и Чехова. Немцы и, шире, западные европейцы в целом полагали, что эти почти современные им русские авторы несут что-то абсолютно необходимое для дальнейшего развития немецкой, французской, английской литературы. Именно потому «русский бум» и стал возможен. Условий, в которых мог бы произойти пушкинский бум на Западе, не было и, я думаю, больше не будет.

– Но ведь есть еще, наверное, и фактор непереводимости? Все-таки это поэзия…

– И это тоже причина. Я общалась c немцами-переводчиками, которые отлично знают русский язык. Для них Пушкин, безусловно, главный поэт России, ее главное культурное явление. Но таких знатоков немного. Получается, чтобы это оценить, надо самому знать русский язык как родной.

Впрочем, причина языковой непереводимости, на мой взгляд, вторичная. Мне кажется, есть и более существенные причины. По большому счету у зрелого Пушкина почти все так или иначе – об исторических судьбах России. И в конце концов, почему иностранца это должно так уж сильно интересовать и волновать?

Вы можете возразить: у Достоевского тоже много чего про исторические судьбы России, но Достоевского тем не менее восприняли. Да, верно. Но его восприняли в первую очередь как психолога, как мистика, если угодно, но не как мыслителя, рассуждавшего на исторические и политические темы. А Пушкин в своих самых зрелых вещах настолько погружен в исторический контекст, настолько, если по-латыни выразиться, писал pro domo sua – «для своего собственного дома», что вне этой проблематики его очень трудно

воспринять адекватно, оценить по достоинству. И нам вряд ли стоит так уж сокрушаться о его недостаточной известности за пределами нашей страны. Его фраза, которую мы сегодня уже упомянули, «я числюсь по России» – ее ведь можно перевести и в этот план. Пусть недостаточное мировое признание. Но «я числюсь по России», и этого довольно!

Творчество

 

1814

Июль

В журнале «Вестник Европы» состоялась первая публикация Пушкина – послание «К другу стихотворцу», подписанное псевдонимом Александр Н. к. ш. п.

1820

Май

Вышло в свет отдельное издание поэмы «Руслан и Людмила».

1823

9 мая

Пушкин начал работу над романом в стихах «Евгений Онегин» (завершил в октябре 1831 года).

1825

Ноябрь

Поставлена последняя точка в трагедии «Борис Годунов» (публикация состоялась в 1831 году).

1828

Весна-осень

Создана поэма «Полтава».

1830

Осень

В отцовском имении Болдино Нижегородской губернии написаны «Маленькие трагедии», поэма «Домик в Коломне», «Повести Белкина», десятки стихотворений. Эта Болдинская осень – высший взлет пушкинского вдохновения.

1833

Апрель

Поэт приступил к работе над «Историей Пугачева» («История Пугачевского бунта» завершена в 1834 году).

1833

Осень

В имении Болдино написаны поэма «Медный всадник», «Сказка о рыбаке и рыбке», «Сказка о мертвой царевне и о семи богатырях».

1836

21 августа

Окончено стихотворение «Памятник», ставшее поэтическим завещанием Пушкина.

1836

Декабрь

В журнале «Современник» опубликована повесть «Капитанская дочка».

(Фото: FAI / LEGION-MEDIA)

 

Любовь к отеческим гробам

июня 1, 2019

«Гордиться славою своих предков не только можно, но и должно, – писал Пушкин. – Не уважать оной есть постыдное малодушие». Сам поэт не только гордился своей родословной, но и внимательно изучал ее, воспринимая сквозь эту призму всю историю России

Пик увлечения Пушкина историей своего рода относится к Болдинской осени 1830 года, когда он ждал в нижегородском имении двух очень важных для него событий – женитьбы и публикации долго бывшей под запретом трагедии «Борис Годунов». Именно тогда из-под его пера вышли стихотворение «Моя родословная» и две статьи, в которых сосредоточено все, что поэт знал о своих предках – родах Пушкиных и Ганнибалов. Соединив с фактами легенды, которых за века накопилось немало, Александр Сергеевич изрядно запутал будущих исследователей.

С тюфяком и бранной мышцей

Много лет спустя, в 1969 году, увидела свет работа выдающегося историка Степана Веселовского «Род и предки А.С. Пушкина в истории», внесшая наконец ясность в родословную «солнца русской поэзии». И прежде всего в самое ее начало, о котором в упомянутом выше стихотворении сказано:

Мой предок Рача мышцей бранной

Святому Невскому служил.

На самом деле этого предка звали Ратша, и он, по данным «Государева родословца» 50-х годов XVI века, «пришел из немец» за три поколения до князя Александра. Тому служил правнук Ратши, Гаврила Алексич, который отличился в Невской битве 1240 года, врубившись в самый центр шведского полка и убив епископа и воеводу. В той же битве участвовал княжий слуга Ратмир, сокращенно Ратша, которого Пушкин, видимо, и спутал со своим родоначальником, еще ранее дав его имя одному из героев «Руслана и Людмилы». Стоит подчеркнуть, что род «настоящего» Ратши, как отмечает Веселовский, принадлежит к древнейшим русским родам, так что у поэта были все основания гордиться своими предками.

Предания об иноземном происхождении знатных родов встречались часто: вспомним, что и Романовы производили себя от Гланды Камбилы «из прус». Но в случае Ратши предание выглядело правдой, раз оно сохранилось в «Государевом родословце» и «Бархатной книге» XVII века, из которых легенды о прочих фиктивных иностранцах безжалостно вычистили. Между тем имя этого родоначальника чисто славянское, производное от Ратибора, Ратислава или того же Ратмира, поэтому ко времени Пушкина, когда в моду вошел патриотизм, Ратшу стали считать уже не немцем, а выходцем из Польши или Семиградья (Трансильвании). В любом случае потомки его быстро обрусели, служа новой родине и на войне (бранной мышцей), и в мирной жизни.

Героический Гаврила Алексич уже через год после Невской битвы пал в бою, а его дети пошли на службу к тверскому князю, враждовавшему с московским Иваном Калитой. В 1304 году один из них, Акинф Великой, погиб в сражении с москвичами, после чего его брат Иван Морхиня предпочел примкнуть к победителям и перебрался со всем семейством в Москву.

Внук Ивана, Григорий Александрович, получил прозвище Пушка, причем случилось это, когда пушек на Руси как будто еще не было. Первые из них, больше похожие на аркебузы, защищали Москву во время нашествия Тохтамыша в 1382 году. Их называли «тюфяками», и порой признается, что из них-то как раз и стрелял Григорий, которому недавно даже поставили в подмосковном Пушкине памятник как первому русскому артиллеристу.

Но никаких подтверждений этому нет, и филолог Галина Смолицкая выдвинула другую версию: московское слово «пушка» значило то же, что и новгородское «морхиня», – «пух», «бахрома», а в переносном смысле – «тряпка». Так могли прозвать деда Григория Александровича то ли за слабоволие, то ли за предательство прежнего господина, а прозвища в русских семьях часто передавались по наследству. Возможно и еще одно объяснение: громкий голос, за который предка окрестили Пушкой. Среди его потомков были Курица, Слизень, Свибло («шепелявый»), Бутурля («болтун»). От них и других пошли отдельные ветви рода – Мусины-Пушкины, Бобрищевы-Пушкины, Бутурлины, Челяднины, Чулковы.

Сами Пушкины в этот период размножились и одновременно обеднели, не играя важной роли в делах государства. Однако поэт утверждал:

Водились Пушкины с царями;

Из них был славен не один,

Когда тягался с поляками

Нижегородский мещанин.

В трагедии «Борис Годунов» он вывел одного из своих предков – Гаврилу Пушкина. Причем вывел неприглядно – как сторонника самозванца и участника заговора с целью свержения с престола юного Федора Годунова. Позже хитрый Гаврила Григорьевич служил Василию Шуйскому, а потом и Михаилу Романову, на коронации которого должен был стоять за князем Дмитрием Пожарским, но отказался, считая, что Пушкины знатнее Пожарских. В дальнейшем он возглавлял Челобитный приказ, был воеводой в Вязьме и послом в Польше, умер в 1638 году. Потомок-поэт писал о нем: «Он был очень талантлив – как воин, как придворный и в особенности как заговорщик». Сын его Григорий также был заметной фигурой: за удачные переговоры со шведами царь Алексей Михайлович пожаловал его в бояре. В 1654 году Григорий Гаврилович принял участие в походе на Смоленск и после взятия города стал его воеводой – честь, зафиксировавшая высший подъем рода Пушкиных.

Таинственный арап

Когда Россию неотвратимо меняли петровские реформы, в далекой Африке началась жизнь будущего крестника царя и еще одного предка Пушкина – таинственного «арапа Петра Великого». Сам поэт рассказал о нем: «Родословная матери моей еще любопытнее. Дед ее был негр, сын владетельного князька. Русский посланник в Константинополе как-то достал его из сераля, где содержался он аманатом, и отослал его Петру Первому вместе с двумя другими арапчатами. Государь крестил маленького Ибрагима в Вильне [ныне Вильнюс] в 1707 году… и дал ему фамилию Ганнибал».

О происхождении крестника до сих пор идут споры. В пушкинские времена и позже было принято выводить его из Абиссинии (Эфиопии), что охотно подтверждают сами эфиопы. Поэт же узнал кое-что о знаменитом предке из записок арапова зятя Адама Роткирха и устных воспоминаний своего двоюродного деда Петра Абрамовича Ганнибала. С их слов он писал в комментариях к первому изданию «Евгения Онегина»: «До глубокой старости Аннибал помнил еще Африку, роскошную жизнь отца, 19 братьев, из коих он был меньшой… Помнил также любимую сестру свою Лагань, плывшую издали за кораблем, на котором он удалялся». Имя сестра получила по области Лагон, где будто бы правил отец Ганнибала. В конце XIX века географ Дмитрий Анучин отыскал на севере Эфиопии, в нынешней Эритрее, селение с похожим названием – Лого. Но там вроде бы никогда не было правителя с роскошным дворцом.

Исследователь из Бенина Дьёдонне Гнамманку в книге «Абрам Ганнибал», вышедшей в 1999 году в серии «ЖЗЛ», предположил, что на самом деле предок Пушкина родился в городе Логон-Бирни у озера Чад, в нынешнем Камеруне. В конце XVII столетия, когда это случилось, городом правил Миарре Бруха. Возможно, мальчик был сыном одной из его многочисленных младших жен, и правитель не очень горевал, когда того вместе с братом то ли украли работорговцы (что в Африке случалось сплошь и рядом), то ли отдали в заложники (аманаты) к турецкому двору. Дальнейшее описал Роткирх: в Константинополь прибыл русский полукупец-полушпион, далматинец по происхождению Савва Рагузинский, имевший задание от царя Петра привезти в Петербург арапчат, на которых была тогда большая мода. Ловкий Савва купил или выкрал в султанском дворце арапа, обращенного в ислам с именем Ибрагим, и двоих его собратьев по несчастью и доставил в Вильну, где тогда находился царь. Государь тут же крестил мальчиков, назвав Ибрагима Петром, но тот «плакал и не хотел носить нового имени», и его стали называть Абрамом. Позже Фаддей Булгарин сочинил историю, что предок Пушкина был куплен в Кронштадте за бутылку рома, что поэт с негодованием отрицал.

В повести «Арап Петра Великого» он превратил жизнь Абрама Ганнибала в приключенческий роман, исказив многие факты. Царь действительно в бытность свою в Париже в 1717 году оставил своего любимца во Франции, где тот учился в инженерной школе и успел повоевать с испанцами. Но история о его светских успехах и увлечении графиней D. полностью выдумана, равно как и романтический брак с боярской дочерью Натальей Ржевской, ставший темой известного фильма Александра Митты, где арапа играл Владимир Высоцкий. На самом деле Ганнибал женился в 1731 году, уже после смерти Петра, на гречанке Евдокии Диопер, родившей ему белую дочь. Узрев в этом признак измены (возможно, не без оснований), он «бил несчастную смертными побоями» и просил развода. По обвинению мужа Евдокию держали под караулом, а сам он сошелся с дочкой немца-офицера Христиной-Региной фон Шёберг. Она родила ему одиннадцать детей (выжило семь), которые были узаконены после развода, когда много лет спустя бедную гречанку сослали в Тихвинский монастырь. Все дети от второй жены были смуглыми, о чем она с умилением говорила: «Шорн шорт делат мне шорни репят!»

После смерти Петра всесильный Александр Меншиков решил удалить царского любимца от двора и отправил его на Дальний Восток, будто бы с поручением измерить Великую Китайскую стену. Абрам бежал с полдороги, был арестован и в конце концов откомандирован в Пернов (Пярну) учить математике местных офицеров. С приходом к власти дочери Петра Елизаветы Ганнибал возвысился, став генералом и комендантом Ревеля (Таллин); ему пожаловали несколько имений в Петербургской и Псковской губерниях, включая воспетое позже его правнуком Михайловское. Одно время он управлял инженерным делом всей России, прокладывал каналы вокруг столицы и первым развел картофель в своем имении Суйда. Туда же удалился после отставки, стал, по словам Пушкина, философом и умер в 1781 году.

Старший его сын Иван Абрамович служил в морской артиллерии, где прославился храбростью. В войне с турками во главе десанта он захватил крепость Наварин в Греции, сражался при Чесме под началом Алексея Орлова, в отставку вышел генерал-аншефом. Дружил с Александром Суворовым, которому, по легенде, его отец, крестник Петра, дал путевку в жизнь, поддержав желание хилого мальчика стать офицером. А вот брат Ивана Осип дослужился только до майора и жил в основном в Михайловском, где построил новый дом – нынешний музей-усадьбу поэта. В невесты он выбрал Марию Алексеевну Пушкину (псковские Пушкины были соседями Ганнибалов, и семьи породнились целых три раза). Брак не задался, и Осип Абрамович, подобно отцу, при живой жене женился вторично, растратив средства обеих избранниц и едва не угодив за это в тюрьму. Его единственная дочь Надежда Осиповна, «прекрасная креолка», как ее называли, стала женой своего двоюродного дяди Сергея Пушкина и матерью поэта.

Мещанин во дворянстве

К тому времени род Пушкиных прозябал в провинциальной безвестности. Исключением был Алексей Михайлович Пушкин, которого Петр I послал учиться морскому делу в Голландию. При Елизавете Петровне он стал послом в Испании, потом в Швеции и Дании, губернаторствовал в Архангельске и Воронеже, но получил отставку за взятки. Еще суровее обошлись с Федором Матвеевичем Пушкиным, казненным в 1697 году. Он состоял в заговоре Ивана Циклера, участники которого хотели убить царя. Об этом в «Моей родословной» справедливо сказано:

С Петром мой пращур не поладил

И был за то повешен им.

Его пример будь нам наукой:

Не любит споров властелин.

А вот другое утверждение поэта, что его дед Лев Александрович Пушкин был посажен «в крепость, в карантин» за верность свергнутому Петру III, оказалось выдумкой. В действительности подполковник в это время мирно жил в Москве, а под арест попал гораздо позже за «непорядочные побои» слуг. Сам поэт, приписывая деду средневековые нравы, называл его «человеком пылким и жестоким». «Первая жена его, урожденная Воейкова, умерла на соломе, заключенная им в домашнюю тюрьму за мнимую или настоящую ее связь с французом, бывшим учителем его сыновей и которого он весьма феодально повесил на черном дворе», – сообщал о нем знаменитый потомок. Кстати, отец Льва, Александр Петрович Пушкин, тоже отличался жестокостью: в припадке ревности он убил свою жену, дочь петровского соратника адмирала Ивана Головина, и умер под арестом. В самом конце XVIII века Пушкины получили герб, на щите которого в верхней половине изображена алая княжеская шапка, а в нижней – закованная в латы рука с мечом и орел, держащий в когтях меч и державу. В описании туманно говорилось: «Сей щит [изображение руки в латах] с самых древних времен был гербом королевства Славянского и издавна принят потомками Радши в доказательство происхождения их из Славонии». Прошлое не отпускало Пушкиных, давая им повод для гордости даже в отсутствие всех прочих поводов.

Отец поэта Сергей Львович не унаследовал ни крутого нрава предков, ни их энергии. Недолго послужив в армии, он перешел на службу в комиссариат, жил в Москве, «был известен как остряк и человек необыкновенной находчивости». Писал стихи, играл в спектаклях, хорошо декламировал, но ни в чем не достиг успеха. Из лени даже не напечатал, в отличие от брата Василия Львовича, ни одного своего сочинения. Он тоже гордился знатностью своего рода, но у его сына такая гордость, не подкрепленная собственными заслугами, вызывала протест. Потому-то Пушкин и объявил себя мещанином все в той же «Моей родословной». Друг поэта Петр Вяземский писал: «Я живо помню, как он во время семейного вечернего чая расхаживал по комнате, не то плавая, не то как бы катаясь на коньках, и, потирая руки, декламировал, сильно напирая на: «я мещанин», «я просто русский мещанин!»». Отнюдь не отвергая своего старинного, столбового дворянства, поэт претендовал на звание мещанина, человека из народа, которое шире сословных рамок и предрассудков.

Родословная Пушкина вместила в себя многое: седую древность Руси, Смутное время, петровские реформы и даже загадочную область Лагон. Всем этим поэт живо интересовался, обо всем мечтал написать, но не смог объять необъятное. Однако все написанное им на историческую тему отражает личный взгляд, причастность к прошлому, к жизням предков, заново прожитым их гениальным потомком.

 

 

Что почитать?

Веселовский С.Б. Род и предки А.С. Пушкина в истории. М., 1990

Гнамманку Д. Абрам Ганнибал. Черный предок Пушкина. М., 1999 (серия «ЖЗЛ»)

(Фото: СКУЛЬПТОР ИГОРЬ ГОРБАТЫЙ, 2010)

Историк Пушкин

июня 1, 2019

Великий русский поэт всерьез интересовался прошлым своей страны. Прежде всего его занимали люди, которые эту историю делали, их мотивы, поступки, переживания

Говоря о Пушкине как историке, нужно учитывать, что в его времена историком, а точнее, историографом в России считался один человек – Николай Михайлович Карамзин. Он первым, по пушкинским словам, написал «ноты «Русской истории»», а все остальные могли только разыгрывать пьесы по этим нотам. Пушкин, как и другие, искал свой путь пересечения истории с современностью посредством литературы, неизменно отдавая должное Карамзину – «гением его вдохновенный», как сказано в эпиграфе главного исторического сочинения поэта, трагедии «Борис Годунов».

Обращаясь к событиям прошлого, Пушкин решал волновавшие его задачи развития российской словесности, искал «романтический» язык новой поэзии и драматургии. Но исторические занятия не были для него безделицей, литературной поделкой, тем паче заказной халтурой. Он относился к ним ответственно, понимая значение источников и роль историка. Например, увлекшись эпохой Петра I, поэт перечитывал и при этом конспектировал том за томом «Деяния Петра Великого, мудрого преобразователя России», составленные Иваном Голиковым. А работая над «Историей Пугачева», он одним из первых осознал ценность рассказов и свидетельств современников событий. После вмешательства цензуры название его труда поменялось на «Историю Пугачевского бунта», но первое заглавие более соответствовало новизне пушкинского подхода к историческому исследованию. Ему были интересны люди, участники и жертвы восстания, а власти – осуждение бунтовщиков. Так же сильно различались взгляды поэта и власти на события, которым посвящен «Борис Годунов», и над этим произведением цензура тоже поиздевалась вволю.

«Не стараясь льстить…»

Главной целью изучения истории Пушкин считал поиск истины. Замечательный историк Реджинальд Овчинников, написавший несколько монографий о работе поэта над «Историей Пугачева», цитировал черновик его письма шефу жандармов Александру Бенкендорфу от 6 декабря 1833 года. Поводом для обращения к Бенкендорфу стала отправка завершенной им рукописи и получение разрешения для издания книги. «Не знаю, можно ли мне будет ее напечатать, – замечал Пушкин. – По крайней мере я по совести исполнил долг историка: изыскивал истину с усердием и излагал ее без криводушия, не стараясь льстить ни силе, ни модному образу мыслей».

Пушкин вчитывался в летописи и «Слово о полку Игореве», знакомился с документами петровской и екатерининской эпох, вслушивался в воспоминания современников исторических событий. Особенно его интриговала недавняя история, полная дворцовых тайн. В пушкинских дневниках начала 1830-х годов осталось немало записей разговоров с людьми, помнившими времена Екатерины II. Поэт интересовался переворотом 1762 года, любил бывать у Натальи Загряжской, дочери последнего гетмана Украины Кирилла Разумовского, много рассказывавшей ему о всесильном Григории Потемкине. На балах и приемах во дворце Пушкину доводилось видеть цареубийц – участников переворота 1801 года, а в работе над «Историей Пугачева» ему очень помогли беседы с видным реформатором Михаилом Сперанским.

Историку необходимо следовать определенным принципам в выборе своей темы. У Пушкина были любимые, дорогие ему мысли о значении дворянства, он чувствовал униженное положение старых родов по отношению к «новой аристократии», поэтому был так внимателен к своим предкам, упоминания о которых встречаются в различных исторических источниках. Утверждение идей, идущих вразрез с представлениями века, помогало ему отстаивать независимость и искать собственные ключи к истории.

Этот подход нашел отражение не только в «Борисе Годунове», «Истории Пугачева», «Истории Петра I», но и в таком пародийном, полном иронии произведении, как «История села Горюхина». Поэт здесь высмеивает потуги самодеятельного сочинителя Ивана Петровича Белкина создать исторический труд. «Быть судиею, наблюдателем и пророком веков и народов казалось мне высшею степенью, доступной для писателя. Но какую историю мог я написать с моей жалкой образованностию, где бы не предупредили меня многоученые, добросовестные мужи?» – начинал повествование Пушкин от имени своего героя. «История села Горюхина» позволяет убедиться, что поэт хорошо знал имена и работы прежних историков: «Обращусь ли к истории отечественной? что скажу я после Татищева, Болтина и Голикова?» Знал он и традиции провинциальной историографии XVIII века, пародируя сам стиль «исторических сочинений», их этнографические и статистические очерки и описания «баснословных времен».

От Шекспира до Карамзина

Чрезвычайно большим было влияние на Пушкина «Истории государства Российского» Карамзина. Он хорошо помнил, как в феврале 1818 года прочел только вышедшие в свет первые восемь ее томов. Рассказывая о тех впечатлениях, поэт отмечал: «Все, даже светские женщины, бросились читать историю своего отечества, дотоле им неизвестную. Древняя Россия, казалось, найдена Карамзиным, как Америка – Коломбом».

Работу над «Борисом Годуновым» Пушкин начал с конспектирования десятого и одиннадцатого томов карамзинской «Истории», посвященных временам годуновского правления. Но, получив такую опору, он пошел дальше и вступил в спор с Карамзиным – не в отношении деталей, а в отношении самого духа русской истории, например подняв тему рабства и свободы. Причем спор этот честный, не исподтишка, как в приписываемой Пушкину эпиграмме: «В его «Истории» изящность, простота // Доказывают нам, без всякого пристрастья, // Необходимость самовластья // И прелести кнута». Обвинять Пушкина в подражательстве Карамзину могли только те, кто не понимал их обоих, хотя поэту такие отравленные стрелы досаждали немало.

С «Борисом Годуновым» оказалась связана неприятная история. Публикация трагедии была задержана цензурой, а тем временем постоянный пушкинский противник литератор Фаддей Булгарин успел выпустить свой коммерчески успешный роман «Димитрий Самозванец». Пошли разговоры о заимствованиях Пушкина у Булгарина, о чем сам поэт писал в «Опровержении на критики»: «Вероятно, трагедия моя не будет иметь никакого успеха. <…> Для публики я уже не имею главной привлекательности: молодости и новизны литературного имени. К тому же главные сцены напечатаны или искажены в чужих подражаниях. Раскрыв наудачу исторический роман г. Булгарина, нашел я, что и у него о появлении Самозванца приходит объявить царю кн. В. Шуйский. У меня Борис Годунов говорит наедине с Басмановым об уничтожении местничества, – у г. Булгарина также».

Мало кто из современников Пушкина понял и оценил новаторство его трагедии. Слишком уж неожиданным для публики оказалось сочетание трех источников, откуда поэт черпал вдохновение. «Изучение Шекспира, Карамзина и старых наших летописей дало мне мысль облечь в драматические формы одну из самых драматических эпох новейшей истории», – признавался Пушкин. Шекспиру он подражал в «вольном и широком изображении характеров», Карамзину следовал «в светлом развитии происшествий», а «в летописях старался угадать образ мыслей и язык тогдашнего времени».

Обратившись к историческому сюжету, Пушкин пытался найти его вневременное значение, отдавая предпочтение глубине «народных законов драмы Шекспировой», отказываясь от игры политическими аллюзиями. Хотя после прочтения карамзинского тома с рассказом об узурпации трона Лжедмитрием он оставил запись: «Это злободневно, как свежая газета». Вслед за Карамзиным поэт поставил задачу вживания в эпоху. Показывая людей эпохи Смуты, он не заставил их говорить, как это было принято в современном ему театре, намеренно архаизированным языком. Он создавал впечатление близкой и понятной каждому истории, заданной известным ходом царствования Бориса Годунова и появлением самозванца. Сцены исторической трагедии были придуманы им так талантливо, что заслонили собой описание этих событий историками, включая рассказ самого Карамзина.

Особенно важен в «Борисе Годунове» образ летописца Пимена: по сути, через него мы узнаем кредо Пушкина-историка. Не случайно сцена «Ночь. Келья в Чудовом монастыре» была выбрана поэтом для первого представления трагедии в печати, состоявшегося в «Московском вестнике» в 1827 году. Сохранилось написанное чуть позже, но оставшееся в бумагах письмо Пушкина к издателю этого журнала: «Характер Пимена не есть мое изобретение. В нем собрал я черты, пленившие меня в наших старых летописях: простодушие, умилительная кротость, нечто младенческое и вместе мудрое, усердие, можно сказать набожное, к власти царя, данной им Богом, совершенное отсутствие суетности, пристрастия – дышат в сих драгоценных памятниках времен давно минувших». Там же Пушкин писал о своем стремлении к «верному изображению лиц, времени, развитию исторических характеров и событий».

Чего больше в «Борисе Годунове» – опоры на источники, художественного пересказа «Истории» Карамзина или полета творческой фантазии? На этот вопрос можно ответить словами самого Пушкина – «драматического вымысла». Поэту не надо было производить исследование эпохи Смуты, до него это уже сделал Карамзин, а еще раньше – другой историограф, князь Михаил Щербатов, приложивший к своей «Истории Российской от древнейших времен» немало материалов начала XVII века. Доступны были Пушкину и документы царствования Годунова, изданные Николаем Новиковым в «Древней российской вивлиофике», как и «Летопись о многих мятежах и о разорении Московского государства». Название в первоначальной редакции пушкинской трагедии, сохранившееся в тетрадях поэта, может восприниматься как своеобразная стилизация заглавия этой летописи – «Комедия о настоящей беде Московскому государству, о царе Борисе и о Гришке Отрепьеве – писано бысть Алексашкою Пушкиным в лето 7333 на городище Ворониче». Впервые сообщая в письме Петру Вяземскому название своей «комедии», Пушкин, явно гордившийся замыслом, спрашивал друга: «Каково?»

Тот же Булгарин изощрялся в цензорском отзыве на «Бориса Годунова»: «В сей пиесе нет ничего целого; это отдельные сцены или, лучше сказать, отрывки из X и XI тома «Истории государства Российского», сочинения Карамзина, переделанные в разговоры и сцены». Мнение о том, что Пушкин во всем следовал Карамзину, распространено до сих пор – но оно ошибочно. В 1996 году Лидия Лотман в комментариях к «Борису Годунову» (другим участником этого издания был Сергей Фомичев) показала, как поэт вежливо отклонил совет историографа обратить внимание на «сочетание глубокой набожности и преступных страстей» царя Бориса. Карамзин видел в этом монархе «одного из разумнейших властителей в мире», «погубленного тем, что, рожденный подданным, он был одержим преступной страстью властолюбия», как пишет Лотман. Пушкин же воспринял у историка главную идею причастности Годунова к смерти царевича Дмитрия в Угличе, но раскрыл ее не посредством нравоучений. Борис сам «проговаривается» о своей вине во внутреннем монологе и выносит себе приговор: «Да, жалок тот, в ком совесть нечиста».

Понять отношение к царю Борису помогают пушкинские заметки на полях статьи историка Михаила Погодина «Об участии Годунова в убиении царевича Димитрия», опубликованной в журнале «Московский вестник» в 1829 году. Увлеченный попыткой оправдать Годунова от пристрастных наветов современников и «громкого проклятия двух веков», Погодин говорит, что правитель только «хотел политически убить Димитрия, в народном мнении». С точки зрения Пушкина, это лишь подчеркивало, что «Димитрий был опасен Борису». Не воспринял поэт и погодинскую идею «представить все дело» на суд современной Уголовной палаты, где бы Годунов легко оправдался. «Это глупость. Уголовная палата не судит мертвых царей по существующим ныне законам. Судит их история, ибо на царей и на мертвых нет иного суда», – отмечал Пушкин.

«Мальчики кровавые в глазах»

Удивительно, но историки не сразу задумались, откуда изначально взялось обвинение Годунова в смерти царевича. Между тем, если изъять все обвинения, появившиеся после воцарения Василия Шуйского в 1606 году, у сторонников версии убийства Дмитрия не останется никаких аргументов. Следственное дело 1591 года говорило о случайной его гибели и вине Нагих (братьев матери царевича) и угличан, устроивших самосуд над воображаемыми убийцами. Все изменилось с появлением самозванца Гришки Отрепьева: он с самого начала, заявляя о своем чудесном спасении, рассчитывал отомстить Годунову за узурпацию «отеческого» трона. Но из истории, рассказанной им в Польше, где Отрепьев искал поддержки, можно сделать лишь один вывод: это был человек с незаурядными литературными задатками… «Помилуйте, это комедия Теренция или Плавта, что ли?» – как говорил канцлер Речи Посполитой Ян Замойский. При дворе Годунова достаточно быстро выяснили настоящее имя «царевича» и пытались донести эту информацию до польского короля Сигизмунда III, но у того были свои планы, и истина волновала его очень мало.

При Шуйском, после перенесения мощей Дмитрия из Углича в Москву и церковного его прославления, вопрос о вине Бориса приобрел совсем другое значение. Появилась «Повесть, како отомсти всевидящее око Христос Борису Годунову пролитие неповинные крови новаго своего страстотерпца благовернаго царевича Дмитрея Углечскаго», где Годунов был назван «святоубийцей». Главным было тогда удостоверить жителей Московского государства в гибели царевича. Когда это не удалось (вскоре появился следующий, второй самозванец), царь Василий, вероятно, пожалел о столь поспешном обвинении своего неприятеля – Бориса Годунова. Но дело было уже сделано, хотя о старании «загладить вину» и найти компромисс с прежними фаворитами Годуновых свидетельствует перенесение тел Бориса, его жены и сына из Варсонофьевского монастыря в Москве в Троице-Сергиев монастырь в 1607 году. Провожала гробы родителей и брата царевна Ксения – тогда уже монахиня Ольга, единственная уцелевшая из всей семьи свидетельница не выдуманной, а реальной трагедии.

Современный немецкий славист, переводчик пушкинского «Бориса Годунова» Андреас Эббингхаус подробно прокомментировал сообщения летописей и описание правления Годунова у Карамзина, рассказав об их отражении в трагедии. Исследователь обратил внимание на пушкинский прием переноса понятия о святости Дмитрия в годы годуновского царствования, когда никто не мог еще и предвидеть его будущей канонизации. Поэт снова избежал прямолинейных указаний и театральных жестов, отдавая предпочтение едва заметным деталям: так, Василий Шуйский, бывший глава следственной комиссии, словно случайно проговаривается о нетленности мощей царевича. Тогда-то Годунову и становится очевидна причина видений, мучающих его с момента смерти Дмитрия, а в глазах читателей и зрителей он превращается в убийцу не просто ребенка, но и святого.

Политически мотивированная версия о причастности Бориса к гибели царевича опровергается современной наукой. Однако пушкинские «мальчики кровавые в глазах» были и остаются убедительнее любого источниковедческого анализа. Историки хорошо знают, что художественный образ прошлого порой гораздо сильнее влияет на восприятие событий, нежели собственно научное знание. Как труд исследователя, изданный небольшим тиражом и рассчитанный на обсуждение коллег, может соперничать с литературными, тем более гениальными образами? Утешает то, что исторические открытия остаются в историографии навсегда. И сегодня любой режиссер, задумавший снять фильм о Борисе Годунове, может обратиться к трудам наших классиков Сергея Соловьева и Василия Ключевского и книгам советских историков Александра Зимина и Владимира Кобрина. Но судя по тому, что мы видим на экране, знание истории не относится к числу почитаемых добродетелей актеров и режиссеров…

Давайте вспомним напоследок судьбу знаменитой пушкинской ремарки в конце трагедии: «Народ безмолвствует». Вот где великий простор для толкований, убедительность в постижении прошлого, словно знакомство с самими собой в истории! Ученому надо было бы написать тома, объясняя причины смены власти в эпоху Смуты и, казалось бы, невероятного принятия народом самозванца в качестве русского царя. А у Пушкина – всего одна фраза. Правда, по гипотезе академика Михаила Алексеева, эта ремарка связана с отсылкой Пушкина к призыву Оноре де Мирабо не приветствовать короля во время Французской революции: «Мирабо берет слово и говорит: «Пусть мрачное молчание прежде всего встретит монарха в эту минуту скорби. Молчание народа – урок королям»». Версий может быть сколько угодно, но самое интересное в том, что слова «народ безмолвствует», как и «немая сцена» в гоголевском «Ревизоре», приобретают, кажется, даже больший смысл, чем вкладывал в них автор пьесы. Они обращены к каждому поколению, которое заново прочтет «Бориса Годунова», и образ молчащего большинства останется одним из лучших объяснений не только Смуты, но и личной роли, ответственности каждого человека в истории.

(Фото: СКУЛЬПТОР В. С. СТЕПАНЯН, 1982, LEGION-MEDIA, FAI / LEGION-MEDIA

 

Семен Франк: Пушкин как политический мыслитель

июня 1, 2019

Каких политических взглядов придерживался Пушкин? Ответ на этот вопрос весьма непрост. Хотя бы потому, что, как у всякого нормального человека, воззрения поэта в течение жизни претерпевали изменения

Пожалуй, лучше всего об эволюции политических взглядов Пушкина рассказал выдающийся русский философ Семен Франк. Высланный из Советской России на «философском пароходе» осенью 1922 года, он поселился сначала в Германии, а затем во Франции, где в 1937-м, к столетию со дня смерти поэта, им и была написана статья «Пушкин как политический мыслитель». Предлагаем вниманию читателей выдержки из этой работы.

*** *** ***

Пушкин, как всякий истинный гений, живет в веках. Он не умирает, а, напротив, не только вообще продолжает жить в национальной памяти, но именно в смены эпох воскресает к новой жизни. Каждая эпоха видит и ценит в нем то, что ей доступно и нужно, и потому новая эпоха может открыть в его духовном образе то, что оставалось недоступным прежним. Это положение, имеющее силу в отношении гениев вообще, в особой мере приложимо к Пушкину. <…>

Политическое развитие Пушкина можно в общих чертах определить довольно точно. Этапы его примерно совпадают с основными этапами жизни поэта (так же, как этапы его общего, поэтического и духовного развития). Эпоха юношеская, лицейско-петербургская до высылки из Петербурга в мае 1820 года, эпоха кишиневская (1820–1823), эпоха одесская (1823–1824), эпоха уединения в Михайловском (с конца лета 1824-го по осень 1826 года) и, наконец, эпоха последней зрелости, в которой год женитьбы и начала оседлой жизни в Петербурге (1831) образует также еще некоторую грань, – таковы разделы внешней жизни поэта, в которые без натяжки укладываются и основные этапы его духовного – и вместе с ним политического – развития. <…>

«Вольнолюбивые мечты»

Известно, что Пушкин созрел умственно необычайно рано. А. Смирнова приводит чрезвычайно проницательные слова Жуковского: «Когда Пушкину было 18 лет, он думал как 30-летний человек; ум его созрел гораздо раньше, чем характер». Уже 13-летним мальчиком Пушкин пережил сознательно патриотическое возбуждение 1812 года, и, конечно, еще более сознательно – победоносное возвращение Александра I и русской армии в 1815 году. В наступившем после этого политическом брожении и либеральном возбуждении юноша Пушкин участвовал, несомненно, с большей умственной – если не духовной – зрелостью, чем большинство его старших современников.

Счастливая судьба свела его в 1816 году в доме Карамзина с Чаадаевым, который, конечно, и тогда уже стоял неизмеримо выше среднего уровня гвардейской офицерской молодежи. Чаадаев сразу же становится, как известно, моральным и политическим наставником юного Пушкина. Этим определяется первое политическое умонастроение Пушкина, которое, как у всего тогдашнего поколения молодежи, основано на сочетании патриотического подъема с довольно неопределенными «вольнолюбивыми мечтами». <…> Политические идеалы Пушкина были, в сущности, и тогда довольно умеренными: они сводились, помимо освобождения крестьян, к идее конституционной монархии, к господству над царями «вечного закона» («Вольность», 1819).

Первые годы высылки, именно кишиневская эпоха, есть, может быть, единственный период жизни Пушкина, когда он склонялся к политическому радикализму. <…> В марте 1821 года в письме из Кишинева к А.Н. Раевскому он с увлечением говорит о греческом восстании. Замечательно свидетельство одной записи кишиневского дневника того же года об увлечении Пушкина Пестелем, которого он называет «умным человеком во всем смысле слова», «одним из самых оригинальных умов, которых он знает». <…> Положительные политические идеалы Пушкина и в эту эпоху не идут далее требования конституционной монархии, обеспечивающей свободу, правовой порядок и просвещение. Но умонастроение его, как оно выражено в «Исторических замечаниях», проникнуто моральным негодованием против власти и в этом смысле носит отпечаток политического радикализма. <…>

Этот «кишиневский» политический радикализм сменяется, однако, очень скоро умонастроением иного рода. Пушкин переживает, примерно со времени переселения в Одессу (1823), не только психологическое охлаждение своих политических чувств и отрезвление, но и существенное изменение своих воззрений: еще в Кишиневе и потом в Одессе он переживает, на основании личных встреч с участниками греческого восстания, глубокое разочарование в последнем. Он увидал в «новых Леонидах» сброд трусливых, невежественных, бесчестных людей. <…>

«Я не варвар и не апостол Корана, дело Греции меня живо интересует, но именно поэтому меня возмущает вид подлецов (ces misérables), облеченных священным званием защитников свободы». <…> Упреки петербургских либералов дают ему повод выразить общую мысль о ценности ходячих общественных суждений: «Люди по большей части самолюбивы, беспонятны, легкомысленны, невежественны, упрямы; старая истина, которую все-таки не худо повторить. – Они редко терпят противоречие, никогда не прощают неуважения, они легко увлекаются пышными словами, охотно повторяют всякую новость; и, к ней привыкнув, уже не могут с ней расстаться. – Когда что-нибудь является общим мнением, то глупость общая вредит ему столь же, сколько общее единодушие ее поддерживает». Мы имеем в этих словах первое нападение поэта на ходячий тип русского либерального общественного мнения – в известном смысле пророческий в отношении позднейшей формации русской радикальной интеллигенции. <…>

«Безделье молодых умов»

Эпоха уединения в Михайловском (1824–1826) может считаться эпохой решающего духовного созревания поэта; в связи с последним стоит и созревание политическое. <…>

Итог его развития сказывается в суждениях Пушкина о декабрьском восстании и его подавлении и в связи с этим о революции вообще. Хотя он волнуется и страдает за участь своих друзей, он все же далек от солидаризации с их политическими страстями. <…> Он «никогда не проповедовал ни возмущений, ни революции – напротив» и «желал бы вполне и искренно помириться с правительством» (Дельвигу, февраль 1826 года). В совершенно интимном письме к Вяземскому та же мысль выражена еще острее: «Бунт и революция мне никогда не нравились» (июнь 1826 года). <…> Позднее, в отрывках 10-й главы Онегина, Пушкин дал уничижающую характеристику декабристов:

…все это были разговоры,

И не входила глубоко

В сердца мятежные наука.

Все это было только скука,

Безделье молодых умов,

Забавы взрослых шалунов. <…>

С воцарением Николая I меняется, как известно, общественное положение Пушкина; и его отношение к личности нового царя было с самого начала и до конца жизни поэта, несмотря на множество разочарований, обид и раздражений, совершенно иным, чем к личности Александра. Царь, как известно, сначала обласкал его, даровал ему свободу, обещал избавить от мелочных придирок цензуры, взяв на себя самого роль его «единственного цензора»; фактически он его отдал под внешне вежливую, но унизительную и придирчиво-враждебную опеку Бенкендорфа, в силу которой не только литературная деятельность, но и личная жизнь поэта оставалась до самой его смерти под полицейским надзором. <…> Пушкин, искренно чаявший, что, несмотря на смуту и казни начала царствования, в лице Николая Россия обретет достойного преемника Петра, к концу жизни пришел к убеждению, что в Николае есть beaucoup du praporchique et un peu du Pierre le Grand [«много от прапорщика и немножко от Петра Великого», франц.] (дневник, 21 мая 1834 года).

Часто Пушкин и в последние годы жизни приходит в отчаяние от русской политической обстановки. «Черт догадал меня родиться в России с душой и талантом! Весело, нечего сказать!» – пишет он жене в мае 1836 года, оценивая свое положение журналиста. И все же Пушкин сохранял искреннее доброе чувство к царю. <…> Взбешенный тем, что полиция вскрывала его письма к жене и доносила их содержание царю, возмущаясь «глубокой безнравственностью в привычках нашего правительства», он более всего удивляется, что царь, «человек благовоспитанный и честный», участвует в этой интриге (дневник, 10 мая 1834 года); а жене он пишет по этому же случаю: «на того [царя] я перестал сердиться, потому что, toute réflexion faite, не он виноват в свинстве, его окружающем. А живя в н…, по воле привыкнешь к г…, и вонь его тебе не будет противна, даром что gentleman». <…>

Отчасти в связи с переменой общественного положения Пушкина с начала нового царствования и с отношением к личности Николая, но по существу и независимо от этих случайных условий, просто в силу наступления окончательной духовной – и тем самым и политической – зрелости поэта, политическое миросозерцание Пушкина начиная с 1826 года окончательно освобождается и от юношеского бунтарства, и от романтически-либеральной мечтательности и является как глубоко государственное, изумительно мудрое и трезвое сознание, сочетающее принципиальный консерватизм с принципами уважения к свободе личности и к культурному совершенствованию. <…> С 1826–1827 годов политическое мировоззрение Пушкина существенно уже не изменялось. <…>

«Озлобленные люди, не любящие России»

Общим фундаментом политического мировоззрения Пушкина было национально-патриотическое умонастроение, оформленное как государственное сознание. Этим был обусловлен прежде всего его страстный постоянный интерес к внешнеполитической судьбе России. В этом отношении Пушкин представляет в истории русской политической мысли совершенный уникум среди независимых и оппозиционно настроенных русских писателей XIX века.

Пушкин был одним из немногих людей, который остался в этом смысле верен идеалам своей первой юности – идеалам поколения, в начале жизни пережившего патриотическое возбуждение 1812–1815 годов. Большинство сверстников Пушкина к концу 20-х и в 30-х годах утратило это государственно-патриотическое сознание отчасти в силу властвовавшего над русскими умами в течение всего XIX века инстинктивного ощущения непоколебимой государственной прочности России, отчасти по свойственному уже тогда русской интеллигенции сентиментальному космополитизму и государственному безмыслию.

Уже в 1832 году Пушкин выразился в отношении своего отнюдь не радикального друга Вяземского, что он принадлежит к «озлобленным людям, не любящим России», и отметил больное место русского либерализма, упомянув о людях, «стоящих в оппозиции не к правительству, а к России». <…> В набросках к статье о Радищеве (1833) Пушкин писал: «Ныне нет в Москве мнения народного; ныне бедствия или слава отечества не отзываются в этом сердце России. Грустно было слышать толки московского общества во время последнего польского восстания; гадко было видеть бездушных читателей французских газет, улыбавшихся при вести о наших неудачах». <…>

Замечательно, что Пушкин, при всей страстности его интереса к политической жизни не только России, но и Запада и при всем его убежденном «западничестве», совершенно свободен от того рабски-ученического, восторженно-некритического отношения к западным политическим идеям и движениям, которое так характерно для обычного типа русских западников. Будучи западником, он очень хорошо понимал коренное отличие истории России от истории Запада и отчасти из этого исторического сознания, отчасти из конкретного восприятия политической реальности своего времени отказывался непосредственно применять политические доктрины Запада к России. <…>

«Самостоянье человека»

По общему своему характеру политическое мировоззрение Пушкина есть консерватизм, сочетающийся, однако, с напряженным требованием свободного культурного развития, обеспеченного правопорядка и независимости личности, то есть в этом смысле проникнутый либеральными началами.

Консерватизм Пушкина слагается из трех основных моментов: из убеждения, что историю творят – и потому государством должны править – не «все», не средние люди или масса, а избранные, вожди, великие люди, из тонкого чувства исторической традиции как основы политической жизни и, наконец, из забот о мирной непрерывности политического развития и из отвращения к насильственным переворотам. Как Пушкин в своей поэзии всегда прославляет гения и презирает «чернь», толпу, господствующее общее обывательское мнение, так он проповедует эту же веру в своих политических размышлениях. В стихотворении «Полководец» (1835) он заключает свое размышление над трагической судьбой непонятого и отвергнутого общественным мнением военного гения Барклая-де-Толли общей мыслью:

О люди! Жалкий род, достойный слез и смеха!

Жрецы минутного, поклонники успеха!

Как часто мимо вас проходит человек,

Над кем ругается слепой и буйный век,

Но чей высокий лик в грядущем поколеньи

Поэта приведет в восторг и в умиленье! <…>

Отсюда ненависть Пушкина к демократии в смысле господства «народа» или «массы» в государственной жизни. <…>

Вторым мотивом пушкинского консерватизма является, как указано, пиетет к историческому прошлому, сознание укорененности всякого творческого и прочного культурного развития в традициях прошлого. <…> На любви «к родному пепелищу» и «к отеческим гробам» «основано от века самостоянье человека, залог величия его» (стихотворный отрывок «Два чувства дивно близки нам…»).

Из этого сознания вытекает известное требование уважения к старинному родовому дворянству как носителю культурно-исторического преемства страны. <…> Презирая придворное дворянство временщиков, людей «прыгающих в князья из хохлов», Пушкин настаивает на ценности старых дворянских родов. Всего яснее эта мысль аргументирована в «Отрывках из романа в письмах»: «Я без прискорбия никогда не мог видеть уничижение наших исторических родов… Прошедшее для нас не существует. Жалкий народ! Образованный француз или англичанин дорожит строкою летописца, в которой упоминается имя его предка… но калмыки не имеют ни дворянства, ни истории. Дикость, подлость и невежество не уважают прошедшего, пресмыкаясь перед одним настоящим. И у нас иной потомок Рюрика более дорожит звездою двоюродного дядюшки, чем историей своего дома, то есть историей отечества. И это ставите вы ему в достоинство. Конечно, есть достоинство выше знатности рода – именно достоинство личное… Имена Минина и Ломоносова вдвоем перевесят все наши старинные родословные. Но неужто потомству их смешно было бы гордиться их именами?» <…>

И наконец, с этим чувством пиетета к прошлому в консерватизме Пушкина сочетается забота о мирной непрерывности культурного и политического развития. Если уже в 1826 году он, как мы видели, говорит о своей нелюбви к возмущениям и революции, то позднее эта «нелюбовь» превращается в настоящую тревогу, в положительную заботу о мирном течении политической жизни. Не только он с ужасом думал о крестьянских бунтах – «Не приведи Бог видеть русский бунт, бессмысленный и беспощадный!» (ср. также в письмах и дневнике Пушкина отзыв о восстании в новгородских военных поселениях) – но он выражает эту идею и в общей положительной форме: «Лучшие и прочнейшие изменения суть те, которые происходят от одного улучшения нравов, без насильственных потрясений политических, страшных для человечества» («Мысли на дороге»). <…>

С этими элементами консервативного миросозерцания у Пушкина органически сочетается, как указано, требование личной независимости и свободы культурного и духовного творчества – принципы, которые в буквальном смысле можно назвать «либеральными». <…>

Необычный монархист

Монархизм Пушкина есть глубокое внутреннее убеждение, основанное на историческом и политическом сознании необходимости и полезности монархии в России – свидетельство необычайной объективности поэта, сперва гонимого царским правительством, а потом всегда раздражаемого мелочной подозрительностью и враждебностью. <…> Можно сказать, что этот взгляд Пушкина на прогрессивную роль монархии в России есть некоторый уникум в истории русской политической мысли XIX века. Он не имеет ничего общего ни с официальным монархизмом самих правительственных кругов, ни с романтическим, априорно-философским монархизмом славянофилов, ни с монархизмом реакционного типа. Вера Пушкина в монархию основана на историческом размышлении и государственной мудрости и связана с любовью к свободе и культуре. <…>

Парадоксальным образом Пушкин упрекает русскую монархическую власть – в революционности. При всем своем благоговении к Петру он называет его «одновременно Робеспьером и Наполеоном – воплощенной революцией» («О дворянстве»). <…> Поэтому он резко высказывается против петровской «Табели о рангах», в силу которой лица из низших слоев в порядке службы проникали в дворянство. <…> «Наследственные преимущества высших классов общества суть условия их независимости. В противном случае классы эти становятся наемниками». <…>

Монархия есть для него единственный подлинно европейский слой русского общества, которому Россия обязана – начиная с XVII века – всем своим культурным прогрессом. Но монархия легко подпадает искушению – и именно в России, при некультурности широких масс общества, искушение это особенно велико – недооценить культурное значение независимых высших классов и в интересах абсолютизма пытаться их ослаблять и связаться с низшими слоями населения. Этим открывался бы путь к уравнительному, губительному для культуры и свободы деспотизму, и, по мнению Пушкина, монархия по меньшей мере со времени Петра вступила на этот гибельный путь. <…>

В основе своей воззрение Пушкина имеет прямо пророческое значение. Каковы бы ни были личные политические идеи каждого из нас, простая историческая объективность требует признания, что понижение уровня русской культуры шло рука об руку с тем «демократическим наводнением», которое усматривал Пушкин и которое стало для всех явным фактом начиная с 1860-х годов, с момента проникновения в общественно-государственную жизнь «разночинцев» – представителей полуобразованных и необразованных классов. <…>

сский образованный класс, а с ним и свобода были поглощены внезапно хлынувшим потопом «демократического якобинства», того стихийно-народного, «пугачевского» «большевизма», который – по крайней мере в 1917–1918 годах – составил как бы социальный субстрат большевистской революции и вознес к власти коммунизм, окончательно уничтоживший в России свободу и культуру.

(Фото: LEGION-MEDIA)

 

События июня

июня 1, 2019

630 лет назад

Гибель султана

На Косовом поле состоялась битва между сербами и османами

В XIV веке турки-османы начали экспансию на Балканы. Воспользовавшись распадом мощного прежде Сербского царства, султан Мурад I с сыновьями Баязидом и Якубом двинулся на Сербию во главе большой армии, насчитывавшей, по разным оценкам, от 27 тыс. до 40 тыс. человек. На Косовом поле захватчиков встретили войска князей Лазаря Хребеляновича и Вука Бранковича, а также союзники сербов – полки воеводы Влатко Вуковича, посланные боснийским королем, и отряд рыцарей-госпитальеров. Всего против османов выступило от 12 тыс. до 33 тыс. воинов. Многие сербские феодалы предпочли не участвовать в битве, а некоторые даже пошли на союз с турками.

Решающее сражение состоялось 15 июня 1389 года на Косовом поле. Эта битва легла в основу множества сербских легенд, но достоверных письменных источников о ней практически не сохранилось. По всей видимости, начало сражения складывалось в пользу сербов, но потом конница Баязида стала теснить сербскую пехоту. Стараясь спасти остатки своего войска, Вук Бранкович отступил, за что навсегда получил клеймо предателя. Сербский воин Милош Обилич, пытавшийся переломить ход битвы, проник в ставку султана и заколол самого Мурада I. Однако командование османской армией тут же принял на себя Баязид, довершивший разгром сербов. Лазарь Хребелянович попал в плен и был казнен в тот же день.

Обе стороны понесли огромные потери. Гибель султана заставила Баязида отступить в свои владения, чтобы предотвратить смуту. Сербы праздновали победу, но турецкий натиск на славянские земли вскоре продолжился. Через несколько лет Сербия потеряла свою независимость. День Косовской битвы – Видовдан, который отмечается 28 июня по новому стилю, – до сих пор остается скорбной датой для сербов, не забывающих посвященные этому сражению народные баллады о подвиге и предательстве.

115 лет назад

«Дельфин» уходит под воду

Введена в строй первая русская боевая подводная лодка

Миноносец № 113, миноносец № 150, «Дельфин» – все это имена первой боевой подводной лодки российского флота. Краткая ее история такова: заложена на Балтийском заводе в Петербурге, с 6 (19) июня 1904 года – в строю. Это первая русская подлодка, спроектированная и построенная не одиночкой-энтузиастом, а группой опытных корабелов и моряков – будущим создателем российских серийных подлодок Иваном Бубновым, инженером-механиком Иваном Горюновым и капитаном 2-го ранга Михаилом Беклемишевым, который и стал ее командиром. Бубнов и Беклемишев хорошо знали устройство иностранных субмарин, но создали оригинальную конструкцию. Они первыми расположили балластные цистерны вне прочного корпуса, что обеспечивало серьезную экономию веса.

Шла Русско-японская война. В ноябре 1904 года «Дельфин» отправился к месту боевой службы во Владивосток, где совершил несколько походов. Субмарина пережила две тяжелых аварии, но всякий раз возвращалась в строй. В 1916 году подводную лодку сначала по железной дороге, а затем на барже и на буксире парохода доставили в Александровск (ныне Полярный) и ввели в состав флотилии Северного Ледовитого океана. Лодка была исключена из списков флота в августе 1917-го и доживала свой век в забвении. Ей даже не позволили стать кораблем-памятником: когда в 1921 году моряки-балтийцы выступили с такой инициативой, оказалось, что лодка уже продана на металлолом. А ведь она была первой…

 

100 лет назад

Хрупкий мир

Версальский договор положил конец Первой мировой войне

После завершения боевых действий осенью 1918 года начались тайные переговоры между представителями сражавшихся держав. В январе 1919-го открылась конференция в Париже, в которой приняли участие дипломаты 27 государств. Переговоры затянулись. Только 28 июня 1919 года в Версальском дворце основные страны – участницы войны смогли подписать мирные соглашения. В этот день был заключен договор между проигравшей Германией и победителями: Британской империей, Францией, Италией, США и Японией. Россия в подписании Версальского договора не участвовала, поскольку еще в марте 1918-го советское правительство заключило сепаратный мир с Германией, обеспечивший выход страны из войны. Сенат США отказался ратифицировать Версальский договор, и год спустя были подписаны особые Вашингтонские соглашения с Германией.

Согласно Версальскому договору Германия, признававшаяся виновницей войны, должна была возместить нанесенный ущерб странам-участницам и выплатить репарации, размер которых не оговаривался. Ей было запрещено иметь регулярную армию и военный флот, а также любые укрепления к западу от Рейна, куда вводились оккупационные войска. Кроме того, договор определял четкие границы между странами в Европе, зафиксировав создание новых независимых государств, таких как Польша, Венгрия, Чехословакия. Главные победители – Англия и Франция – разделили между собой германские колонии в Азии и Африке, ревниво оспаривая друг у друга роль мирового гегемона.

Победившие державы пытались заложить основы мирного существования на долгие годы. Но Версальско-Вашингтонская система международных отношений просуществовала около 20 лет. Мир оказался хрупким: условия договора вызвали тяжелый экономический кризис в Германии и предопределили там всплеск реваншистских настроений, что подготовило почву для прихода к власти нацистов.

 

95 лет назад

Важнейшее из искусств

Совет народных комиссаров принял постановление «Об организации кинодела в РСФСР»

Как известно, Владимир Ленин называл кино «важнейшим из искусств». Большое значение придавал кинематографии и нарком просвещения Анатолий Луначарский. Большевики ценили кино за массовость и доступность, за его пропагандистские возможности. В условиях нэпа в советском правительстве возникли опасения, что киноиндустрия окажется бесконтрольной, и потому были приняты меры по государственной монополизации этой отрасли. 13 июня 1924 года председатель Совета народных комиссаров Алексей Рыков подписал постановление «Об организации кинодела в РСФСР». В постановлении говорилось о создании киномонополии, которая должна была объединить многочисленные предприятия, занимающиеся производством и прокатом фильмов. Организационное бюро новой монополии возглавил один из самых предприимчивых большевиков – Леонид Красин. Так возникло всероссийское общество «Совкино», получившее права на создание, импорт и монопольное право на прокат кинокартин по всей территории Советского Союза, а также имевшее полномочия по предварительной цензуре сценариев. Учредителями этой организации стали Наркомпрос РСФСР, Наркомвнешторг СССР, Высший совет народного хозяйства СССР и Моссовет. На балансе Совкино значились фабрики по производству художественных и просветительских фильмов, кинотеатры, фотоателье, предприятия по производству кинофотоматериалов и аппаратуры, передвижные киноустановки.

Важнейшим проектом Совкино по праву считается фильм Сергея Эйзенштейна «Октябрь» (1927) – эпическое полотно о революционных событиях 1917 года, получившее международное признание. Формально Совкино просуществовало недолго, только до 1930 года, но именно эта монополия стала основой всех будущих организаций, отвечавших за производство и прокат кинокартин в СССР.

40 лет назад

Последний бал разрядки

Между СССР и США подписан договор об ограничении стратегических наступательных вооружений

С начала 1970-х годов в остром противостоянии двух сверхдержав – СССР и США – наступил период уважительных переговоров и демонстративных шагов навстречу друг другу. Этот процесс называли «разрядкой мировой напряженности». Гонка вооружений к тому моменту стала проблемой и для советской, и для американской экономики. Дипломаты двух держав вели переговоры об ограничении производства ядерного оружия.

18 июня 1979 года в Вене генеральный секретарь ЦК КПСС Леонид Брежнев и президент США Джеймс Картер подписали договор об ограничении стратегических наступательных вооружений, вошедший в историю под аббревиатурой ОСВ-2. Впервые в истории договор устанавливал согласованные количественные уровни вооружений – равное для обеих сторон суммарное число баллистических ракет разных типов (2400), а с 1 января 1981 года и их сокращение (до 2250 единиц). Кроме того, им предусматривались ограничения на усовершенствование вооружений и детальный режим взаимных проверок. Предполагал договор и запрет на размещение ядерного оружия в космосе.

Общий доброжелательный тон встречи в верхах продемонстрировал всему мировому сообществу, что СССР и США способны на компромисс ради сохранения мира. Торжественная церемония проходила в Большом редутном зале дворца Хофбург с участием корреспондентов и почетных гостей. Брежнев в то время находился уже не в лучшей физической форме, но после подписания договора энергично обнял американского коллегу и расцеловал его.

Впрочем, вскоре после венских объятий отношения между двумя державами испортились: в конце 1979 года СССР ввел войска в Афганистан, разрядка сменилась новым обострением холодной войны. Американский сенат так и не ратифицировал договор ОСВ-2. Тем не менее основные положения соглашений исполняли и Советский Союз, и Соединенные Штаты.

20 лет назад

Слатинский десант

Российские миротворцы заняли сербский аэропорт в Косове

Весной-летом 1999 года силы НАТО в нарушение международного законодательства в течение 78 дней бомбили территорию Югославии, добиваясь предоставления самостоятельности косовским албанцам. В начале июня президент Югославии Слободан Милошевич согласился вывести армию из Косова. На 12 июня был назначен ввод в этот край международных сил под руководством НАТО, получивших название KFOR (Kosovo force). Ключевым пунктом их базирования должен был стать аэропорт Слатина. В России приняли решение не только перебросить в Косово собственный миротворческий контингент, но и занять Слатину до прибытия натовцев.

Еще в конце мая группа российских военных во главе с майором Юнус-Беком Евкуровым (ныне глава Ингушетии) тайно проникла на территорию аэропорта, чтобы подготовить его к прибытию основных сил. 10 июня миротворцы российского контингента, дислоцировавшиеся в Боснии, получили приказ направить в Косово механизированную колонну ВДВ численностью до 200 человек. В короткий срок отряд под командованием генерала Виктора Заварзина преодолел более 600 км; на пути следования его радушно встречали местные жители – сербы.

Утром 12 июня 1999 года к Слатине подошли британские силы. Они обнаружили, что аэропорт уже занят российскими войсками, которые успели организовать круговую оборону. Главнокомандующий объединенными силами НАТО в Европе американский генерал Уэсли Кларк приказал британцам во что бы то ни стало занять Слатину и «уничтожить русских». Но благоразумие возобладало: британцы отказались исполнить этот приказ, заявив, что «не собираются начинать третью мировую войну».

В течение двух недель продолжались напряженные переговоры, по результатам которых аэропорт остался под контролем российских миротворцев, хотя мог при этом использоваться силами НАТО. Крупномасштабного конфликта удалось избежать. Дерзкая военная операция не сумела помешать натовцам оторвать Косово от Сербии, но спасла престиж России и зафиксировала ее возвращение к независимому курсу во внешней политике.

(Фото: АРХИВ ЦВММ, РИА НОВОСТИ, МАРИНА МАРЧЕНКО/ТАСС)

Республика с королем во главе

июня 1, 2019

450 лет назад, 28 июня 1569 года, в польском городе Люблине была заключена уния, в результате которой на карте Европы появилось новое государство – Речь Посполитая. Долгие годы она была главным соперником Москвы за доминирование в регионе. Ведущий научный сотрудник Института славяноведения РАН, доктор исторических наук Мария Лескинен в интервью «Историку» рассказала о том, что это было за государство и почему спустя два столетия оно подверглось разделу

В польском историческом сознании эпоха Речи Посполитой и по сей день остается основой национального мифа, символом и воплощением как превосходства польской политической системы, так и максимального территориального расширения Польши. В российской традиции эта эпоха ассоциируется в первую очередь с событиями Смутного времени и польской интервенцией. На самом деле обе эти трактовки нуждаются в уточнении.

«Переговоры шли трудно»

– Что стало причиной заключения Люблинской унии, объединившей в федеративное государство Королевство Польское и Великое княжество Литовское?

– Прежде всего это нужно было Великому княжеству Литовскому, поскольку усиливавшееся в первой половине XVI века Московское государство представляло для него серьезную угрозу и в одиночку противостоять восточному соседу оно явно не могло. Кроме того, шла Ливонская война. С другой стороны, в такой унии было заинтересовано польское шляхетское сословие, боровшееся за укрепление своих политических привилегий; значительную роль сыграл рост влияния экзекуционистского движения. Наконец, польский король и литовский великий князь Сигизмунд II Август (правил с 1548 по 1572 год) не имел ни детей, ни надежды, что они появятся (он действительно стал последним из династии Ягеллонов). Соответственно, традиция личной унии Великого княжества Литовского и Короны Польской оказывалась под вопросом, и требовалось как-то урегулировать ситуацию. Насущным также был вопрос об усилении монаршей власти.

Самое главное, пожалуй, заключалось в том, что созрела острая необходимость в реформировании польско-литовской Кревской унии 1385 года, которая как раз возвела первого Ягеллона на престол. Работа над новым договором шла трудно: подготовить его удалось далеко не с первой попытки. Еще с 1562 года был принят ряд актов, касавшихся отношений Сигизмунда со шляхтой. Само заключение унии тоже имело несколько этапов. Переговоры длились с января по конец июня 1569 года. В марте большинство литовских депутатов, отказавшись подписывать документ, покинули заседание сейма, но потом, после решения о переходе значительной части земель Великого княжества Литовского в состав Польского королевства, депутаты были вынуждены вернуться.

– Почему Литва выбрала ориентацию на Польшу, а не на русские земли?

– Думаю, к 1569 году исторического выбора у нее уже не было. Он был, наверное, перед Кревской унией, то есть за два века до рассматриваемых нами событий. Принятие католицизма, что было одним из важнейших условий ее заключения, за это время не могло не оказать влияния: очень многие представители литовской знати теперь были ориентированы на католическую культуру. Более того, средняя литовская шляхта желала обрести весь комплекс прав и привилегий, которыми обладало дворянство Короны Польской. К тому же становилось совершенно ясно, что Московское государство крепнет и централизуется (войны с ним приобрели затяжной характер) и что именно оно является главным противником Великого княжества Литовского.

Московское государство декларировало себя объединителем русских земель, но, с точки зрения жителей Польши и Литвы, «истинная Русь» – это украинские и белорусские территории, регионы, входившие тогда в состав Великого княжества Литовского; они были вне московского круга. А те княжества, которые начала объединять Москва, прежде подчинялись Орде и потому якобы унаследовали от нее не самые лучшие черты, в том числе особенности политического правления. Отсюда такое категорическое отторжение. Уже потом, в XIX веке, из всего этого вырастут этногенетические теории, согласно которым финно-угры или татары «испортили» московитов и по крови (этнически) русские имеют мало общего с белорусами, украинцами и поляками (такие мотивы звучали, в частности, в лекциях поэта Адама Мицкевича и в работах Франчишека Хенрика Духиньского).

– Какой была степень интеграции в рамках этого двуединого государства?

– Речью Посполитой государство именовали сами жители. А официальное название было Королевство Польское и Великое княжество Литовское. Первое часто называли просто Короной, а второе – Литвой. Значительная часть территории Литвы оказалась включена в состав Короны: Подляшье, Волынь, Киевское и Брацлавское воеводства. Во многом, кстати, именно это окончательно переориентировало внешнеполитические интересы нового государства на восток, ведь Корона теперь граничила с Московской державой. Речь Посполитая стала вторым после России крупнейшим государством в Европе.

Но специфика и самостоятельность Литвы сохранялись: у нее оставались прежними администрация, войско и казна, действовал и Литовский статут на так называемом старобелорусском или староукраинском языке, а также собственное судопроизводство.

– Почему по-настоящему единое государство так и не было создано?

– С точки зрения институтов политический организм был единым, однако в силу некоторых исторических и этнокультурных обстоятельств неоднородность двух элементов все же не была преодолена. С польской стороны стремление к интеграции было, конечно, гораздо более явным, мощным и энергичным, но сил все-таки не хватило. Серьезно влияли противоречивые амбиции различных групп шляхетского сословия как Короны, так и Литвы. И естественно, вопрос православия, а позже казацкий фактор тоже сыграли свою дезинтеграционную роль.

Республика шляхты: «золотая вольность»

– Речь Посполитая в переводе значит «республика». Откуда такое название, если правил государством король?

– «Республика» по-латыни – «общее дело». Шляхта считала себя носительницей традиций римского республиканизма, она имела исключительные права и привилегии и потому отождествляла свои сословные интересы с государственными. Благо государства провозглашалось благом «польского народа сарматского» – так именовала себя шляхта. Если во всей Европе того времени формировался абсолютизм, при котором именно король воплощал могущество государства, то в Речи Посполитой король избирался на элекционном сейме, причем с 1573 года избирался всеми шляхтичами, а не только послами сейма. Примечательно, что в XVI–XVII веках сложился этногенетический миф, согласно которому шляхта имеет сарматское происхождение, то есть по крови отличается от автохтонного, некогда завоеванного воинами-сарматами крестьянского населения (отсюда термин «сарматская идеология», или «сарматизм»). В рамках этой идеологии шляхетское сословие признавалось главным в государстве, а политический строй, в основе которого лежат исключительные привилегии шляхты во всех областях жизни (в политике, экономике, культуре и т. п.), единственно правильным. Верность королю являлась, разумеется, важным элементом в числе сарматских добродетелей, но она была связана больше с рыцарскими традициями шляхты. При этом все польские дворяне, независимо от знатности рода, богатства и статуса, считались равными друг другу (потому и характерное обращение Panie bracie, «паны братья»). Не права и свободы, а именно происхождение определяло принадлежность к данному сословию: «Как робких голубей орлица не рождает, так заяц не от льва ведет свое происхожденье» (польский поэт XVI века Миколай Семп Шажиньский). Идеи сарматизма позже определят своеобразие польской национальной мифологии и романтические идеалы польской нации.

Когда Сигизмунд II Август умер, не оставив наследников, шляхта избрала королем французского принца Генриха Валуа. Все, что обуславливает специфический польский политический строй, который именуют «шляхетской демократией» и которым так гордились поляки на протяжении столетий, максимально полное выражение получило именно в подписанных этим монархом «Генриховых артикулах» (впоследствии их принимали все избранные в Речи Посполитой короли). Этот документ закреплял, в частности, сам принцип выборности королей, а также право шляхты на вооруженный мятеж (рокош) в случае нарушения монархом ее сословных прав.

– Откуда вообще взялась традиция избрания короля?

– В XV веке развитие Польши стало отличаться от ситуации в Западной Европе: там шло постепенное формирование централизованных государств, образование абсолютных монархий с опорой на города. А Польша тем временем превращалась в главного экспортера зерна, древесины и скота в остальные европейские страны. Сложившийся в ней особый тип помещичьего хозяйства под названием фольварк был ориентирован на производство зерновых на продажу. Шляхта, перерождавшаяся из рыцарского сословия в помещичье, на этом несказанно обогащалась. Вместе с тем жестче становились экономические формы принуждения, шляхетское сословие монополизировало право обладания земельной собственностью. Во всей Европе только испанское среднее дворянство могло сравниться по численности с польской шляхтой. Согласно разным оценкам, ее доля составляла 10–12% населения, тогда как в других странах доля дворян не превышала 3–5%.

В соответствии с Кревским актом, о котором мы уже упоминали, Литву и Польшу соединяла личная уния, монархи правили пожизненно. Ягеллоны, подобно любой королевской династии, хотели укрепить свою власть как наследственную, стремясь отождествить себя с государством, но шляхта в XV и особенно в XVI столетии все сильнее настаивала на том, что именно ее благо составляет главный интерес государства. Практически каждый следующий Ягеллон вынужден был идти на новые уступки. Вступил в силу ряд статутов, благодаря которым шляхетское сословие закрепило за собой многие привилегии и ввело новые запреты для своих потенциальных социальных соперников – горожан, магнатов и других. Короли постепенно теряли право принятия решений без согласия шляхты.

В XV веке в Польше сложилась сословно-представительная монархия, которая отличалась от аналогичных европейских монархий тем, что шляхта как среднее сословие боролась с магнатерией (крупными землевладельцами) и аристократией. А король, в свою очередь, не мог опереться на города, поскольку они были очень слабыми, горожане практически не участвовали в политической борьбе. Понятно, что доминирование шляхты часто оказывалось проблемой даже в период расцвета Речи Посполитой. Собственно, одна из главных политических проблем XVI столетия, приведших к заключению Люблинской унии, состояла в том, что для ведения войн королю требовались средства, а шляхта не давала своего согласия на новые налоги.

– И это притом, что до конца XVI века еще не было знаменитого принципа Liberum veto, согласно которому решение по любому вопросу принималось только единогласно?

– Да. Он был введен в 1589 году. Согласно этому принципу любые решения вального (всеобщего) сейма, а с 1666 года и региональных сеймиков, принимались лишь при единогласном одобрении всех депутатов. Как правило, именно он ассоциируется с анархией и «нестроениями» в Речи Посполитой, получившими развитие позже, со второй половины XVII века. На практике Liberum veto применялся не так уж часто, но имел важное символическое значение, олицетворяя собой «золотую вольность» (Złota wolność). Несмотря на известные политические последствия, кто-то видит в нем позитивные черты: формировалась своеобразная политическая культура, учитывающая мнение меньшинства, а шляхтичам приходилось учиться владеть не только саблей, но и словом. Быть может, в действительности эти умения были и не столь распространены, но в позднейших интерпретациях, особенно в период воссоздания государственности, кодекс идеального шляхтича и принцип «золотой вольности» стали соотносить с традициями польского демократизма.

«Государство без костров»

– Каков был этнорелигиозный состав шляхты и как он влиял на ее позицию?

– По данным исторической статистики (правда, неоднозначной), в конце XVI века 40% населения Речи Посполитой составляли поляки, 20% – восточнославянские народы, 15% – литовцы, более 10% – немцы, 5% – евреи, а оставшуюся долю – представители других этнических групп, в том числе латыши, татары и армяне. Но каков был этнический и конфессиональный состав шляхты до XVIII века, сказать очень сложно. Для национальных историографий (украинской, белорусской, литовской и отчасти российской) характерна тенденция экстраполировать современные категории на прошлое, отождествляя регион проживания прежде всего с этнической принадлежностью (например, если шляхтич жил на территории нынешней Белоруссии, его называют белорусским). Однако это не всегда исторически корректно. Не говоря уж о том, что не было четкого соотнесения между конфессиональной принадлежностью и регионом проживания.

Для человека из шляхетской корпорации именно принадлежность к ней являлась основным фактором идентификации. Идея «золотой вольности» перекрывала не только имущественные, статусные, но и этнические и конфессиональные различия. Даже когда магнаты добились политического доминирования, идея равенства внутри сословия оставалась стержневой и объединяла всех. Тем не менее, конечно, трудно представить себе православного поляка – это нечто исключительное. Если шляхтич православный, то он, как правило, русин («руський»). Если католик, значит, либо литовец, либо поляк. Но в XVI веке шляхта активно переходила в протестантизм. Поляки не случайно гордились своим «государством без костров»: когда в Европе лилась кровь в войнах между католиками и протестантами, в Речи Посполитой был принят акт Варшавской конфедерации (1573), провозгласивший религиозную толерантность. Этот акт был продиктован в том числе и Люблинской унией, которая не декларировала создания общей государственной церкви. Впрочем, провозглашение веротерпимости касалось в первую очередь различных протестантских конфессий: в то время в Речи Посполитой спасались от гонений многие протестанты из разных стран Европы.

– Занималась ли Речь Посполитая окатоличиванием украинских и белорусских земель?

– С одной стороны, безусловно, можно говорить, что крещение проходило с применением арсенала различных средств. Но с другой, если мы вспомним о православных шляхтичах этих регионов, надо сказать, что они очень часто и сами охотно принимали католицизм (в том числе вследствие умелой пропаганды в иезуитских коллегиях в XVII веке), желая не только обладать сословными правами и привилегиями, но и интегрироваться в польскую общность. Это был вполне добровольный и сознательный шаг. Нельзя не упомянуть, что жители этих регионов склонялись также к грекокатолическому вероисповеданию. Ведь Брестская уния 1596 года, по которой часть православного духовенства перешла в лоно католической церкви с сохранением прежней литургической традиции, была инициирована самими местными иерархами.

Так что до тех пор, пока Контрреформация не вступила в зрелую фазу, а образ истинного поляка еще не был соотносим исключительно с верностью польской католической церкви, окатоличивание шло естественным путем. Прозелитизм, конечно, имел место, но доминирующим фактором он стал позже, уже в XVII–XVIII веках.

Польские «димитриады»

– На какое время пришелся расцвет Речи Посполитой?

– Золотым веком ее государственности считается начальный период: вторая половина XVI – первая половина XVII века. Хотя если мы исходим из категорий истории культуры, там, естественно, будут иные хронологические рамки.

– А если говорить о максимальном геополитическом влиянии?

– Оно было чуть раньше. Геополитическое влияние Польши в Европе достигло пика во второй половине XV века, когда один из Ягеллонов занимал польский трон, а другой оказался сразу на двух престолах (венгерском и чешском), вступив в соперничество с Габсбургами и Люксембургами. Но в 1526 году произошла битва при Мохаче, в которой венгерская армия во главе с королем из Ягеллонов потерпела сокрушительное поражение от турок, и, соответственно, политику на южном направлении пришлось пересмотреть.

За счет неуклонного обогащения шляхты Польское королевство пребывало в таком благополучии, что зачастую теряло свои позиции как раз в силу концентрации на экономических преференциях. Однако не меньшей проблемой, напомним, являлось то, что всякое свое решение король должен был согласовывать со шляхтой. Это очень затрудняло выработку внятной внешней политики.

Польская армия в XVI веке была довольно мощной, славилась своей конницей, храбростью воинов и полководческими талантами гетманов. Главными соперниками оставались Габсбурги. Но Польскому государству мешали не столько они, сколько то, что у него не было четко сформированных и основательных ориентиров – не определился вектор экспансии и притязаний. С одной стороны, главным направлением стало восточное (Россия), а с другой – Речь Посполитая заявила претензии на Балтику, при этом отказавшись от идеи возвращения прежних западных регионов пястовского времени.

– Вторжение в Россию во времена нашей Смуты – это ведь тоже попытка экспансии?

– На тот период, то есть на начало XVII века, приходится формирование знаменитой концепции «от моря до моря». В польской историографии участие Речи Посполитой в событиях Смутного времени называют «димитриадами». Нельзя не отметить, что и сенаторы, и шляхта сначала выступали против этой кампании, считая ее авантюрой, и именно король Сигизмунд III (правил с 1587 по 1632 год) настоял на поддержке планов Лжедмитрия. Те, кого в российской традиции именуют интервентами, то есть участники военного похода в Россию, были не только польскими, но и литовскими шляхтичами, а кроме того, важную часть армии составляли православные реестровые казаки, подданные польского короля. Все они искренне считали, что несут с собой свободу, гармоничное политическое устройство по сравнению с порядками разного рода деспотических государств, к которым, вне всякого сомнения, относили и Московию.

Польские публицисты той эпохи утверждали, что общество и строй Речи Посполитой идеальны во всех смыслах («Польша совершенна во всем», как провозглашал Станислав Ожеховский). В этом были убеждены и  шляхтичи. Но если говорить о государственной политике и о том, почему на самом деле произошла эта интервенция, то тут важнее было другое: Российское государство являлось серьезным противником и опасным соседом на восточных границах, поэтому вполне естественно было воспользоваться его ослаблением. Никто и предположить не мог, что положение Лжедмитрия I на троне окажется таким шатким, в том числе, нельзя не напомнить, вследствие его амбиций и во многом провокационного поведения (открытого неуважения к русским традициям, нормам и т. п.).

Воплощение польскости

– Что такое «Шведский потоп», который считается самым страшным временем в истории Речи Посполитой?

– Это война, начавшаяся с того, что в 1655 году шведы вторглись на территорию Речи Посполитой. Для польского короля дела складывались очень плохо: большая часть территории была захвачена врагом, а литовцы совершили, можно сказать, предательство, заключив Кейданскую унию, по которой Великое княжество Литовское, в сущности, расторгало унию с Польшей, переходя под власть Швеции. Шведы заняли Варшаву, Краков капитулировал, король бежал.

Затем уже от Кракова, то есть с территории Малой Польши, с юга, началось постепенное освобождение страны. Здесь следует обратить внимание на весьма характерное для шляхты многих регионов поведение: освободив собственные земли от шведов, они просто не хотели идти дальше. При этом, поскольку общенациональная политическая жизнь сошла на нет, резко возросла роль региональных сеймиков: не было необходимости для решения каких-то вопросов апеллировать к единому сейму, к тому же усилилась власть магнатов на местах.

Примерно с 1670-х годов стал нарастать кризис, который затронул все сферы жизни общества. Он был следствием войн и оккупации, для серьезного быстрого подъема не хватало ресурсов. Судьба Речи Посполитой теперь все больше зависела от внешних факторов.

– Что в конечном счете стало причиной гибели Речи Посполитой?

– В польской историографии начиная с XIX века существуют две точки зрения на этот счет. Первая – что все дело в шляхетской демократии, которая, достигнув апогея, привела к полной анархии и децентрализации, а свободы переросли в своеволия и бесчинства; что погруженность в сословные и региональные интересы не позволила решать общенациональные проблемы, в первую очередь внешнеполитические, потому что для их решения нужна как раз интеграция. Согласно второй точке зрения, три традиционно враждебных Речи Посполитой государства (Пруссия, Австрия и Россия), воспользовавшись ситуацией, совершили ее разделы. Но справедливее, по всей видимости, говорить о совокупности внешних и внутренних факторов. Если слабое государство неспособно к сопротивлению, прежде всего даже не военному, а социально-политическому, то этим, что называется, грех не воспользоваться, пусть все выглядит и не очень красиво.

Интересно, что и польская историография, и массовое сознание поляков на протяжении нескольких веков, чуть ли не до сегодняшнего дня, главным инициатором и основным поработителем Речи Посполитой представляют Россию. На нее возлагается ответственность за смерть польской государственности. Конечно, отчасти такая трактовка связана с более поздней историей подавления восстаний в Царстве Польском, а также с событиями Второй мировой войны и советско-польскими отношениями, но сама экстраполяция весьма красноречива. Впрочем, хотя Российской империи в какой-то момент разделы были совершенно невыгодны, надо признать, что именно она в конечном счете присоединила большую часть территорий бывшей Речи Посполитой, энергично используя при этом идею воссоединения русских земель под православным скипетром.

– Как характеризуется эпоха Речи Посполитой в польской историографии?

– Как эпоха суверенного и сильного государства, которое потом было разделено и на долгих 123 года (с 1795-го по 1918-й) потеряло свою независимость. Именно утрата государственности и разделение народа создали миф о Речи Посполитой, восстановить которую «во всем ее величии» стремились все без исключения национальные польские движения. В этом смысле Речь Посполитая стала патриотическим и эмоциональным центром польской истории.

До сегодняшнего дня она воспринимается и как воплощение польскости. Все, что сейчас связано с идеалом истинного поляка, патриотизмом, воинскими доблестями, традициями демократической государственности и личной свободы, – все находит истоки в истории Речи Посполитой. И не случайно это название в дальнейшем возникает в наименовании польских государств: Второй Речью Посполитой называют межвоенную Польшу (1918–1939), а Третьей – нынешнюю республику, возникшую в 1990 году, тогда как послевоенная просоветская Польская Народная Республика (1945–1990) воспринимается как чуждая, навязанная извне.

 

1385

Кревская уния: литовский великий князь Ягайло за брак с наследницей польского престола Ядвигой и польский трон дал обещание соединить свои земли с ее владениями.

1569

Люблинская уния: Польская Корона и Великое княжество Литовское объединились в федеративное государство – Речь Посполитую.

1596

Брестская церковная уния, заключенная частью православных иерархов Речи Посполитой с католической церковью.

1605–1619

Участие поляков в интервенции в Россию в составе войск первого и второго Лжедмитриев, а также короля Сигизмунда III.

1652

Первое применение принципа Liberum veto («свободное вето») в Речи Посполитой.

1654

Переяславская рада: договор о воссоединении Левобережной Украины, входившей в состав Речи Посполитой, с Россией; начало Русско-польской войны 1654–1667 годов.

1655

Вторжение шведских войск на территорию Речи Посполитой, вошедшее в историю как «Шведский потоп»; война длилась до 1660 года.

1683

Битва под Веной: разгром турецких войск польским королем Яном III Собеским.

1686

«Вечный мир» с Россией, по которому Речь Посполитая признавала переход под власть Москвы Левобережной Украины, Киева, Запорожья, Смоленска и Чернигово-Северской земли.

1772, 1793, 1795

Три раздела Речи Посполитой между Россией, Пруссией и Австрией, приведшие к ее ликвидации как государства.

 

Что почитать?

Кочегаров К.А. Речь Посполитая и Россия в 1680–1686 годах. Заключение договора о Вечном мире. М., 2008

Смута в России и Потоп в Речи Посполитой: опыт преодоления государственного кризиса в XVII столетии. М., 2016

 

Последний Ягеллон

Скрепив своей подписью Люблинскую унию, последний король из рода Ягеллонов Сигизмунд II Август (1520–1572) завершил объединение Польши и Литвы, начатое его предками. Литовский великий князь Ягайло (Ягелло), первый представитель династии, в 1385 году женился на польской королеве Ядвиге, заключив династическую Кревскую унию.

Его правнук Сигизмунд II, заняв трон в 1548 году, столкнулся не только с военной угрозой со стороны России и Турции, но и с непокорной шляхтой, которая попыталась расторгнуть его женитьбу на Барбаре Радзивилл, молодой вдове из знатного литовского рода. Король отстоял свой брак, но вскоре Барбара умерла (как считают, от яда). Встав вначале на сторону протестантов, Сигизмунд II позже испугался их быстрорастущего влияния и пригласил в Польшу иезуитов, ставших главной силой католической реакции. Он провел важные административные реформы, создал первую постоянную армию («войско кварцяне»), покровительствовал наукам и искусствам. Благодаря его дипломатическому мастерству вырос международный престиж Польши, она сделалась влиятельным игроком европейской политики. Все три брака Сигизмунда II оказались бездетными: династия Ягеллонов на нем пресеклась, а польско-литовский трон остался вакантным.

Француз на польском троне

После смерти создателя Речи Посполитой Сигизмунда II Августа на польский трон претендовали в основном иностранцы – австрийский эрцгерцог Эрнст из династии Габсбургов, шведский король Юхан III Ваза и русский царь Иван IV. Первого поддерживали католики, второго – протестанты, третьего – православные (но грозный царь вел себя так высокомерно, что быстро растерял сторонников среди шляхты).

В конце концов оппоненты сошлись на компромиссной кандидатуре французского принца Генриха (1551–1589) из династии Валуа. Его посол Жан де Монлюк 20 мая 1573 года подписал от имени принца «Генриховы артикулы», согласно которым шляхта с тех пор избирала короля, утверждала все его решения, а в случае нарушения своих привилегий имела право на восстание. Новоизбранный король отправился в свои владения только 2 декабря – без особой охоты, поскольку рассчитывал на французский трон после смерти бездетного брата Карла IX. В январе 1574 года Генрих прибыл в Краков, где был торжественно коронован, но занимался не делами страны, а бесконечными праздниками и балами. Узнав о смерти Карла, он 19 июня тайно покинул страну. Его долго пытались вернуть, но безуспешно: вскоре он взошел на французский престол под именем Генриха III. В декабре 1575 года в Речи Посполитой новым королем был избран трансильванский воевода Стефан Баторий.

 

Польские спонсоры русской Смуты

Владислав IV Ваза

В 1587 году королем Польши был избран 21-летний шведский принц из династии Ваза, Ягеллон по матери. Он вошел в историю под именем Сигизмунда III (1566–1632). В 1592-м он стал и шведским королем, но в 1599 году был лишен трона своим дядей Карлом IX. После этого Сигизмунд, фанатичный католик, развернул борьбу против «врагов веры» – протестантской Швеции и православной Руси.

При помощи советников-иезуитов он пытался подчинить католикам православную церковь в Речи Посполитой (при нем была заключена Брестская уния). В 1604 году он поддержал первого из Лжедмитриев, после его гибели – второго, а в 1609-м направил в пределы Русского государства польскую армию. Правившие в Москве бояре избрали русским царем королевича Владислава (1595–1648), сына Сигизмунда III, с условием принятия им православия. Ни Владислав, ни Сигизмунд на Руси так и не появились, но посланные ими войска и банды наемников жестоко разоряли ее территорию. Хотя в 1612-м поляки были выбиты из Москвы, Владислав продолжал называть себя «царем Московским» вплоть до подписания Поляновского мира 1634 года. После смерти отца Владислав IV занял польский трон, завершив своим правлением золотой век Речи Посполитой.

Казацкая война

В 1647 году польский шляхтич Даниэль Чаплинский напал на хутор казацкого полковника Зиновия Богдана Хмельницкого, увез его жену и забил до смерти малолетнего сына. Этот инцидент положил начало событиям, потрясшим Речь Посполитую. В то время казаки, жившие на южной «украине» польско-литовских владений, были возмущены как попытками шляхты закрепостить их, так и притеснением православной веры, которое усилилось после Брестской унии. Выразителем общего недовольства стал Хмельницкий. Сговорившись с казацкими старшинами и крымским ханом, он в 1648 году был избран гетманом и тут же поднял восстание. Его силы, быстро выросшие с 3 тыс. до 70 тыс. человек, в мае 1648-го уничтожили 20-тысячную польскую армию под Корсунем (ныне Корсунь-Шевченковский). В октябре казаки осадили Львов и угрожали Варшаве, разоряя на своем пути города и помещичьи усадьбы.

В 1649 году Хмельницкий заключил с королем Польши Яном Казимиром Зборовский договор, по которому три украинских воеводства получали автономию. Однако шляхта не утвердила договор, и война возобновилась. С обеих сторон она велась со страшной жестокостью: королевские войска массово истребляли восставших и их семьи, а казаки убивали всех попавших им в руки иноверцев – католиков и иудеев. Иногда на одном дереве вешали поляка, еврея и пса вместе с табличкой: «Лях, жид, собака – вера однака».

Летом 1651 года собранное польскими магнатами войско разгромило казацкую армию под Берестечком; и новый мирный договор оказался далеко не таким выгодным, как предыдущий. Оправившись от поражения, Хмельницкий разбил поляков под Батогом (перебив после этого тысячи пленных) и начал переговоры о союзе с Россией. В 1653 году Земский собор в Москве одобрил принятие казаков в русское подданство. В январе 1654 года в Переяславе (теперь Переяслав-Хмельницкий) была созвана казацкая рада (совет), на которой Хмельницкий и его соратники поклялись «стояти заодно» с Россией. Боярин Василий Бутурлин принял у казаков присягу на верность русскому царю. Россия начала войну против Польши, которая в 1655 году столкнулась также с разорительным шведским нашествием. В 1656-м Виленское перемирие признало всю будущую Украину владением русского царя. Однако в следующем году 61-летний Хмельницкий умер, и его сменил подкупленный поляками гетман Иван Выговский. После заключения им в 1658 году Гадячского договора с Речью Посполитой Украина фактически оказалась разделена на Левобережную (русскую) и Правобережную, оставшуюся под властью Польши. В 1667-м этот статус-кво был подтвержден Андрусовским перемирием, завершившим долгую Русско-польскую войну.

(Фото: НАТАЛЬЯ ЛЬВОВА)

 

Отец династии

июня 1, 2019

Патриарх Филарет, отец царя Михаила Федоровича, первого из династии Романовых, – одна из ключевых фигур русской истории первой трети XVII века. 400 лет назад, в июне 1619 года, он вернулся из польского плена, возглавил Русскую церковь и стал фактическим соправителем своего юного сына

Патриарх Филарет (в миру Федор Никитич Романов) за восемь десятилетий своего земного существования кем только не побывал: придворным баловнем судьбы, смиренным монахом, знатным пленником, главой Церкви и неформальным лидером государства. Мало кто может похвастаться столь переменчивой судьбой. Разве что те, кому довелось жить в смутные времена…

«Это был красивый мужчина»

Федор Никитич родился в середине 1550-х: точный год его рождения до сих пор вызывает споры среди исследователей. Мать будущего патриарха Евдокия Александровна была дочерью выдающегося полководца – князя Горбатого-Шуйского. Федор в семье был старшим и имел шесть братьев и столько же сестер. Как водится, не все дети дожили до зрелого возраста, а в 1601–1602 годах из-за годуновской опалы мир покинули один за другим сразу четверо взрослых братьев Романовых. В итоге к моменту воцарения юного Михаила Федоровича в живых остались лишь сам Филарет, его брат, боярин Иван Никитич по прозвищу Каша, и три их сестры.

В разрядных книгах имя Федора стало появляться достаточно поздно. Первое упоминание о его службе приходится на 1585 год, где он значится среди встречающих литовского посла Льва Сапегу. В следующем году Федору Никитичу, ставшему после смерти отца главой рода, был пожалован боярский чин. Его деятельность и высокое положение в то время – свидетельство близости к государю Федору Иоанновичу, сыну Ивана Грозного. Это и пребывание при дворе, и участие в поездках царя на богомолье. Военные назначения были редкими: похоже, самодержец не хотел надолго отпускать от себя двоюродного брата. Так что военной славы будущий патриарх не стяжал и, судя по всему, к ней не очень стремился.

По представлениям того времени и с женитьбой Федор Никитич припозднился. Его выбор пал на дочь небогатого костромского помещика – Ксению Ивановну Шестову. Обстоятельства позднего брака не совсем понятны. Англичанин Джером Горсей в своих записках заметил, что боярин «был принужден» жениться на Шестовой, которая была «служанкой» его «сестры, жены князя Бориса Черкасского». Литераторы зачастую обыгрывают темную фразу «был принужден» любовью красавца боярина к уездной барышне. Так ли это было – источники умалчивают, но их семейный союз в самом деле кажется удачным. Супруги в разлуке тосковали друг по другу. Уместно отметить и то, что Федор пошел на неравный брак, поставив чувства выше разницы в статусах. Это свидетельствует об известной его независимости, способности на поступок…

Федор Романов был популярен в народе. Голландский купец Исаак Масса писал о нем: это был «красивый мужчина, очень ласковый ко всем и такой статный, что в Москве вошло в пословицу у портных говорить, когда платье сидело на ком-нибудь хорошо: «Второй Федор Никитич»».

Под именем Филарет

У него, выходца из старомосковского боярского рода, было одно неоспоримое преимущество перед титулованными представителями первенствующих кланов и даже в определенной мере перед самим царским шурином Борисом Годуновым – родство с государем. Молва приписывала бездетному царю Федору намерение передать престол именно Никитичам. Однако этого не случилось. Тем не менее для Годунова старший Никитич представлял постоянную угрозу.

В итоге при новом царе родственники прежнего попали в опалу. Нашелся формальный повод: Романовых обвинили в злом умысле «извести государя», о чем донес властям дворовый человек боярина Александра Никитича. Царь Борис решил преподнести всем наглядный урок, чтобы пресечь саму мысль покуситься на Годуновых. Сыск шел «кнутобойно», широким неводом захватывая близких Романовым князей Черкасских, Сицких, Шестуновых, Репниных и дворян Карповых. В июне 1601 года был вынесен приговор. И хотя сам Годунов устранился (приговор выносила Боярская дума), намерения царя были очевидны: Романовы не должны далее возноситься, а Федор Никитич – играть ту роль, которую играл. Он был отправлен в далекий Антониево-Сийский монастырь в Архангельском уезде и пострижен в монахи под именем Филарет. Та же участь ждала Ксению Ивановну, ставшую в иночестве Марфой. Их дети, дочь Татьяна и пятилетний сын Михаил, были сосланы с тетками в Белоозеро (нынешний Белозерск). Позднее эта ссылка окажется на руку юному Михаилу Федоровичу при избрании на царство: будут помнить, что и он, будучи невинным отроком, пострадал от «злодея Бориса».

Это была самая короткая и самая грустная страница биографии Филарета. Жил он в обители под присмотром пристава. Режим был строгий, без какого-либо контакта с внешним миром. Блистательному боярину, баловню и щеголю, еще совсем недавно наслаждавшемуся всеми благами жизни, было трудно свыкнуться с положением «живого мертвеца». Мучимый неизвестностью, он воздыхал о жене: «Чаю, она где близко таково же замчена, где и слух не зайдет»; печалился о детях: «Милые мои детки маленьки… кому их кормить и поить?»; сокрушался из-за лицемерия монахов, «постнически живущих, а злобою всегда промышляющих». В минуты острой тоски даже молил о смерти…

Однако вскоре в его поведении и настроении произошли перемены. Особенно ощутимы они стали в 1605 году. Филарет, как доносил пристав, вдруг стал жить «не по монастырскому чину», смеяться «неведомо чему» и даже грозить старцам: «Увидят они, каков он вперед будет!» Историки сегодня расходятся в толковании причин перепадов в настроении узника-монаха. Самая распространенная версия – появление на Руси самозванца. Но мог ли Филарет предугадать победоносный взлет авантюриста, способный кардинально изменить его судьбу? Скорее перед нами – крик человека, утратившего свое завидное положение, семью, родных, мечтавшего о мести и не имевшего возможности отомстить. Крик отчаяния того, кому только и осталось что смеяться и надеяться на чудо…

В смутное лихолетье

И чудо случилось. Победа Григория Отрепьева открыла новую страницу в жизни Филарета. Лжедмитрий I сделал своего «родственника» митрополитом Ростовским. Трудно сказать, что ощущал в эти месяцы Филарет, хорошо знавший, кто на самом деле занял престол Рюриковичей. Но он, как и многие, играл свою роль, оставаясь внешне лояльным к утвердившемуся в Москве «государю»…

Кто знает, что скрывалось за этой лояльностью? Но уже через год Лжедмитрий I был свергнут. Мера участия Филарета в заговоре Василия Шуйского – величина неизвестная. С одной стороны, едва ли ростовский владыка был в восторге от уступок католикам, сделанных при самозванце. С другой – он был обязан Отрепьеву своим возвращением из забвения. Скорее всего, митрополит был в курсе заговора, но ровно настолько, чтобы в зависимости от его исхода примкнуть к победителю или откреститься от побежденного. Бедствия сделали Филарета осмотрительным, а осмотрительность в Смуту означала искусство быть для всех своим.

В начале царствования Шуйского он отправился в Углич для поиска и освидетельствования мощей погибшего царевича Дмитрия. Новый царь спешил навсегда похоронить легенду о чудесном спасении малолетнего сына Грозного. За это Шуйский будто бы сулил Филарету патриаршество. Тот исполнил порученное, однако место первосвятителя было отдано не ему, а казанскому митрополиту Гермогену. Шуйский предпочел не приближать Никитича, а значит, он его опасался…

Филарет вынужден был вернуться в свою епархию, где и пребывал до октября 1608 года. Удаление от московского двора было равносильно отлучению от активной политики. В 1608-м, с появлением второго самозванца, в Смуту оказались втянуты города и уезды, лежащие к северу от Москвы. Шуйский терпел одну неудачу за другой. Многие города «отступиша» от непопулярного царя. Но Ростов остался верен ему: здесь отказались целовать крест Тушинскому вору, как называли Лжедмитрия II. По-видимому, это «крепкостояние» ростовцев было связано с отказом их митрополита покинуть епархию и перейти в стан самозванца. Ополченцы даже вознамерились освободить Суздаль от «вора», но были разгромлены. Тушинцы на плечах отступающих ворвались в Ростов и учинили там кровавую резню. Затворившийся с жителями в соборе Филарет был схвачен, облечен в «ризы язычески», увенчан татарской шапкой и с позором отвезен в лагерь самозванца.

Тушинский патриарх

Но здесь все вновь переменилось: Лжедмитрий II посчитал выгодным возвысить и обласкать ростовского владыку. Филарет на скорую руку был «наречен патриархом Московским», притом что в Москве патриархом оставался Гермоген. Примечательно, что пребывание Филарета в Тушинском лагере впоследствии сыграло важную роль в избрании на царство его сына – Михаила Романова. Вольные казаки (бывшие тушинцы, участвовавшие потом в освобождении Москвы от интервентов) резонно рассудили, что за тушинское прошлое Михаил Федорович преследовать не станет, раз уж в стане второго самозванца оказался и его отец. Голос казаков, сбитых в станицы, был тогда очень весом.

Между тем «тушинское пленение» Филарета нашло слабое отражение в источниках. Келарь Троице-Сергиева монастыря Авраамий Палицын позже свидетельствовал, что тушинцы держали своего патриарха в неволе, «блюли того всегда крепкими сторожми». Но скорее всего, Авраамий сознательно искажал картину, желая «венцом мученическим» угодить Филарету. В реальности владыка вел себя, видимо, весьма осмотрительно, стараясь, с одной стороны, не скомпрометировать себя тесным общением с «вором», а с другой – не раздражать его. Что бы позднее ни писали апологеты патриарха, он все-таки предпочел компромисс с Лжедмитрием II, но не его обличение. Филарет, по определению все того же Авраамия, «был разумен, не склонялся ни направо, ни налево».

В канун распада Тушинского лагеря Филарет примкнул к тем, кто предложил выйти из кризиса, пригласив на московский трон польского королевича Владислава – сына Сигизмунда III. Знатное происхождение королевича должно было положить конец соперничеству боярских кланов внутри страны, а родство с королем – войне с Польшей. Идея получила распространение среди русской элиты, но агитировать за нее Филарету пришлось уже в Москве.

Весной 1610 года он был освобожден отрядом Шуйского и доставлен в столицу. Царь Василий принял его с честью и без каких-либо упреков. Впрочем, это уже не имело большого значения. Время Шуйского истекло: после поражения при Клушине в июне 1610-го он был сведен с царства и пострижен в монахи. В августе того же года Семибоярщина заключила договор с польским гетманом Станиславом Жолкевским об избрании на царство королевича Владислава.

Посольская «теснота»

Водворившийся в Москве Жолкевский понимал, насколько непрочно здесь положение Владислава, отец которого, выученик иезуитов, не собирался отпускать сына и был против перемены им веры (переход его в православие значился одним из пунктов договора). Более того, Сигизмунд III заговорил о присяге русских людей не королевичу, а себе. Неудивительно, что в Москве снова задумались об избрании царя из своих. Жолкевский на всякий случай решил опередить события – удалить из столицы самых опасных соперников Владислава, включая… Филарета. В данном случае отец пострадал за сына: именно тогда имя Михаила Романова впервые было названо в качестве вероятного кандидата на престол, но расплачиваться пришлось ростовскому владыке. Гетман посчитал, что юный Михаил без отца неопасен. Тут, кстати, подвернулся и удобный повод для удаления того из Москвы – начало переговоров с Сигизмундом, войска которого уже год безуспешно осаждали Смоленск.

В сентябре 1610 года Филарет и князь Василий Голицын отправились во главе посольства в королевский лагерь. Целью переговоров было добиться исполнения статей августовского соглашения и прекращения осады Смоленска. Но Сигизмунд III не собирался выполнять договор. Он потребовал, чтобы послы побудили защитников сдать город. Когда Филарет и Голицын решительно отказали ему, король прибегнул к весьма действенному методу кнута и пряника. Великим послам он угрожал, а младшим членам посольства раздавал грамоты на земли. Устоять перед таким соблазном было трудно. Посольство раскололось: большинство настаивало на принятии условий короля, однако Филарет с Голицыным, «видя королевскую неправду», продолжали упорствовать. Их упрямство не поколебала даже грамота от московских бояр с требованием выполнить волю Сигизмунда. «Эта грамота писана без патриаршего согласия [то есть без согласия Гермогена. – И. А.], – объявил Филарет, – хотя бы мне смерть принять, я без патриаршей грамоты о крестном целовании на королевское имя никакими мерами ничего не буду делать».

В ситуации повсеместного «разброда и шатания» позиция великих послов вселяла надежду. Для формировавшихся тогда патриотических сил это было важно: увязнув под Смоленском, Сигизмунд не мог подкрепить чем-то весомым свои притязания непосредственно в Москве. Когда весной 1611 года Первое земское ополчение подошло к столице, в окружении короля признали бесполезность продолжения переговоров. Филарета и Голицына объявили пленниками. Посольская «теснота» сменилась для них «мучениями» и «скорбью» заключения.

Знатный пленник

Это было уже третье пленение Филарета. Впрочем, плен плену рознь. Василий Шуйский с братом тоже томились в польском плену, но лишь для того, чтобы Сигизмунд смог насладиться своим триумфом. Их провезли по улицам Варшавы на потеху толпе. Филарет же был пленником иного сорта, цена которого сильно возросла с избранием Михаила Федоровича на царство. До владыки доходили известия о предвыборной борьбе в Москве в конце 1612 – начале 1613 года, но положение пленника побуждало скрывать свои мысли и уж тем более эмоции. «Вы нехорошо сделали: меня послали от всего государства послом просить Владислава в цари, а сами избрали государем моего сына, – упрекал он при встрече в 1614 году русского посла в Варшаве Федора Желябужского. – Могли бы выбрать и другого, кроме моего сына. За это вы передо мной неправы, что сделали так без моего ведома».

Линия, избранная тогда Филаретом, – свидетельство того, что жизненные перипетии превратили его в изощренного политика. Королю и королевичу он раз за разом напоминал о незаконности его и Голицына заключения: мы послы, а не «вязни» (пленники). Поскольку в окружении Сигизмунда далеко не все были в восторге от королевского самоуправства, подобные напоминания в значительной степени сводили на нет преимущества от обладания знатными пленными. В самом деле, имея пленников, можно было вести торг, а вот с захваченными послами дело обстояло много труднее. Торг польская сторона все же попыталась навязать, на что Филарет отвечал, что лучше оставаться ему «в великом утеснении», чем жертвовать ради него хоть пядью русской земли.

Именно в Польше у Филарета вызрело чувство абсолютного неприятия Запада в его польско-католическом обличии. Заключение превратило прежнего любопытствующего «западника» в твердого поборника православия. Однако рационализм помог ему сохранить разумное равновесие между неприятием латинства и интересами государства. Вернувшись в Москву, он будет поддерживать заимствование передовых технических и военных достижений Запада, но при этом решительно пресекать даже малейшее отступление от православия.

Деулинское перемирие 1618 года принесло Филарету долгожданную свободу. Договор предусматривал обмен пленными, и первым в перечне было имя владыки, возраст которого перевалил уже за 60 лет.

Великий государь

24 июня 1619 года, через 10 дней после торжественного въезда Филарета в столицу, патриарх Иерусалимский Феофан III посвятил его в московские патриархи. Свободное место первосвятителя, специально приберегаемое для Филарета, наконец было им занято. Для новой династии это означало ее дальнейшее упрочение на престоле, ведь византийская модель «симфонии властей» предполагала присутствие рядом с государем патриарха. Этим достигались долгожданная полнота и необходимая гармония власти светской и власти церковной. Но в данном случае скрепы оказывались еще более прочными: Филарет стал официальным соправителем сына. Он получил титул великого государя, причем не просто как отец «по плоти», – в его лице с царской властью соправительствовала сама Церковь.

Именно при Филарете византийская модель «симфонии властей» в ее российском варианте обрела свое законченное выражение. Даже внешне патриаршая власть, по подобию власти царской, обзавелась приказами и целой иерархией слуг во главе с патриаршими боярами. По сути, с расширением судебной юрисдикции, с подтверждением и умножением привилегий в жалованных грамотах, с отменой стесняющих духовенство норм светского права Церковь при Филарете превратилась в своеобразное государство в государстве. Понятно, что подобное течение дел противоречило развитию страны на путях централизации и абсолютизма. Но пока был жив Филарет, никто не осмеливался противиться его воле. Нарыв прорвется позднее – в столкновении царя Алексея Михайловича и патриарха Никона…

Филарет вовсе не ограничился ролью управленца. Он был способен генерировать идеи. При нем задача преодоления Смуты и восстановления страны приобрела масштабность и получила все шансы на реализацию. Для этого требовалась политическая воля: ее не хватало у первого великого государя, но было в избытке у второго. Если разобраться, то «двоевластие», возникшее с появлением двух великих государей, больше походило на привычное «единовластие», когда без участия и одобрения Филарета не принималось ни одно важное решение.

«Самому царю боятися его»

Зрелый Филарет поражает своей властностью, особенно заметной на фоне «кротости» сына. Беспощадный критик патриарха, младший его современник архиепископ Астраханский Пахомий писал, что тот был «нравом опальчив и мнителен, а владетелен таков был, яко и самому царю боятися его». Что уж говорить о придворных, рискнувших вызвать неудовольствие быстрого на расправу патриарха! «Боляр же и всякого чина царского синклита зело томляше заточенми необратными и инемы наказанми», – отмечал Пахомий.

Список удаленных Филаретом от московского двора постоянно обновлялся. Однако гнев патриарха вовсе не следствие его сумасбродства. Опала обрушивалась на людей, противившихся его начинаниям. Так, были удалены Салтыковы, родственники матери царя, великой инокини Марфы, прежде бывшие в большой чести. Они привыкли самоуправствовать – и поплатились. Позднее от должностей отстранили тайных доброхотов Сигизмунда III, не поддержавших намерение Филарета взять реванш за Смуту.

Надо заметить, что властность патриарха вовсе не подразумевает отсутствие у него явных и тайных противников. Несогласных с его курсом было предостаточно. Когда в 1631 году он искал кандидатов на пост командующего армией, которая должна была вернуть Смоленск, ему, как позднее писал один из современников, пришлось выслушать такое, «что всякий человек, кто боится Бога и помнит крестное целование, таких слов говорить не станет». Подковерная борьба придворных «партий», которую даже Филарет не мог обуздать, заставляла его держать свои намерения в тайне и опираться на узкий круг доверенных людей. Так продолжалось до самой смерти патриарха в октябре 1633 года.

В быту он был скромен и «не сребролюбив». Предпочитал во всем порядок, выделялся расчетливостью. В старости стал совсем не похож на того боярина-щеголя, который своими богатыми нарядами поражал москвичей. Бережно носил единственный белый шелковый клобук. Старые сапоги отдавал в починку. В последнем Филарет был удивительно схож со своим великим правнуком Петром I, который явился на коронацию жены Екатерины в латаных-перелатаных туфлях, купленных на заработки «плотника Петром Михайловым» на верфях Ост-Индской компании.

Впрочем, схожи они были не только своей бережливостью. Оба отличались умом и волей, оба защищали свою власть не ради власти, а ради величия и процветания державы Романовых.

 

Родственники грозного царя

Род Романовых принадлежал к элите русского общества. Издавна служивший московским князьям, он особенно возвысился благодаря браку Анастасии Романовны, урожденной Захарьиной-Юрьевой, с царем Иваном IV. Старший брат царицы Никита Романович, отец будущего патриарха Филарета, сделал блестящую карьеру при дворе, сумев упрочить свое положение даже после смерти Анастасии и достигнуть чина боярина-дворецкого. Надо сказать, что переменчивый нравом Иван Грозный сохранял привязанность к родственникам своей первой супруги, «мудрой, добродетельной и благочестивой», как писал о ней английский посланник Джером Горсей. Так что опалы чудесным образом обошли тогда Романовых стороной. Опричные и послеопричные потрясения они пережили, сохранив целостность рода, в свойстве со многими знатными и влиятельными фамилиями. В этом отношении их можно сравнить разве что с Шуйскими – обстоятельство немаловажное и до сих пор историками недооцененное, ведь именно эти два рода сыграют важную роль в Смуте, делегируя на опустевший престол своих представителей.

 

Что почитать?

Козляков В.Н. Михаил Федорович. М., 2010 (серия «ЖЗЛ»)

Богданов А.П. Патриарх Филарет. Тень за троном. М., 2014

(Фото: FAI / LEGION-MEDIA)

Воля без народа

июня 1, 2019

Основанная 140 лет назад, в июне 1879 года, революционная организация «Народная воля» прославилась целой серией политических убийств, самым громким из которых стала «казнь» Александра II

Что и говорить, именно тогда политический террор сделался для радикалов одним из самых удобных способов заявить о себе во весь голос. Народовольцы, видевшие в нем едва ли не главное орудие в борьбе с правительством, выражаясь современным языком, пропиарили русских революционеров по всему миру – от Берлина до Монтевидео. Они, пользуясь удачным определением Георгия Плеханова, действительно остановили на себе «зрачок мира».

Что же заставило мирных пропагандистов взяться за бомбы и револьверы? Каковы в целом причины возникновения экстремистских настроений в рядах народничества?

Хождение в народ

В мемуарах участников событий (например, Михаила Фроленко, Николая Морозова и других) можно прочитать, что толчком к расколу организации «Земля и воля», существовавшей в 1876–1879 годах и занимавшейся главным образом пропагандой революционных идей, стало появление в Петербурге активного землевольца Александра Соловьева. В разговорах с товарищами он не скрывал, что собирается убить императора Александра II за то, что власти жестко преследуют пропагандистов-народников в деревне.

Задумка Соловьева вызвала бурные дискуссии в руководстве «Земли и воли». Участница организации Вера Фигнер вспоминала об одном из эпизодов тех горячих споров: «Возмущенный Попов воскликнул: «Если среди вас найдется Каракозов, то не явится ли и новый Комиссаров, который не пожелает считаться с вашим решением?!» На это друг Попова Квятковский, вместе с ним ходивший в народ, крикнул: «Если этим Комиссаровым будешь ты, то я и тебя убью!»». Речь шла о крестьянине Осипе Комиссарове, который в 1866 году помешал Дмитрию Каракозову застрелить Александра II у ворот Летнего сада в Петербурге. В конце концов землевольцы пришли к соломонову решению, позволив членам организации в частном порядке помогать Соловьеву в подготовке покушения на царя. Впрочем, оно не удалось, Соловьев был казнен.

Однако все это вряд ли можно считать истинной причиной раскола «Земли и воли». Настоящие его причины лежали гораздо глубже. Начнем с того, что программа «Земли и воли» распадалась на организаторскую и дезорганизаторскую части. В первой из них провозглашалось, что основным методом действий народников остается мирная пропаганда идей социализма среди крестьян, для чего революционеры должны овладеть профессиями, необходимыми в деревне, и постепенно врастать в крестьянскую среду. Именно этим в массе своей и были заняты землевольцы, работавшие учителями, как тот же Соловьев, фельдшерами и даже кузнецами.

Дезорганизаторская же часть программы подразумевала создание небольшой (13–15 человек) группы боевиков, перед которой ставились вполне определенные задачи. Она призвана была защищать подпольную организацию от шпионов и предателей, а также устанавливать связи с офицерами и по возможности привлекать на свою сторону чиновников центральных учреждений. Содержался в ней очень важный и весьма действенный, как оказалось, пункт о необходимости истребления наиболее вредных (то есть наиболее выдающихся) членов правительства «и вообще людей, которыми держится тот или иной ненавистный порядок». Каковы должны были быть критерии отбора жертв землевольческого террора, оставалось неясным…

В деревне пропагандистов на их нелегком пути поджидали две основные трудности. Во-первых, народников заедала их легальная работа, исполняемая в соответствии с приобретенной ими профессией. Труд по 10–12 часов в сутки не всегда выдерживали даже привычные к физическим нагрузкам люди, а главное – он не оставлял времени для регулярной пропаганды. Не будешь же по ночам стучаться в избы к спящим мужикам и бабам с предложением рассказать кое-что о социализме!

Во-вторых, со временем завоеванные народниками доверие и поддержка крестьян насторожили и возмутили тех, кто имел в деревне реальную власть. Полетели доносы, обеспечившие пропагандистам звание «врагов общественного порядка» и строгий надзор полиции. Землевольцы еще раз убедились, что при отсутствии правильной политической жизни в империи их поселение в деревне – вещь небесполезная для крестьян в их повседневном быту, но, по сути, напрасная трата сил и времени с точки зрения подготовки революции.

Террор на пороге

Гораздо более перспективной, живой и боевитой выглядела работа в городах. Деятельность дезорганизаторской (боевой) группы землевольцев вскоре стала играть самостоятельную и достаточно важную роль.

В короткий период с февраля по май 1878 года последовали убийства начальника штаба Киевского губернского жандармского управления барона Густава фон Гейкинга и агента сыскной полиции рабочего Акима Никонова, было совершено покушение на заместителя киевского губернского прокурора Михаила Котляревского. В августе того же года в центре Петербурга Сергей Кравчинский (будущий писатель Степняк-Кравчинский) заколол кинжалом шефа российских жандармов генерала Николая Мезенцева. В феврале 1879 года были убиты харьковский губернатор Дмитрий Кропоткин и предатель Николай Рейнштейн, а в марте произведен выстрел через окно кареты в нового шефа российских жандармов Александра Дрентельна. При этом работа дезорганизаторов не ограничивалась покушениями на тех или иных чиновников и расправой с предателями. Еще в 1876-м они организовали лихой побег из тюремного госпиталя Петра Кропоткина – двоюродного брата убитого харьковского губернатора и будущего корифея российского и европейского анархизма. Два года спустя Фроленко, устроившись надзирателем в Киевский тюремный замок, освободил из него своих товарищей Льва Дейча, Якова Стефановича и Ивана Бохановского.

Иными словами, чем дальше, тем большей части землевольцев становилась абсолютно понятной бесперспективность их поселения в деревне при существующем режиме. Усилия же дезорганизаторов, казалось, приближали революцию и к тому же сделали «Землю и волю» широко известной в России и за ее пределами. Да, от покушений на царя и высших чиновников самодержавный режим не рухнул, но террор, как представлялось тогда, превращал революционеров из мальчиков для битья в серьезных оппонентов Зимнего дворца.

К весне 1879 года (когда и появился в Петербурге Соловьев) разногласия между сторонниками традиционной работы с крестьянами («деревенщиками») и «политиками», отстаивавшими переход к новым формам борьбы с режимом, приняли настолько острый характер, что в итоге решено было созвать съезд ведущих деятелей «Земли и воли», чтобы попытаться разобраться с этими разногласиями. Прежде всего подпольщики озаботились местом проведения съезда, выбирая между Тамбовом и Воронежем. К июню остановились на Воронеже, поскольку туда, в знаменитый Митрофаньевский монастырь, съезжалось много богомольцев, среди которых легко можно было затеряться десятку-другому молодых людей.

Сторонники террористической борьбы предпочли собраться еще до начала съезда, чтобы, во-первых, прикинуть, сколько их и на кого они могут рассчитывать, а во-вторых, выработать общую позицию. В качестве места сбора выбрали Липецк, расположенный недалеко от Воронежа и имеющий славу курорта с лечебной водой, так что новые люди там тоже несильно бросались в глаза.

Совершенно неожиданно в Липецк пригласили и Андрея Желябова. Неожиданно потому, что он был известен как завзятый пропагандист и противник террора. Но настроения среди землевольцев, видимо, действительно менялись на глазах: подумав, Желябов дал согласие на участие в единичном террористическом акте – убийстве Александра II. В Липецке он, к удивлению многих товарищей, уже развивал стройный план действий боевой организации.

По мнению народников-мемуаристов, такая перемена во взглядах имела чисто психологическое объяснение. Не приходилось сомневаться, что террор со стороны правительства не оставлял российским революционерам иной судьбы, нежели высылка, тюрьма или даже казнь. Поэтому решение изменить ситуацию одним махом показалось Желябову вполне разумным или во всяком случае более перспективным в сравнении с печальной участью пропагандиста при отсутствии результата.

Приговор царю

Целью сбора в Липецке не являлось коренное изменение программы «Земли и воли» – на это радикалы пока не замахивались. Здесь в первую очередь обсуждались такие вопросы, как образование мощной боевой организации и предоставление ей необходимой свободы действий. О заговоре, захвате власти и последующей передаче ее народу речь, конечно, тоже заходила, но с этой идеей на данный момент можно было только спорить или соглашаться – ее время еще не пришло. О народе, явно неготовом массово поддержать революцию, решили пока не вспоминать. Будущим народовольцам гораздо более важным представлялось обсуждение организационных проблем, решение которых позволяло бы перейти от оборонительных действий к наступательным.

Дело в том, что непрерывными высылками, тюремными сроками, а то и казнями радикалов правительство ошеломило и растревожило общество. Все чаще можно было услышать, что дальше так жить нельзя, что надо положить конец подобным порядкам. Изменить ситуацию небольшой группе боевиков-землевольцев было явно не под силу, а потому насущно необходимым оказывалось создание хорошо законспирированной организации. Об этом-то и говорили в Липецке. Организацию предлагалось разделить на несколько отделов, один из которых станет добывать деньги, другой – готовить и печатать неподцензурные материалы, третий – разыскивать новых бойцов, четвертый – разрабатывать главный удар. Все они должны были управляться неким Центром, обладавшим, по сути, диктаторскими полномочиями.

Хотели они того или нет, размышления и предложения участников липецкой встречи вступали в явное противоречие с некоторыми программными положениями «Земли и воли». В ее программе, в частности, значилось: «Революция – дело народных масс. Подготовляет их история. Революционеры ничего поправить не в силах. Они могут быть только орудиями истории, выразителями народных стремлений. Роль их заключается только в том, чтобы, организуя народ во имя его стремлений и требований и поднимая его на борьбу… содействовать ускорению того революционного процесса, который, по непреложным законам истории, совершается в данный период [здесь и далее курсив наш. – Л. Л.]». Ниже в первом же номере газеты «Земля и воля» подчеркивалось: «Мы должны помнить, что не этим путем [то есть террористическими актами. – Л. Л.] мы добьемся освобождения рабочих масс. <…> Террористы – это не более как охранительный отряд, назначение которого – оберегать работников среди народа от предательских ударов врагов». Наконец, «Земля и воля» категорически отказывалась от политической борьбы, видя в ней «погоню за случайной и временной целью». С подобными заключениями новоиспеченные «политики» согласиться никак не могли.

В завершение липецкой встречи, положившей начало движению народовольцев, Александр Михайлов зачитал обвинительную речь против Александра II. Ему вменялись в вину обман народа щедрыми обещаниями и посулами, лицемерие его реформ, нищета народных масс, жестокий разгром Польского восстания 1863–1864 годов, казни радикалов в Киеве, Одессе и Петербурге, варварское обращение с политическими заключенными. В результате одиннадцать молодых людей, собравшихся в Липецке, среди которых не нашлось ни одного защитника царя-освободителя, вынесли Александру II смертный приговор, после чего переместились в близлежащий Воронеж.

Из Воронежа в никуда

Разговор на воронежском съезде получился очень тяжелым, а порой и излишне нервным. Оно и понятно, ведь спор касался собственно народнических, давно выработанных, а потому освященных традицией убеждений. Теоретические разногласия, зачастую непростые личные отношения, вызывавшие взаимное недоверие, – все это выплеснулось на съезде в полной мере. Кроме того, добавилось не дающее покоя многим ощущение, которое лаконично сформулировала Вера Фигнер: «Нас приглашали к участию в политической борьбе, звали в город, а мы чувствовали, что деревня нуждается в нас, что без нас темнее там».

Прямое столкновение «деревенщиков» и «политиков» произошло уже на первом заседании, когда незначительным большинством голосов за последними все-таки было признано право пропагандировать свои взгляды в землевольческой печати. Вскоре после этого съезд покинул один из столпов «Земли и воли» Георгий Плеханов, сказавший на прощание: «В таком случае, господа, мне здесь больше делать нечего. Приняв свое решение, вы тем самым признали, что «Земля и воля» как носительница и выразительница революционно-народнических идей отныне перестает существовать».

Однако в Воронеже организация, вопреки словам Плеханова, существовать еще не перестала. Здесь был достигнут некий компромисс, хотя все понимали, что его хватит в лучшем случае на несколько месяцев. Так оно и произошло. Поводы к неудовольствию, взаимным упрекам, а в конце концов и к розни возникли на чисто практической почве: «деревенщики» и «политики» не могли поделить деньги, собранные на продолжение революционной работы; в подпольной типографии отказывались печатать статьи тех или иных землевольцев в зависимости от взглядов наборщиков и т. п. По утверждению Фроленко, к концу лета возобладало настроение, отраженное в следующем тезисе: «Лучше полюбовно разойтись, чем враждуя, ссорясь дружить». В августе 1879 года «деревенщики» из формулы старой организации выбрали себе «землю» и стали называться «Черным переделом», а «воля» досталась «политикам», объединившимся под именем «Народная воля».

Позже будет еще много всего. Подрыв царского поезда под Москвой, взрыв столовой в Зимнем дворце, попытка минировать Каменный мост в Петербурге, подкоп под Малую Садовую улицу и, наконец, две роковые бомбы на набережной Екатерининского канала, оборвавшие жизнь императора. Но «Народная воля», насчитывавшая в период своего расцвета около 500 членов, занималась не только террором. Народовольцы создали Рабочую и Военную организации (группы), вели успешную пропаганду среди студентов, наладили выпуск неподцензурной газеты и даже завели своего агента (легендарного Николая Клеточникова) в Третьем отделении. Однако все это не помогло им достичь цели – освобождения народа – без его участия и поддержки, чисто террористическими методами. Путь, начавшийся в Липецке и Воронеже, увел в никуда множество деятельных, решительных молодых людей и в конечном счете стоил некоторым из них жизни.

Лучшим финалом рассказа о создании, да, пожалуй, и обо всей деятельности «Народной воли» мог бы стать короткий, но о многом говорящий диалог, состоявшийся между ветераном пропагандистского движения Дмитрием Рогачевым и членом Исполнительного комитета (руководящего органа «Народной воли») Аароном Зунделевичем. Его передал писатель Владимир Короленко:

– Скажите, Зунделевич, – спросил Рогачев, – что вы имели в виду, посягая на жизнь царя, которого весь народ еще признавал своим освободителем?

На этот вопрос, поставленный в упор, Зунделевич несколько смешался. Очевидно, готового ответа у него не было.

– Мы думали, – ответил он, – что это произведет могучий толчок, который освободит присущие народу силы и послужит началом социальной революции.

– Ну а если бы этого не случилось и народ социальной революции не произвел… как и вышло в действительности… Тогда что?

Зунделевич задумался, как бы в колебании, и потом ответил:

– Тогда… тогда мы думали… принудить…

Правда, неплохо для демократа, сторонника передачи власти народу и борца за социалистические идеалы? Видимо, Зунделевич и иже с ним разделяли мнение, выраженное неким неглупым циником: «От народа, запуганного деспотизмом властей или радикалов, трудно ожидать живости ума».

 

Что почитать?

Троицкий Н.А. Крестоносцы социализма. Саратов, 2002

Ляшенко Л.М. Декабристы и народники. Судьбы и драмы русских революционеров. М., 2016

 

 

Гиперболоид инженера Шухова

июня 1, 2019

Знаменитая Шуховская башня на Шаболовке является непревзойденным памятником инженерной мысли, по праву занимающим почетное место в ряду выдающихся достижений человечества

Ее изображение долгое время было символом Центрального телевидения СССР, оно же стало заставкой популярной передачи «Голубой огонек». Создателем башни-гиперболоида является наш соотечественник, великий русский инженер, почетный академик Владимир Григорьевич Шухов. В этом году исполняется сто лет, как он приступил к работе над проектом башни. Ее строительство велось в годы Гражданской войны, в обстановке всеобщей разрухи. Невзирая на трудности, Шухов не покинул родину, хотя его не раз звали на Запад, обещая прекрасные условия для жизни и творчества. «Оставьте мне мои тетради с формулами, и я буду работать», – говорил Владимир Григорьевич, сыновья которого между тем воевали в белой армии…

Башня для мировой революции

Шухов не сомневался, что башни, мосты, резервуары нужны при любой власти, а значит, рано или поздно возникнет необходимость в тех, кто может их проектировать и строить. Так и вышло: ум и способности изобретателя понадобились большевикам фактически уже через год после Октябрьского переворота. Свои инженеры у них были, но всего-то двое – Леонид Красин и Глеб Кржижановский. «Для обеспечения надежной и постоянной связи центра республики с западными государствами и окраинами республики поручается Народному комиссариату почт и телеграфов установить в чрезвычайно срочном порядке в г. Москве радиостанцию, оборудованную приборами и машинами, наиболее совершенными и обладающими достаточной мощностью для выполнения указанной задачи», – говорилось в постановлении Совета рабочей и крестьянской обороны, подписанном Владимиром Лениным 30 июля 1919 года. Однако работу над проектом радиобашни Шухов начал еще до этого постановления.

Возведение радиостанции было делом чрезвычайной важности: все занятые на строительстве признавались мобилизованными и не подлежали призыву в армию до его окончания. Любое госучреждение должно было оказывать максимальное содействие стройке, ее основные сотрудники обеспечивались жильем и продуктами. Шухов также получил право на красноармейский паек, в который входили сахар, хлеб, масло, соль, мука, чай, перец и рыба. Доверие инженеру оказали большое, но и ответственностью наделили немалой, ежели что – могли и к стенке поставить по законам военного времени.

Это была не первая длинноволновая радиостанция в Москве. Еще в 1914 году всего за три месяца соорудили радиостанцию на Ходынском поле. Причиной тому стала Первая мировая война, а именно необходимость в оперативной беспроводной радиосвязи с союзниками по Антанте. Кроме всего прочего, боевые действия на Балтийском море повлекли за собой нарушение работы подводных телефонных кабелей, соединявших Россию с Европой. Ходынская радиостанция была только передающей, с ее помощью связывались с Парижем и Римом. Она прослужила до 1922 года, пока не сгорела.

Ленин поставил задачу построить новую мощную радиостанцию, позволяющую пропагандировать идеи мировой революции на тысячи километров, ускоряя тем самым ее наступление. Вскоре такая радиостанция была создана Государственным объединением радиотехнических заводов. Она полностью оправдывала ожидания вождя пролетариата, обеспечивая связь со всеми регионами страны и даже с Америкой. Для столь мощных радиопередатчиков требовалась соответствующая антенна, башня огромной высоты – 350 метров. Ее-то и должен был спроектировать Шухов.

Занятно, что в качестве первого места прописки башни выбрали Кремль, но колокольня Ивана Великого и древние соборы создавали естественные помехи для бесперебойной радиосвязи. В поисках наиболее подходящей площадки остановились на захолустной Шаболовке, малоэтажная деревянная и промышленная застройка которой не препятствовала возведению металлического гиперболоида. Это была территория обширного фруктового сада, принадлежавшего ранее Варваринскому сиротскому приюту, на что указывало название Варваринского, а позднее Сиротского переулка – ныне это улица Шухова.

Заданная радийщиками высота конструкции с самого начала озадачила инженера: где же взять столько металла в стране с практически разрушенной экономикой? Заводы стоят, доменные печи потухли, специалистов раз-два и обчелся. К тому же материальная база – залежи руды – находится на порядочном расстоянии от Москвы, преодолеть которое мешает прерванное войной железнодорожное сообщение. Тем не менее Шухов взялся за проектирование.

Все ниже и ниже…

Работа над первым вариантом проекта, которую инженер начал 2 апреля 1919 года, заняла чуть менее двух месяцев. Вес башни из девяти гиперболических ярусов Шухов определил в 2200 тонн, то есть металла на единицу высоты потребовалось бы в три раза меньше, чем для парижской Эйфелевой башни. Но даже при такой, казалось бы, экономии для осуществления первого проекта железа не нашлось. Шухову не суждено было обогнать Гюстава Эйфеля в заочном соревновании на создание самого высокого на тот момент сооружения в мире. Можно лишь сожалеть о том, что идея возведения более легкой, а следовательно, и более совершенной башни не получила тогда своего воплощения.

Одновременно Шухов работал над проектами башен меньшей высоты – 175, 200, 225, 250, 275, 300 и 325 метров. А утвердили еще меньшую – всего шесть секций, 150 метров, а точнее – 148,5. С флагштоком башня на Шаболовке достигнет 160 метров, опередив все остальные созданные Шуховым гиперболоиды по высоте, и в этом ее первостепенное значение.

На стройке Шухов отвечал за все. Из его дневника следует, что 6 сентября 1919 года он подписал договор на строительство башни как руководитель «Радиоартели», в которую помимо него вошли еще четыре человека. «Радиоартель» была частной конторой: сама получала деньги от заказчика и сама нанимала подрядчиков для выполнения работ. Только вот металл купить не могла. Даже несмотря на то что планируемый вес башни теперь не превышал 240 тонн, металла в Москве наскрести не смогли. Ленин на заседании Совнаркома разрешил выдать из стратегических запасов высокопрочную рурскую сталь с военного склада в Смоленске.

Исходя из многолетней привычки, сформировавшейся в мирное время, когда все имелось под рукой, Шухов определил срок выполнения работ в семь месяцев. Однако перебои с поставкой металла, низкая квалификация сотрудников, авария и несчастный случай на стройке, просчеты самого инженера и происки его врагов превратили этот процесс в изматывающий кросс. В итоге башня была сдана в эксплуатацию не в марте 1920 года, а в марте 1922-го. За это время Шухов сильно постарел, испытав немало горьких минут. Были и личные потери: младший сын Владимир скончался в госпитале от дизентерии 10 августа 1919-го, а 23 марта 1920 года преставилась мать инженера. Проводив родных в последний путь, он вновь спешил на стройплощадку.

Шаболовская башня оказалась единственным крупным сооружением, возведенным в Советской России в условиях Гражданской войны, – сам факт ее строительства уже является подвигом и Шухова, и всей его команды. Но Шухов не был бы Шуховым, если бы при жесточайшем дефиците всего и вся не применил свои новаторские идеи. Башня монтировалась без лесов и подъемных кранов, оригинальным «телескопическим» методом. При помощи системы тросов и лебедок собираемые на земле, внутри нижней опорной секции, последующие ярусы поднимали один за другим, постепенно наращивая высоту конструкции. Кстати, у Эйфеля в распоряжении было все, в том числе и довольно высокие подъемные краны. После того как парижская башня переросла их, француз использовал специально сконструированные мобильные подъемники, которые передвигались по рельсам для будущих лифтов. До лифтов у Шухова руки не дошли: их просто не было в проекте. Вот если бы утвердили вариант его 350-метровой башни, то тогда…

Условно расстрелянный

«В те времена Москва почти ничего не строила, а скорее даже разрушала: в «буржуйках» сгорали остатки заборов. А тут вдруг стройка, да еще такая необычная. <…> Башня росла как своеобразный призрак – высокая, бесплотная, прозрачная и очень таинственная. Эта таинственность была многообещающей, ведь если страна позволила себе роскошь строить, значит, речь идет о деле большой важности. Отсюда и ореол романтики, которым была в моих глазах окружена башня. Про Шуховскую башню было тогда много разговоров, казавшихся просто фантастическими», – писал в воспоминаниях известный радист-полярник Эрнст Кренкель.

Радиобашня действительно была прозрачной. Ее создатель объяснял это так: «Башня разделена на пояса. Каждый пояс имеет привычные для глаза пропорции». «Изумительна была красота сборки башни, когда целые секции высотой 25 метров и весом до 300 пудов или траверсы длиной 10 метров без единого рабочего наверху неожиданно появлялись на фоне неба в облаках и привлекали внимание жителей Москвы. <…> Целые секции… поднимались за низ со свободным верхом. <…> Одна эта постройка отняла у меня полжизни, но зато и дала мне также полжизни удовлетворения», – вспоминал один из участников строительства Александр Галанкин.

Дочь Галанкина в 1967 году рассказала в письме редакции газеты «Известия»: «Отец мой строил вместе с известным инженером В.Г. Шуховым знаменитую радиобашню на Шаболовке. Он сидел часами над проектом Шухова, разрабатывал чертежи, подбирал рабочих, доставал металл. А тогда не только металл – ткань простую достать очень трудно было. Помню, когда уже секции монтировали, отец для сигналов придумал какую-то систему флажков. А вот материи для флажков нигде достать не мог. Сидели мы с ним вечером, он спрашивает: «Соседка наша в красной кофте ходит?» Я и ответить не успела, а он уже побежал. Возвращается с кофтой. Была она не совсем красная, в какую-то горошинку. Отец ее на свет посмотрел и начал на флажки резать: «А что с горошинками – это ничего. Они совсем незаметны будут»».

Если у Галанкина стройка на Шаболовке отняла полжизни, то у Шухова она могла отнять саму жизнь. 29 июня 1921 года при подъеме четвертой секции оборвался трос. Она рухнула с высоты 75 метров и повредила предыдущие ярусы и основание башни. При этом погибли двое рабочих. Интересно, что в 1927 году журнал «Строительство Москвы» (№ 2) подробно рассказал о той стройке и назвал иное число жертв: «Строительство Шаболовки было исключительным, геройским делом. Технические силы и рабочие жили впроголодь. <…> Один раз произошло несчастие. Было воздвигнуто уже три звена башни, и, когда стали поднимать четвертое, разорвалась цепь лебедки. Под железной фермой было похоронено трое рабочих».

Авария сразу привлекла к себе внимание компетентных органов, интерпретировавших произошедшее как вредительство и саботаж. Это было ожидаемой реакцией, учитывая сложность, с которой доставались материалы для строительства. Но арестовать Шухова было нельзя: кто же тогда закончит его проект? Тем не менее нервы ему помотали в ВЧК изрядно.

Наказание было определено весьма необычное: условный расстрел. То есть пока пусть строит, не получится – расстреляем, а получится – может, и орденом наградим.

Хорошо еще, что специальную комиссию по расследованию причин аварии возглавил друг Шухова, профессор Петр Худяков. Ее выводы во многом стали оправданием для инженера: во всем виновата усталость металла троса. Это результат постоянного напряжения, испытываемого металлом, и, как следствие, накопления повреждений и изъянов, которые привели к изменению свойств материала, образованию трещин и его разрушению. Шухов был уверен, что ошибки в его расчетах нет, в доказательство чего при возобновлении монтажа секций он вставал прямо в центр башни, показывая, что находиться там безопасно.

Концерт для победителей

28 февраля 1922 года на башню была установлена мачта, что означало окончание работ команды Шухова, а 19 марта заработали радиопередатчики с дальностью действия до 10 000 км. Первая прямая радиопередача, транслируемая на всю страну с Шаболовки, прозвучала 17 сентября 1922 года. Это был концерт, начавшийся с выступления солистки Большого театра Надежды Обуховой, исполнившей романс «Не искушай меня без нужды». Затем выступили Антонина Нежданова, Ксения Держинская, Василий Качалов и другие известные артисты. Качество трансляции было далеко от совершенства, но всем советским людям «от Москвы до самых до окраин», за годы войны и революции забывшим про радио или вовсе никогда его не слышавшим, она казалась настоящим чудом.

За успешное завершение строительства, «героизм и сознательное отношение к своим обязанностям» имена 30 его участников, и в том числе самого Шухова, в 1922 году были занесены на красную доску. «При постройке башни на Московской Шаболовской радиостанции в период 1919–1921 годов рабочие – строители этой башни, несмотря на ненормально получаемый паек и одежду, ревностно выполняли и довели до конца порученную им работу, сознавая исключительное значение строительства башни. Даже в тяжелые моменты, будучи совершенно голодными и плохо одетыми и невзирая на жертвы, происшедшие при крушении башни, эти рабочие, воодушевляемые своей комячейкой, непоколебимо остались на посту», – говорилось в циркуляре № 25/366 Наркомата почт и телеграфов РСФСР.

С 1927 года Шуховская башня начала транслировать передачи радиостанции имени Коминтерна, ранее находившейся в районе Вознесенской улицы (ныне улица Радио) в Москве. Теперь «Новый Коминтерн» располагал мощнейшим радиопередатчиком, созданным в Нижегородской радиолаборатории под руководством Михаила Бонч-Бруевича. А в 1937 году с Шаболовки началось пробное вещание первого советского телевидения, оборудование для которого закупили в Америке, где в то время успешно работал выдающийся изобретатель русского происхождения Владимир Зворыкин. В этот период Шухов не раз возвращался к проекту своей самой высокой башни, внося в конструкцию незначительные изменения, связанные с расширением областей ее использования. Инженер умер в 1939 году в возрасте 85 лет в результате несчастного случая: по неосторожности опрокинул свечу и поджег одежду, получив тяжелые ожоги.

Заложенная Шуховым уникальная прочность Шаболовской башни позволила использовать ее для теле- и радиовещания до 2002 года. Оказалось, что башня находится в аварийном состоянии. Конечно, тут же нашлись желающие ее разобрать, а золотое место на Шаболовке, ставшей к тому времени почти центром Москвы, отдать под застройку. Против этого выступили представители столичной общественности, жители района и эксперты, и памятник архитектуры, к счастью, удалось отстоять. Он до сих пор напоминает нам о временах революции и своем создателе – великом русском инженере.

 

Что почитать?

Ковельман Г.М. Творчество почетного академика инженера Владимира Григорьевича Шухова. М., 1961

Васькин А.А. Шухов. Покоритель пространства. М., 2018 (серия «ЖЗЛ»)

(Фото: LEGION-MEDIA, ИЗ АРХИВА МУАР ИМ. ЩУСЕВА, РИА НОВОСТИ)

 

 

 

 

Королевство без королей и подданных

июня 1, 2019

Каждый советский школьник мечтал побывать в «Артеке» – лучшем пионерском лагере, который стал всемирно известной витриной счастливого детства. А начинался он с нескольких палаток в голодные годы после Гражданской войны

Основателем «Артека» считается заместитель наркома здравоохранения РСФСР, а также глава Российского общества Красного Креста Зиновий Петрович Соловьев. Именно ему принадлежала идея создания детского лечебного лагеря для туберкулезников. Соловьев выбрал место для палаточного городка на Южном берегу Крыма, в урочище Артек неподалеку от горы Аюдаг.

Небольшая глубокая бухта с двух сторон защищена от ветров горами и скалистым мысом, на котором стоят развалины генуэзской крепости. Понравилось Соловьеву и название, овеянное легендами. В переводе с древнегреческого слово «артек» означает «место отдыха перепелок». Зиновий Петрович счел это добрым знаком. Кроме того, в окрестностях будущего пионерского лагеря бывал Александр Пушкин, отдыхавший в Гурзуфе. Соловьев был натурой романтической, и такие совпадения вдохновляли его.

Всем доброе утро!

О создании детского лагеря торжественно объявили 5 ноября 1924 года на празднике московской пионерии, а 24 мая 1925-го газета «Комсомольская правда» опубликовала коротенькую заметку: «Ц.Б.Ю.П. (Центральное бюро юных пионеров) при помощи Красного Креста организует на лето лагерь в Крыму для пионеров Москвы, Иваново-Вознесенска, Ленинграда и Ярославля. Под руководством тт. Семашко и Соловьева для лагеря выбрано одно из лучших мест Крыма. Лагерь явится первым опытом лагеря-санатория».

16 июня 1925 года на высокой мачте подняли первый флаг лагеря – красное полотнище с красным крестом в белом круге. Открывал «Артек» доктор Федор Шишмарев, знаток Крыма, ставший правой рукой Соловьева в его «пионерских» начинаниях.

Все было устроено по-спартански: четыре брезентовые палатки с деревянными полами, костер, медпункт, рукомойники, тент, под которым расположилась столовая, физкультурная площадка под открытым небом. Лечебный изолятор тоже разместился в палатке. Территория освещалась керосиновыми лампами и корабельными фонарями, воду набирали из двух колодцев. Детям выдали форменную одежду. Кроме того, каждый артековец получал кусок мыла, полотенце, зубной порошок и щетку. Бывший печник, первый председатель Гурзуфского ревкома Григорий Курбатов сложил переносную печь с плиткой: «С двумя сквозными духовками. С подземными дымоходами. Как игрушка. Работал дня четыре. Еле успел к их приезду». В находившейся неподалеку усадьбе Потемкиных (разумеется, национализированной) устроили клуб, библиотеку, кладовую и врачебный кабинет.

Уже во времена Соловьева и Шишмарева сложились некоторые артековские традиции, сохранившиеся до наших дней, например восхождение на Аюдаг всем лагерем или приветствие после побудки: «Всем, всем, всем доброе утро!» В первый год «Артек» за четыре летние смены принял 320 детей, которым требовалось лечение. С наступлением осенней прохлады лагерь закрыли.

В 1928 году Соловьев добился строительства небольших, но основательных деревянных корпусов, в которых артековцы могли жить и лечиться не только летом. В лагерь провели электричество. В том же году в «Артеке» прошел Первый Всесоюзный слет пионеров, на который прибыли делегаты Международного конгресса пролетарских детей. Там побывал и французский писатель-коммунист Анри Барбюс, которого торжественно приняли в почетные пионеры. Растроганный француз назвал «Артек» «королевством без короля и без подданных, где в особенности очень много маленьких братцев вокруг нескольких больших братьев».

К середине 1930-х в «Артеке» ежегодно отдыхали около 4000 школьников. К тому времени лагерь принимал не столько нуждающихся в лечении, сколько самых сознательных пионеров – тех, кто проявил себя в учебе и труде, самодеятельности и политических акциях. Многие уже были награждены орденами и медалями.

Лагерь имени Молотова

В 1934 году в «Артек» впервые нагрянул глава советского правительства Вячеслав Молотов, а вскоре артековцы посетили его с ответным визитом в Кремле. Самая юная в стране орденоноска Мамлакат Нахангова преподнесла Молотову огромный букет цветов.

Лукаво поглядывая на Вячеслава Михайловича, пионеры спели в кремлевском кабинете шуточную песню о том, что «у «Артека» на носу приютилось Суук-Су». Молотов сразу понял, что к чему, и вскоре артековцам передали знаменитое курортное местечко Суук-Су, расположенное недалеко от лагеря. А это 33 постройки с богатым убранством и 60 гектаров крымской земли, включая благоустроенный парк. Щедрый подарок! Неудивительно, что в 1938 году пионерский лагерь получил имя Молотова, которое, однако, в 1957-м сменило имя Ленина – к 40-летию Октября. Стоит отметить, что за несколько месяцев до этого Молотова как члена «антипартийной группы» сняли с высоких постов и перевели на должность посла в Монголии: с этого момента лучший лагерь страны в любом случае не мог носить имя такого человека.

«Артек» превратился в конгломерат пионерлагерей: «Нижний», расположенный у моря, «Верхний» и «Суук-Су». На крымском берегу возникла страна образцового детства, по площади превосходящая княжество Монако. «Артек» появлялся на плакатах, на почтовых марках и значках. В его честь называли улицы – в Москве, Донецке, Владивостоке… «Артек» воспевали на страницах журнала «Мурзилка», в песнях и стихах.

Смотри, три школьника идут!

Их летом ждет «Артек».

Один – латыш, другой – якут,

А третий друг – узбек! –

это Сергей Михалков, не раз выступавший перед пионерами под ярким крымским небом. «Артек» считался примером того, как мы умеем «сказку делать былью». Главный пионерский лагерь страны значился среди «советских чудес» – наравне с ВДНХ и Днепрогэсом, большим балетом и покорением космоса…

Артековцы приглашали в гости и «лучшего друга советских детей» Иосифа Сталина: «Мы желаем вам здоровья и много, много лет жизни и очень просим вас, родной Иосиф Виссарионович, вместе с нашим любимым почетным артековцем Вячеславом Михайловичем Молотовым приехать к нам. Ожидаем вас с нетерпением. Вы сами увидите, как здесь у нас весело и хорошо. Ответьте нам и приезжайте в гости обязательно». В 1949 году в «Артеке» открыли гранитный памятник вождю, но сам Сталин здесь так и не побывал. А в хрущевские времена, естественно, не стало и монумента.

Планета «Артек»

6 ноября 1941 года «Артек» оккупировали гитлеровцы. Захватчики сожгли дворец Суук-Су, разрушили пристани, построили в пионерском парке укрепления, защищенные колючей проволокой. В 1957-м в «Артеке» установили небольшую мемориальную доску с именами героев-артековцев, погибших в годы войны…

Возрождение лагеря началось сразу после освобождения Крыма. Весной 1945 года супруга британского премьера Клементина Черчилль, побывавшая с визитом в СССР как глава Фонда помощи России Британского Красного Креста, подарила «Артеку» 15 больших госпитальных палаток на 40 мест каждая, а посол США в Москве Аверелл Гарриман передал артековцам чек на 10 тыс. долларов. К 1950-м годам образцовый пионерлагерь восстановили.

В 1958-м «Артек», прежде относившийся к медицинскому ведомству, перешел в ведение ЦК ВЛКСМ. Архитектор Анатолий Полянский приступил к строительству новых благоустроенных корпусов, изящно вписывавшихся в приморский ландшафт. Детское королевство расширило свои пределы. Комплекс «Большой Артек» объединил уже пять лагерей: «Морской», «Горный», «Прибрежный», «Лазурный» и «Кипарисный». К 1969 году в «Артеке» насчитывалось 150 зданий, три медицинских центра, школа, киностудия «Артекфильм», три плавательных бассейна, стадион на 7000 мест и десяток детских площадок. Ежегодно в «Артеке» отдыхали 25–35 тыс. детей. Путевки в образцово-показательный лагерь распределялись среди отличившихся пионеров по всей стране как ордена – через советы дружин.

Семь раз приезжал в «Артек» первый космонавт Земли Юрий Гагарин. Сегодня в артековском музее космонавтики хранится его тренировочный скафандр. А еще в этом замечательном музее выставлен подлинный манекен Иван Иванович, дважды побывавший в космосе еще до Гагарина – во время испытательных полетов. «Артек» и сам прорвался в космос. 8 октября 1969 года научный сотрудник Крымской астрофизической обсерватории Людмила Черных открыла малую планету (астероид) № 1956, которой дала имя «Артек».

Распад Советского Союза дал толчок и к упадку «Артека». За время существования в границах «независимой Украины» республика детства пришла в запустение. Один за другим закрывались корпуса пионерских лагерей. Облупившиеся бассейны и рассыпающиеся на глазах памятники производили гнетущее впечатление. В «Артек» приезжало все меньше детей, да и тем приходилось отдыхать на руинах прошлого благополучия. В Киеве даже появился проект «спасения» лагеря: его собирались передать Олимпийскому комитету Украины и создать там базу для отдыха и подготовки спортсменов. При этом утрачивались уникальные воспитательные и медицинские наработки, связанные с миром детства.

После возвращения Крыма в состав России возрождение «Артека» началось на удивление быстро. Проект назывался кратко: «Перезагрузка». Ремонтные работы велись круглосуточно почти год, и к началу летнего сезона 2015 года удалось восстановить шесть лагерных комплексов. Летом 2018-го «Артек» принял более 45 тыс. детей. В ближайшее время будут открыты новые корпуса, научные и творческие студии. «Артек» стал современным международным центром оздоровительного детского отдыха. Комплекс получил инфраструктуру на уровне XXI века. Не забыты и традиции пионерского времени, ведь именно в них уникальность «Артека».

 

Создатель «Артека»

Первый директор «Артека» Зиновий Соловьев (1876–1928) родился в семье землемера в Гродно. Вскоре Соловьевы переехали в Симбирск, где Зиновий окончил ту же гимназию, что и Владимир Ульянов, только на несколько лет позже. В 1897 году Соловьев поступил на медицинский факультет Казанского университета и вскоре стал членом РСДРП. Был врачом отряда Красного Креста на Русско-японской войне, несколько лет провел в ссылке в Вологодской губернии. После Февральской революции его избрали членом Московского городского совета рабочих и солдатских депутатов от Пироговского общества врачей.

С первых недель советской власти Соловьев работал в Наркомате здравоохранения. В те годы в России специалистов такого уровня не хватало, и ему приходилось трудиться сразу на нескольких фронтах. С начала 1920 года его назначили начальником Военно-санитарного управления Красной армии, одновременно он возглавлял Российское общество Красного Креста. А в 1923-м заместитель наркома здравоохранения Соловьев стал профессором кафедры социальной гигиены. Ему поручили устройство крымских здравниц для трудящихся и бойцов Красной армии. Соловьев предложил идею создания детской базы отдыха на Южном берегу Крыма. Несколько лет пионерский лагерь «Артек» носил его имя. На могиле Соловьева на московском Новодевичьем кладбище написано: «Основатель «Артека»».

 

1925

Открытие «Артека».

1928

Появление первых домиков для пионеров.

1937

Лагерь принял детей из Испании, где в это время шла гражданская война.

1954

Мальчиков и девочек перестали разделять по разным лагерям.

1968

В «Артеке» впервые прошел финал игры «Зарница».

1985

Михаил Горбачев вместе с артековцами открыл один из самых больших памятников Ленину в мире.

1991

Пионерский лагерь «Артек» стал международным детским центром.

2009

Работа «Артека» временно прекращена из-за проблем с финансированием.

2014

Начало реконструкции МДЦ «Артек».

2017

Посещение «Артека» президентом России Владимиром Путиным.

 

 

Количество детей, побывавших в «Артеке» в 1925–2018 годах

Год Количество детей

1

925 320

1

928 1000

1

937 4600

1

941 1900

1

944 1600

1

954 5600

1968 26 800

1

985 36 900

1

991 24 100

2

008 15 000

2

009 22 400

2

013 17 800

2

014 5900

2

015 19 300

2

016 31 000

2

017 40 000

2

018 45 000

Источник: МДЦ «Артек»

(Фото: ВЛАДИМИР САВОСТЬЯНОВ/ФОТОХРОНИКА ТАСС, ИВАНОВ ОЛЕГ, КАВАШКИН БОРИС/ТАСС, LEGION-MEDIA)

Под пятой оккупантов

июня 1, 2019

22 июня 1941 года фашистская Германия напала на Советский Союз. Более трех лет значительная часть территории страны находилась под контролем гитлеровцев и их союзников. О немецкой оккупационной политике и ее последствиях «Историку» рассказал ведущий научный сотрудник Санкт-Петербургского института истории РАН, доктор исторических наук, профессор Борис Ковалев

На рубеже 1980–1990-х годов, в условиях мощного экономического спада и острейшего товарного дефицита, накрывшего страну, часто можно было услышать плоскую шутку о том, что в случае победы Германии в Великой Отечественной войне бывшие граждане СССР стали бы жить как в Европе и пить баварское пиво. Но победил Советский Союз – отсюда и дефицит, и низкий уровень жизни. Шутка действительно плоская, кощунственная, глупая. На самом деле нацистские идеологи и приверженцы расовой теории готовили нашему народу совсем другую, поистине трагическую судьбу.

К вопросу о ценностях

– Какими были цели оккупационной политики Третьего рейха в отношении СССР?

– Адольф Гитлер, Йозеф Геббельс и другие нацистские бонзы рассматривали Россию и весь Советский Союз как источник невиданных сокровищ. Они находили несправедливым, что огромные, богатые самыми разнообразными ресурсами территории заселены столь небольшим числом людей, в жилах которых к тому же течет не нордическая кровь.

Расовая теория строилась на строгом разделении общества. Лучшие люди – это немцы. Около них – союзники Германии. Далее шли народы, участь которых – обслуживать лучших людей. Остальную человеческую массу, не поддающуюся ассимиляции и перевоспитанию, требовалось истребить. Евреи подлежали 100-процентному уничтожению. Численность русских, белорусов и украинцев планировалось сильно сократить, а оставшихся – превратить в послушную квалифицированную обслугу немецких господ. Ликвидировать намечалось прежде всего тех, кто был способен к сопротивлению. Это подтверждает массовое уничтожение советских военнопленных в период с начала войны до весны 1942 года. Даже немецкие историки видят в этом преступлении признаки геноцида…

После заключения 23 августа 1939 года советско-германского договора о ненападении наши газеты писали о Германии в известном смысле нейтрально. Летом 1940-го, когда у нас звучали произведения Рихарда Вагнера, а там экранизировали пушкинского «Станционного смотрителя», в Новгород прибыл германский атташе по культуре. Сопровождавший его сотрудник советских спецслужб радовался, что немец фотографировал древние памятники, в частности знаменитые Магдебургские врата Софийского собора, а не мосты, дороги и заводы. Между тем уже тогда с подачи Альфреда Розенберга, будущего рейхсминистра оккупированных восточных территорий, гитлеровцы приступили к описи ценностей, которые, как они считали, рано или поздно должны были им достаться. Причем слово «ценности» надо понимать в широком контексте. Речь шла далеко не только об объектах культуры, но и о промышленных предприятиях, людских ресурсах и т. д.

На немецких плакатах 1941 года, с надписями на разных языках народов СССР, германский солдат изображался освободителем от жидобольшевиков. Однако солдаты и офицеры вермахта, ведомые своими полководцами, вопреки утверждению Геббельса, не собирались проливать кровь потому, что Германии якобы надоело терпеть страдания советского народа под проклятым игом жидобольшевизма. Солдату гораздо понятнее и ближе были слова о приобретении Третьим рейхом новых земель. Каждый думал о том, что лично он и его семья получат в результате натиска на восток. Это Портос говорил: «Я дерусь потому, что дерусь». Гитлеровцы не были Портосами. Они заранее разработали достаточно продуманную программу, целью которой в конечном счете было повышение благосостояния немецких граждан. Планы эксплуатации территории и населения бывшего Советского Союза, а также получения трофеев верстались задолго до нападения на СССР. Операция «Барбаросса» – это только вершина айсберга.

– Как воспринял немецкий народ захватническую политику своей страны?

– Немцы приняли Гитлера, хотя в условиях Веймарской Германии его партия большой популярностью не пользовалась. В обстановке экономического кризиса, когда коммунисты и социал-демократы не сумели найти общего языка, нацисты смогли подобрать такие слова и совершить такие поступки, которые позволили им быстро создать консолидированное государство. Гитлеру удалось объединить немецкое общество потому, что нацистская идеология о расовом превосходстве многим очень понравилась. Обнадеживала перспектива, что в результате побед германского оружия самый бедный немец получит землю и станет хозяином и господином. В итоге Германия развязала войну, страшнее которой человечество не знает.

В чужом государстве

– С чего начали германские власти на оккупированных территориях СССР?

– Уже в первые недели войны все заявления советской пропаганды, что воевать мы будем малой кровью и на чужой территории, развеялись в пух и прах. В ситуации поражений и отступления Красной армии население потеряло ориентацию. Немцы быстро продвигались на восток, ежедневно захватывая все новые города и села. Советские люди, которые никуда не уезжали из родного дома, вдруг оказались в чужом государстве. Отныне их судьба решалась не в областном центре или в Москве, а в Берлине – немецкими чиновниками.

На начальном этапе оккупации, когда гитлеровцы реализовывали план молниеносной войны и надеялись к холодам выйти на линию Архангельск – Астрахань, основной своей задачей они считали дезориентацию граждан СССР. Блицкриг нацисты дополняли блицпропагандой, обещая населению все что угодно. Каждому говорили то, что он хотел услышать: в частности, речь шла о роспуске колхозов, об открытии храмов. Давая обещания, немцы, однако, добавляли, что все это будет исполнено после победы. А пока вы, русские, украинцы, белорусы и т. д., провозглашали они, должны много на нас работать, поскольку мы за вас на фронте в борьбе с жидобольшевизмом кровь проливаем.

– Многие ли верили обещаниям врага?

– В ряде случаев нацистская пропаганда добивалась результата. Часть населения поверила словам немцев. Некоторые документы того времени производят удручающее впечатление. Например, одному еврею сотрудники НКВД предлагали эвакуироваться, пока была такая возможность. А он не только отказался, но еще и нахамил: «Зачем мне эвакуироваться? Это вам, проклятым коммунистам, бежать надо. А я немцев помню по 1918 году. В Пскове они очень хорошо относились к местному населению. При немцах у меня успешно работала лавка, которую потом коммунисты закрыли. Когда придут немцы, я опять открою лавку». Разумеется, никакую лавку он не открыл: немцы образца 1941 года сильно отличались от немцев образца 1918-го. И особенно это касалось «еврейского вопроса»…

Пропаганду гитлеровцы иногда дополняли такими акциями, как бесплатная раздача из брошенного советского магазина ведер, щеток и прочих подобных вещей. К каждой вещи полагалась листовка. А в Смоленске немцы со смехом фотографировали мародеров, грабивших магазины. Это делалось для распространения снимков в Германии, чтобы там посмотрели на русских варваров и задались вопросом: «Ну разве это люди?»

– Какую политику немцы проводили в экономической сфере?

– Экономические структуры Третьего рейха ставили перед собой глобальную задачу: промышленность на захваченных территориях должна была выдавать такое же количество продукта, которое производилось до войны, а от сельского хозяйства планировалось получать даже больше, чем это было при советской власти. Оккупационные структуры и тыловые службы делали все, чтобы, во-первых, за счет местного населения максимально обеспечить снабжение вермахта. Во-вторых, чтобы в Германию регулярно поставлялись продовольствие и полезные ископаемые. В 1942 году к этому добавился еще и поток дармовой рабочей силы.

Оккупанты хотели восстановить производство на заводах и шахтах Донбасса, для чего даже завозились станки и инструменты из Германии. Некоторые советские заводы и фабрики достались немцам в целости, ведь в начале войны далеко не все удавалось эвакуировать. Какие-то из них возобновили работу. Гитлеровцы стремились запустить предприятия по производству стройматериалов, продукция которых использовалась для сооружения полевых укреплений, дорог, мостов, казарм и т. п. В 1942 году функционировали лесопильные заводы в районе Лисина и Луги, в Карачеве. В Смоленской, Ленинградской и Калининской (ныне Тверской) областях работали предприятия по первичной переработке льна, как и отдельные предприятия пищевой промышленности. Но в целом большими успехами в экономической сфере захватчики похвастаться не могли.

– Местному населению немцы обещали в том числе свободу предпринимательской деятельности. В чем она выражалась?

– Предприниматели с разрешения властей могли открывать магазинчики, лавки, ремонтные, столярные и слесарные мастерские. Частное производство было полукустарным. Если предприятия не получали германских заказов, то, как правило, находились в тяжелом положении. В условиях дефицита многих видов сырья гитлеровцы взяли их запасы под свой контроль. В результате не стало, к примеру, кожи, и ремесленники наладили выпуск обуви из дерева. Широкое распространение получило плетение лаптей. Кроме того, сотрудники коллаборационистских структур пытались приватизировать предприятия. Так, в Старой Руссе родственница бургомистра стала хозяйкой пивного завода. И все же из-за отсутствия сырья, топлива, а также из-за недостатка квалифицированных кадров кустарная промышленность не оправдала надежд оккупантов.

– Какой была аграрная политика захватчиков?

– Пожалуй, более сложной, нежели промышленная. Немецкая пропаганда утверждала, что колхозы специально придумали жидобольшевики, чтобы загубить русское крестьянство. Однако колхозы немцы не распустили – их просто переименовали в «общий двор». Колхоз казался нацистам удобной структурой с точки зрения контроля над ней. Сначала они говорили, что распустят колхозы после победы в войне. Весной 1942 года, после провала блицкрига, подход несколько изменился. Продолжая говорить о том, что в перспективе возможен переход на единоличное владение землей, гитлеровцы стали подчеркивать, что такое право на землю надо заслужить. Его мог получить хороший работник, неукоснительно выполняющий распоряжения властей и обеспечивающий в установленный срок все планы поставок сельхозпродукции для нужд вермахта. Другой путь предполагал активную гражданскую позицию человека. Надо было быть старостой, полицейским, участвовать в акциях против партизан. В дальнейшем подобных заслуженных людей могли наделить землей. Те же, кто плохо работал и плохо выполнял распоряжения германских властей, чьи родственники были в партизанах, рисковали в будущем остаться без земли.

Летом 1943 года, когда значительная часть оккупированной территории была уже освобождена, снова наступили перемены в сфере аграрной политики захватчиков. Немцы объявили частную собственность на землю – по числу едоков. Причем земля полагалась не только числившимся в составе германских карательных батальонов и РОА, но и лицам, воевавшим в рядах Красной армии! Это был дар Гитлера русскому крестьянству! Но в 1943-м немцам уже никто не верил. Люди убедились и свыклись с мыслью, что гитлеровцы видят в крестьянах исключительно поставщиков сельскохозяйственной продукции.

Налоги и наказания

– Какие налоги и сборы с населения ввели оккупанты?

– Немцы, проклинавшие советскую налоговую систему, тем не менее сразу заявили, что налоги останутся такими же, как до войны. Платить их стало гораздо тяжелее, чем при советской власти. Мужчины были на фронте. Как могли женщины, старики и дети выполнять прежние поставки сельхозпродукции? А немцы еще и новые налоги и поборы вводили. Некоторые из них оформлялись как инициативы так называемой «новой русской администрации», которой оккупанты поручали наиболее грязную и неприятную, непопулярную среди населения работу. Кроме того, коллаборационистские структуры пытались вводить свои налоги и устраивать свои поборы. Немцы иногда выступали в качестве третейского судьи и даже могли пожурить зарвавшихся коллаборационистов, излишне рьяно пополнявших бюджеты.

С 1942 года с населения взимались подушный и земельный налоги, а также налоги с построек и с собак. В городах к коммунальным сборам относилась плата за воду и электричество. Уклонявшимся от уплаты налогов и сборов немцы грозили репрессиями. Была и система поощрений. Если крестьянин вовремя и в полном объеме выполнял поставки, его могли наградить бутылкой водки и пятью пачками махорки. Если староста хорошо работал и его деревня, с точки зрения гитлеровцев, была спокойной, то в качестве подарка тот мог получить патефон, лошадь, корову, сапоги, пальто, костюм. Высшей формой поощрения были многонедельные экскурсионные поездки в Германию лучших старост, администраторов, агрономов, учителей.

– Чем платили налоги?

– В условиях боевых действий наблюдалась ярко выраженная натурализация. Крестьяне платили налоги яйцами, шерстью, зерном, картофелем и т. д. С них хотели получить не бумажку, а прежде всего то, что можно съесть и выпить. При этом советские рубли гитлеровцы объявили законным платежным средством. Более того, они наказывали торговцев, отказывавшихся их принимать. Поначалу по наивности крестьяне брали эти обесценившиеся деньги. Вместе с тем были введены оккупационные германские марки. Речь не о ходившей в Германии рейхсмарке, а о суррогатной денежной единице, выпущенной для оккупированной территории. На черном рынке появились и рейхсмарки. В соответствии с германскими законами преступление совершали и расплачивавшиеся ими немецкие военнослужащие, и население, принимавшее рейхсмарки.

Одним из видов денежного суррогата стали расписки. К примеру, немецкий офицер, конфискуя картофель, давал за него расписку. Крестьянин мог ее предъявить, выплачивая налоги. Надо понимать, что когда военнослужащие вермахта долгое время находились на оккупированной территории, то происходило их притирание к местному населению. В Берлине у нацистских бонз это могло вызывать истерику, а на практике солдатам нужна была, скажем, картошка. Крестьянин соглашался ее дать, но при условии, если офицер напишет расписку, указав, допустим, что получил вдвое или втрое большее количество. Немцы на это шли. Ведь им было важнее получить картошку, сало и самогон именно сегодня и для себя, а вовсе не переживать о том, что Третий рейх недополучит картошки в виде налога.

– К каким работам захватчики привлекали местное население?

– К самым разным. Немцы охотно брали людей на восстановительные работы и строительство дорог. В 1941 году за это и паек не полагался: с людей просто обещали не взимать налогов. Позже жители Оредежского и Тосненского районов Ленинградской области за работы по ремонту дорог, на торфоразработках и лесозаготовках с шести часов утра до самой темноты получали по 200 граммов хлеба.

В 1942-м началась массовая вербовка населения на работы в Германию. Гитлеровцы сулили многое: научить работать по-европейски и даже предоставить возможность получить образование в немецком университете. Это было обманом. Меньше всех везло тем, кто попадал в города, на производство. У тех, кого отправляли на хутора, шансов выжить было больше. Для нормального немецкого бюргера сытый, хорошо одетый работник, отдыхающий в воскресенье, – это вопрос собственного престижа. Впрочем, даже те хозяева, которые откровенно не издевались над прибывшими и не морили их голодом, далеко не всегда оставляли по себе добрую память. Недавно я прочитал воспоминания, написанные пожилой женщиной, в молодости работавшей на крестьянина в Баварии. Она всегда помнила о том, что жить ей и ее подругам пришлось в свинарнике, рядом с животными – на правах скота. Ненависть к немцам и Германии она пронесла через всю свою долгую жизнь.

– Каким наказаниям и за что подвергалось местное население?

– Оно было полностью бесправно. Любые действия, направленные против солдат или имущества вермахта, карались безжалостно. Когда возникали подозрения в связях с партизанами, то немцы брали заложников из числа местных жителей. В ряде случаев их убивали, чего гитлеровцы и не скрывали.

Расходный материал

– Как и за счет чего выживали люди на оккупированной врагом территории?

– «Выживали» – правильное слово. Однажды я брал интервью у человека, какое-то время находившегося в оккупации. Он ответил на этот вопрос так: «Прожили день, и слава богу». Многие ведь оккупации не пережили: умерли от голода, болезней, непосильного труда, погибли от пули или снаряда и т. д. Выживали за счет старых запасов. Поначалу, пока у горожан еще были какие-то вещи, они их меняли на продукты на толкучках или в деревнях. Заводили огороды. В целом же жизнь в городах деградировала.

– Что происходило в сфере культуры?

– Германские учреждения культуры являлись одновременно и учреждениями нацистской пропаганды. Идеологическая обработка молодежи начиналась со школы. При оккупантах действовали кинотеатры: они несли в массы пропаганду и релакс. Показ художественных фильмов предварял короткий агитационный выпуск, рассказывавший либо о победах вермахта, либо о том, как хорошо жить в Германии. На развлекательные киноленты продавали билеты. Показывали некоторые советские картины легкого водевильного жанра или такие, как «Дети капитана Гранта», в которых по сюжету не было ничего советского. Шел, кстати, фильм «Антон Иванович  сердится». Один из его главных героев, профессор-органист, боготворил музыку немецкого композитора первой половины XVIII века Иоганна Себастьяна Баха. На антисемитские фильмы пускали бесплатно. Затем они обсуждались в коллаборационистских газетах.

– Семейно-брачные отношения немцы регламентировали?

– Да. При городских управлениях существовали юридические отделы, выполнявшие функции загса и нотариата. Признавались церковные браки с последующей фиксацией в коллаборационистских органах. Хотя гитлеровцы отказались от создания единой администрации «освобожденной России» и полного соответствия в регламентации семейно-брачных отношений по регионам не наблюдалось, усилия были направлены на установление тотального контроля над населением.

– Как бы вы охарактеризовали отношение оккупантов к религии? Каким было положение Русской православной церкви на захваченной немцами территории?

– Отношение к РПЦ со стороны властей Третьего рейха было сугубо пренебрежительным: Гитлер называл православие «забавным этнографическим ритуалом». Впрочем, он не скрывал своего отрицательного отношения и к католицизму, и вообще к христианству. При этом религиозную карту на оккупированной территории СССР немцы стремились разыграть с большой выгодой для себя. Главным для них было внести раскол, не допустить объединительных процессов в Церкви. Гитлер говорил, что было бы очень хорошо, если бы в каждом храме поклонялись своему местному святому, фактически вернувшись во времена язычества.

Один из пропагандистских тезисов нацистов гласил: «Мы несем вам свободу совести». Стихийному открытию храмов они действительно не мешали. Но православные священники являлись объектом пристального внимания оккупантов. В идеале немцы рассчитывали получать от связанных с населением батюшек всю интересовавшую их информацию, в том числе о партизанах. Большинство священников всячески саботировали выполнение этого требования. Они помогали и прихожанам, и партизанам, молились во здравие односельчан, воевавших в Красной армии. В условиях войны религиозные чувства значительного числа людей обострились. После освобождения страны храмы не были закрыты советской властью.

– Дети – будущее народа. Как захватчики относились к ним?

– Дети на оккупированной территории – одна из самых страшных трагедий Великой Отечественной войны. Выжить им было очень непросто. Так, один из мальчишек в Орле, чтобы прокормиться, стал рикшей, подрядился возить на тележке чемоданы и прочие вещи. Как-то раз в его возочек забрались два немецких солдата. И он, пока их тащил, все молил Бога, чтобы его тележка-кормилица не развалилась. Заработанным хлебом подросток делился с матерью, маленьким братом и старой бабушкой. Старики ведь были не в состоянии работать, и гитлеровцы воспринимали их как обузу.

У русских детей брали кровь для немецких солдат. Подростков использовали в диверсионных целях. Ребят было много, и оккупанты к ним относились как к расходному материалу. Офицеры германских спецслужб, немного поработав с десятилетними мальчишками и сказав им несколько добрых слов, давали затем им куски тола, замаскированные под уголь. Детей отправляли на советскую территорию с заданием бросить тол на железнодорожной станции в том месте, где лежал уголь для паровозов. Даже если бы восемь мальчишек просто выкинули тол, а девятый сообщил о поручении немцев советским солдатам, а те – чекистам, то мог найтись десятый мальчишка, который бы выполнил задание, подбросил тол в уголь. В результате мог взорваться паровоз, который вез эшелон с ранеными или боеприпасами…

Осенью 1941 года с целью облегчить проникновение своей агентуры в блокадный Ленинград германские спецслужбы использовали детей с психическими отклонениями для прикрытия. Женщине с больным и плачущим ребенком веры гораздо больше, чем мужчине. В Ленинграде больных детей привлекали также в качестве сигнальщиков, которые наводили немецкие самолеты на объекты города.

– Что ждало наш народ в случае поражения в войне?

– Учитывая все вышеизложенное, на вопрос можно ответить кратко: ничего хорошего. Наш народ перестал бы быть самим собой.

 

Что почитать?

Ковалев Б.Н. Повседневная жизнь населения России в период нацистской оккупации. М., 2011

Асташкин Д.Ю., Ковалев Б.Н., Кулик С.В. Нацистский режим на Северо-Западе России. Оккупация. Сопротивление. Возмездие. СПб., 2018

(Фото: ДМИТРИЙ АСТАШКИН, ТАСС, РИА НОВОСТИ)

Украденные и уничтоженные

июня 1, 2019

Война, развязанная нацистами против СССР, нанесла непоправимый ущерб культурному наследию нашей страны. Историческим памятникам и произведениям искусства была уготована печальная участь: все самое ценное, что не было уничтожено в ходе боев, оккупанты намеревались вывезти в Германию, а остальное – ликвидировать…

В приказе от 10 октября 1941 года, подписанном немецким генерал-фельдмаршалом Вальтером фон Рейхенау, говорилось: «Войска заинтересованы в ликвидации пожаров только тех зданий, которые должны быть использованы для стоянок воинских частей. Все остальное, являющееся символом бывшего господства большевиков, в том числе и здания, должно быть уничтожено. Никакие исторические и художественные ценности на востоке не имеют значения».

После войны советская Чрезвычайная государственная комиссия по установлению и расследованию злодеяний немецко-фашистских захватчиков и их сообщников и причиненного ими ущерба подсчитала, что в СССР было разрушено 427 музеев, из них 173 – на территории РСФСР. За этими сухими цифрами скрываются судьбы более миллиона единиц хранения, среди которых бесценные произведения искусства, уникальные предметы интерьера, редкие книги и рукописи.

Грабители из штаба Розенберга

Оккупационной политикой Третьего рейха в отношении Советского Союза занималось специальное ведомство – Министерство по делам оккупированных восточных территорий. Его возглавлял бывший подданный Российской империи, уроженец Ревеля (Таллина), выпускник Московского высшего технического училища (ныне знаменитая «Бауманка») Альфред Розенберг, стоявший у истоков нацистской партии и ставший одним из ближайших друзей Адольфа Гитлера. В годы Второй мировой войны он сформировал Айнзацштаб, который обычно так и называют – Оперативный штаб рейхсляйтера Розенберга. Этой организации поручили поиск, анализ и конфискацию культурных ценностей на захваченных территориях с тем, чтобы наиболее «понравившиеся» экспонаты вывезти в Германию.

В первую очередь штаб интересовался книжными собраниями: Розенберг планировал за счет книг и архивных документов из СССР создать так называемую Восточную библиотеку и пополнить Центральную библиотеку Высшей партийной школы в Берлине. Но очень скоро сотрудники организации значительно расширили сферу своей деятельности. Делалось это с личного одобрения фюрера: декрет от 1 марта 1942 года разрешал подчиненным Розенберга обыскивать не только библиотеки и другие учреждения культуры, но и жилые помещения. Зондеркоманды получили право изымать любые заинтересовавшие их материалы и ценности.

У Гитлера были свои виды на наследие народов СССР, как, впрочем, и всей Европы. Предполагалось, что после победы нацистов в войне в австрийском городе Линце, неподалеку от которого он родился, будет создан Музей фюрера, по разнообразию экспонатов не имеющий равных в мире. Руководство проектом доверили директору Дрезденской галереи Гансу Поссе, а Розенберг в этом вопросе был первейшим советником Гитлера и часто отправлял ему фотографии изъятых шедевров, достойных в дальнейшем оказаться в Линце.

Правда, не один фюрер являлся таким «ценителем искусства» – многие партийные вожди желали обзавестись коллекциями, составленными из награбленного. Особое рвение в этом проявлял рейхсмаршал Герман Геринг, формировавший собственное собрание в поместье Каринхалл. Геринг даже подкупал сотрудников штаба Розенберга, чтобы они доставляли ему приглянувшиеся произведения искусства «без очереди». Гитлер знал о слабости рейхсмаршала к прекрасному, окрестив его «королем всех черных рынков».

Восточные отделения организации Розенберга существовали в Киеве, Минске, Вильнюсе, Риге, Таллине, Смоленске, Симферополе и некоторых других городах: там создавали сборные пункты для похищенных ценностей. По каждому направлению («изобразительное искусство», «библиотеки», «архивы», «древняя и ранняя история», «музыка») предусматривались отдельные зондерштабы – их специалисты следовали за солдатами и офицерами вермахта, продвигаясь вглубь территории СССР в поисках наживы.

Собранные ими ценности исчислялись вагонами. Так, историк Маргарита Зинич приводит донесение одного из сотрудников штаба Розенберга: согласно этому документу, в мае 1943 года в Вильнюсе находились партархив Смоленска, архивные материалы XIX века (пять вагонов), русский архив из Витебска (дореволюционные материалы – один вагон) и иконы, картины и книги из Центра крестьянских художественных ремесел, созданного до революции меценаткой Марией Тенишевой. В другом отчете, составленном в Риге в апреле 1944 года, подтверждалась отправка в Германию двух вагонов с фарфором, мебелью и изделиями народных ремесел, а также 650 произведений древнерусского искусства из Новгорода, Тихвина и Пскова.

На Нюрнбергском процессе главный обвинитель от СССР Роман Руденко огласил такие цифры: для транспортировки изъятых в Советском Союзе культурных ценностей Розенбергу понадобилось 1418 железнодорожных вагонов. Использовался в этих целях и морской транспорт: на нем было переправлено 427 тонн материалов.

В годы войны страна лишилась многих святынь и драгоценных реликвий. Одной из самых известных стала история Тихвинской иконы Божией Матери, написанной в XIV веке. После революции Тихвинский Успенский монастырь, где она находилась, был закрыт, и чудотворный образ выставлялся в краеведческом музее, откуда оккупанты вывезли его в Псков, передав в распоряжение сотрудничавшей с ними Псковской духовной миссии. С отступлением немцев икона оказалась сначала в Риге, затем в американской зоне оккупации Германии, а оттуда уже попала в Чикаго. Лишь в 2004 году Тихвинская икона вернулась в Россию. А судьба скольких реликвий остается неизвестной…

«Приказал взорвать церковь»

Однако нацисты не только изымали приглянувшиеся им ценности. То, что не привлекало их внимания или попросту невозможно было вывезти, они уничтожали. Чудовищным актом вандализма, совершенным немецко-фашистскими захватчиками, стало разрушение Успенского собора Киево-Печерской лавры. В его основе была одна из первых каменных церквей Древней Руси, заложенная еще в 1073 году игуменом Феодосием и великим князем Святославом, сыном Ярослава Мудрого. 3 ноября 1941 года собор уничтожил мощный взрыв. Нацистская пропаганда возложила вину за случившееся на советских партизан, которые якобы планировали покушение на жизнь президента Словацкой Республики Йозефа Тисо – приспешника Гитлера, прибывшего в тот день с официальным визитом в Киев и посетившего лавру. Эту версию, очень популярную в 1990-е годы, и сейчас активно эксплуатируют украинские власти. Однако это ложь. И дело даже не в том, что марионеточный правитель Словакии не представлял для партизан никакого интереса.

Прежде всего стоит упомянуть, что незадолго до рокового взрыва Успенский собор был разграблен. По приказу рейхскомиссара Украины Эриха Коха (с Розенбергом его связывала многолетняя дружба) вывезли почти все реликвии и многие ценности знаменитого храма: серебряные ризы, снятые с икон, Царские врата, гробницы, Евангелия в богатых окладах, драгоценную утварь и роскошное собрание тканей, в том числе парчи. Так что уничтожение собора вполне можно объяснить желанием немцев скрыть факт грабежа и при этом использовать ситуацию в своих пропагандистских целях.

Между тем признание, что взрыв древнего памятника стал одним из преступлений нацистов, содержится в мемуарах рейхсминистра вооружений и военного производства Альберта Шпеера, приговоренного в Нюрнберге к 20 годам тюремного заключения (кстати, именно он, личный архитектор Гитлера, проектировал здание картинной галереи для Музея фюрера в Линце). Вот его свидетельство: «На месте одной из самых знаменитых церквей Киева я обнаружил груду развалин. Мне рассказали, что при Советах здесь находился склад боеприпасов, который затем по неизвестной причине взлетел на воздух. Позднее Геббельс [рейхсминистр народного просвещения и пропаганды. – Н. Б.] рассказал мне, что на самом деле рейхскомиссар Украины Эрих Кох решил уничтожить символ ее национальной гордости и приказал взорвать церковь».

Та же участь ждала многие другие памятники архитектуры, возведенные в городах Древней Руси. Колоссальный урон был нанесен Великому Новгороду и его окрестностям, где оккупанты находились в течение двух с половиной лет. Одной из самых горьких утрат военного времени стала церковь Спаса на Нередице, прославившаяся не только гармонией архитектурных форм, но и уникальными фресками. Она была построена в 1198 году при новгородском князе Ярославе Владимировиче. Замечательные росписи конца XII века, отличавшиеся хорошей сохранностью, занимали всю поверхность стен храма. Во время боев возле Новгорода летом-осенью 1941 года церковь была практически стерта с лица земли. Сегодня по фотографиям и обмерам ее стены восстановлены, на них аккуратно перенесены немногие уцелевшие фрагменты фресок, но цельность памятника утрачена навсегда.

В самом Великом Новгороде сильно пострадал знаменитый Софийский собор XI века. В главный храм города попало более 20 снарядов, повредивших большой купол с фреской Вседержителя, барабан, часть апсиды, хоры и своды. С центральной главы собора немцы содрали медную позолоченную обшивку. Многие произведения монументальной живописи погибли безвозвратно. Надо ли говорить, что интерьеры были разграблены, самые ценные предметы, включая иконы и утварь, вывезены, расхищена уникальная соборная библиотека? После войны Софию Новгородскую восстановили, ее иконостас был возвращен из Германии, но многое из убранства собора исчезло бесследно. В течение 60 лет, до 2004 года, центральный купольный крест, который издавна венчала легендарная фигурка голубя – символ Святого Духа, находился… под Мадридом, в часовне музея Военно-инженерной академии Испании. Дело в том, что эту реликвию в качестве трофея увезли с собой солдаты испанской «Голубой дивизии», посланной генералиссимусом Франсиско Франко в помощь Гитлеру. В результате переговоров президента России Владимира Путина и короля Испании Хуана Карлоса I стало возможным возвращение святыни на историческое место.

Еще одним актом трагедии, постигшей древние памятники, стало разрушение Воскресенского Ново-Иерусалимского монастыря, основанного патриархом Никоном в 1656 году на реке Истре. Созданный как попытка перенести образ храма Гроба Господня и других палестинских святынь на Русскую землю, он входил в число уникальных архитектурных комплексов. Его гордостью стали изразцовый иконостас, богатое керамическое убранство, Кувуклия («место погребения и воскресения Спасителя»), подземная церковь святых равноапостольных Константина и Елены. Нацисты стояли в этих местах недолго, но обители был нанесен огромный ущерб. При отступлении немецкие минеры взорвали Воскресенский собор и ряд монастырских построек. В результате взрыва обрушились шатер собора, его глава и семиярусная колокольня, возникший пожар погубил интерьеры, сгорел иконостас. Фотографии руин монастыря были представлены на Нюрнбергском процессе. Восстановление исторического облика обители заняло 70 лет.

Тайны и трагедия Царского Села

Наверное, каждый человек, хоть однажды побывавший во дворцах под Петербургом, помнит снимки военных лет, зафиксировавшие причиненный этим музеям ущерб. Уже в начале осени 1941 года немцы находились в Пушкине (Царском Селе), Петергофе, Павловске, Гатчине. Эвакуировать все экспонаты за столь короткий срок не удалось: вглубь страны перевезли только наиболее ценные предметы – около 10% от общего числа.

Пожалуй, самая таинственная история связана с послевоенной судьбой Янтарной комнаты Большого Екатерининского дворца в Царском Селе. Когда-то этот уникальный кабинет с янтарными панелями был создан немецкими мастерами для короля Пруссии Фридриха I. Вскоре его сын, Фридрих Вильгельм I, подарил кабинет русскому царю Петру I в знак их дружбы и союза двух государств в Северной войне против Швеции. В 1717 году янтарные панели с величайшей осторожностью доставили в один из дворцов Летнего сада в Петербурге, а позже по указу императрицы Елизаветы Петровны перевезли в Царское Село. Благодаря зодчему Бартоломео Растрелли появилась Янтарная комната – существенно большая, нежели прежний кабинет, с зеркалами, золоченой деревянной резьбой и мозаичными картинами из яшмы и агата. Она стала подлинным шедевром Золотой анфилады парадных залов императорского загородного дворца.

Немцы в 1941 году не сомневались в своем праве на возвращение Янтарной комнаты в Германию: раз ее подарил прусский король, то они должны все забрать назад. Панели из янтаря были демонтированы и вместе с другими деталями интерьера вывезены в Кёнигсберг. Известно, что это произошло задолго до того, как захватчики оставили Царское Село. Янтарную комнату смонтировали в одном из залов Королевского замка, но, поскольку новое помещение оказалось слишком маленьким, часть панелей хранили отдельно. Следы уникальной комнаты теряются в апреле 1945 года, когда Кёнигсберг был взят Красной армией. Согласно самой печальной версии, она в те дни сгорела без следа. Однако до сих пор то и дело возникают предположения, что Янтарная комната все-таки где-то спрятана на территории Германии или Дании. Неоднократно организовывались государственные комиссии, снаряжались экспедиции, велись поиски с участием энтузиастов, но все напрасно – панно и панели просто исчезли.

А сохранением подлинного фрагмента Янтарной комнаты мы обязаны… мародеру. Некий немецкий офицер самовольно, минуя Кёнигсберг, вывез из Царского Села флорентийскую мозаику «Обоняние и осязание», аллегорически изображающую человеческие чувства, – и вскрылся этот факт только в конце 1990-х годов. Кроме того, обнаружились ларец и зеркало, инкрустированные янтарем и также бывшие частью интерьера комнаты. Все эти фрагменты в 2000 году были переданы Владимиру Путину во время его визита в Германию и ныне хранятся в Большом Екатерининском дворце. Наконец, к 300-летию Петербурга Янтарная комната была воссоздана в полном объеме из калининградского янтаря.

Сокровища отечественной культуры, похищенные немцами и оказавшиеся разбросанными по всему миру, до сих пор собирают по крупицам и возвращают на родину. Идет и восстановление пострадавших в годы войны исторических памятников. До завершения всех работ еще далеко. Так, специалисты Царскосельского музея-заповедника пришли к выводу, что на ликвидацию ущерба, причиненного нацистами, уйдет еще 25 лет – лишь тогда все здания дворцового комплекса будут восстановлены в первоначальном виде. Если этот расчет верен, то реставрационные работы завершатся накануне столетия Победы…

 

Что почитать:

Зинич М.С. Похищенные сокровища: вывоз нацистами российских культурных ценностей. М., 2005

Петровский Н.В. По следам утраченных шедевров. М., 2007

(Фото: РИА НОВОСТИ, FAI / LEGION-MEDIA)

Крепость на Упе

июня 1, 2019

Возведение Тульского кремля было завершено почти 500 лет назад, в 1520 году. Грядущему юбилею посвящена выставка, которая открывается в Государственном историческом музее

 

Тула впервые упоминается в Никоновской летописи под 1146 годом, но о ее укреплениях того времени ничего не известно. Да и само поселение находилось когда-то не на месте нынешнего кремля, а на другом, правом берегу реки Упы, возле впадения в нее речки Тулицы. Возможно, именно она дала имя городу, хотя Владимир Даль, составитель знаменитого «Толкового словаря», связывал это название со словом «притулиться» и объяснял его так: «Тула – скрытное, недоступное место, затулье, притулье, для защиты, приюта или для заточенья». Если принять эту гипотезу Даля (а с ней соглашался и выдающийся немецкий лингвист Макс Фасмер), то легко предположить, что крепость существовала в Туле издавна. Ибо где еще тогда можно было найти защиту и приют, а заодно и устроить место для заточения?

«Город на Туле камен»

Жизнь маленькой тихой Тулы изменилась в XVI веке. В 1503 году великий князь Московский Иван III получил во владение ряд городов Рязанского великого княжества, среди которых была и Тула. Его сын Василий III в 1507 году приказал оставить прежнее место города (ныне оно известно как «старое городище») и создать новое поселение с тем же названием, но теперь на левом берегу Упы – менее затопляемом. За строительство решено было взяться основательно: по великокняжескому указу началось сооружение деревянных стен, а в их пределах – еще и каменного кремля.

Сейчас, при нынешних размерах нашей страны, в это трудно поверить, но в начале XVI века Тула являлась приграничным городом. Отсюда рукой было подать как до Великого княжества Литовского, с которым Москва давно уже вела войны за освобождение русских земель, так и до владений крымских ханов. С последними отношения складывались поначалу неплохо, когда у Москвы и Крыма был общий противник в лице слабеющей Большой Орды. Но как только Орда пала, крымцы повернули свое оружие против Руси. Крымское войско стало совершать опустошительные набеги на южные русские рубежи, грабило и уводило в плен население, разоряло города и села. Чтобы защитить эти земли и не пустить врага к Москве, требовалась сеть мощных укреплений, способных оказать сопротивление до подхода основных сил. Важная роль в такой оборонительной системе отводилась как раз Туле, стоявшей на Муравском шляхе – главном пути проникновения крымцев в русские земли.

Сначала в Туле выросли дубовые стены. Они окружали поселение с трех сторон, а с четвертой его защищала река Упа (линию этих стен в наши дни почти повторяет Советская улица, бывшая Посольская). К 1509 году дубовый сруб был готов, на его укреплениях установили русские и немецкие пушки и пищали. Кремль в центре деревянной крепости сразу предполагалось строить из камня, однако частые крымские набеги заставили мастеров торопиться и использовать дерево. Хотя такие меры уже позволили сдержать натиск крымцев, необходимость в надежной крепости не исчезла. В 1514 году, в самый разгар войны с Литвой, Василий III повелел заложить «город на Туле камен». Возведение кремля несколько раз прерывалось из-за военных конфликтов и было завершено только в 1520 году.

Почти как в Москве

Тульский кремль, конечно, уступает Московскому по площади, но не по своей мощи. Вероятно, в его строительстве тоже участвовали итальянские зодчие, которые оставили свою «визитную карточку» – зубцы стен в виде ласточкиных хвостов. Как и в Москве, кремль здесь окружали рвы с водой, через которые к воротам вели подъемные мосты, убиравшиеся при осаде города. Основание стен выложили из тесаных белокаменных плит, а выше использовали красный кирпич, который производили неподалеку. Местным был и белый камень, добывавшийся возле Венёва. Толщина стен в некоторых местах достигала 4 метров, высота превышала 10 метров. Но сейчас кремлевские стены в Туле кажутся нам не такими высокими: из-за нарастания культурного слоя они оказались скрыты под землей почти на два метра.

Тульский кремль представляет собой правильный прямоугольник с девятью башнями: четырьмя круглыми по углам, четырьмя квадратными проездными и одной квадратной глухой, то есть без ворот. Туляки гордятся тем, что у них, как и в Москве, есть Спасская башня – одна из угловых круглых башен, получившая свое имя по когда-то стоявшему в городе Спасо-Преображенскому собору. Впрочем, были у нее и другие названия – Всполошная, а также Вестовая. Дело в том, что раньше над шатром башни располагалась смотровая вышка с колоколом, в который звонили в случае приближения врага или во время большого пожара. Спасская башня, как и некоторые другие, имела четыре боевых яруса, оборудованных пушками и пищалями. Разделяли ярусы дубовые настилы, а связывали между собой каменные лестницы – они вели не только на дозорную площадку, но и к боевому ходу стен, протяженность которых составила чуть более километра.

Особенностью Тульского кремля является расположение его башен. Они сильно выступают за линию стен, благодаря чему можно было вести как фронтальный, так и фланговый обстрел решившегося на штурм врага. Это превращало каждую из девяти башен в своего рода самостоятельную крепость. Кроме того, в кремлевских стенах были проделаны бойницы для ведения «подошвенного боя». Недостатка в оружии и порохе не было: они хранились в глухой башне с говорящим названием – На погребу. Город мог выдержать длительную осаду, и тут стоит упомянуть о круглой угловой Ивановской башне, известной также как Тайницкая (еще одна параллель с Московским Кремлем!), от которой к Упе вел тайный ход, предназначенный для пополнения запасов воды.

Тульский кремль стал одной из самых мощных крепостей России, оборудованных по последнему слову фортификационного искусства. Именно с Тулы началось эффективное укрепление южных рубежей страны: вслед за ней и по ее образцу были построены крепости в Коломне и Зарайске, а чуть позже и в Серпухове. Все вместе они образовали надежный щит русских земель – Большую засечную черту, не пускавшую врагов в Москву с юга.

Неприступный кремль

Тульская крепость постоянно подвергалась нападению со стороны крымцев, иногда даже по несколько раз в год. Наиболее трудным для туляков стал июнь 1552 года, когда к стенам города подошли отряды хана Девлет-Гирея. В Крыму знали, что русское войско во главе с царем Иваном IV ушло в поход на Казань и в Туле остался лишь небольшой гарнизон. Крымцы же, по словам летописца, были «безчислены аки прузи» (то есть как саранча).

Обороной руководил тульский воевода князь Григорий Темкин-Ростовский. Он мобилизовал на защиту кремля простых горожан, которые вместе с воинами успешно отбивали все вражеские штурмы, пока к Туле на выручку не подоспели царские войска во главе с князьями Петром Щенятевым и Андреем Курбским. После столкновения с ними крымский хан со всей своей ордой пустился в бегство, бросив в панике и добычу, и оружие. «И весь наряд свой у града пометавше с великим страхом и срамом», как сообщает «Казанская история».

Новые испытания Тульский кремль пережил в Смутное время. В 1605 году город занял Лжедмитрий I, и сюда прибыли многие сторонники самозванца, в том числе московские бояре. А в июне 1607-го в Туле нашел убежище Иван Болотников – лидер крестьянского движения и «воевода царевича Димитрия», как он сам себя называл. К нему присоединился другой самозванец – Илейко Муромец, выдававший себя за царевича Петра Федоровича, якобы сына Федора Иоанновича, у которого на самом деле никаких детей не было. Взять Москву этим авантюристам не удалось, и потому Болотников с Лжепетром были вынуждены укрыться в Туле, которую окружили верные царю Василию Шуйскому войска.

Четыре месяца кремль находился в осаде. Людей у Болотникова было гораздо меньше, чем у Шуйского, однако мощные укрепления позволяли ему не только долго держаться, но и совершать успешные вылазки. Двадцать раз царь штурмовал крепость, и все напрасно. В итоге Тула была взята не столько силою, сколько хитростью: по предложению боярского сына Ивана Кровкова Упу перекрыли чуть ниже города – и из-за образовавшейся плотины вода хлынула в кремль, приведя в негодность боеприпасы и уничтожив продовольствие. Начавшийся голод принудил сидевших за стенами сдаться на милость победителя. Но особой милости как раз проявлено не было: несмотря на обещание амнистии, Шуйский приказал арестовать лидеров восстания. Болотникова позже отправили в Каргополь, где сначала ослепили, а затем утопили, а Лжепетр был повешен под Москвой, около стен Данилова монастыря. Впрочем, рядовых «тульских сидельцев» действительно помиловали.

В Смутное время Тульский кремль серьезно пострадал, но уже к концу 1620-х годов его полностью восстановили. Правда, со временем крымская угроза становилась все менее актуальной, граница отодвинулась далеко на юг, так что крепость начала терять свое стратегическое значение. Кроме того, в середине XVII века в состав Русского царства вошла Левобережная Украина – и теперь на передовом крае были другие крепости. История Тулы как форпоста завершилась в 1741 году, когда остатки деревянных стен были разобраны, рвы засыпаны, земляные валы срыты.

Запустение и возрождение

Тульский кремль не был разрушен, как его собрат в Серпухове, и сохранился гораздо лучше, чем кремль в Коломне. В 1784 году императрица Екатерина II повелела отремонтировать крепость в Туле. В память об этом у башни Одоевских ворот появилась новая башенка с куполом, которую венчал шпиль с двуглавым орлом (сейчас место орла занял герб Тулы).

Зданиям внутри кремля повезло меньше, чем башням и стенам. Почти все они в разное время оказались утрачены. Уцелели лишь некоторые церкви. Еще в 1680-х годах деревянный Архангельский собор в кремле сменил каменный Успенский с двумя приделами, а к 1764 году на средства тульского купечества был возведен новый Успенский собор. Главными устроителями храма источники называют купца Лукьяна Коптельцева с Софроном Сидневым и Андреем Володимировым. Несмотря на то что архитектура в России того времени тяготела скорее к европейским образцам, собор в Туле был возведен в традиционном русском стиле. Пятиглавый, с белокаменной резьбой, он обнаруживает черты нарышкинского барокко, которое к тому моменту уже утратило свое былое влияние. Под стать фасадам были и росписи, выполненные приглашенными из Ярославля мастерами, и золоченый семиярусный иконостас, над созданием которого трудились лучшие тульские резчики по дереву. В 1770-е годы здесь появилась колокольня, по праву гордившаяся своими часами с боем.

Император Александр I планировал построить в Тульском кремле второй храм – в память о победе над Наполеоном, но при его жизни этот проект так и не был реализован. По иронии судьбы гроб с телом царя, умершего в Таганроге, некоторое время пробыл в тульском Успенском соборе, когда траурный катафалк следовал в Петербург. Быть может, благодаря этому об идее храма-памятника не забыли: он был построен в 1855–1862 годах и освящен во имя Богоявления Господня. Вероятно, не случайно собор получился похожим на московский храм Христа Спасителя, у которого тоже были приделы в честь Александра Невского и Николая Чудотворца – святых покровителей двух императоров, почившего Александра и его брата Николая I. Однако затянувшееся строительство изменило первоначальный замысел: тульский храм Богоявления стал памятником павшим не только в Отечественной войне 1812 года, но и в Крымской.

В северо-западной части кремля до наших дней сохранилось еще одно историческое здание – торговые ряды. После того как в 1834 году крепость сильно пострадала от пожара и большая часть ее территории оказалась очищена от построек, тульское купечество предложило возвести здесь лавки для торговли. К 1841 году возле Наугольной башни выросли каменные торговые ряды. Всего в кремле в XIX веке располагалось 48 лавок, торговавших в первую очередь мясом и рыбой.

В ногу со временем

В преддверии нового века городская дума приняла решение построить на территории бывшей крепости первую тульскую электростанцию. Средства выделила городская управа, а работы проводила фирма «Сименс и Гальске» – на тот момент одна из ведущих европейских компаний по производству электротехнического оборудования. Первый ток станция дала уже в 1901 году и первоначально обслуживала соседние торговые ряды, а также наиболее богатые дома в городе. Она работала на нефти, а затем на угле. Ее закрыли в 1933 году, реконструировав в подстанцию; прежнее оборудование было демонтировано и отправлено на далекий Шпицберген.

После революции кремль ждал период упадка. Его территория не убиралась и почти превратилась в свалку, в соборах прекратились богослужения. Успенский собор, лишившийся после пожара в 1936 году своей колокольни, стал использоваться как склад, а в обезглавленном Богоявленском соборе открыли аэроклуб, уступивший потом место клубу физкультурников. Также в кремле расположились стадион «Зенит», корпуса оружейного завода и даже парниково-тепличное хозяйство. Уже к 1940-м годам Тульский кремль нуждался в полномасштабной реставрации, в противном случае он мог быть полностью утрачен.

Приступить к возрождению крепости удалось лишь после войны, когда в 1948 году Совет министров СССР принял соответствующее решение. К концу 1957-го завершились ремонт ворот и восстановление зубцов кремлевских стен, позже началась комплексная научная реставрация Успенского собора. В 1991 году этот храм вернули верующим. В соседнем Богоявленском соборе сегодня расположился Музей оружия.

Новый виток реставрации крепости пришелся на 2010-е годы. В 2012-м был создан благотворительный фонд «Тульский кремль», позволивший вернуться к тщательному восстановлению стен, а также благоустроить бывшие торговые ряды. Успенский собор получил новую колокольню, его купола были позолочены, а фасады выкрашены в серый цвет. В 2017 году в здании подстанции открылся современный выставочный центр, представляющий экспозиции Тульского военно-исторического музея, музея «Тульский кремль» и нескольких других.

В 2020 году Тульский кремль отпразднует свое 500-летие. Эту круглую дату он встречает во всем великолепии, будто только что построенный и готовый выдержать натиск не только любого врага, но и неумолимого времени.

 

 

Кремлевская история

В Государственном историческом музее 10 июня 2019 года открывается выставка, приуроченная к 500-летнему юбилею самой южной каменной крепости Московского царства – Тульского кремля. Выставка подготовлена при участии сразу нескольких российских музеев и архивов, среди которых сам Исторический музей, Тульский государственный музей оружия, Тульский областной краеведческий музей, Московский государственный объединенный музей-заповедник (Коломенское), Российский государственный архив древних актов, Российский государственный военно-исторический архив.

Представленные на выставке памятники археологии и нумизматики, орудия труда и предметы быта, вооружение, документы, географические карты и многое другое из московских и тульских собраний позволят воссоздать историю строительства Тульского кремля и засечных черт, а также хозяйственного освоения земель к югу от реки Оки. Один из разделов выставки будет посвящен Туле как «кузнице русского оружия», образцы которого, в том числе винтовка образца 1870 года (Бердана № 2), винтовка образца 1891 года системы Мосина и станковый пулемет «Максим» образца 1910 года, также найдут свое место в экспозиции. Один из уникальных экспонатов выставки – воеводское знамя князя Ивана Никитича Одоевского с монограммой боярина. Выставка будет проходить до 30 сентября 2019 года.

(Фото: LEGION-MEDIA)

Что прочитать и что увидеть в июне

июня 1, 2019

Александр Суворов. Боевой путь великого триумфатора 

Замостьянов А.А.

М.: Эксмо, 2019

Эта книга – премьера совместного проекта журнала «Историк» и издательства «Эксмо». Ее героем стал полководец, которого и спустя почти три столетия вся Россия помнит в лицо.

Наша история богата на выдающихся военачальников и прославленных воинов, но даже в этом ряду Александр Васильевич Суворов (1730–1800) занимает особое положение. Непобедимый тактик, воспитатель армии, создатель «Науки побеждать», он еще при жизни стал фигурой легендарной, героем анекдотов и былинных песен. Его считали чудаком и оригиналом. Не знавший поражений на поле брани, Суворов не был искусным царедворцем и не раз оказывался в опале. При этом оставался противником любой «фронды» и сторонился придворной политики. Разгадать этот феномен попытался заместитель главного редактора журнала «Историк» Арсений Замостьянов, давно занимающийся историей XVIII века.

А Суворов действительно феноменален. Поразительны его достижения за полвека учений, походов и сражений. Взятие им неприступного Измаила зимой 1790 года потрясло Европу. Весной и летом 1799-го полководец, возглавлявший русско-австрийскую армию, трижды наголову разбил талантливейших французских генералов. А осенью того же года, незадолго до своего 69-летия, совершил переход через Альпы – и вышел победителем из окружения, когда его считали обреченным на гибель…

Любопытно, что Суворову не довелось участвовать в оборонительных войнах. В то время Российская империя наращивала потенциал, расширяла границы и отстаивала свои интересы от Балтийского до Средиземного моря. Будущий генералиссимус подавлял Пугачевское восстание, присоединял Крым и Кубань – и об этом автор книги повествует подробно, в широком контексте. Недостаточное внимание прежние биографы уделяли польским кампаниям полководца, а между тем именно взятие Варшавы принесло ему долгожданный фельдмаршальский жезл. Поляки относились к Суворову почтительно. Не только из страха перед русским штыком. Александр Васильевич гуманно, по-рыцарски обращался с пленными, дружил с «лояльной» шляхтой, даже выучился говорить по-польски. Однако через несколько десятилетий после смерти военачальника и его современников в Польше возникла «черная легенда» о фантастической жестокости Суворова. Попытки демонизации не прекращаются и в наше время, достаточно вспомнить уничтожение памятников великому полководцу на Украине… Лучшее лекарство от такой болезни – историческая правда, представленная в этом увлекательном исследовании.

Имя Суворова вписано не только в батальную летопись, но и в историю культуры. Ведь он был современником Вольтера и Державина, Моцарта и Ломоносова… Ценитель и знаток словесности, в своих приказах, реляциях, письмах Александр Васильевич продемонстрировал образцы оригинального русского литературного языка – емкого, афористичного. Не случайно многие пословицы и поговорки вошли в нашу речь с его легкой руки: «Ученье – свет, а неученье – тьма», «За одного битого двух небитых дают», «Невинность не терпит оправданий». Меткое слово было основой педагогической системы Суворова, подготовившего своих чудо-богатырей к любым испытаниям.

Он запомнился современникам как эксцентрик, как человек парадоксального ума. Многие его политические оценки оказались на удивление прозорливыми. Суворов одним из первых в России заговорил о гегемонистских настроениях французской элиты, пришедшей к власти в годы революции, и предсказал судьбу Наполеона, когда тот был еще молодым военачальником…

Феномен Суворова не потерял актуальности и спустя много лет после смерти полководца. Все генералы 1812 года с гордостью называли себя его учениками, а солдаты, сражавшиеся при Бородине и бравшие Париж, были воспитаны на легендах о Рымнике и Измаиле. В 1860-е годы суворовская наука легла в основу военной реформы министра Дмитрия Милютина, который посвятил генералиссимусу несколько монографий. Не забывали Суворова и во время Великой Отечественной войны. С плакатов он призывал бойцов Красной армии: «Бей, коли, гони, бери в полон!», а возрожденные в 1943 году кадетские корпуса получили имя непобедимого полководца. Суворов необходим и сегодня. Ершистый, остроумный, целеустремленный – таким он сходит со страниц новой книги.

 

31 мая – 31 июня

Спасший одного спасает весь мир. Праведники народов мира и их истории

Еврейский музей и центр толерантности

Москва, улица Образцова, 11, стр. 1А

«Праведник народов мира» – почетное звание, присваиваемое Израилем тем людям, которые спасали евреев в годы Холокоста. Иногда, особенно часто в Восточной Европе, ценой собственной жизни. Истории таких спасений – это

истории высокопоставленных дипломатов, нарушавших приказы своих начальников и незаконно выдававших спасительные документы; бедных крестьян, прятавших еврейских соседей в подвалах и колодцах; церковных служителей и настоятелей монастырей, помогавших еврейским беженцам скрыться от преследователей; одиноких женщин, взявших на воспитание еврейских детей, родители которых погибли. Благодаря фильму Стивена Спилберга весь мир знает имя немецкого промышленника Оскара Шиндлера, в нашей стране прославлен подвиг шведского дипломата Рауля Валленберга, но выставка в Еврейском музее знакомит и с теми, чьи имена известны куда меньше. К настоящему моменту звания праведника удостоено свыше 26 тыс. человек.

 

3 апреля – 6 октября

Золотая Орда и Причерноморье.  Уроки Чингисидской империи

Центр «Эрмитаж-Казань»

Казань, улица Шейнкмана, 12

В период наивысшего могущества Монгольская империя включала в себя смежные территории Центральной Азии, Южной Сибири, Восточной Европы, Ближнего Востока, Китая и Тибета. Такое единство создало предпосылки не только для процессов политической интеграции, но и для культурного и цивилизационного обмена. В экспозиции представлены предметы всаднической и городской культуры золотоордынских кочевников, пиршественные сосуды, ювелирные украшения, костюмы. Особое внимание организаторы уделили деталям архитектурного декора и образцам буддийской живописи тюрко-монгольского Востока.

7 мая – 23 июня

1944–1945. В штабах победы

Новый Манеж

Москва, Георгиевский переулок, 3/3

Каждый сезон проекта «В штабах Победы», стартовавшего в 2015-м, посвящен одному году Великой Отечественной войны, а нынешняя выставка повествует сразу о двух – 1944 и 1945 годах. По традиции на ней впервые демонстрируются документы высших органов власти, решения которых оказали ключевое влияние на исход войны. Личные вещи советских солдат и офицеров, одежда узников концлагерей, письма с фронта, образцы оружия, плакаты помогут лучше понять атмосферу тех лет. Большое внимание организаторы уделили рассказу об освобождении Красной армией Польши, Чехословакии, Болгарии, Югославии, Румынии, Венгрии, Австрии, Норвегии, Германии. В отдельный блок вынесены материалы о преступлениях нацистов на оккупированных территориях. Финальная часть экспозиции посвящена Параду Победы на Красной площади 24 июня 1945 года.

30 мая – 26 августа

Санкт-Петербургская губерния в фотографиях 1860‒1910-х годов. Из цикла  «Путешествия по Российской империи»

Русский музей, Строгановский дворец

Санкт-Петербург, Невский проспект, 17

Пореформенное время – одно из самых дискуссионных в российской истории. Был ли это период расцвета, прерванный революцией, или же, напротив, подготовка к неизбежному краху? Посетители выставки получат возможность визуализировать этот непрекращающийся спор. В экспозиции собраны, в частности, почтовые карточки, ставшие очень популярными в России с конца 1890-х годов. В начале XX века распространение получили портативные фотокамеры, в первую очередь Kodak. В связи с этим многие увлеклись любительской фотографией. Напечатанные в домашних условиях фотографии губернских видов, событий повседневной жизни, дачных сцен, пеших прогулок по паркам и лесам, приморским дюнам и берегу Финского залива подписывались и бережно хранились в семейных альбомах.

18 мая – 15 января 2020 года

Скульптор Анна Голубкина

Государственная Третьяковская галерея

Москва, Лаврушинский переулок, 10

В начале Первой мировой войны, осенью 1914 года, в Музее изящных искусств имени Александра III (ныне ГМИИ имени А.С. Пушкина) открылась персональная выставка скульптора Анны Голубкиной (1864–1927). Она называлась «В пользу раненых», и все сборы от нее были переданы для оказания помощи первым жертвам войны. Нынешняя выставка – своеобразное напоминание о той, прошедшей больше ста лет назад. Помимо скульптурных работ на ней представлены почтовые открытки с репродукциями произведений Голубкиной, продававшиеся в 1914 году, уникальные кадры тогдашней экспозиции, а также письмо Анны Семеновны на фронт своему ученику.

История открытия и освоения Арктики

Беляев Д.П.

М.: Паулсен, 2019

Первые достоверно зафиксированные поселения людей появились в Арктике еще 10 тыс. лет тому назад, но только в X–XI веках н. э. она была заселена полностью – от восточных окраин Евразии до севера Канадского Арктического архипелага. Книга кандидата исторических наук Дениса Беляева – это популярный рассказ об освоении Северного полюса и примыкающих к нему земель начиная с первобытной эпохи до тревожного времени передела этих территорий между далеко не всегда дружественными государствами, что мы и наблюдаем сегодня. Каждому эпизоду отводится разворот, основной текст практически везде сопровождают вставки и дополнения. Есть даже вопросы для самоконтроля – получился настоящий учебник по истории Арктики.

Патриарх Никон: власть, вера, образ

Воробьева Н.В.

СПб.: Центр гуманитарных инициатив, 2019

По мнению доктора исторических наук Наталии Воробьевой, в массовом сознании патриарх Никон (1605–1681) воспринимается в первую очередь как политический деятель. И даже многие профессиональные историки Церкви сомневаются в наличии у него каких бы то ни было богословских взглядов. Между тем именно правильная интерпретация его религиозных убеждений дает ключ к пониманию политической стратегии. Патриарх отстаивал «симфоническое единство» духовной и светской власти и управление на принципах христоцентричности, когда государство не подчиняется Церкви, а следует ее заветам. При этом Никон не рассматривал прошлое русской национальной духовности как единственный благодатный период церковной истории. В его представлении вневременное значение имело не «предание отцов», а неиссякающая благодать Божия.

«Перед толпою соплеменных гор». Проблемные вопросы истории и политики России на Кавказе (XVIII–XIX вв.)

Гатагова Л.С., Трепавлов В.В.

М.: Институт российской истории РАН; Центр гуманитарных инициатив, 2019

К XVIII столетию Кавказ представлял собой неоднородный мир, состоявший из множества этноконфессиональных и этнокультурных групп, которые находились на разных стадиях социального развития. В монографии кандидата исторических наук Людмилы Гатаговой и доктора исторических наук Вадима Трепавлова разбираются самые острые проблемы политики Российской империи в Кавказском регионе. В частности, авторы категорически не согласны с распространенной сегодня оценкой массового выселения адыгов в Османскую империю как геноцида: Россия никогда не ставила целью уничтожение этого народа, а множество адыгов приняли сторону России, получали образование, служили офицерами и чиновниками.

Абрам Ганнибал

Лурье Ф.М.

М.: Молодая гвардия, 2019

Первые попытки изучения жизни Абрама Петровича Ганнибала (ок. 1696 – 1781) предпринял Александр Пушкин спустя несколько десятилетий после кончины своего прадеда. Дело, начатое поэтом, столкнувшимся с бюрократическими преградами и приложившим немалые усилия для их преодоления, продолжается уже почти два века. Автор биографии «арапа Петра Великого» в серии «ЖЗЛ» Феликс Лурье признается, что больших источниковедческих открытий он не сделал, зато максимально обобщил опубликованные ранее архивные сведения. Уже современники Пушкина видели в его вспыльчивости влияние африканских предков. Через рассказ о жизни прадеда лучше понять творчество правнука – такую задачу ставил перед собой и Лурье. Чтение его книги убеждает еще и в том, что самые несхожие на первый взгляд культуры могут оказаться «не столь различны меж собой».

Цивилизация, или война миров

Велижев М.Б.

СПб.: Европейский университет в Санкт-Петербурге, 2019

В современной политической, культурной и общественной риторике понятие «цивилизация» настолько значимо, что порой кажется, будто мы используем его с незапамятных времен. Между тем в европейских языках оно появилось и утвердилось достаточно поздно – лишь во второй половине XVIII столетия. В среде русского дворянства, которое, будучи билингвальным, не нуждалось в переводе слов, французское civilisation распространилось почти синхронно. Книга кандидата филологических наук Михаила Велижева знакомит читателя с историей возникновения этого термина на Западе и его бытованием в России. Русский XIX век известен прежде всего критикой общечеловеческого цивилизационного проекта, которому очень быстро предпочли идею отдельной национальной культуры (тоже, впрочем, позаимствованную в Европе).

Российско-американская компания

Окунь С.Б.

М.: Концептуал, 2019

Экспансия на севере Тихого океана – пожалуй, одна из самых интригующих развилок истории России, которая могла обрести не только североамериканскую колонию, но и собственные тропические курорты. Для управления и торговли на присоединенных территориях в 1799 году была основана Российско-американская компания, оказавшая влияние как на внешнюю, так и на внутреннюю политику страны: правителем ее канцелярии одно время являлся Кондратий Рылеев. Помимо освоения Аляски компания разрабатывала планы экспансии на Гавайях, в Калифорнии и даже на Гаити. Книга советского историка Семена Окуня, посвященная деятельности этой монополии, впервые увидела свет 80 лет назад, однако с тех пор не выходило более фундаментальных работ по данной теме.

500 неизвестных

Кибовский А.В.

М.: Фонд «Русские Витязи», 2019

«В старые времена личности не позволялось быть столь свободной и откровенной. Лицо тонуло в обществе, в сословии, корпорации, семье, должно было своим видом и обстановкой выражать и поддерживать не свои личные чувства, вкусы, взгляды и стремления, а задачи и интересы занимаемого им общественного или государственного положения», – писал историк Василий Ключевский. Однако то, что когда-то закрепощало людей, сегодня позволяет вернуть память о них. В книге кандидата исторических наук, руководителя Департамента культуры города Москвы Александра Кибовского представлены 500 портретов, герои которых значились как «неизвестные». Установить их имена помог метод атрибуции по униформе, наградам и геральдике Российской империи вкупе с анализом генеалогических, биографических и исторических данных.

Продовольственный рынок Петрограда-Ленинграда периода НЭПа

Прохорова Е.В., Твердюкова Е.Д.

СПб.: Гуманитарная Академия, 2019

Монография знакомит со структурой продовольственного рынка послереволюционной Северной столицы. По мнению авторов, новая экономическая политика, проводившаяся советской властью в 1920-х годах, так и не привела к восстановлению довоенного изобилия и могла считаться успешной по сравнению разве что с периодом революции, когда норма хлеба в городе порой приближалась к будущей блокадной. В книге шаг за шагом прослеживается исчезновение уличных толкучек, многочисленных лавок и трактиров, еще до сворачивания нэпа переставших справляться с новыми санитарными требованиями, которые выдвигало государство, озаботившись здоровьем горожан.

Победа над деревней. Демографические потери коллективизации

Максудов С.

М.: Социум, 2019

Главный вывод книги историка Сергея Максудова состоит в том, что демографические потери коллективизации в СССР были ниже, чем еще несколько десятилетий назад полагали ученые, которым не хватало доступа к архивам. Но цифры все равно ужасают: Максудов пишет о «повышенной убыли» в 10 млн человек между 1929 и 1934 годами и непосредственной смерти 4,8 млн человек. Отдельная глава рассказывает о голоде 1932–1933 годов, который не был этноцентричным, так как затронутыми оказались и Украина, и российское Поволжье, и Казахстан. По мнению автора, голод стал своеобразным продолжением Гражданской войны, обернувшимся огромными потерями.

Застолья Иосифа Сталина. Книга первая. Большие кремлевские приемы 1930-х – 1940-х годов

Невежин В.А.

М.: АИРО-XXI, 2019

Впервые термин «прием» применительно к кремлевским банкетам зафиксирован в документах Политбюро ЦК ВКП(б) от 27 и 28 апреля 1935 года в связи с чествованием военных – участников предстоящего первомайского парада. Это было время, когда сталинское единовластие становилось абсолютным, а СССР добился значительных успехов на международной арене. Постепенно торжественные застолья в Кремле превратились в мероприятия государственного масштаба, которые сыграли решающую роль в консолидации вокруг вождя политической, военной, экономической и интеллектуальной элиты советского общества.

Риббентроп. Дипломат от фюрера

Молодяков В.Э.

М.: Молодая гвардия, 2019

На страницах послевоенных мемуаров большинства германских и иностранных дипломатов Иоахим фон Риббентроп (1893–1946) предстает человеком неумным, малообразованным, самодовольным, напыщенным и совершенно не разбирающимся в мировой политике. На него возлагается вся ответственность за подчинение МИДа нацистскому диктату и, разумеется, за все ошибки дипломатии Третьего рейха. Оправдывать безусловного соучастника злодеяний Гитлера – задача неблагодарная, да ее и не ставил перед собой кандидат исторических наук Василий Молодяков. Он просто постарался разобраться в перипетиях жизненного пути одного из главных нацистских преступников.

Генерал де Голль и Россия

Каррер д’Анкосс Э.

М.: Политическая энциклопедия, 2019

Шарль де Голль (1890–1970) по праву считается основателем Пятой французской республики, а значит, и современной Франции в целом. Генералу и президенту довелось вести переговоры со всеми советскими лидерами, за исключением Владимира Ленина, который умер задолго до его прихода к власти, и Михаила Горбачева, возглавившего СССР значительно позже. Как подчеркивает в своей книге постоянный секретарь Французской академии историк Элен Каррер д’Анкосс, де Голль видел в России «союзницу в тылу», необходимую для обеспечения безопасности Франции и сохранения европейского равновесия. Между тем противники обвиняли его в оппортунизме, наивности и суетливости. Кто же был прав в этом споре, и попыталась выяснить автор.

Имени Пушкина

июня 1, 2019

 

Я очень горжусь тем, что вся моя жизнь связана с музеем, который носит это великое имя

 

Мое знакомство с Пушкиным, как и у многих, началось со сказок. Мне мама их читала, я это очень хорошо помню. Уже тогда имя Пушкин звучало для меня как имя самого главного человека в литературе. Понятно, что это были детские ощущения, ощущения того возраста, когда ты много чего не знаешь. Тем не менее думаю, что в случае с Пушкиным это ощущение остается верным на всю жизнь для всех, кто родился в нашей стране, и для всех, кто любит русскую культуру. Потому что, сколько бы ты ни узнал великих авторов и ни прочитал великих книг, главным именем в литературе остается именно его имя.

На протяжении всей моей долгой жизни Пушкин поворачивался ко мне разными гранями своего творчества. Не надо быть специалистом в области поэзии и литературы, чтобы понимать удивительную красоту его языка. Я помню, был такой период, когда я засыпала, только прокручивая в голове: «На холмах Грузии лежит ночная мгла; // Шумит Арагва предо мною…» Я специально этого не делала, но, когда наступало время сна, мне вдруг снова и снова приходили в голову эти слова. Был период, когда я зачитывалась его драматическими произведениями. Я всегда любила драматургию, в достаточно юном возрасте прочла всего Александра Островского. Театр вообще одно из главных увлечений моей жизни. Но пушкинские драмы – это особый жанр.

Потом в какой-то момент появился интерес к его биографии. У нас дома было полное (по тем временам) собрание сочинений Пушкина, со множеством самых разных комментариев, рассуждений, о поэте рассказывалось в контексте его произведений. И меня тогда это чрезвычайно заинтересовало: так я вникла в житие Александра Сергеевича. Я помню, чем дальше, тем больше меня потрясал невероятный драматизм его жизни…

А в 1945-м я пришла на работу в Пушкинский музей, в котором работаю до сих пор. Наш музей был назван Пушкинским в 1937 году. Тогда, в столетний юбилей со дня смерти поэта, в стране развернулась целая кампания: многое называли именем Пушкина – музеи, театры, улицы. Точно так же – в рамках кампании – перед самой революцией наш музей получил имя Александра III: вместе с ним именем императора назвали и Русский музей в Петербурге, и Исторический в Москве. Мне кажется, это делалось по равнодушию, в силу нежелания подумать. В результате в таком наименовании не оставалось места избранности, исключительности, убедительности, если угодно!

Тем не менее я очень горжусь тем, что вся моя жизнь связана с музеем, который носит это великое имя – я очень люблю имя Пушкина. Помню, с каким удовлетворением я читала в свое время размышления поэта об Античности и Ренессансе: в моих глазах это было в каком-то смысле оправданием для такого названия нашего музея. Если бы меня спросили, каким другим именем стоило бы назвать музей зарубежного искусства и есть ли вообще подходящее имя, которое сопоставимо с именем Пушкина в искусстве, я бы сильно задумалась.

Очень точно сказал об Александре Сергеевиче Федор Михайлович Достоевский: «…не было поэта с такою всемирною отзывчивостью, как Пушкин, и не в одной только отзывчивости тут дело, а в изумляющей глубине ее, а в перевоплощении своего духа в дух чужих народов, перевоплощении почти совершенном, а потому и чудесном, потому что нигде, ни в каком поэте целого мира такого явления не повторилось. <…>

Тут-то и выразилась наиболее его национальная русская сила, выразилась именно народность его поэзии… Ибо что такое сила духа русской народности, как не стремление ее в конечных целях своих ко всемирности и ко всечеловечности?»

Мне кажется, наш музей как раз и дает пример такой «всемирной отзывчивости», предоставляя возможность прикоснуться и к Античности, и к Ренессансу, и к средневековому искусству, и к современному, причем не только европейскому. Кстати, идея создания такого музея – музея мировой художественной культуры – носилась в воздухе еще во времена Александра Сергеевича, и он сам был одним из ее проводников…

Я думаю, Пушкин и для будущих поколений останется не только главным человеком в русской литературе, но и, значительно шире, одним из столпов, на которых зиждется вся наша культура. Конечно, мы живем в эпоху клипового мышления, которое требует рубленых фраз, рубленых образов. Но Пушкин останется. Его будут читать, и им будут восхищаться. И чем старше ты становишься, тем глубже это чувствуешь и тем острее осознаешь.

(Фото: ИЛЬЯ ПИТАЛЕВ/ТАСС)