Archives

К читателям

мая 3, 2019

Сорок четвертый год

Майский номер журнала «Историк», который выходит накануне великого праздника – Дня Победы, мы решили посвятить военным событиям 75-летней давности.

Это был особый год войны, и он достоин того, чтобы о нем рассказать отдельно. К началу 1944-го Красная армия добилась выдающихся успехов на ключевых участках советско-германского фронта. Победы под Сталинградом, на Курской дуге, освобождение Левобережной Украины и Киева создали мощный задел для изгнания нацистов с территории нашей страны. И все-таки до окончательной победы было еще далеко. В январе 1944 года, когда с начала Великой Отечественной войны прошло уже более двух с половиной лет, огромная часть территории Советского Союза все еще находилась под пятой врага. Германские войска стояли на подступах к Ленинграду. Гитлеровцы и их сателлиты продолжали удерживать под своим контролем значительную часть России, Крым, Правобережную Украину, Белоруссию, Эстонию, Латвию, Литву и Молдавию. Эти территории Красной армии предстояло освободить в тяжелейших боях с врагом.

Освобождение растянулось почти на весь год. 26 марта 1944-го произошло одно из самых знаменательных событий в истории всей Великой Отечественной войны – войска 2-го Украинского фронта вышли на реку Прут, восстановив 85-километровый участок довоенной государственной границы Советского Союза.

Впереди были бои за Правобережную Украину, в Молдавии, Прибалтике, Карелии, Заполярье, Белоруссии и Крыму. Севастополь – город русской воинской славы, мужественно оборонявшийся и в годы Крымской войны, и в годы Великой Отечественной, – был освобожден ровно за год до Победы, 9 мая 1944-го, 75 лет назад…

Вершиной советского военного искусства явилась наступательная операция «Багратион» в Белоруссии. Она стала подлинным реваншем за 1941 год: в тяжелых боях Красной армии удалось полностью ликвидировать нацистскую группу армий «Центр» – ту самую, что когда-то рвалась к Москве. Впрочем, некоторым военнослужащим вермахта, воевавшим на этом участке фронта, все-таки посчастливилось лицезреть непокоренную ими советскую столицу. 17 июля 1944-го около 57 тыс. плененных в ходе операции «Багратион» солдат, офицеров и генералов германской армии под конвоем прошли по улице Горького и Садовому кольцу. Для москвичей, для всей страны, для всего мира этот «марш побежденных» стал важным предвестником Великой Победы.

В детстве, еще не умея читать и писать, я любил разглядывать взрослые «книги с картинками». Среди них были «Воспоминания и размышления» маршала Георгия Жукова – серый кирпич с большим количеством «врезов» с черно-белыми военными фотографиями. Одна из них – с подписью «Они все-таки прошли по Москве», на которой изображены шагавшие по столице пленные немцы, до сих пор стоит перед моими глазами. А каково было видеть это тем, кто в тот памятный день стоял по обеим сторонам Садового кольца и вглядывался в изможденные лица шедших по пыльному московскому асфальту немцев? Тем, кто еще совсем недавно копал рвы на подступах к столице, будучи готовым лучше погибнуть в уличных боях за город, чем сдать Москву на милость победителям, тем, кто сбрасывал зажигательные бомбы с крыш домов, тем, кто потерял в той войне близких? Это было сильное зрелище, очень важное для страны, для людей, отстоявших свою независимость и свободу…

Примерно в эти же дни Красная армия вышла к «линии Керзона»: именно по ней вскоре будет проведена новая советско-польская граница. А полностью очистить от врага территорию СССР удалось лишь к началу ноября. В приказе Верховного главнокомандующего № 220 от 7 ноября 1944 года подводилась важная черта: «Низвергнуто трехлетнее фашистское иго на временно захваченных немцами землях наших братских советских республик. Красная армия вернула свободу десяткам миллионов советских людей. Советская государственная граница, вероломно нарушенная гитлеровскими полчищами 22 июня 1941 года, восстановлена на всем протяжении от Черного до Баренцева моря».

Впрочем, до конца войны оставалось еще почти полгода. По военным меркам – колоссальный срок. Предстояло освобождать Европу. Польша, Югославия, Венгрия, Румыния, Болгария, Чехословакия, Норвегия, Австрия, Германия… Общие безвозвратные потери советских войск при освобождении этих стран составили около 1 млн человек. Фактически каждый восьмой солдат и офицер Красной армии, павший на той войне, погиб, освобождая Европу.

Без их подвига, как и без подвига каждого, кто сражался на фронте и трудился в тылу, не было бы этой Победы. Будем помнить об этом!

Новости о прошлом

мая 3, 2019

Храмы на городище Рюрика

В Великом Новгороде завершена реставрация уникального памятника

После масштабных реставрационных работ, начатых в 2016 году, открылась церковь Благовещения на Рюриковом Городище в Новгороде. Посетители увидят сразу два памятника – руины храма, заложенного еще в 1103 году, и остатки более нового, пришедшего ему на смену в XIV веке и разрушенного во время Великой Отечественной войны.

Первую церковь велел воздвигнуть новгородский князь Мстислав, сын Владимира Мономаха. Она стала второй каменной постройкой в Новгороде после Софийского собора и, как полагают историки, могла соперничать с ним по своим масштабам.

К середине XIV века церковь обветшала и была разобрана. На ее месте в 1342–1343 годах возвели новую, которая представляла собой типичный для новгородского зодчества того времени большой шестистолпный трехапсидный храм с примыкающей лестничной башней. В Смуту он сильно пострадал от шведского нашествия, а в конце XVIII – начале XIX века подвергся серьезной перестройке. Благовещенская церковь простояла до 1941 года, когда была разрушена огнем немецкой артиллерии.

До наших дней не сохранилось почти никаких сведений о ее убранстве – лишь довоенные фотографии внешнего облика. Поэтому перед реставраторами стояла задача не столько воссоздать храм, сколько законсервировать сохранившиеся руины, но так, чтобы были видны остатки постройки времен князя Мстислава.

Открытие нового музейного объекта посвятили памяти историка и археолога Евгения Носова, который более 40 лет занимался исследованием Рюрикова Городища и скончался в феврале нынешнего года. Именно он доказал, что на этом месте находилась древнейшая резиденция новгородских князей и что легенда, согласно которой именно сюда прибыл варяг Рюрик после его призвания в 862 году, имеет под собой научное основание.

 

Память о войне

В России будет создана программа по увековечению памяти павших при защите Отечества

Выступая на открытии всероссийской акции «Вахта памяти – 2019» в Музее Победы на Поклонной горе, президент страны Владимир Путин сообщил, что разработка специальной государственной программы начнется в ближайшее время.

По словам главы государства, ее цель – «урегулировать все правовые аспекты поискового движения, включая содействие со стороны органов власти всех уровней». Путин также подчеркнул, что «должны быть решены все вопросы, связанные с достойным увековечением памяти героев Великой Отечественной войны и жертв нацизма».

«Мы должны сделать все, чтобы сегодняшние дети, подростки, молодые люди – вообще все наши граждане гордились тем, что они наследники, внуки, правнуки победителей, знали героев своей страны и, что чрезвычайно важно, своей семьи, чтобы все понимали, что это часть нашей собственной жизни», – заявил президент.

Награда историку

Президент России присвоил почетное звание научному редактору журнала «Историк»

Доктору исторических наук, научному редактору журнала «Историк», заместителю генерального директора Российской государственной библиотеки Александру Самарину присвоено почетное звание «Заслуженный работник культуры РФ». Соответствующий указ 16 апреля подписал Владимир Путин. Звание, впервые учрежденное более полувека назад, ученый получил за большой вклад в развитие отечественной культуры и издательского дела.

Александр Самарин окончил исторический факультет Московского педагогического государственного университета. Сфера его научных интересов – история России и русской книжности XVII–XX веков, история отечественного книговедения. В 1998 году он защитил кандидатскую, а в 2002-м – докторскую диссертацию. В 2002–2008 годах трудился в издательстве «Наука», с 2008-го работает в Российской государственной библиотеке, с 2011-го – в должности заместителя гендиректора РГБ. С момента появления журнала «Историк» в январе 2015 года Александр Самарин исполняет обязанности научного редактора нашего издания.

Коллектив журнала сердечно поздравляет Александра Юрьевича с высокой наградой.

(Фото: АЛЕКСАНДР БАСУН/NOVGOROD.RU, ПРЕСС-СЛУЖБА РАН, KREMLIN.RU)

«День Победы»

мая 3, 2019

Эта песня была написана в год 30-летия Победы и с тех пор стала настоящим гимном этому великому празднику. О нашей общей памяти о войне, а также о замечательной песне, которую он исполняет уже почти 45 лет, «Историку» рассказал народный артист РСФСР Лев Лещенко

Сейчас трудно поверить, что в 1975 году песню композитора Давида Тухманова на стихи Владимира Харитонова едва не забраковало музыкальное начальство: худсовету она показалась слишком уж непохожей на канонические песни о войне. Теперь в нашей стране ее знает, наверное, каждый. Без нее невозможно представить 9 Мая.

«Это радость со слезами на глазах…»

– Вот уже четыре с лишним десятилетия вы исполняете главную песню о нашей победе – «День Победы». А вы сами помните этот день? Вам ведь было чуть больше трех лет…

– Это скорее генетическая память, мне кажется. Все-таки я был слишком мал, чтобы осознавать, что произошло в тот день. Поэтому сейчас уже сложно отделить то, что я запомнил, и то, что я помню по рассказам тех, кто меня тогда окружал, – отца, бабушки, деда. Я помню, что был салют, что кто-то что-то кричал, радовался. Мне кажется, я помню, как отовсюду звучало это слово: «Победа, победа, победа…» Но это даже скорее не на уровне памяти, а на уровне ощущений. Сколько мне было тогда? Трех с половиной еще не было.

– Всесоюзную известность вы получили, когда спели песню «За того парня»?

– Да. У меня, правда, были уже две песни – «Белая береза» и «Не плачь, девчонка», которые набирали популярность. Еще я пел «Балладу о красках». В тот год я поехал на международный конкурс «Золотой Орфей», где исполнял болгарскую песню «Журавли» и получил премию. Тогда же композитор Марк Фрадкин представлял песню «За того парня», и, несмотря на то что ему говорили, что Лещенко уже не может с ней ехать (по тогдашним советским правилам на два конкурса не пускали одного и того же исполнителя), он настоял на своем. В итоге я оказался еще и в Сопоте и там получил первую премию (вернее, мы разделили ее с поляком Анджеем Домбровским). А поскольку, кроме конкурса в Сопоте, больше ничего идущего с Запада не было, вся страна смотрела Сопот, и уже на следующий день я, как говорят в таких случаях, проснулся знаменитым.

– Как это происходит: появляется песня – и человек, который ее исполняет, вдруг становится знаменитым? Что здесь играет роль?

– Я думаю, прежде всего попадание в образ. Понимаете, получился своеобразный симбиоз, когда все сошлось воедино: и настроение зала, и мое настроение, и текст, мелодия. Ведь это был 1972 год, еще и 30 лет не прошло со дня Великой Победы. Все было живо, многие из тех, кто воевал, тоже были живы.

Поляки просто обалдели, потому что конкурс в Сопоте был достаточно легковесным. Эстрадный конкурс, там звучали в основном легкие польские песни, «песенки» даже. И вдруг такая песня! На заключительном концерте я пел ее в самом конце, закрывая выступления лауреатов, и был шквал аплодисментов, бис, зал не успокаивался. Я спел ее во второй раз, и опять зал не успокаивался. Тогда польский дирижер мне сказал: «Ну давайте еще, с проигрышем», и мы в третий раз ее исполнили. Это было беспрецедентно! Не потому, что я такой молодец. Просто поляков настолько взволновала эта тема. Понятно почему: еще очень многие не понаслышке знали о войне, еще не зажили раны. А их у Польши, поверьте, было не меньше, чем у нас.

Без подвига и без славы

– К сожалению, сейчас в Польше совсем другое отношение и к войне, и к советским солдатам. Как так получилось?

– Ну, честно говоря, я считаю, что все-таки не надо одной краской рисовать то, как нынешние поляки относятся к войне и нашим солдатам. До сих пор в Польше немало людей, которые помнят войну, которые потеряли на ней своих близких и которые благодарны советским солдатам за освобождение своей земли от нацистов. В этом смысле традиции памяти живы для многих из них.

Но при этом, вы правы, политические тенденции таковы, что Польша стремится в Европу, хочет быть ближе к ней и представляет себе это сближение в том числе через максимальное дистанцирование от всего советского, от всего, что связывает Польшу с Россией. Это чувствуется, и это очень прискорбно. В первую очередь здесь речь идет о молодых людях: им навязывается либеральная трактовка истории, их пытаются воспитать по «новой схеме». Однако взрослые люди, старшее поколение – они, конечно, по-прежнему привязаны к тем традициям памяти, которые сформировались после войны.

– Как вы ощущаете, что происходит с памятью о войне в нашей стране? Как реагирует публика, когда вы выступаете с военными песнями? Понятно, что люди старшего возраста к ним относятся с огромным пиететом, а вот средний возраст, молодежь?

– Понимаете, какая вещь. У нас есть небольшая столичная прослойка, которая, как мне кажется, извращена в этом плане. Внутри нее существует какой-то странный перекос в сторону либерализма. В том числе и относительно войны: все рассматривается через призму борьбы одного тирана с другим, одного режима с другим. И за этим ничего не видно: ни подвига, ни славы, ни различий между одним и вторым.

А вся Россия на самом деле живет иными настроениями и иными ощущениями. Я часто бываю в разных регионах, в провинции, в маленьких городках – там с точки зрения памяти о войне все по-прежнему, никому и в голову не приходит по-другому смотреть на подвиг наших солдат, на историческую роль нашей страны, нашего народа в Победе, в послевоенной судьбе Европы и всего мира. Именно так представляют себе дело люди, которые воспитаны в советской школе и в нашей российской школе. Люди взрослые – не только по возрасту, но и по уровню развития. Ну а либеральное крыло – оно все время подбрасывает нам какие-то спорные вещи, из-за которых без конца разгораются всевозможные, порою очень жаркие дискуссии. Но, слава богу, хоть до драки не доходит, как в украинском парламенте, у нас все-таки люди еще умеют разговаривать в интеллигентном ключе…

«За того парня»

– Песня «За того парня» прозвучала в вашем исполнении и в фильме Леонида Быкова «В бой идут одни «старики»». Это очень сильная сцена в самом финале необыкновенной картины. Сейчас так не снимают…

– Конечно, когда гибнут люди, когда оставшиеся в живых сидят у могилы своих боевых товарищей – сама драматургия этой сцены добавила к песне сильную эмоцию. Поэтому такое очень мощное получилось прочтение этого материала.

– На ваш взгляд, какую роль в утверждении памяти о войне играл и играет кинематограф?

– Огромную! Особенно это касается советского кино.

– Сейчас у нас нет таких фильмов… То, что снимается, как мне кажется, не выполняет подобной роли.

– Согласен. Сейчас вообще есть тенденция к какой-то ироничности, несерьезности.

– Легкости.

– Именно, легкости. Однако очень многое, если не все, зависит как раз от воспитания. Если тебе с первого класса или даже еще раньше будут говорить, что это хорошо, а это плохо, если тебе будут рассказывать о настоящих героях, об истинном подвиге, это обязательно возымеет свое действие. Я, например, учился в школе, в которой учились Зоя и Шура Космодемьянские, и если привести туда ребенка, рассказывать ему о мужестве этих, если вдуматься, таких молодых людей, то уже, мне кажется, юный человек будет определенным образом смодулирован. Но теперь воспитание иное. Сейчас у нас мирная жизнь и тенденции абсолютно другие. Я не могу сказать, что люди стесняются этого, однако почему-то становится не принято говорить о серьезных вещах и серьезных переживаниях. В том числе касающихся Великой Отечественной войны, но не только. Хотя это нужно делать. Документалисты это делают, а вот художественный кинематограф, безусловно, в этом плане очень отстает.

– Вы как исполнитель чувствуете какую-то разницу между песнями военных лет и песнями о войне, которые пишут сейчас?

– Я думаю, разница очень большая, потому что песни военных лет – это материал, который прочувствован, материал, который вырос оттуда, из этих человеческих страданий, горя, слез. Это все такое настоящее, глубинное.

Послевоенные песни немного иные. «За того парня» – послевоенная песня: она была написана, когда прошло уже больше 25 лет. Или «День Победы»: 30 лет прошло! Понимаете? Но еще у людей не зажили раны, еще по улицам ходили фронтовики с орденами.

А уж если говорить о сегодняшних песнях… Сейчас, к сожалению, у нас не образная поэзия, а описательная. Тогда как истинная поэзия – это метафора. Просто написать: «Солнышко светит яркое» – так может каждый. Но эти описательные стихи о войне… Понимаете, в них заключена уже другая драматургия, другая энергетика. Многое уже ушло на эмоциональном уровне, многое уже позабылось. В этих стихах нет тонкости. Нет таких, знаете, точных посылов, которые определяют нерв песни. Ведь в песне достаточно одной строчки – и ты понимаешь, о чем идет речь.

Вот, скажем, чем хорош Николай Николаевич Добронравов или Роберт Рождественский, Андрей Вознесенский, Евгений Евтушенко, чем они хороши? Они в одной строчке выражают настроение целого события. Вот песня из кинофильма «Битва за Москву» на стихи Добронравова:

Серые шинели. Русские таланты.

Синее сиянье неподкупных глаз.

На равнинах снежных юные курсанты…

Началось бессмертье. Жизнь оборвалась.

Ничего добавлять не надо, все уже понятно: курсанты пришли на фронт, ребята вот эти пришли, 17-летние пацаны, которые встали на защиту родной земли… Понимаете, вот в чем дело. Но это может передать только человек, который, на мой взгляд, прочувствовал это сам. А сейчас? Ну кто может так написать? Это надо быть каким-то гением, чтобы войти в то настроение и точно его передать. Конечно, это не только стихов и песен касается. Невозможно сегодня написать «А зори здесь тихие…». То же самое можно сказать и про кино. В современных фильмах все достаточно приблизительное, я в этом убежден.

– Все, ушло время, да?

– То время – да. Теперь ну кто может что-то о войне написать? В крайнем случае создадут какую-нибудь комедию или ироничное что-нибудь, ремейк снимут, черно-белый фильм раскрасят…

Генетическая память о войне

– Когда вы стали петь «День Победы», вы понимали, что будете петь главную песню страны, посвященную этой теме?

– Понимал, да. Но самое интересное, что поначалу я ее пел и ее нигде не давали. И совершенно случайно ее спел Леонид Сметанников в праздничном «Голубом огоньке», и ее сразу же запретили к исполнению, забраковали.

– А кто первый исполнитель все-таки: Сметанников, вы или кто-то еще?

– Вы знаете, я не могу сказать, кто первый исполнитель. Там была сложная история. Дело в том, что я записал ее на радио в апреле, а Леня Сметанников спел в телеэфире 9 мая 1975-го. Но вообще самая первая запись была Тани Сашко – это жена Давида Тухманова. Она спела, показала песню на худсовете, и песню тогда зарубили: сказали, что она не пойдет. Наши уважаемые композиторы, входившие в тот худсовет, даже дали понять, что если она и дальше будет звучать, то мы вообще чуть ли не партбилеты положим на стол.

– Почему?

– Зависть. Представили дело так, что это едва ли не пошлость – так петь о войне. «Что это такое, – говорят, – «как в костре потухшем таял уголек»?! Это же безобразие, это же пошлость!» И песню положили на полку, где она пролежала до 10 ноября. А 10 ноября 1975 года я ее спел на концерте, посвященном Дню милиции. И когда я ее спел, уже на следующий день она стала суперпопулярной.

– А что произошло? Что вы с ней сделали?

– Ничего особенного. Был День милиции, концерт смотрела вся страна. Я ее спел вживую – не в студии звукозаписи, а с живой публикой в зале. Представьте, вышел парень молодой и для этих милиционеров, многие из которых принимали участие в тех боях, многие ровесники которых не вернулись тогда с войны, просто спел. И все они встали, понимаете? На глазах – слезы… Ситуация сама сыграла на успех этой песни.

– Такой была реакция фронтовиков…

– Да! И это было повсеместно. В Алма-Ате, помню, я ее пел, так весь зал встал. 2,5 тыс. мест, государственный концертный зал – и этот огромный зал встал, а половина людей просто плакали.

– Как исполнитель в этой ситуации себя чувствует?

– Я чувствовал неимоверный подъем какой-то…

– Я не про это: как вы сами сдерживались в этой ситуации? Эмоции же передаются…

– Ну, это актерская жизнь наша. Актер не должен плакать – он должен вытащить эту эмоцию из публики. Впрочем, у нас есть исполнители, которые и сами плачут. Поют что-то и плачут. Но я считаю, что это запрещенный прием.

– Непрофессионально?

– Конечно. Эмоции надо сдерживать. Ты должен вложить эти эмоции в песню и сделать их действенными.

– Как вы считаете, сегодня люди реагируют на «День Победы» так же? Песня так же трогает за живое аудиторию, как и в 1970-х?

– Да. Правда, у меня аудитория все-таки – от 40 до 80 лет и выше. 40+, как мы говорим. Но если на концерт приходят 20-летние, 18-летние, они все тоже встают, хлопают. Наверное, потому, что эта песня уже в крови. Я думаю, что нет человека в нашей стране, который бы сказал: «Ну что вы опять?» Таких людей нет, я уверен. Даже либерально настроенные граждане понимают, что есть ценности непреходящие и не уходящие.

– В чем, по-вашему, секрет этой песни?

– Секрет не в песне – секрет в нашей генетической памяти, я так думаю. Потому что история войны все-таки связана с родными и близкими, которые погибли. Действует, если угодно, врожденная память о войне, которой невозможно пренебречь. Видимо, эту память песня «День Победы» и цепляет.

(Фото: НАТАЛЬЯ ЛЬВОВА)

Освобождение страны

мая 3, 2019

75 лет назад фашистские оккупанты были полностью изгнаны за пределы Советского Союза. 1944 год вошел в нашу историю как год решающих побед Красной армии

Несмотря на ранее понесенные потери, в январе 1944-го вермахт оставался грозной силой. Враги были ожесточены и сдаваться явно не собирались.

Соотношение сил и планы сторон

Адольф Гитлер ставил задачу стабилизировать фронт, чтобы затем взять решительный реванш за поражения. В свою очередь, Красная армия, разгромив гитлеровцев в июле-августе 1943 года в грандиозной битве на Курской дуге, овладела стратегической инициативой и ни при каких обстоятельствах не намеревалась ее терять. Разрабатывая операции на 1944 год, Генеральный штаб РККА и Ставка Верховного главнокомандования стремились к развитию достигнутого успеха. На каждом из направлений советским командованием были спланированы стратегические наступательные операции, целью которых являлось уничтожение крупных группировок противника – групп армий «Север», «Центр», «Юг» и «А». Общий замысел этих операций состоял в том, что, атакуя неприятеля на одном участке фронта и вынуждая его перебрасывать туда резервы с другого, следующий удар Красная армия могла наносить по оголенному и потому уязвимому вражескому участку. Генерал Сергей Штеменко, с мая 1943-го занимавший должность начальника Оперативного управления Генштаба, впоследствии вспоминал: «Военная действительность вынуждала отказаться от одновременного наступления на всем советско-германском фронте и заменить его более соответствующими новому моменту мощными последовательными операциями или, как тогда говорили и писали, стратегическими ударами».

По данным военных историков, к началу зимне-весенней кампании 1944 года противоборствующие стороны располагали значительными силами. Красная армия насчитывала 11 млн человек, имея в распоряжении около 150 тыс. орудий и минометов, 12 тыс. танков и самоходных артиллерийских установок и 21 тыс. боевых самолетов. Численность германских вооруженных сил составляла 10 млн человек при 68 тыс. орудий и минометов, 12 тыс. танков и штурмовых орудий и 5,5 тыс. боевых самолетов. При этом немецкое военное производство продолжало набирать обороты, пик его роста пришелся на вторую половину 1944 года.

Веер «сталинских ударов»

Январь 1944-го был отмечен двумя стратегическими операциями. С интервалом в 10 дней они начались на разных концах советско-германского фронта.

14 января стало датой начала наступательной операции войск Ленинградского (командующий – генерал армии Леонид Говоров), Волховского (генерал армии Кирилл Мерецков) и 2-го Прибалтийского (генерал армии Маркиан Попов) фронтов. В этот день части 2-й ударной армии Ленинградского фронта с небольшого Ораниенбаумского плацдарма нанесли неожиданный удар по немецкой обороне. Хотя из-за внезапной оттепели, туманов и нелетной погоды Красная армия не могла использовать свое преимущество в танках и самолетах, за первую неделю боев оборонительные рубежи 18-й армии вермахта были прорваны, а ее фланговые группировки разгромлены.

20 января силами Волховского фронта был освобожден Новгород. К середине февраля наступающие войска 2-го Прибалтийского фронта создали угрозу охвата с юга всей немецкой группы армий «Север». Это вынудило гитлеровцев отступить на новый рубеж обороны: Нарва – Псков – Полоцк. На нем 1 марта и завершилась эта наступательная операция Красной армии. Ее итогом стало окончательное снятие блокады Ленинграда (27 января), изгнание врага с территории Ленинградской области и изоляция северного союзника Германии – Финляндии. Были созданы благоприятные условия для освобождения Советской Прибалтики и разгрома оккупантов в Карелии.

Тем временем 24 января на Правобережной Украине войска 1-го и 2-го Украинских фронтов (командующие – генералы армии Николай Ватутин и Иван Конев) начали Корсунь-Шевченковскую наступательную операцию. В кольцо окружения были зажаты десять вражеских дивизий. Вырваться из этого «котла» удалось немногим гитлеровцам.

Уже 26 марта 1944 года, продолжая развивать успешное наступление, войска 2-го Украинского фронта освободили город Бельцы и вышли на реку Прут, восстановив 85-километровый участок границы Советского Союза. Боевые действия на этом направлении советско-германского фронта были перенесены на территорию Румынии.

Весной настала пора освобождать Крым. 8 апреля войска 4-го Украинского фронта под командованием генерала армии Федора Толбухина начали Крымскую стратегическую операцию. 9 мая 1944 года от немецких и румынских оккупантов был освобожден Севастополь, а три дня спустя и весь полуостров. К моменту развертывания этой операции эвакуироваться в Одессу гитлеровцы уже не могли: в ночь на 10 апреля ее очистили от врага войска 3-го Украинского фронта (командующий – генерал армии Родион Малиновский).

Грандиозным успехом Красной армии стала начавшаяся 23 июня Белорусская операция, получившая кодовое наименование «Багратион». Удар по врагу нанесли главные силы 1-го Прибалтийского, 2-го и 3-го Белорусских фронтов, которыми командовали генералы Иван Баграмян, Георгий Захаров и Иван Черняховский соответственно. 24 июня вперед выдвинулись и войска 1-го Белорусского фронта (командующий – генерал армии Константин Рокоссовский). И если в 1941 году гитлеровцы брали в окружение целые советские армии, то в июне и июле 1944-го в «котлах» под Витебском, Бобруйском и Минском оказались уже они сами – 158 тыс. человек. В результате операции «Багратион» была разгромлена немецкая группа армий «Центр», освобождены Белоруссия и часть Прибалтики. В середине июля начались боевые действия уже на территории Польши.

В разгар боев в Белоруссии германское командование, стремясь ликвидировать пробоины в обороне, перебрасывало туда подразделения из Румынии. Воспользовавшись этим, войска 2-го и 3-го Украинских фронтов (командующие – генералы армии Родион Малиновский и Федор Толбухин) 20 августа перешли в наступление в Молдавии. Началась Ясско-Кишиневская стратегическая операция. Она отличалась высокой концентрацией советской техники на участках прорыва: свыше 240 орудий и минометов, 56 танков и самоходных артиллерийских установок на 1 км. Советская сторона имела трехкратное превосходство в авиации, что позволило наносить сильные удары по опорным пунктам и огневым позициям противника.

Прорвав немецко-румынский фронт южнее Бендер, части Красной армии устремились на запад. 24 августа был освобожден Кишинев. Дунайская военная флотилия в устье Дуная высадила десанты, которые овладели портами Вилково и Килия и, перерезав пути отступления 3-й румынской армии, вынудили ее капитулировать.

Главным итогом операции стало освобождение Молдавии. 29 августа 1944 года советские войска завершили ликвидацию окруженных здесь германских и румынских соединений. К тому времени в Румынии пал режим Иона Антонеску: 23 августа диктатор был арестован по приказу короля Михая. Затем Румыния перешла на сторону антигитлеровской коалиции, объявив войну Третьему рейху. Этот шаг спас жизни многим тысячам советских и румынских солдат и открыл Красной армии путь почти без сопротивления на Балканы и в Венгрию. Потеря страны, которую нацисты использовали в качестве своей «бензоколонки», стала для них тяжелым ударом.

14 сентября 1944 года началась Прибалтийская наступательная операция. В ней участвовали войска Ленинградского (командующий – маршал Советского Союза Леонид Говоров), 1-го, 2-го, 3-го Прибалтийских (генералы армии Иван Баграмян, Андрей Еременко и Иван Масленников) и 3-го Белорусского (генерал армии Иван Черняховский) фронтов.

Сначала советские войска нанесли удар по Риге. Хотя с ходу взять ее не получилось, это наступление вынудило немцев спешно оставить Эстонию и сконцентрировать под столицей Латвии крупную группировку. Здесь гитлеровцам удалось сдержать натиск Красной армии. Исходя из сложившейся ситуации, советское командование приняло решение переместить главное направление удара чуть южнее, в Литву. Прорвав немецкую оборону в районе Шяуляя, части Красной армии вышли к Балтийскому морю. Штурм Риги возобновился 6 октября. После недели боев гитлеровцы покинули город.

24 ноября Прибалтийская операция завершилась. Ее итогом стало освобождение Эстонской и Литовской ССР, Моонзундского архипелага и большей части Латвийской ССР. Финляндии пришлось разорвать отношения с нацистской Германией и объявить ей войну. Советский Краснознаменный Балтийский флот получил контроль над Финским и Рижским заливами. Немцы оказались изолированными на северо-западе Латвии, в курляндском «котле», и в Восточной Пруссии.

В самый разгар Прибалтийской операции, 7 октября 1944 года, началась Петсамо-Киркенесская наступательная операция войск Карельского фронта (командующий – генерал армии Кирилл Мерецков) и Северного флота (адмирал Арсений Головко). Ее целью являлось освобождение северной части Кольского полуострова.

Наступление разворачивалось осенью в суровых погодных условиях Заполярья и по труднопроходимой местности (скалистые сопки, озера, фьорды). Важную роль играл Северный флот. Он поддерживал огнем и авиацией атаки приморского фланга 14-й армии генерал-лейтенанта Владимира Щербакова, проводил высадки десантов морской пехоты. Десантники быстро овладели портами Петсамо и Лиинахамари. Советские войска, преодолев сопротивление неприятеля, продвинулись вперед на 150 км и освободили не только захваченную гитлеровцами территорию СССР, но и северные районы Норвегии с городом Киркенесом.

В результате операции, завершившейся 29 октября, были разгромлены войска противника в Северной Финляндии, ликвидирована угроза порту Мурманск, освобождены Советское Заполярье и район Петсамо (ныне Печенги). Красная армия вступила в Северную Норвегию, что привело к полному прекращению поставок из этого региона в гитлеровскую Германию никелевой руды.

Военно-политические итоги 1944 года

Залогом успеха проведенных советскими войсками операций была их тесная взаимосвязь друг с другом. В 1944 году командованию вермахта не хватало сил и средств, чтобы отражать мощные и выверенные удары Красной армии. Переброска подразделений с одного участка фронта на другой не обеспечивала желаемого результата: германский «тришкин кафтан» трещал по всем швам.

По более позднему свидетельству маршала Советского Союза Георгия Жукова, «если проследить историю войны во втором и третьем периодах, можно насчитать много в принципе повторяющихся ситуаций, в которых немцы вновь и вновь попадают впросак, в окружения, в «котлы» и, несмотря на повторяемость ситуаций, все еще не могут привыкнуть воевать в этой новой для них, непривычной обстановке поражений и отступлений». Высадка союзников в Нормандии, проведенная 6 июня 1944 года и ознаменовавшая собой долгожданное открытие второго фронта в Европе, лишь усугубила остроту ситуации и ускорила падение Третьего рейха.

Успешное проведение в 1944 году по всему советско-германскому фронту десяти крупнейших наступательных операций не только привело к изгнанию врага с территории СССР, но и создало все необходимые предпосылки для завершения разгрома нацистской Германии. Ее сателлиты один за другим стали выходить из войны. К концу года военно-политическая изоляция гитлеровской Германии в Европе стала реальностью. Началась агония Третьего рейха.

В СССР 7 ноября 1944 года газеты опубликовали приказ Верховного главнокомандующего № 220. Иосиф Сталин известил граждан о долгожданном событии: «Советская государственная граница, вероломно нарушенная гитлеровскими полчищами 22 июня 1941 года, восстановлена на всем протяжении от Черного до Баренцева моря». И хотя на северо-западе Латвийской ССР в курляндском «котле» окруженные гитлеровцы находились до самого конца войны, они не представляли никакой серьезной угрозы и не были препятствием на пути Красной армии в Европу.

Грандиозные победы, одержанные советскими войсками в 1944 году, открыли невиданные возможности для реализации стратегических замыслов Москвы и радикального изменения геополитических позиций СССР в мире.

 

 

1944 год

27 января

Полное освобождение Ленинграда от фашистской блокады.

26 марта

Выход советских войск к государственной границе СССР на реке Прут.

9 мая

Освобождение Севастополя от фашистских оккупантов.

6 июня

Высадка союзников в Нормандии, открытие второго фронта в Европе.

23 июня – 29 августа

Изгнание немецко-фашистских захватчиков с территории Белоруссии в ходе операции «Багратион».

17 июля

«Марш побежденных» (проход пленных немцев по Москве).

20 июля

Неудавшееся покушение на жизнь Адольфа Гитлера в Берлине.

22–23 октября

Признание Великобританией, США и СССР Временного правительства Франции во главе с генералом Шарлем де Голлем.

7 ноября

Избрание Франклина Рузвельта на пост президента США в четвертый раз подряд.

7 ноября

Объявление Иосифа Сталина о восстановлении государственной границы СССР на всем протяжении от Черного до Баренцева моря.

 

Что почитать?

Великая Отечественная война 1941–1945 годов: в 12 т. Т. 4. Освобождение территории СССР. 1944 год. М., 2012

Страна в огне: в 3 т. Т. 3. Освобождение. 1944–1945: в 2 кн. Кн. 1. Очерки. М., 2017

(Фото: ТАСС)

От Днепра до Карпат

мая 3, 2019

Планируя операции 1944 года, советское командование уделяло особое внимание освобождению Правобережной Украины, что позволило спасти братский народ от ига оккупантов и создать плацдарм для продвижения в Восточную Европу, сделав разгром Германии неминуемым

Удар по захватчикам на юго-западном направлении планировалось нанести силами четырех Украинских фронтов, включавших в себя более 2 млн человек и имевших на вооружении 31 530 орудий и минометов, 1908 танков, 2370 самолетов. Им противостояли примерно равные по численности немецкие, венгерские и румынские войска, хорошо оснащенные и создавшие за время войны мощные укрепрайоны.

Сталинград на Днепре

Для их разгрома советское командование планировало использовать ту же тактику, что немцы в 1941-м, – нанесение сокрушительных танковых ударов с целью окружения и уничтожения обороняющихся. Для 1-го Украинского фронта мишенью такого удара стала Винница, где находилась полевая ставка Адольфа Гитлера, для 2-го – Кировоград, для 3-го и 4-го – крупные промышленные центры Никополь и Кривой Рог.

В самом конце 1943 года войска 1-го Украинского фронта под командованием генерала Николая Ватутина начали наступление с Киевского плацдарма, освободив Житомир и Бердичев. Спасая положение, командующий группой армий «Юг» генерал-фельдмаршал Эрих фон Манштейн перебросил в этот район крупные подкрепления и к середине января 1944-го отбросил советские части от Винницы. Так же быстро остановилось наступление на Кировоград 2-го Украинского фронта под командованием генерала Ивана Конева: город был взят, но сразу за ним путь Красной армии преградили вражеские танки.

Начало воплощения нового плана советского командования датируется 24 января 1944 года, когда войска 1-го и 2-го Украинских фронтов пошли в наступление навстречу друг другу, чтобы окружить Каневский выступ – выдвинутый к Днепру участок немецкой обороны, с которого противник угрожал Киеву. В авангарде следовали 6-я танковая армия генерала Андрея Кравченко и 5-я гвардейская танковая армия генерала Павла Ротмистрова. Украинские просторы годились для танковых сражений, поэтому боевые действия там стали «войной моторов». Правда, техника то и дело застревала в непролазной грязи, о которой потом вспоминали все участники тех боев. Маршал Александр Василевский отмечал: «Много я повидал на своем веку распутиц. Но такой грязи и такого бездорожья, как зимой и весной 1944 года, не встречал ни раньше, ни позже. Буксовали даже тракторы и тягачи. Артиллеристы тащили пушки на себе».

28 января 5-я и 6-я танковые армии встретились, окружив два немецких корпуса численностью около 60 тыс. человек у города Корсунь-Шевченковский. После этого бои стали еще ожесточеннее: оказавшиеся в «котле» во главе с генералом Вильгельмом Штеммерманом пытались вырваться, а им навстречу устремилась 1-я немецкая танковая армия (ее командующий Ганс-Валентин Хубе поклялся выручить окруженцев). То же обещал сам Гитлер: «Можете положиться на меня, как на каменную стену. Вы будете освобождены из «котла», а пока держитесь до последнего патрона». Советские Т-34 и даже тяжелые КВ («Климент Ворошилов») проигрывали германским «Тиграм» и «Пантерам», неся большие потери. Отчасти положение спасли новые танки ИС-1 («Иосиф Сталин»), прибывшие на фронт прямиком с завода. Но немцы продолжали рваться вперед; когда до окруженных осталось несколько километров, те сами бросились навстречу спасению. В ночь на 18 февраля под ураганным огнем частей Красной армии войска Штеммермана преодолели широко разлившуюся речку Гнилой Тикич и вырвались из кольца, оставив там половину своего состава, всю технику и снаряжение. При прорыве погиб и сам командующий немецкой группировкой.

И германское, и советское командование объявили Корсунь-Шевченковскую операцию своим успехом, но со стороны немцев это был явный блеф. Они потеряли Каневский выступ, около 30 тыс. человек, сотни танков и орудий. Поэтому наша пропаганда имела основания назвать город Корсунь-Шевченковский «Сталинградом на Днепре», несмотря на куда более скромный масштаб сражения. За проявленное в этих боях мужество 73 военнослужащих были удостоены звания Героя Советского Союза, а генерал Конев получил звание маршала.

Удар, еще удар

Одновременно с Корсунь-Шевченковской Красная армия начала еще две операции – на севере и юге Украины. Одну из них 1-й Украинский фронт провел на Волыни, где немецкая оборона была слабой. Враг просто не мог поверить, что в этом лесистом бездорожье могут успешно развивать наступление крупные войсковые части. Но именно это сделали 1-й и 6-й гвардейские кавалерийские корпуса, которые партизанскими тропами пробрались в тыл противника и 2 февраля 1944-го внезапным ударом овладели Луцком и Ровно. Чуть южнее 60-я советская армия наступала на важный железнодорожный узел Шепетовку, но смогла захватить его только 11 февраля. К этому времени гитлеровцы подтянули в район наступления резервы, и оно было свернуто.

На юге Украины целью ударов 3-го и 4-го Украинских фронтов стал Никополь – важный центр добычи марганца, который использовался для производства высокопрочной стали. Гитлер неоднократно подчеркивал особую роль этого города: «Что касается никопольского марганца, то его значение для нас вообще нельзя выразить словами. Потеря Никополя означала бы конец войны».

Надеясь на правоту фюрера, 30 января 1944 года советские войска ударили с двух сторон, стремясь окружить никопольскую группировку противника. Пользуясь превосходством в людях и технике, 5 февраля они взяли село Апостолово, тем самым расколов 6-ю немецкую армию надвое. 8 февраля гитлеровцы оставили Никополь, но сдаваться не собирались: нанеся мощный танковый контрудар, они сумели пробить коридор, по которому окруженные части вышли за реку Ингулец. Понеся в этих боях большие потери, захватчики не смогли удержать Кривой Рог, который был освобожден 22 февраля. В ходе Никопольско-Криворожской операции Красная армия не только вернула важный промышленный район, но и получила плацдарм для наступления на Крым и Одессу.

Не дав врагу опомниться, войска 1-го Украинского фронта уже 4 марта перешли в новое большое наступление против главных сил группы армий «Юг». После поражения в предыдущих сражениях немцы не успели создать прочной обороны и восполнить потери в людях и технике, чем и воспользовалось советское командование. К 10 марта наши части вышли на рубеж Тернополь – Проскуров (ныне город Хмельницкий), где остановились, встретив ожесточенный отпор. Тем временем южнее 18-я и 38-я армии продвинулись на 150 км, освободив Винницу и отогнав противника к Каменец-Подольскому. 26 марта этот город был взят, а 29 марта 1-я гвардейская танковая армия с ходу форсировала Прут и овладела Черновцами. К северу от Каменец-Подольского в окружении оказались целых 23 немецких дивизии, но советским частям, как и прежде, не хватило сил удержать их в «котле». Срочно переброшенный из Франции 2-й танковый корпус СС пробил в нашем фронте брешь, оказав помощь окруженным. 17 апреля на этом направлении Красная армия перешла к обороне, уничтожив предварительно 12-тысячный вражеский гарнизон в Тернополе, из которого спаслось всего 55 человек. По итогам Проскуровско-Черновицкой операции немцы потеряли значительную часть Правобережной Украины и 22 дивизии, а генерал Манштейн, утративший доверие фюрера, уже 1 апреля был отправлен в резерв.

Еще один удар советских армий был нацелен на юг, в сторону Молдавии и Румынии. 5 марта 1944-го войска 2-го Украинского фронта пошли в наступление на важный железнодорожный узел Умань и, заняв его, переправились через Южный Буг. К 20 марта 6-я советская танковая армия достигла границ Молдавии, сумев рассечь пополам группу армий «Юг». А 26 марта впервые с начала войны наши войска вышли на государственную границу СССР, о чем немедленно сообщило Совинформбюро. Вступив на территорию Румынии, части Красной армии взяли город Ботошани, после чего остановились под натиском свежих сил противника. Пройдя с боями около 300 км, они оторвались от тылов и временно прекратили продвижение, однако ошеломляющий успех Уманско-Ботошанской операции вызвал панику в рядах румынского руководства и заставил его тайно искать мира с Москвой. Уже в августе 1944 года новая операция Красной армии – Ясско-Кишиневская – выведет Румынию из войны и вынудит немцев спешно покинуть Юго-Восточную Европу.

Охота на Львов

К началу лета 1944-го в руках гитлеровцев на Украине оставались только Галиция и часть Волыни. Отсюда открывался доступ в Силезский промышленный район, поэтому Гитлер приказал – в очередной раз – защищать эти территории до последнего. Между тем начавшаяся в июне в Белоруссии операция «Багратион» заставила немцев перебросить туда значительные силы. К этому времени советский Генштаб и подготовил план по освобождению Галиции и вторжению в Польшу. В операции участвовали войска 1-го и 4-го Украинских фронтов численностью 1,5 млн человек, которым противостояли 900 тыс. немецких и венгерских военных из группы армий «Северная Украина» во главе с генерал-фельдмаршалом Вальтером Моделем.

13 июля войска 1-го Украинского фронта под командованием маршала Конева перешли в наступление сразу на двух направлениях – львовском и рава-русском. На втором они быстро прорвали оборону противника и уже 17 июля вступили на территорию Польши. На первом немцам удалось отбить натиск, что заставило советское командование бросить в узкий коридор, пробитый во вражеской обороне, две танковые армии – генералов Павла Рыбалко и Дмитрия Лелюшенко. Столь мощного удара гитлеровцы не выдержали и откатились назад. В районе города Броды советские войска окружили восемь дивизий противника, включая украинскую дивизию СС «Галичина». 22 июля эта группировка была ликвидирована: наконец Красной армии удалось захлопнуть крышку полноценного «котла», в котором «сварилось» до 50 тыс. гитлеровских солдат и офицеров.

В тот же день советские части подошли ко Львову, который обороняли мощные силы противника. Наши военачальники подготовились к трудной осаде, но неожиданно им повезло. Большинство населения города тогда все еще составляли поляки, и подпольная Армия Крайова решила захватить его, чтобы усилить свои позиции в переговорах с советскими властями (чуть позже аналогичная попытка привела к уничтожению Варшавы). 23 июля 7 тыс. «аковцев» напали на расположенные в самом Львове и его окрестностях соединения немецких войск. Уже 25 июля в город вошли танки Лелюшенко, и за два дня в союзе с поляками Львов был освобожден, над ратушей взметнулся красный флаг. Какое-то время обе стороны мирно взаимодействовали, но 30 июля командира «аковцев» Владислава Филипковского заманили для переговоров в Житомир, откуда отправили прямиком в Сибирь. Там же оказались многие участники восстания во Львове, а после войны большая часть поляков была выселена из этого города, ставшего украинским.

Как только охота на Львов окончилась в пользу 1-го Украинского фронта, его войска без остановки продолжили движение к крупному польскому городу Сандомиру. Против наступающих немцы бросили огромные силы, включая только что выпущенные супермощные танки «Королевский тигр», но к успеху это не привело (почти все стальные гиганты были подбиты или захвачены в боях). Сандомир перешел в руки Красной армии 18 августа, и его древние памятники (как позже и Кракова) избежали уничтожения именно из-за быстрого продвижения советских войск, о чем в нынешней Польше прочно забыли. Созданный за Вислой плацдарм вбил клин между северной и южной частями восточного германского фронта и стал базой для будущего освобождения Польши.

Под властью немцев и союзных им венгров еще оставалась Закарпатская Украина, прежде входившая в состав Чехословакии. В августе в Словакии, также союзной Германии, началось антифашистское восстание, на помощь которому 8 сентября 1944-го двинулись через Карпаты войска 1-го и 4-го Украинских фронтов, с которыми шел и сформированный в СССР 1-й Чехословацкий армейский корпус. Немцы занимали удобные позиции в горах, а советским воинам приходилось медленно, с боями продвигаться по горным тропам, на тросах втаскивая наверх пушки и даже танки. Только 20 сентября части Красной армии достигли границ Словакии, а 6 октября овладели высокогорным Дуклинским перевалом. Однако словацкие повстанцы вскоре вынуждены были сдаться немцам, и наступление пришлось остановить. Тем временем 2-й Украинский фронт успешно продвигался вперед в Венгрии, в итоге заставив правительство этой страны разорвать союз с Германией, а венгерские войска – покинуть Закарпатье. 26–27 октября были освобождены главные города этого края – Мукачево и Ужгород. Несмотря на существенное отличие местных жителей – русинов – от украинцев, после войны Закарпатье стало частью Украинской ССР.

28 октября 1944 года советские войска заняли станцию Чоп на границе Закарпатья и Словакии. Эта дата считается днем освобождения Украины от немецко-фашистских захватчиков, хотя нынешние киевские власти имеют к этим самым захватчикам куда меньше претензий, чем к освободившим страну воинам Красной армии.

Война за линией фронта

На Западной Украине нашим солдатам пришлось столкнуться не только с немцами, венграми, румынами, но и с другим врагом, не менее опасным – прежде всего потому, что он стрелял в спину. Это были боевики созданной в 1943 году Украинской повстанческой армии (УПА), вооруженного крыла Организации украинских националистов (ОУН). Впрочем, они тоже воевали не только с советскими войсками, но и с конкурирующими националистическими бандами, польскими партизанами и немцами. Встав в начале войны под знамена Гитлера, лидер ОУН Степан Бандера быстро обнаружил, что нацисты собираются сделать из украинцев, как и из всех славян, не союзников, а рабов. Это понимание привело Бандеру в концлагерь (правда, довольно комфортный), однако многие его соратники преданно служили гитлеровцам. Среди них была и уже упомянутая дивизия «Галичина», уничтоженная под Бродами, – после освобождения Украины ее уцелевшие члены влились в состав УПА, как и многие бывшие полицаи, «добровольные помощники» вермахта и просто дезертиры.

На освобожденных территориях всех молодых мужчин сразу же призывали в Красную армию и бросали в бой, что не слишком нравилось галичанам, не питавшим к СССР особых симпатий. В западноукраинских лесах собралась целая армия численностью до 200 тыс. человек, добывавшая оружие путем нападения поначалу на немецкие тыловые части, а потом – на красноармейские обозы. На первых порах советское командование воспринимало УПА как обычных бандитов, каких было немало в прифронтовых районах. Все изменилось после 29 февраля 1944 года, когда в бандеровскую засаду попал сам командующий 1-м Украинским фронтом Ватутин, скончавшийся позже от ранений. После этого в Ровно был создан оперативный штаб для борьбы с украинскими националистами, против которых были брошены опергруппы НКВД и Смерша, армейские части, а также «истребительные батальоны» из бывших партизан. К концу года борьбой с УПА занималось свыше 70 000 человек, которым удалось уничтожить 57 405 боевиков и задержать 50 387. В свою очередь, от рук бандеровцев погибли 2300 военных и 2857 мирных жителей. Большая их часть была убита не в бою, а в засаде, при налете или нападении из-за угла. Многих убивали зверски: распиливали пилой, вбивали в голову гвозди, раздавливали голову тисками.

К концу 1944-го руководители УПА поняли, что открыто воевать с закаленной в боях Красной армией бесполезно, и перешли к «диверсионно-террористическим акциям против советского режима». Эти акции, направляемые из-за рубежа, где окопался Бандера (перешедший под покровительство ЦРУ), не прекращались еще долго, но все меньше влияли на обстановку в Украинской ССР, оказавшейся в глубоком тылу советских войск. На Украине восстанавливалась мирная жизнь. Как тогда казалось, времена хозяйничанья нацистов и их бандеровских союзников безвозвратно ушли в прошлое…

 

 

 

У Черного моря

Успех начавшейся весной 1944 года Крымской наступательной операции позволил не только освободить Крым, но и окончательно отбросить немцев от берегов Черного моря

К Перекопскому перешейку советские войска подошли еще в ноябре 1943-го, но им не удалось прорвать мощные укрепления противника. Неудачной оказалась и десантная операция в районе Керчи: атакующие сумели захватить лишь небольшой плацдарм. Немцы держались стойко, выполняя приказ Адольфа Гитлера. Фюрер понимал, что потеря Крыма приведет не только к утрате контроля над Черным морем, но и к потере союзников в этом регионе – Румынии, Болгарии и Турции. Зависимость экономики Германии от румынской нефти и турецкого хрома вынуждала цепляться за Крымский полуостров до последнего.

На подступах к Крыму

Блокированная на полуострове 17-я немецкая армия получала поддержку по морю из Одессы, поэтому советское командование решило вначале захватить этот важный порт, а заодно и соседний Николаев – центр военного судостроения. 6 марта 1944 года войска 3-го Украинского фронта под командованием генерала Родиона Малиновского перешли в наступление, форсировав реку Ингулец. Уже началась ранняя оттепель, непролазная грязь мешала продвижению техники, а ледоход грозил снести наведенные переправы. Однако 8-я гвардейская армия вместе с кавалерийским корпусом генерала Иссы Плиева сумела преодолеть водную преграду. Танки и кавалерия быстро пошли вперед, сметая сопротивление противника. Германское командование приказало срочно отходить за реку Южный Буг, но 12 марта 13 немецких дивизий все-таки попали в окружение у села Березнеговатое. Правда, у Красной армии не хватило сил захлопнуть «котел»: уже через два дня гитлеровцы вырвались из окружения и устремились на запад под огнем советской артиллерии и авиации. В ходе этой операции наши войска продвинулись на 140 км и 18 марта вышли к Николаеву. За это поражение был снят с должности командующий группой армий «А» генерал-фельдмаршал Эвальд фон Клейст.

Освободив 13 марта Херсон, бойцы 28-й армии переправились через реку Ингул и вместе с 5-й ударной и 6-й армиями приняли участие в штурме Николаева. Чтобы ускорить взятие города, в его порту 26 марта высадился десант 55 морских пехотинцев под началом старшего лейтенанта Константина Ольшанского. В неравном бою почти все они погибли, но отвлекли значительные силы немцев, позволив наступающим советским частям 28 марта освободить Николаев. 4 апреля вырвавшиеся далеко вперед кавалеристы Плиева овладели железнодорожной станцией Раздельная, отрезав от основных соединений одесскую группировку – 10 немецких и 2 румынские дивизии. Кому-то из них удалось прорваться на запад, другие отошли к Одессе, которую 9 апреля с севера штурмовали советские части. В суматохе немцы и румыны пытались покинуть город на кораблях, но их преследовали наши самолеты, потопив до 30 судов. Вышедшие из катакомб партизаны атаковали врага с тыла. 10 апреля Одесса была освобождена, а два дня спустя части Красной армии заняли Тирасполь и вышли к Днестру.

Весна освобождения

Еще до падения Одессы, 7 апреля, Крым посетил сменивший Клейста генерал-полковник Фердинанд Шёрнер, бодро доложивший фюреру, что оборону полуострова «можно обеспечивать еще долго». Уже на следующее утро на Перекопе и в районе Керчи загремела канонада: советские войска перешли в тщательно готовившееся наступление. С севера наступал 4-й Украинский фронт под началом генерала Федора Толбухина, с востока – Отдельная Приморская армия генерала Андрея Еременко, а с моря их поддерживал Черноморский флот. Наши силы (около 470 тыс. человек) более чем вдвое превосходили силы противника (200 тыс.), но перекопские укрепления отражали натиск наступавших целых два дня, пока в тылу оборонявшихся не был высажен десант. Только после этого командующий 17-й немецкой армией генерал-полковник Эрвин Йенеке получил разрешение отвести войска к Севастополю – вместе с приказом оборонять этот город до последней капли крови.

Почти не встречая сопротивления, 51-я советская армия через степи двинулась к Симферополю и 13 апреля освободила его. В тот же день Отдельная Приморская армия, уже взявшая Керчь, дошла до Феодосии и с ходу овладела городом. За два следующих дня был очищен от противника весь Южный берег Крыма: его дворцы почти не пострадали, но немцы заранее вывезли оттуда все ценное. Наступавшим войскам помогали партизаны, наносившие удары по врагу и мешавшие ему уничтожать объекты инфраструктуры. Партизанами были освобождены некоторые населенные пункты, в частности город Старый Крым, через который немцы отступали из Керчи к Севастополю. За это нацисты привычно отомстили мирным жителям: захватив ненадолго один из городских кварталов, они расстреляли всех его жителей – 584 человека.

Сформированные оккупантами отряды коллаборационистов, в том числе в составе крымских татар, частью разбежались, частью в панике устремились вместе с гитлеровцами к спасительным портам. Германское командование срочно направило в Севастополь все доступные транспортные суда для эвакуации войск. Помешать им могли корабли Черноморского флота, но Иосиф Сталин строго запретил подвергать их риску, поэтому препятствовать бегству фашистов могла только авиация – и делала это весьма успешно. Так, 10 мая советские штурмовики застигли на рейде Севастополя два больших транспорта – Totila и Teja, на которые лодки перевозили эвакуируемых. Сухогруз Totila, метко пораженный сразу тремя стокилограммовыми бомбами, загорелся и начал тонуть. Teja спешно снялся с якоря, но вскоре разделил судьбу товарища. На двух кораблях погибло более 3 тыс. человек, а всего советская авиация отправила на дно Черного моря до 8 тыс. гитлеровцев.

Последний штурм

Попытки с ходу взять Севастополь не удались, и части Красной армии окружили город, стягивая к нему силы и технику, включая сверхмощные мортиры для разрушения укреплений. 3 мая не верившего в победу Йенеке сменил новый командующий – генерал пехоты Карл Альмендингер. В обращении к войскам он заявил: «Я требую, чтобы все оборонялись в полном смысле этого слова; чтобы никто не отходил и удерживал бы каждую траншею, каждую воронку и каждый окоп». Любого, кто без приказа оставит позиции, генерал обещал расстрелять лично.

5 мая после полутора часов артиллерийской подготовки начался штурм Севастополя. Через два дня советским войскам ценой больших потерь удалось захватить Сапун-гору – главную стратегическую высоту к востоку от города. После этого немецкая оборона стала сыпаться. 9 мая части 2-й гвардейской армии достигли Северной бухты и с ходу форсировали ее, используя для переправы не только лодки и плоты, но и гробы, заготовленные гитлеровцами для убитых. К вечеру Севастополь был освобожден; остатки войск противника численностью 30–40 тыс. человек отошли на мыс Херсонес, откуда их обещали эвакуировать. Однако на море разыгрался шторм, и прижатым к берегу немцам пришлось трое суток отражать атаки исключительно стрелковым оружием (орудия и минометы они дисциплинированно взорвали, чтобы не оставлять врагу). Отдавший этот приказ генерал Альмендингер, не дожидаясь эвакуации своих войск, 11 мая уплыл в Румынию, едва не угодив на родине под суд. Другим повезло значительно меньше: сумевшие прорваться к берегу немецкие и румынские суда смогли вывезти не более 10 тыс. человек.

12 мая 1944 года сопротивление в районе Херсонеса прекратилось. Побывавший там британский корреспондент Александр Верт вспоминал: «Вид Херсонеса внушал ужас. Вся местность перед земляным валом и позади него была изрыта тысячами воронок от снарядов и выжжена огнем «катюш». Земля была сплошь усеяна тысячами немецких касок, винтовок, штыков и другим оружием и снаряжением. <…> Вода вокруг разрушенного маяка кишела трупами немцев и обломками плотов, которые покачивались на волнах». 17-я немецкая армия была полностью уничтожена: она потеряла более 100 тыс. человек, в том числе около 60 тыс. пленными (безвозвратные потери советских войск составили 18 тыс. солдат и офицеров). Утрата Крыма, где нацистские вожди собирались создать колонию Готенланд для «истинных арийцев», стала тяжелым ударом для Гитлера. Впрочем, в 1944-м ему пришлось пережить немало таких ударов, неотвратимо приблизивших конец «тысячелетнего рейха».

Иван Измайлов

(Фото: ТАСС)

Генерал от наступления

мая 3, 2019

75 лет назад погиб генерал армии Николай Ватутин – командующий 1-м Украинским фронтом, один из героев Сталинграда, Курской дуги и форсирования Днепра. В войсках его называли «гроссмейстером»

Последней партией «гроссмейстера» стала Корсунь-Шевченковская операция, проводившаяся с 24 января по 17 февраля 1944 года. Генерал армии Ватутин действовал в тандеме с Иваном Коневым, командовавшим 2-м Украинским фронтом. Решающую роль в разгроме окруженных гитлеровских частей сыграл Конев – и вскоре первым из командующих фронтами он получил звание маршала. Однако на плечах Ватутина маршальские звезды так и не сверкнули. Не хватило, быть может, одного-двух месяцев.

Это были бандеровцы

Смертельное ранение он получил в Касьянов день, 29 февраля, високосного 1944 года. В кортеже из четырех машин Ватутин ехал из Ровно в Славуту, в штаб 60-й армии Ивана Черняховского (по злой иронии судьбы Черняховский тоже не дожил до Победы: 37-летний генерал армии, дважды Герой Советского Союза погиб от осколка вражеского снаряда в Восточной Пруссии в феврале 1945-го). Командующим фронтами рекомендовалось совершать поездки под прикрытием бронетехники, но Ватутин этим пренебрегал. Прикрепленные к нему смершевцы проглядели шальное нападение диверсионной сотни Украинской повстанческой армии в районе села Милятин…

В Советском Союзе было не принято об этом упоминать. Умолчал об этом автор канонической биографии Ватутина, вышедшей в 1954 году, бывший военкор «Правды» Михаил Брагин. Не стали фокусировать внимание зрителей на украинских националистах и в фильме «Освобождение». Как будто бы специально создавалось впечатление, что Ватутин погиб от немецкой пули. Но в воспоминаниях его ближайших соратников маршала Георгия Жукова и генерала Константина Крайнюкова говорилось прямо: это были бандеровцы.

Бой оказался скоротечным и внезапным для обеих сторон, и разобраться в его перипетиях непросто. Крайнюков, участник той перестрелки, рассказал о ней так: «Порученец командующего полковник Семиков взволнованно выкрикнул:

– Там бандеровская засада! Бандиты обстреляли машину и теперь наступают на нас.

– Все к бою! – выйдя из машины, скомандовал Ватутин и первым лег в солдатскую цепь».

Его ранили в бедро. Вряд ли боевики представляли, что их жертвой оказался командующий фронтом…

Раненого генерала долго везли по тряской дороге, теряя драгоценное время. «Виллис» увязал в грязи. По первым оценкам медиков, вероятность смертельного исхода не превышала 25%. Обработали рану врачи в Ровно, в армейском госпитале, а через несколько дней Ватутина перевезли в Киев. Туда прилетели из Москвы лучшие специалисты – хирурги Николай Бурденко и Александр Бакулев, терапевт Мирон Вовси. Ватутин перенес несколько операций. Много лет спустя Никита Хрущев, в то время член военного совета 1-го Украинского фронта, не преминул обвинить Иосифа Сталина в том, что Верховный, не доверяя импортным медикаментам, запретил делать Ватутину инъекции пенициллина. Однако сохранились сведения, что этот препарат в лечении все-таки использовался. В конце марта больному стало хуже. Не выдерживало сердце, резко подскочила температура. Инфекция поразила весь организм, и даже высокая ампутация ноги не помогла. 15 апреля 1944-го, как говорилось в докладе академика Бурденко, раненый «скончался при явлениях нарастающей сердечной слабости и отека легких».

Узнав о ранении командующего фронтом, в разговоре с Крайнюковым Сталин взорвался: «В вашем распоряжении имеется такая огромная масса войск, а вы беспечно разъезжаете по фронту, не взяв даже надежной охраны!» НКВД и Смерш незамедлительно провели несколько спецопераций под Ровно. Были обезврежены банды Черкеса, Примака, Зеленого. В журнале боевых действий полевого командира по прозвищу Олег нашли отчет о нападении на колонну в Милятине…

Первый ученик

В момент смертельного ранения Ватутину шел всего 43-й год. Он родился в 1901-м в многодетной семье в селе Чепухино (ныне оно носит имя генерала) Воронежской губернии, что на тихой речке Палатовке. Крестьянская семья жила небогато. Верховодил в ней дед – Григорий Дмитриевич, много лет прослуживший в кавалерии. Детство будущего полководца пришлось на войну, Первую мировую.

Чепухино в начале ХХ века – это около 80 дворов, церквушка, винная лавка и школа, теснившаяся в церковной сторожке. Николай Ватутин стал первым учеником. Этот настрой он сохранил на всю жизнь: учиться обстоятельно, к каждому делу подходить с умом, расчетом. Ватутин часто вспоминал своего любимого учителя Николая Ивановича Попова, который вел у ребят и чтение, и ботанику, и арифметику, знакомил их с историей Отечества. Учитель, как летописец, торжественно говорил о тех временах, когда этот район считался приграничным, а крепость Валуйки была самым южным русским форпостом; рассказывал, как в их края во время Азовского похода наведывался Петр Великий. Вместе со школярами он вел раскопки на курганах, где находили старинные монеты и даже оружие. Такие наглядные уроки истории производили сильное впечатление.

Чтобы продолжить обучение, 12-летний Николай переехал в Валуйки и там поступил в земскую школу. Это был первый опыт самостоятельной жизни – в 20 верстах от родительского дома. Он жил у родственников на окраине Валуек, в Казачьей слободе. Оттуда отличник привез похвальный лист на гербовой бумаге, который мать повесила на видном месте в избе. А в 14 лет он сдал экзамены на стипендию в коммерческое училище – «для способнейших из оканчивающих начальные школы Валуйского уезда». Правда, в суматохе 1917 года стипендию студентам платить перестали… Стало голодно. Ватутин счел за благо вернуться в родное село. Крестьянским трудом добывал хлеб насущный, а заодно поступил переписчиком в волостное правление.

Он не ринулся безоглядно, подобно многим своим ровесникам, в революционный вихрь и в рядах Красной армии оказался сравнительно поздно, весной 1920 года, по мобилизации. Первым делом ему выдали ботинки с обмотками и лапти для хозяйственных работ.

Красный командир

Красноармеец Ватутин сражался с махновцами под Старобельском и Луганском. Он мечтал проявить себя и в польском походе, несколько раз писал рапорты с просьбой перевести его туда, где свистели шашки и пули. Но молодого, еще почти не обстрелянного бойца РККА направили на командные курсы в Полтаву. Начальником школы был Иван Петрович Сальников – офицер старой закалки, автор учебника тактики для будущих младших командиров. Под его влиянием Ватутин твердо решил посвятить свою жизнь армейской службе.

Школа красных командиров

Комсостав стране кует!

Смело в бой вести готовы

За трудящийся народ! –

эта знаменитая песня на стихи Демьяна Бедного сложена именно про такие школы. Удостоверение красного командира – краскома – вручил Ватутину сам Михаил Фрунзе, вручил на Полтавском поле – там, где Петр I разбил шведов.

В те голодные годы Николай потерял деда, отца и младшего брата… Жизнь в стране еще далеко не соответствовала учебникам, в которых шла речь о достоинствах социалистического строительства. Но с фотографии на нас глядит бравый молодой командир в буденовке с крупной пятиконечной звездой. Видно, что носил Ватутин ее с гордостью.

Он продолжал учиться. К 1937 году, как и положено амбициозному командиру, окончил две академии. Однокашники уважительно называли его «психологом», заметив, что Ватутин умеет найти подход к людям и во многих ситуациях предвидит их реакцию, просчитывая ее на несколько ходов вперед. Быть может, именно это качество помогло ему выжить в годы Большого террора, когда перед командирами Красной армии открывались противоречивые перспективы: попадание в круг неблагонадежных, арест, расстрел или, напротив, быстрый карьерный рост. В характеристике на Ватутина говорилось: «Идеологически устойчивый, морально выдержанный, бдителен, беззаветно предан делу партии Ленина – Сталина и социалистической Родине. Активно боролся с врагами народа и провел большую работу по ликвидации последствий вредительства». Доносами он не занимался, особой политической активности не проявлял, но эта ритуальная формулировка означает, что ему доверяли.

Ватутин отличился в 1939-м, когда разрабатывался бросок Красной армии на Западную Украину. Именно этой операции современная Украина обязана своими западными рубежами. Поход выдался почти бескровным, но полученный тогда опыт оперативного командования большими воинскими соединениями в 1941 году оказался бесценным. В досье на Ватутина появилась такая формулировка: «В период освобождения единокровных братьев-украинцев Западной Украины из-под ига польских панов, капиталистов как начальник штаба округа [Киевского особого. – Е. Т.] показал способность, выносливость и умение руководить крупной операцией».

В начале 1941-го генерал-лейтенант Ватутин стал первым заместителем начальника Генштаба, правой рукой Жукова, и они хорошо сработались. Скуповатый на похвалы маршал Победы вспоминал о нем: «Он обладал завидной способностью коротко и ясно излагать свои мысли… Чувство ответственности за порученное дело было у него развито чрезвычайно остро».

«Русский народ не будет побежден»

О том, что ранним утром 22 июня немцы напали на Советский Союз, Ватутин узнал одним из первых. Тем же утром они с Жуковым готовили директиву о приведении всех войск приграничных округов в боевую готовность. Вскоре Ватутин возглавил штаб Северо-Западного фронта.

На подступах к Ленинграду в июле 1941 года ему впервые противостояли войска под командованием Эриха фон Манштейна – одного из лучших немецких генералов, который свои первые Железные кресты получил еще в 1914-м. Манштейн, командовавший моторизованным корпусом, стал героем летнего германского наступления. Честолюбивый генерал мечтал с ходу овладеть «колыбелью революции», но Ватутину удалось наладить управление войсками, преодолеть панику. И наступление вермахта захлебнулось в болотах.

В конце черного лета 1941 года Ватутин писал родным: «Не удивляйтесь, пожалуйста, и не обижайтесь, что пишу редко. На фронте работы очень много. Все мысли заняты тем, как бы лучше организовать дело и побольше уничтожить врага, не упустить ни одного случая, чтобы нанести ему поражение. Часто нам это удается… Мы на фронте твердо настроены бить врага до конца. Вы в тылу также не падайте духом. Русский народ никогда не будет побежден». Это сказано в те дни, когда немцы неумолимо продвигались на восток.

Смерть охотилась за генералом, но он не терял самообладания. Начштаба не показывал виду, что и его нервы подчас не выдерживают перегрузок. Соратники с восхищением вспоминали, как однажды после бомбежки он последним вышел из горящей хаты, спокойно собрав папку с оперативными документами. В другой раз под Новгородом возле штаба фронта взорвалась бомба. Когда помощники Ватутина вбежали в его кабинет, они увидели, что весь письменный стол завален осколками стекол, но даже это не отвлекло генерала от работы. Тогда полководцев награждали еще скупо, но за стойкость, проявленную в самые беспросветные недели войны, Ватутин был удостоен ордена Красного Знамени.

Во второй раз пути Ватутина и Манштейна пересеклись на юге. Командуя войсками сначала Юго-Западного, а потом Воронежского (с октября 1943-го – 1-го Украинского) фронта, Ватутин участвовал в окружении танковых армий противника под Сталинградом и в освобождении Донбасса. Трудным, но веским триумфом стала для него Среднедонская операция, получившая кодовое название «Малый Сатурн». Силы Манштейна, состоявшие главным образом из итальянцев и румын, шли на помощь зажатой в Сталинграде группировке Фридриха Паулюса. Однако они не выдержали удара советских войск, прорвавших фронт 17 декабря 1942 года в районе Новой Калитвы. Тот рождественский разгром на Дону произвел сильное впечатление на итальянцев. Именно тогда в Риме пошатнулась власть Бенито Муссолини: потомки Юлия Цезаря не хотели умирать в русской степи…

Но гитлеровская военная машина еще не была сломлена. Противник подчас разрабатывал операции в расчете на горячность Ватутина, и тот действительно рвался вперед. Не зря в войсках его называли «генералом от наступления». Этим можно объяснить авантюрность некоторых его решений. В августе 1943-го, после освобождения Белгорода, Ватутин пропустил несколько контрударов, затруднивших взятие Харькова. Войска Воронежского фронта отступали с тяжелыми потерями. В те дни генерал получил строгое послание от Верховного главнокомандующего: «События последних дней показали, что вы не учли опыта прошлого и продолжаете повторять старые ошибки… Стремление к наступлению всюду и к овладению возможно большей территорией, без закрепления успеха и прочного обеспечения флангов ударных группировок, является наступлением огульного характера».

Вернуть доверие Ставки помогли победы. После Сталинграда самой важной задачей, стоявшей на юге, было освобождение Киева. Под носом у немецкого командования Ватутину удалось незаметно перебросить на 250 км целую танковую армию, что и сыграло решающую роль в битве за столицу Советской Украины. Асы люфтваффе бомбили на Букринском плацдарме макеты, имитирующие танки и артиллерийские позиции, а также искусно отстроенные ложные переправы, тогда как советский командующий фронтом сосредоточил мощную группировку войск на Лютежском плацдарме, откуда немцы наступления не ждали… «Мы с Ватутиным торжествовали. Ватутин перед войной был начальником штаба Киевского особого военного округа, долго жил на Украине. Нам с ним уже мерещилась Киево-Печерская лавра над Днепром. Я и сейчас радостно вспоминаю те дни, когда мы изгоняли немцев и подошли к Днепру», – писал в мемуарах Хрущев.

После успеха Киевской операции Ватутина все чаще стали почтительно называть «шахматистом», а то и «гроссмейстером». Даже немцы. Но каждый шаг к Берлину по-прежнему доставался дорогой ценой. В конце ноября 1943 года Манштейн, командовавший группой армий «Юг», снова временно овладел инициативой, принудив войска 1-го Украинского фронта оставить Житомир. Это был последний эпизод в боевой биографии Ватутина, когда немцы действовали против него наступательно. Уже зимой 1943–1944 годов им удавалось в лучшем случае огрызаться и спасаться от окружения, а битву за Украину Красная армия выигрывала. До Победы оставалось чуть больше года…

Витязь Красной армии

Мать полководца Вера Ефимовна в начале 1944-го уже получила похоронки на двоих сыновей – Афанасия и Семена. И вот в апреле самолет, пролетавший над Чепухином, сбросил вымпел с запиской для сельсовета, в которой говорилось о смерти Николая Ватутина.

Армия оплакивала его искренне. Он был не только решительным, но и на редкость тактичным командиром. Качество, кажется, не самое важное в дни войны, но если вспомнить, что штаб – это всегда коллектив своенравных, сильных личностей, то станет ясно, что без дипломатии тут трудно обойтись. «Он умел слушать других, не давить своими знаниями и авторитетом. С ним мы, его подчиненные, чувствовали себя свободно, что, понятно, развязывало инициативу», – писал генерал Иван Чистяков. Хрущев приметил еще одну особенность «гроссмейстера»: тот почти не пил, не любил хмельного состояния…

Генерала-освободителя хоронил весь Киев. Венки от Сталина, Совнаркома, боевых товарищей. На кумаче – золотые буквицы «Витязю Красной армии», «Легендарному воину», «Народному герою». Даже суровые генералы не могли сдержать слез, когда к гробу сына подошла Вера Ефимовна… И в Киеве, и в Москве, и в Сталинграде в его честь звучали прощальные залпы. Никто не сомневался, что он отдал свою жизнь не зря, что победа над врагом неотвратима. Но вряд ли кто-то мог представить, что через 70 лет в Киеве будут сносить памятники командующему, который освобождал Украину от гитлеровцев, а проспект Генерала Ватутина переименовывать в честь военного преступника Романа Шухевича. При этом услужливые фальсификаторы на Украине заговорили о мифических расправах, которые устраивал Ватутин над киевлянами. Трудно найти фигуру, в меньшей степени подходящую для таких измышлений, чем Ватутин. Но поток лжи не прекращается. Тем важнее слово правды о судьбе солдата и полководца, которого уважали враги и любили соратники.

(Фото: РИА НОВОСТИ)

Сокрушительная победа

мая 3, 2019

Крупнейшим успехом Красной армии в летних сражениях 1944 года стало наступление в Белоруссии. Оно завершилось разгромом германской группы армий «Центр», что имело для вермахта и всего Третьего рейха поистине фатальные последствия. Об операции «Багратион» и ее значении «Историку» рассказал кандидат исторических наук Алексей Исаев

Утром 23 июня 1944 года после мощной артиллерийской и авиационной подготовки на врага двинулись главные силы сразу трех фронтов – 1-го Прибалтийского и 2-го и 3-го Белорусских. На следующий день в наступление перешли и войска 1-го Белорусского фронта. Красная армия была полна решимости взять реванш за тяжелые поражения, которые она понесла в Белоруссии в начальный период Великой Отечественной войны.

Подготовка к наступлению

– Когда и кем был разработан план Белорусской наступательной операции?

– Фигурой номер один здесь следует считать первого заместителя начальника Генерального штаба РККА генерала армии Алексея Антонова. Хотя в планировании, конечно же, участвовали и другие военачальники, именно он разработал цельный план операции «Багратион» и активно его продвигал. Важно и то, что ему вместе с представителями Ставки Верховного главнокомандования маршалами Георгием Жуковым и Александром Василевским удалось отстоять перед Иосифом Сталиным идею проведения крупной операции в Белоруссии. Тот предлагал летом 1944-го наступать на Украине, развивая достигнутый зимой успех.

– Чем была плоха эта идея?

– Тем, что это был очень опасный для нас вариант наступления. Германское командование сосредоточило против войск 1-го Украинского фронта крупные силы и поставило командовать ими генерал-фельдмаршала Вальтера Моделя – своего наиболее толкового военачальника, во всяком случае с точки зрения организации обороны. Тем самым были созданы предпосылки для срыва удара 1-го Украинского фронта. К счастью, Антонову, Жукову и Василевскому удалось переубедить Сталина.

– Учитывался ли разработчиками опыт сражений в Белоруссии лета 1941 года?

– Да. Во-первых, он был важен при определении тех коридоров в белорусских лесах, по которым могло развиваться наступление крупных механизированных соединений. Понимая, что эти коридоры немцы будут стремиться перекрыть, заранее создали серьезные резервы, прежде всего танковые корпуса с новейшими Т-34-85. По одному корпусу на 1-м Белорусском и 1-м Прибалтийском фронтах.

Во-вторых, опыт трехлетней давности учитывался с точки зрения использования кавалерии. В 1941-м германское наступление застопорилось в лесисто-болотистой местности в бассейне реки Припяти. Существовал даже термин «припятская проблема». Готовясь к наступлению, советское командование специально сняло из-под Одессы кавалерийский корпус генерала Иссы Плиева и перебросило его в Белоруссию. Примечательно, что и у противника там же летом 1944-го было сосредоточено много кавалерии – немецкой и венгерской.

– В летних боях 1944 года пути нашей и вражеской кавалерии пересекались?

– Пересекались, но не в формате конных схваток. Обе стороны использовали кавалерию как «ездящую пехоту». При этом немецкая кавалерия была обучена гораздо хуже, чем советская. В ее ряды набирали этнических немцев из стран Восточной Европы: командиры Третьего рейха относились к ним презрительно, называя сбродом.

– Правда ли, что германское командование, ожидавшее главного удара Красной армии на Украине, перебросило туда из Белоруссии чуть ли не все танки?

– На самом деле 75% немецких танковых соединений находились на Украине еще с зимы, когда там разворачивалось огромное по своим масштабам маневренное сражение. Поскольку оно складывалось для гитлеровцев неудачно, туда они перебрасывали дополнительные танковые соединения. И перед началом летней кампании часть танков была изъята из состава группы армий «Центр» и передислоцирована на Украину. Например, зимой 1943–1944 годов под Оршей действовал 505-й танковый батальон «Тигров», а весной его перебросили подо Львов. Когда в конце июня немецкий фронт в Белоруссии рухнул, батальон пришлось срочно возвращать обратно. Схожая картина наблюдалась и по артиллерии.

К лету 1944-го подавляющее большинство немецких танков, подвижных соединений и штурмовой авиации было скоплено на Украине. Накануне операции «Багратион» группа армий «Центр» располагала только одной, 20-й танковой дивизией, находившейся под Бобруйском. Ею командовал генерал-лейтенант Мортимер фон Кессель. И в ее составе не было ни одного танка «Пантера», хотя на советско-германском фронте «Пантеры» воевали уже год.

– Впоследствии маршал Советского Союза Константин Рокоссовский утверждал, что при планировании операции под Бобруйском Сталин дважды отправлял его в соседнюю комнату обдумать свое предложение по нанесению двух ударов по сходящимся направлениям. Это легенда или так и было?

– Все же красивая легенда, и сегодня это можно доказать, опираясь на документы. В одном из них еще весной 1944 года сам Рокоссовский, командовавший тогда 1-м Белорусским фронтом, писал, что на Бобруйск должен быть один главный удар – с востока на запад. Для этого он предлагал максимально усилить 3-ю армию генерала Александра Горбатова. План Ставки Верховного главнокомандования, который в итоге был спущен Рокоссовскому, оказался иным. Он предусматривал два удара на Бобруйск: войска правого крыла 1-го Белорусского фронта двумя ударными группировками должны были одновременно наступать на паричском (28-я и 65-я армии) и рогачевском (3-я и 48-я армии) направлениях. Теперь можно смело утверждать, что только такой план и мог принести успех. Если бы попытались реализовать план Рокоссовского, то, скорее всего, потерпели бы неудачу. Как показали последующие события, наступление армии Горбатова на Бобруйск проходило сложно, быстро преодолеть водные преграды ей не удалось.

«Багратион» в действии

– Какая проблема для Красной армии стала основной при развертывании наступления в Белоруссии?

– На начальном этапе операции «Багратион» главной задачей была организация борьбы с артиллерией противника. Именно на артиллерии держалась немецкая оборона, и ее надо было вывести из строя. Для этого, во-первых, задействовали авиацию, в том числе дальнего действия. Во-вторых, более продуманной была и система артиллерийской разведки – речь идет о борьбе советской артиллерии с германской. Это сочетание позволило добиться быстрого успеха.

На следующем этапе основной проблемой для продвижения вперед Красной армии оказались белорусские леса. В итоге трудности наступления по лесистой местности были преодолены. Последней проблемой стал выбор направления дальнейшего удара после обрушения немецкого фронта. Жуков предлагал изъять из состава 1-го Украинского фронта танковые армии и передать их 1-му Прибалтийскому с целью прорыва к Балтийскому морю и далее в Восточную Пруссию. Однако Сталин и Ставка Верховного главнокомандования на это не решились. А возможности развивать наступление своими силами у 1-го Прибалтийского фронта были ограничены.

– Насколько тяжело было вести танковое наступление по болотистой местности?

– Тяжело. Основной задачей стало построение переправ через череду рек. Припятские болота преодолевали с помощью кавалерии, которую поддерживали танки. Для пехоты готовили специальную «болотоходную» обувь. Танковые корпуса старались концентрировать на тех направлениях, где были дороги. Танковые войска – это ведь не только танки, но и многочисленные автомашины.

– Насколько существенную помощь Красной армии оказали белорусские партизаны?

– Накануне операции «Багратион» немцы провели масштабную акцию, нацеленную на разгром партизан в Белоруссии. Уничтожить все отряды им, конечно, не удалось, но по партизанскому движению был нанесен довольно тяжелый удар. Однако это не помешало партизанам летом 1944 года развернуть активные диверсионные действия на коммуникациях противника. Они подрывали железные дороги, что сдерживало подвоз немецких резервов и боеприпасов на фронт. На финальном этапе операции «Багратион» партизаны вытесняли отступавшего врага на крупные магистрали и заставляли двигаться крупными группами: попытки отступления по проселочным дорогам мелкими формированиями были чреваты для гитлеровцев фатальными встречами с партизанскими отрядами. Между тем отступавшие крупными группами немецкие солдаты и офицеры становились жертвами советской авиации. Сказалось и то, что у противника в Белоруссии оказалось мало авиации. Она была сконцентрирована на Украине и в Румынии, и удары с воздуха стали одним из решающих факторов успеха Красной армии.

– Сколько немцев попало в плен в ходе Белорусской стратегической наступательной операции?

– В трех «котлах» – витебском, бобруйском и минском – оказалось 158 тыс. человек. Наибольшее число гитлеровцев было взято в плен в районе белорусской столицы.

– Кто из советских военачальников внес самый большой вклад в победу над врагом в Белоруссии?

– Жуков. Он выдвинул идею использования дальней бомбардировочной авиации для уничтожения вражеской артиллерии. В зимних боях в Белоруссии к этому решению не прибегали. В то время дальняя авиация бомбила Таллин, Хельсинки, стратегические объекты немецкой обороны. Когда же по настоянию Жукова силы авиации дальнего действия применили против артиллерии противника, это дало колоссальный эффект. Кроме того, Жуков был главным лоббистом плана Бобруйской операции с двумя ударами по сходящимся направлениям.

Заметную роль сыграл генерал Иван Черняховский, командовавший 3-м Белорусским фронтом. Ему досталось наиболее тяжелое витебско-оршанское направление. Дебютируя в качестве командующего фронтом, он сумел внушить подчиненным веру в победу. Утром 3 июля 1944 года 2-й гвардейский Тацинский танковый корпус 3-го Белорусского фронта ворвался в Минск. Чтобы пробиться к столице Белоруссии, командующий корпусом генерал-майор Алексей Бурдейный провел вверенные ему войска по проселочным дорогам, сумев обойти мощный немецкий заслон на Минском шоссе. Прорыв в Минск с захватом мостов имел огромное значение. Адольф Гитлер назначил этот город крепостью. Если бы немцам удалось в нем укрепиться, то брать его пришлось бы с привлечением авиации. Было бы потрачено много времени, сил и боеприпасов.

Надо отметить, конечно же, и Рокоссовского. Он действовал на наиболее протяженном участке фронта. Едва ли кто-то другой смог бы справиться с такой сложной задачей. Дело в том, что после окончания зимней кампании Рокоссовскому отдали войска, находившиеся в бассейне реки Припяти и под Ковелем. В результате 1-й Белорусский фронт наступал одним крылом на Бобруйск и дальше на запад, а другим проводил операцию под Ковелем.

Реванш за 1941-й

– Быстрый разгром группы армий «Центр» летом 1944 года стал следствием допущенных германским командованием ошибок или был обусловлен соотношением сил сторон и связан с какими-то другими причинами?

– Разгром группы армий «Центр» был обусловлен неверной оценкой командованием вермахта советских наступательных планов. Немцы ждали, как уже было сказано, главного удара на Украине, а в Белоруссии готовились отразить наступление ограниченного масштаба. Это было ошибкой их разведки.

Вторая ошибка заключалась в абсолютном обескровливании группы армий «Центр» с точки зрения ее обеспечения подвижными соединениями: у нее не было резервов, чтобы заткнуть места прорывов. Если бы германское командование заранее адекватно оценило угрозу и назначило бы командовать группой армий «Центр» Моделя, предоставив ему пять-семь подвижных соединений и два-три «тигриных» батальона, операция «Багратион» могла бы оказаться на грани срыва. Тем более что успешный опыт обороны здесь же, в Белоруссии, у немцев имелся. С октября 1943 года по март 1944-го Красной армией была предпринята целая серия наступательных операций, которые проводились с периодичностью в две-три недели. Все они завязли в немецкой обороне. Вытеснить группу армий «Центр» с занимаемых позиций тогда не удалось: зимой и весной 1944-го гитлеровцы парировали все советские удары. А вот к летнему противоборству с Красной армией командование вермахта должным образом не подготовилось. За что и поплатилось.

Когда советские войска под Бобруйском нанесли те самые два удара – на рогачевском направлении с востока на запад и на паричском направлении с юга на север, 20-я немецкая танковая дивизия вынуждена была метаться между ними. По сути, значительная часть времени была потрачена ею просто на езду туда-сюда. Если бы гитлеровцы имели в резерве две танковые дивизии, то смыкания «клещей» могло бы не произойти и не возник бы «котел» под Бобруйском. Немецкие подвижные соединения представляли очень большую опасность, и вермахт был еще в состоянии оказывать серьезное сопротивление. Словом, огромную роль здесь сыграла именно неверная оценка немцами планов советского командования.

– Каковы итоги и значение операции «Багратион»?

– Главным ее результатом стала возможность перехода Красной армии к стратегии сокрушения. Являясь наступательной операцией колоссальных масштабов, она привела к разгрому целой группы армий противника и спешному сбору им резервов с других направлений. Это позволило советским войскам атаковать эти направления, и немецкая оборона стала сыпаться.

В конце июля части Красной армии прорвались к Висле. В августе одновременно с завершением операции «Багратион» произошел обвал немецкого фронта в Молдавии и Румынии. Затем в Прибалтике мощную линию обороны гитлеровцев «Пантера» удалось обойти с юга. В 1944-м почти вся Прибалтика была освобождена от оккупантов: войска противника оставались лишь на северо-западе Латвии в тисках курляндского «котла». «Багратион» стал началом целой череды успешных стратегических наступательных операций Красной армии, позволивших перенести боевые действия на территорию государств Восточной Европы.

Немецкие историки считают «Багратион» крупнейшим поражением германской армии за всю ее многовековую историю. По их мнению, ни до ни после ничего сравнимого с ним не происходило.

 

Что почитать?

Исаев А.В. Операция «Багратион». «Сталинский блицкриг» в Белоруссии. М., 2014

Врублевский Р. Бобруйский «котел» 1944 года. М., 2016

Парад побежденных

мая 3, 2019

Одним из самых запомнившихся событий предпоследнего года войны стал марш пленных немцев по Москве. 17 июля 1944-го свыше 57 тысяч бывших военнослужащих вермахта прошли по улицам советской столицы. Они мечтали шествовать как победители, а пришлось брести под конвоем…

«Большой вальс» – такое ироническое название получила эта операция. Гитлеровцев провели по Садовому кольцу, по кругу – почти как в танце, только без бравурной музыки. Голливудский, еще довоенный музыкальный фильм «Большой вальс» в Советском Союзе любили все, начиная с Верховного главнокомандующего. В июле 1944-го операция «Большой вальс» была призвана показать всему советскому народу: крах гитлеровской Германии неминуем, победа Красной армии близка. И в этом смысле «вальс» удался.

Совершенно секретно

Вторая мировая война с самого начала стала полем сражения между пропагандистами: информационные каналы всех государств работали над преувеличением своих успехов и неудач противника. В таких условиях воюющим странам приходилось не только добиваться побед, но и наглядно доказывать их реальность. Необходимость продемонстрировать и врагам, и союзникам, и собственным гражданам, что достижения последних месяцев – не вымысел пропаганды, а действительность, и подтолкнула советское правительство к этому решению.

Демонстрировать было что: уже первая половина 1944 года принесла СССР целый ряд грандиозных побед над фашистской Германией. В ходе одной из самых масштабных советских наступательных операций – «Багратион», проводившейся летом в Белоруссии, была разгромлена немецкая группа армий «Центр». Тогда под Витебском, Бобруйском и Минском в плен попало около 158 тыс. человек. Из 47 генералов вермахта, воевавших на этом участке фронта, 21 оказался в плену. Так возник замысел «Большого вальса».

Руководил этой операцией заместитель наркома внутренних дел СССР генерал-полковник Аркадий Аполлонов, непосредственно за передвижение пленных по столице отвечал командующий войсками Московского военного округа генерал-полковник Павел Артемьев. Порядок обеспечивал начальник Управления рабоче-крестьянской милиции города Москвы Виктор Романченко: столичных правоохранителей перевели на усиленный режим несения службы, в помощь им были выделены патрули мотострелковой дивизии под командованием генерал-майора Василия Лукашева.

Операцию тщательно готовили в течение двух недель. Уже в первых числах июля в белорусских лагерях под строжайшим секретом начали проводить отбор сравнительно здоровых пленных, имевших возможность передвигаться самостоятельно. После отбора немцев грузили в вагоны-теплушки на железнодорожных станциях Витебска и Бобруйска: всего было задействовано около 40 эшелонов и не одна сотня солдат-конвоиров.

В Москву привезли 57 600 пленных, среди них – 19 гитлеровских генералов. В столице их разместили на стадионе «Динамо», на ипподроме, а также на выездковом поле Кавалерийского полка дивизии имени Ф.Э. Дзержинского. Места сбора пленных были оцеплены войсками НКВД.

Сообщение о предстоящем проходе пленных немцев через Москву появилось в газете «Правда» 17 июля. Также об этом объявили утром по радио: о событии должны были узнать не только москвичи, не только советские граждане, но и весь мир.

Вместо победного марша

Пленных разделили на две группы: в первую вошли около 42 тыс. человек, во вторую – 15 тыс. В более многочисленной были и вышеупомянутые 19 немецких генералов, которым по условиям капитуляции оставили их ордена и медали. С ними они и шли по улицам Москвы. Здесь оказались генерал-лейтенант Ганс Траут, который ранее заявлял: «Пока я под Оршей – Германия может быть спокойна!», генерал-лейтенант Винценц Мюллер, а также занимавшие должность военных комендантов в захваченных нацистами городах генерал пехоты Фридрих Гольвитцер (Витебск), генерал-майор Готфрид фон Эрдмансдорф (Могилев) и генерал-лейтенант Адольф Гаман (в разное время – Орел, Брянск и Бобруйск). За гитлеровскими высшими военачальниками следовали 1208 офицеров (по степени снижения чинов), а уже затем солдаты.

Плененные офицеры вермахта старались демонстрировать равнодушие к происходящему, но рядовые с интересом смотрели по сторонам. Одной из причин их повышенного внимания к Москве стали утверждения пропаганды нацистской партии, согласно которым столица Советского Союза лежала в руинах после налетов германской авиации. Реальность не соответствовала подобным громким заявлениям: город, конечно, пострадал от бомбардировок, однако был цел и потрясенных немцев окружали красивые здания.

Маршруты обеих групп пролегали по Садовому кольцу: от улицы Горького (сейчас Тверской) первая колонна шла по часовой стрелке до Курского вокзала, а вторая – против часовой до станции Канатчиково Окружной железной дороги. Колонны начали движение в 11 часов утра, первый путь занимал 2 часа 25 минут, второй – 4 часа 20 минут. Пленных сопровождали всадники Кавалерийского полка с шашками наголо и служащие войск НКВД, державшие наперевес винтовки с примкнутыми штыками. Конвоирам был дан приказ не допускать насилия по отношению к

немцам со стороны населения. Москвичи толпились на тротуарах, чтобы посмотреть на тех, кто так стремился войти в их город победным маршем, а оказался тут под охраной. К семи часам вечера обе группы достигли новых мест сбора, где пленных снова погрузили в вагоны и отправили в лагеря. За колоннами неудачливых завоевателей проследовали поливальные машины, символически очищавшие московскую землю от немецких сапог…

Нарком внутренних дел Лаврентий Берия докладывал Иосифу Сталину, что на протяжении марша пленных никаких происшествий не случилось. Население выкрикивало антифашистские лозунги, однако агрессии по отношению к идущим под конвоем замечено не было, а медицинская помощь потребовалась только четырем немецким солдатам. Берия в своем рапорте отмечал разнообразие оскорбительных выкриков, обращенных к пленным, но многие очевидцы впоследствии писали и рассказывали, что москвичи встречали гитлеровцев молчанием и, более того, иногда женщины плакали. Это можно увидеть и на кадрах снятой тогда хроники «Проконвоирование военнопленных немцев через Москву», режиссером монтажа которой была Ирина Венжер.

События 17 июля 1944 года произвели глубокое впечатление на советских граждан, находившихся в тот день в Москве. «Марш побежденных» нашел отражение как в воспоминаниях, так и во многих художественных произведениях, в романе Вениамина Каверина «Два капитана» например. От лица его главного героя летчика Сани Григорьева об этом марше рассказывается так: «Мы приехали 17 июля – памятная дата! В этот день через Москву прошли пленные немцы. <…>

Мы решили доехать до центра на метро – и, выйдя из Аэропорта, добрых два часа не могли перейти дорогу. Сперва мы стояли, потом, утомившись, сели на чемоданы, потом снова встали. А они все шли. Уже их хорошо бритые, с жалкими надменными лицами, в высоких картузах, в кителях с «грудью» генералы, среди которых было несколько знаменитых мучителей и убийц, находились, должно быть, у Крымского моста, а солдаты все шли, ковыляли – кто рваный и босой, а кто в шинели нараспашку.

С интересом и отвращением смотрел я на них. Как многие летчики-бомбардировщики, за всю войну я вообще ни разу не видел врага, разве что пикируя на цель, – позиция, с которой не много увидишь! Теперь «повезло» – сразу пятьдесят семь тысяч шестьсот врагов, по двадцати в шеренге, прошли передо мной, одни дивясь на Москву, которая была особенно хороша в этот сияющий день, другие потупившись, глядя под ноги равнодушно-угрюмо.

Это были разные люди, с разной судьбой. Но однообразно-чужим, бесконечно далеким от нас был каждый их взгляд, каждое движение».

«Мы привыкли выполнять приказы»

Для многих представителей мирового сообщества «парад побежденных» явился доказательством могущества СССР, чего и добивалось советское правительство. Но были и те, кто увидел в этом мероприятии… унижение человеческого достоинства немецких солдат и офицеров, нарушение международных соглашений, в том числе Женевской конвенции 1929 года, содержавшей пункт «о защите военнопленных от оскорблений и любопытства толпы».

В послевоенной Германии нашлось немало очевидцев этого события, которые рассказывали в мемуарах об «ужасах» марша в Москве. Однако большинство таких описаний выглядят просто абсурдно. В частности, в них можно встретить возмущение тем, что во время шествия пленные не могли поесть или сходить в туалет. Учитывая тот факт, что их путь занимал либо два, либо четыре с половиной часа и для «парада» специально отбирали физически здоровых пленных, в реальности серьезных проблем это вызвать не могло.

Видимо, критики «Большого вальса» имели весьма примерное представление о том, кто в действительности унижал человеческое достоинство в годы Второй мировой войны. И правда, разве можно сравнить меру «унижений» пленных, которые шагали по московским улицам, со страданиями сотен тысяч советских людей, попавших в гитлеровский плен, в концлагерь, или с ощущениями миллионов мирных граждан, оказавшихся на оккупированной территории?! Вот где подлинное унижение достоинства, умаление прав на человеческое обращение и на саму жизнь!

Судя по всему, понимая это, тогда, 17 июля 1944-го, немцы ожидали жесткого приема. Ожидали оскорблений, даже побоев. Ведь советским людям было за что мстить захватчикам: у многих отцы, сыновья, дочери погибли на фронте или были угнаны в немецкий плен… Но москвичи вели себя на редкость корректно и сдержанно. Не было агрессивных, оскорбительных выпадов. Таково благородство народа-победителя.

Один из участников «парада побежденных» Бернхард Браун писал: «Те, кто шел по краям колонны, смотрели на москвичей, а они смотрели на нас. Я задался вопросом: испытывал ли я унижение? Наверное, нет. На войне случаются гораздо худшие вещи. Мы привыкли выполнять приказы, поэтому, когда шли по московским улицам, просто выполняли приказ наших конвоиров». Участники марша не чувствовали себя жертвами. Разве что – жертвами нацизма, жертвами авантюристов, втянувших их в неправедную войну.

До конца Великой Отечественной войны оставался еще почти год, полный испытаний и потерь. Но именно в этот день, 17 июля 1944 года, не только военные стратеги, но и обычные люди во всем мире поняли, что поражение нацизма не просто неминуемо – оно уже близко. Одно только это делало усилия, затраченные на организацию марша пленных в Москве, оправданными и необходимыми, приближающими нашу Победу.

 

Разные судьбы

После марша по Москве 19 гитлеровских генералов доставили в Бутырскую и Лефортовскую тюрьмы, чтобы затем подвергнуть их допросам на Лубянке. В дальнейшем их ждал суд. К высшей мере наказания как военные преступники были приговорены Готфрид фон Эрдмансдорф и Адольф Гаман. Приговоры были приведены в исполнение на территории Белоруссии. Гансу Трауту и Фридриху Гольвитцеру суд назначил 25 лет заключения, однако уже через 10 лет они были освобождены и вернулись в Германию. В 1955 году свободу получили и многие другие бывшие гитлеровские генералы. А некоторые – еще раньше. Так, Винценц Мюллер сразу после пленения активно включился в антифашистскую пропаганду, что позволило ему вернуться на родину уже в 1947-м. Он жил в ГДР и даже вступил в ряды ее армии. Однако через 10 лет поползли слухи о его причастности к массовым расстрелам евреев во время Второй мировой войны. После таких обвинений Мюллер оказался в психиатрической клинике с диагнозом «шизофрения», а в 1961 году выбросился из окна.

 

Традиция мировых войн

Операция «Большой вальс» была далеко не единственной в своем роде. Спустя месяц после московского, 16 августа 1944 года, подобный «парад побежденных» был проведен в Киеве. Марш, в котором участвовали 36 918 пленных немцев, начался в 10 утра и продолжался в течение пяти часов. Посмотреть на это зрелище собрались 150 тыс. местных жителей. Согласно свидетельствам очевидцев, киевляне встречали пленных гораздо более агрессивно, чем москвичи. В этом нет ничего удивительного: Киев почти три года находился под оккупацией и у жителей украинской столицы был свой счет к захватчикам. Многие вспоминали собственные или чужие выкрики «Мучители!», «Смерть Гитлеру!», «Собаки!». При этом попытки плевать в гитлеровцев и кидать камни охрана пресекала.

Вообще же «марши побежденных» не были сугубо советским изобретением. В самом начале Первой мировой войны, после поражения русских в Восточной Пруссии осенью 1914 года, попавших в плен солдат и офицеров 2-й армии Александра Самсонова немцы прогнали под конвоем по Кёнигсбергу. Сам генерал Самсонов накануне покончил с собой и только поэтому не стал участником марша. В том же году русские войска одержали победу в Галицийской битве: было захвачено в плен около 100 тыс. австрийских и германских военнослужащих. В Москве по итогам этой операции также провели шествие пленных. А после успехов 1915-го, когда в русском плену оказалось свыше 160 тыс. австро-венгерских солдат и офицеров, их «парад» организовали в Петрограде.

Во время Второй мировой войны, в феврале 1944 года, в Риме был проведен марш американских и английских военнослужащих, взятых в плен немецкой армией. Примечательно, что, в отличие от немцев в Москве и Киеве, американцев и англичан в Вечном городе никто не защищал от агрессии толпы – наоборот, местное население подстрекали к проявлению жестокости. Фашисты и простые римляне, натерпевшиеся от англо-американских бомбардировок, забрасывали пленных мусором. 7 июля такой же «парад» состоялся в Париже, когда по городу провели 20 тыс. плененных после высадки в Нормандии американцев, англичан и канадцев. На кадрах хроники видно, как парижане бьют пленных и плюют в них. Через месяц они же будут встречать американцев и англичан как освободителей.

(Фото: РИА НОВОСТИ)

События мая

мая 3, 2019

295 лет назад

Из служанки в императрицы

В Успенском соборе Московского Кремля короновали Екатерину I

Пышная церемония коронации состоялась 7 (18) мая 1724 года. Петр Великий связал жизнь с Мартой Скавронской, бывшей служанкой лютеранского пастора, а затем «сердечной подругой» фельдмаршала Бориса Шереметева и своего фаворита Александра Меншикова, еще в 1703-м. Спустя четыре года Марта приняла православие с именем Екатерина Алексеевна, так как ее крестным отцом стал царевич Алексей, сын государя от первого брака. Долгое время она довольствовалась статусом любовницы, и лишь в 1712-м они с Петром обвенчались. Екатерина родила ему восьмерых детей, но до совершеннолетия дожили только две дочери – Анна и Елизавета.

После победы в Северной войне, осенью 1721 года, Петр I принял титул императора всероссийского. К тому моменту наследников по мужской линии у него не осталось: Алексей умер в 1718-м, а сын от Екатерины, Петр, которому монарх надеялся передать престол, скончался весной 1719-го, не дожив до четырех лет. Следствием этих трагических событий явился указ о престолонаследии, подписанный Петром в феврале 1722 года и дававший ему право самостоятельно назначать себе наследника.

Император считал, что Екатерина может стать достойной преемницей на троне, и в ноябре 1723-го издал манифест о ее коронации. Однако вскоре после церемонии, состоявшейся полгода спустя, супруги поссорились: в итоге законной наследницей императрица так и не была назначена. После смерти Петра I в 1725 году государство осталось без правителя.

Аристократические группировки разделились: одни пытались привести к власти Екатерину, другие – Петра Алексеевича, внука покойного императора. «Полудержавный властелин» Меншиков, заручившись поддержкой гвардии, разрешил спор в пользу Екатерины. Он же фактически управлял страной во время двухлетнего царствования вдовы Петра Великого.

 

255 лет назад

Самый светский монастырь

В Санкт-Петербурге основано Воспитательное общество благородных девиц

Мечты императрицы Екатерины II о просвещенной России простирались и на женское образование. По инициативе одного из приближенных государыни, президента Академии художеств Ивана Бецкого 5 (16) мая 1764 года было создано Императорское воспитательное общество благородных девиц. Туда принимали дворянок не старше шести лет, и в течение 12 лет они должны были жить в замкнутом мирке элитарного учебного заведения. Родители давали поручительство, что в этот период ни под каким предлогом не будут требовать возвращения девочек домой. В первый год столичный Воскресенский монастырь, также называемый Смольным, принял в своих стенах 200 маленьких воспитанниц. В обители не слишком усердно молились, зато постигали правила этикета и тонкости светского обхождения. Общество благородных девиц стало первым столь высокого уровня государственным образовательным учреждением для девушек не только в России, но и в Европе.

В конце XVIII столетия оно перешло в ведение императрицы Марии Федоровны, супруги Павла I. По ее решению в Смольный институт стали принимать девочек примерно с восьми лет, а срок обучения в нем сократился до девяти лет. Многие выпускницы затем становились фрейлинами и считались завидными невестами. Лучшие педагоги почитали за честь преподавать в этом учебном заведении. Последний выпуск Смольного состоялся в 1919 году в Новочеркасске, куда Институт благородных девиц переехал после Октябрьской революции.

 

170 лет назад

Заговор умов

Арестованы члены кружка петрашевцев

История кружка завершилась 23 апреля (5 мая) 1849 года, когда полиция провела первые аресты его участников. В течение четырех лет в квартире молодого чиновника, выпускника Царскосельского лицея и Петербургского университета Михаила Буташевича-Петрашевского собирались студенты, учителя, офицеры и мелкие чиновники. Изначально ведущее место в их разговорах занимала не политика – это был прежде всего литературный кружок. Совместными усилиями петрашевцы составили библиотеку запрещенных в России книг, но со временем пришли к мысли, что государство необходимо переустроить, при этом одни из них выступали за насильственные методы борьбы, другие – за мирные преобразования. Впрочем, перейти от слов к делу им не удалось: как политическое объединение кружок просуществовал лишь около двух лет.

Показаний внедренного к петрашевцам тайного агента полиции Петра Антонелли оказалось достаточно для решительных действий властей. 5 мая 1849 года были арестованы 34 человека, всего же к следствию привлекли более 120 фигурантов. Несмотря на то что деятельность кружка характеризовалась как «заговор умов», процесс проходил в военном суде. Вынесенное решение было более чем суровым: 21 человека, включая начинающего литератора и активного участника кружка Федора Достоевского, приговорили к расстрелу. 22 декабря 1849 года (3 января 1850-го) петрашевцев вывели на Семеновский плац в Петербурге и, когда солдатам уже была дана команда целиться, внезапно объявили о смягчении приговора: Николай I заменил смертную казнь каторгой и ссылкой. История кружка нашла отражение в дальнейшем творчестве Достоевского, который критически переосмыслил увлечения молодости в одном из самых известных своих произведений – романе «Бесы».

 

120 лет назад

За дело мира

Открылась Гаагская конференция, созванная по инициативе Николая II

В конце XIX века идеи разоружения, как правило, не имели политической поддержки. Сильные мира сего в большинстве своем полагали, что время для отказа от военного способа решения конфликтов еще не пришло, а значит, постоянное развитие и увеличение производства вооружений неизбежно. Тем весомее оказалась мирная инициатива России – первая в истории человечества. В августе 1898 года император Николай II подписал адресованную правительствам ряда государств ноту с предложением созвать конференцию, посвященную вопросам разоружения. Нота была встречена неоднозначно, и даже восхищенные миролюбивыми намерениями русского монарха либеральные западные СМИ считали, что у него ничего не выйдет. Многие увидели в этой инициативе попытку России отвлечь мировое сообщество от собственной агрессивной политики, проводимой на Дальнем Востоке.

И все-таки конференция состоялась. Она открылась в Гааге 6 (18) мая 1899 года, в день рождения Николая, и продолжалась до конца июля. В ее работе участвовали представители 26 стран, председателем стал российский дипломат барон Егор Стааль. Основная цель переговоров заключалась в том, чтобы добиться снижения темпов развития военной промышленности. По итогам саммита были приняты три декларации, в которых объявлялся пятилетний перерыв в использовании аэростатов для сбрасывания снарядов, а также запрет на применение отравляющих газов и разрывных пуль по соображениям гуманности.

В 1907 году в Гааге прошла вторая мирная конференция, в которой приняли участие уже 44 государства. Гаагские встречи не смогли предотвратить мировую войну, но сыграли важную роль в формировании международного гуманитарного права.

 

80 лет назад

«И летели наземь самураи…»

У реки Халхин-Гол начался советско-японский вооруженный конфликт

Причиной столкновения между советско-монгольскими и японскими войсками на реке Халхин-Гол на востоке Монголии, продлившегося более ста дней, стала захватническая политика Японии. Одна из основных задач Токио заключалась в том, чтобы под угрозой войны вынудить Советский Союз отказаться от помощи Китаю или хотя бы сильно сократить ее. Кроме того, японские генералы горели желанием восстановить свой авторитет, подорванный неспособностью быстро завершить войну в Китае и поражением у озера Хасан летом 1938-го.

11 мая 1939 года японцы атаковали позиции монгольских пограничников и оттеснили их к Халхин-Голу. Поскольку Монгольская Народная Республика (МНР) и СССР были связаны протоколом о взаимопомощи, подписанным за три года до этого, Красная армия пришла на помощь союзникам.

Первые бои оказались неудачными. Чтобы переломить ситуацию, Москве пришлось спешно перебрасывать в район конфликта дополнительные силы, боевую технику и новейшие самолеты. Командующим объединенными советско-монгольскими войсками у Халхин-Гола назначили комкора Георгия Жукова. 20 августа после трехчасовой артиллерийской и авиационной подготовки части союзной армии неожиданно для противника перешли в наступление. Спустя 11 дней окруженная японская группировка была ликвидирована. По опубликованным советской стороной данным, за время боев на Халхин-Голе японцы потеряли свыше 61 тыс. человек убитыми, ранеными и пленными. Потери союзников составили около 18,5 тыс. убитыми и ранеными.

15 сентября 1939 года в Москве было подписано соглашение между СССР, МНР и Японией, позволившее урегулировать вооруженный конфликт и зафиксировать прежние границы Монголии. За проявленную в боях отвагу более 17 тыс. советских военнослужащих получили ордена и медали, а 70 человек, включая Жукова, были удостоены звания Героя Советского Союза.

 

70 лет назад

«С девочкой спасенной на руках…»

В Берлине открыт памятник Советскому воину-освободителю

Еще в 1946 году военный совет Группы советских оккупационных войск в Германии объявил конкурс на создание памятника воинам Красной армии, который планировалось установить в бывшей столице Третьего рейха. Победил проект скульптора-фронтовика Евгения Вучетича. Вопреки стереотипам того времени, в нем не было изображения «великого вождя». Автор отдал должное главному герою Второй мировой – советскому бойцу, который пришел из России в Германию не как завоеватель, а как освободитель. Солдат, стоящий на осколках свастики, прижимает к груди спасенного ребенка. Одним из прототипов этого монументального образа стал старший сержант Николай Масалов, который, рискуя жизнью, спас немецкую девочку во время боев за Берлин.

Иосиф Сталин, высоко оценивший работу Вучетича, предложил ему заменить автомат, который изначально присутствовал в композиции, на оружие русских витязей – меч. «Этим мечом солдат разрушил фашистскую свастику. Меч опущен, но горе будет тому, кто вынудит богатыря поднять этот меч», – заметил он. С вождем не принято было спорить, однако его идея действительно оказалась удачной.

8 мая 1949 года мемориал, воздвигнутый на вершине насыпного кургана в берлинском Трептов-парке, торжественно открыл советский комендант Берлина генерал-майор Александр Котиков. Он обратился к собравшимся с такими словами: «Этот памятник в центре Европы, в Берлине, будет постоянно напоминать народам мира, когда, как и какой ценой была завоевана Победа, спасение нашего Отечества, спасение жизней настоящих и грядущих поколений человечества».

Эффектный и выразительный монумент явился одним из символов победы над нацизмом. Его изображение можно встретить и на монетах, и на медалях. Хрестоматийными стали в нашей стране стихи поэта Георгия Рублева:

И в Берлине в праздничную дату

Был воздвигнут, чтоб стоять в веках,

Памятник Советскому солдату

С девочкой спасенной на руках.

(Фото: LEGION-MEDIA, РИА НОВОСТИ)

Яд и кинжал царя Митридата

мая 2, 2019

Самым известным правителем Боспорского царства был грозный царь Митридат Понтийский, посмевший бросить вызов самому Риму

О Митридате в нынешнем Крыму напоминает названная в его честь гора в центре Керчи, древнего Пантикапея. Именно там, на этой горе, закончилась бурная жизнь царя, начавшаяся на другой стороне Черного моря, в городе Синопа (теперь турецкий Синоп). Царица Лаодика весенней ночью 132 года до н. э. родила первенца. Ее супруг, также Митридат, был очень этому рад: его маленькому царству срочно требовался наследник.

Мальчик, который выжил

Узкой полосой протянувшийся вдоль Черного моря Понт (что по-гречески и значит «море») был диким и малолюдным. Жившие здесь племена неохотно признавали власть персидских царей, а потом и их победителя Александра Македонского. После смерти Александра его громадная империя развалилась на части, которыми управляли македонские полководцы или местные князьки. К последним принадлежал знатный перс Митридат, потомок великого Дария, основавший Понтийское царство. Его наследники носили то же имя (в переводе – «дар Митры», персидского бога солнца и света), сулившее счастье, но это не помогло: никто из них не умер своей смертью.

Шестого и самого знаменитого Митридата опасности подстерегали с детства. Во время грозы его колыбель почему-то забыли во дворе – и в нее ударила молния. Пеленки обгорели, однако младенец чудом уцелел – только на лбу у него остался шрам в форме молнии. Придворные астрологи объявили, что это счастливый знак, поскольку подобный случай произошел некогда с богом Дионисом, чье имя стало с тех пор прозвищем мальчика, хотя ему самому больше нравилось другое прозвище – Евпатор, или «рожденный славным отцом». Отца Митридат любил, а тот, похоже, разочаровался в сыне, который детским играм предпочитал чтение свитков из дворцовой библиотеки. Боясь, что из него не выйдет толку, Митридат-старший дал то же царское имя своему второму сыну.

Когда Митридату Евпатору было 12 лет, его отца отравили. Ходили слухи, что это дело рук Лаодики. Теперь она сама управляла царством, посадив на трон сразу двух малолетних Митридатов. Ее любимцем был младший, прозванный Хрестом, что значит «милостивый». Он везде появлялся вместе с матерью, а старший по-прежнему пропадал в библиотеке. Лишь немногие знали, что там первенец царицы не только читает, но и качает мышцы, учится владеть мечом и копьем. В книгах он искал прежде всего рецепты ядов, чтобы его не постигла участь отца, и даже начал по совету мудрецов принимать понемногу один яд за другим, осторожно увеличивая порции. А заодно еще и разработал противоядие, состоявшее, как писал Плиний Старший, из 54 ингредиентов, включая кровь понтийской утки, вскормленной ядовитыми травами.

Став выдающимся знатоком ядов, Митридат добился того, что ни одна отрава его не брала. Но оставались другие угрозы: узнав о занятиях старшего сына, осмотрительная мать решила подослать к нему убийц. Вовремя предупрежденный, он сбежал в соседнюю Малую Армению к родичу – царю Антипатру. Тот приютил беглеца, а также впоследствии предоставил ему войско, с которым Митридат триумфально вернулся в Синопу. Где и показал себя настоящим восточным тираном: Хрест был публично казнен, а Лаодика брошена в темницу, где ее вскоре задушили. Так 18-летний Митридат стал царем Понта. Свое правление он начал с женитьбы на собственной сестре, тоже Лаодике, – персы считали, что это хранило чистоту царской крови. Старинный обычай не подвел: жена родила ему четырех сыновей и нескольких дочек. Впрочем, царь продолжал заводить все новых жен и наложниц в целях установления союза с их народами. С теми же намерениями он изучил 22 языка этих народов, их обычаи и этикет.

Опьяненный славой

Твердо решив стать новым Александром, Митридат сперва собрался подчинить своей власти Малую Азию, нынешнюю Турцию. У него был сильный соперник – Рим, который уже захватил Грецию, Македонию и Пергамское царство, граничившее с Понтом. Для борьбы с римлянами требовались сильные армия и флот, и Митридат начал их терпеливо создавать. Женившись на царевне воинственных кельтов-галатов Адобогионе, он пополнил свое войско галатскими наемниками, а греческие корабельщики выстроили для него большой флот. Зерно для армии поставляли жители Боспора и Херсонеса, страдавшие от набегов скифов. Тогда армия понтийского полководца Диофанта разбила скифов, попутно присоединив Боспорское царство к Понту. После этого Митридат завоевал Колхиду (Западную Грузию), из которой вывозились овцы, что отразилось в известной легенде о золотом руне. Продовольственная проблема была решена, а Черное море стало «понтийским озером».

Теперь можно было начинать военные действия против Рима. Перед этим царь Понта переоделся купцом и тайно объехал римские владения в Азии, чтобы разведать военные секреты и завести союзников. Римляне тоже не дремали: они привлекли на свою сторону часть понтийской знати во главе с самой царицей Лаодикой. Однако созданная Митридатом тайная полиция раскрыла заговор. Царица, как и ее мать, была задушена, а ее сторонников казнили вместе с семьями. Искоренив крамолу, царь перешел к решительным действиям. Пользуясь тем, что Риму угрожало нашествие германцев-кимвров, он напал на соседнюю Каппадокию, которой правил его племянник Ариарат. Перед сражением Митридат вызвал юношу на переговоры и заколол его спрятанным под одеждой кинжалом. Каппадокийцы сдались, но, когда римский полководец Гай Марий разбил германцев и направился с войском в Азию, Митридату пришлось отступить.

Вскоре он заключил союз с могущественным царем Армении Тиграном II, выдав за него дочь Клеопатру. С приходом армянских союзников численность армии Понта достигла 200 тыс. человек. Против Рима тем временем восстали племена италиков, а в самом Вечном городе вспыхнула междоусобная борьба полководцев Мария и Суллы. Воспользовавшись ситуацией, в 88 году до н. э. Митридат со своим войском обрушился на римские владения. Их наместник Аквилий был схвачен и погиб страшной смертью: ему залили в рот расплавленное золото. Захватив Малую Азию, понтийский царь приказал истребить всех живших там римлян. Рабам, убившим своих римских хозяев, обещали свободу, должникам – прощение долга. Самая страшная резня разыгралась в Эфесе, где римлян, пытавшихся спастись в храме Артемиды, перебили всех до одного, не щадя ни женщин, ни детей. Жертвами этого античного геноцида стало до 80 тыс. человек.

Против Суллы и Помпея

Покорив Македонию и Грецию, Митридат провозгласил себя «великим царем Востока и Запада». В мечтах он уже видел завоевание Рима, Египта, даже Индии. Но его планам помешал не менее умный и жестокий противник – тот самый соперничавший с Марием римский полководец Луций Корнелий Сулла. Изгнав конкурента, он объявил мобилизацию и в 87 году до н. э. высадился в Греции с большой армией, сокрушив понтийцев в двух решающих сражениях. Митридат покинул Грецию и пытался закрепиться в Малой Азии, но римляне настигли его и там. В Дардане он встретился с Суллой на переговорах: помня о судьбе Ариарата, тот велел тщательно обыскать своего врага. Выслушав его витиеватые речи, полководец в ответ коротко бросил: «Что ж, в болтовне ты силен, как я и думал. Зато я сильнее на поле боя, и тебе придется признать это».

Скрепя сердце Митридат согласился на унизительный мир: он вынужден был оставить завоеванные земли и выплачивал громадную контрибуцию. А затем начал понемногу восстанавливать силы, надеясь на очередное ослабление Рима. Действительно, после смерти Суллы в республике завязались новые смуты. Уже пожилой Митридат опять без устали плел интриги, убеждая соседей пойти против Рима. Обещания, угрозы и взятки сделали свое дело: к понтийскому царю примкнули многие, даже его давние враги – скифы. Собрав новую 150-тысячную армию, он в 74 году до н. э. выступил против Рима. На беду Митридата, у него снова нашелся достойный противник – римский военачальник Луций Лициний Лукулл, больше известный своим гурманством, но прославленный и в боях. Высадившись в Малой Азии, он одну за другой захватил местные области, заставив царя отступить к Синопе. Когда римская армия подошла к городу, Митридат велел заколоть своих сестер, жен и наложниц, а сам бежал в Армению к Тиграну.

10-тысячное войско Лукулла двинулось за ним и у армянской столицы Тигранакерт разбило 100-тысячную армию Тиграна. Митридат с зятем укрылись в горах, уничтожив перед этим все припасы. С наступлением зимы Лукуллу пришлось уйти. Весной, сосредоточив все силы, неукротимый понтийский царь совершил марш-бросок на родину и разбил не ожидавших нападения врагов. Когда он допрашивал пленных римлян у стен Синопы, один из них, зная, что его все равно ждет смерть, выхватил меч и ранил царя в бок. Пока его лечили, к римлянам прибыло подкрепление и новый командующий – Гней Помпей. Положение Митридата было крайне незавидным: армия таяла, союзники предали, причем даже родной сын Махар, правивший Боспором, перешел на сторону Рима. Понтийский царь пытался тянуть время с помощью переговоров, но Помпей потребовал от него сдаться. И не просто сдаться, а еще и явиться в римский лагерь с веревкой на шее, на что гордый Митридат согласиться не мог.

С остатками войска он отступал все дальше, в конце концов оказавшись в Колхиде. С собой он вез библиотеку и собранную за долгие годы коллекцию редкостей (среди прочего там были кровать его предка Дария и плащ Александра Македонского). Со всем этим он прибыл в крепость Диоскурия в Абхазии, где женился на дочери местного вождя Гипсикратии. Свято чтущие законы гостеприимства горцы встали на защиту гостя: под градом их стрел и камней римляне отступили.

Последний поход

Митридат отправился в Боспор. Получив сведения о его приближении, изменник Махар предпочел покончить с собой, и новым правителем царь назначил другого своего сына, Фарнака, а сам начал готовить месть Риму. У него возник фантастический замысел: зная, что галаты, его лучшие воины, родственны жителям далекой Галлии, он решил отправиться в эту страну, набрать там армию и обрушиться на Рим с севера, как сделал когда-то Ганнибал.

Этот план почти 70-летнего царя вызвал недовольство подданных, которые совсем не жаждали покидать благословенный Крым и идти в далекий и явно безнадежный поход. Весной 63 года до н. э. восстала крепость Фанагория (ныне Тамань), где тогда находились жены и дети Митридата – все они были растерзаны толпой. Храбрая горянка Гипсикратия отбивалась от мятежников с оружием в руках, пока не обессилела от ран. Восставшие похоронили ее с почестями в гробнице, в 2013 году открытой археологами. Пожар мятежа перекинулся на крымские города и достиг Пантикапея: Митридат узнал, что приближенные собираются убить его и передать понтийский трон Фарнаку. Он приказал арестовать сына, а потом казнить, но вдруг понял, что у него больше никого не осталось. Жен, детей, родную страну – все это он погубил ради власти и славы.

Эти непривычные мысли заставили его освободить арестованного. А ближайшей ночью Митридат был разбужен верным галатом Битоитом, начальником его охраны. Тот кричал, что наемники подняли мятеж и короновали Фарнака пурпурной диадемой, снятой со статуи Аполлона. С немногими преданными ему людьми понтийский царь покинул дворец и поднялся на гору, получившую позже его имя. Там он принял яд, который всегда носил с собой, но случился казус. Историк Аппиан от имени Митридата писал об этом так: «Я не могу умереть от яда вследствие глупых моих предохранительных мер при помощи других ядов. Самого же страшного яда – неверности войска, детей и друзей – я не предвидел». Снизу слышались крики, мятежники приближались, и тогда царь попросил Битоита заколоть его мечом.

Увидев труп отца, Фарнак немедленно отправил письмо Помпею, который воевал тогда в Сирии. Тот потребовал набальзамировать тело и прислать ему, опасаясь, что хитрец Митридат нашел способ избежать смерти. Но бальзамировщики оказались неопытными: тело распухло и сделалось совершенно неузнаваемым. Помпею пришлось довольствоваться пышным триумфом в Риме, когда перед его колесницей провели немногих уцелевших детей и сестру его врага. Понтийское царство было присоединено к римским владениям, хотя недолгое время им еще правили Фарнак и его потомки. По прошествии веков об этом царстве почти забыли, однако Митридата Понтийского до сих пор помнят как человека, одаренного многими талантами, но принесшего их, а заодно и собственную жизнь в жертву ненасытному властолюбию.

 

О Митридате в нынешнем Крыму напоминает названная в его честь гора в центре Керчи: именно там, на этой горе, закончилась бурная жизнь царя

(Фото: LEGION-MEDIA)

Всероссийский дедушка

мая 2, 2019

Ивана Крылова уже при жизни знала вся Россия – от дворцов до дворницких. Ни один из русских поэтов XIX века не вкусил такой славы. Его басни преобразили русский язык – и литературный, и разговорный. А еще он слыл чудаком, каких свет не видывал

Ларчик крыловской судьбы открывается непросто. Известный писатель и библиограф Николай Смирнов-Сокольский назвал свою книгу о Крылове «Нави Волырк». Это перевертыш – имя и фамилия, прочитанные справа налево. Намек на то, что подлинная жизнь баснописца, который на публике существовал «под маской», была тщательно скрыта от посторонних глаз. И это притом, что в его петербургской квартире возле Гостиного двора постоянно толпились посетители…

Иван Андреевич Крылов (1769–1844) прожил долгую жизнь и начинал, что называется, «с низов». Его отец Андрей Прохорович служил капитаном в Яицком городке. Во время Пугачевского бунта, руководя обороной крепости, он едва не погиб, как и четырехлетний Иван, находившийся в осажденном Оренбурге. Спустя годы Александр Пушкин, работая над «Капитанской дочкой», записывал детские воспоминания Крылова о пугачевщине… Отец умер, когда мальчику шел десятый год. Пришлось ему трудиться писарем в уездных канцеляриях. Будущий классик русской литературы не получил системного образования, зато стихами и театром всерьез увлекся еще подростком.

Кулачный боец

Первое известное нам произведение Крылова – комическая опера «Кофейница», написанная им в 15 лет. Разумеется, в стихах. Оперное искусство в России только набирало ход: первое либретто за два десятилетия до этого создал поэт и драматург Александр Сумароков. Подражая классикам, юный Крылов сложил трагедию «Филомела». Сочинял эпиграммы, сатиры, комедии и еще робкие басни, не принесшие ему популярности…

В 20 лет он начал издавать журнал под названием «Почта духов», который представлял собой переписку выдуманного арабского философа Маликульмулька со всяческими волшебными существами. Под завесой аллегории Крылов осмеивал пороки общества, пытался выводить на чистую воду казнокрадов и льстецов. Эта литературная игра продолжалась восемь месяцев, после чего журнал закрыли – то ли из-за цензурных придирок, то ли из-за отсутствия подписчиков. Первая попытка прославиться оказалась неудачной.

У ранних театральных и журналистских опусов Крылова имелось важное достоинство: их автор хорошо знал простонародную русскую речь. Дело в том, что Крылов был рослым юношей и считался расторопным кулачным бойцом. Любовь к народным забавам он сохранил надолго и не терялся в мужицком кругу. Нередко делал ставки перед петушиными боями – и, как правило, выигрывал. Умел предсказывать победителей и в соревнованиях стенка на стенку.

Дерзость, необходимую в драке, писатель привнес и в литературу. Высмеивал не только сильных мира сего, но и, к примеру, популярнейшего драматурга Якова Княжнина, которого вывел в комедии «Проказники» под именем Рифмокрада. Его литературные опыты поддерживала любимица государыни Екатерина Дашкова, у которой имелись свои счеты с Княжниным. А еще не меньше поэзии и театра увлекал молодого сочинителя мир четырех мастей. Карты! Когда легкое перо не выручало, он добывал средства к существованию за ломберным столом.

В царствование Павла I покровителем Крылова стал опальный князь Сергей Голицын. Иван Андреевич был его секретарем, партнером по шахматам, воспитателем детей и поставщиком пьес для домашнего театра. В тихом имении Голицына он написал «шуто-трагедию» «Подщипа» – взрывоопасную сатиру на преклонение перед пруссаками, присущее императору Павлу… После вступления на престол Александра I князь получил должность лифляндского генерал-губернатора. Два года Крылов прожил в Риге, в качестве правителя канцелярии ворочая губернаторскими делами, но не забывал и творить для театра. В Петербург вернулся знаменитым драматургом: незамысловатая комедия «Пирог» покорила столичную сцену. Вряд ли тогда он мог предположить, что славу – да еще какую! – ему принесут басни, которые все чаще стал сочинять потихоньку, в перерывах между более важными занятиями.

Русский Эзоп

До Крылова к этому жанру обращались и Симеон Полоцкий, и Антиох Кантемир, и Василий Тредиаковский, и Михаил Ломоносов – однако «эзоповы» эксперименты не стали для них событием. Более плодовитым баснописцем оказался Сумароков, хотя и он предпочитал иные жанры. Мастерами же басенного творчества считались два Ивана – Дмитриев и Хемницер. Первый славился певучей поэтической речью, второй признавался отменно остроумным. Но у Крылова имелось решающее преимущество: он без натуги и фальши воплощал в басенных сюжетах русский характер. У французов таким знатоком народной души был Жан де Лафонтен. А еще Крылов писал занимательно и афористично – это сразу бросается в глаза при сравнении с другими авторами. К примеру, до него классический сюжет про ворону (ворона) и лисицу на русский язык перелагали не раз. У Тредиаковского басня завершалась так:

…Лиска, ободренна

Оною корыстью, говорит тому на смех:

«Всем ты добр, мой Ворон; только ты без сердца мех».

После Крылова это читать трудно…

В 1809 году скромным тиражом в 1200 экземпляров вышел в свет первый сборник крыловских басен, принесший писателю уже не известность, но прочную славу. В него вошли ставшие хрестоматийными «Ворона и Лисица», «Стрекоза и Муравей», «Петух и Жемчужное Зерно». Затем последовали новые книги, и каждая из них многократно переиздавалась. Крылов сделал открытие. Оказывается, басни – это не только притчи про животных и современников Эзопа. В этом лукавом жанре можно представить всю Россию – как Данте вывел всю ренессансную Италию в своей «Божественной комедии». Так, в «Воспитании Льва» сатирик критиковал швейцарца Фредерика Лагарпа, обучавшего будущего русского императора Александра I, но не знавшего России; в «Квартете» посмеивался над затянутыми и нескладными заседаниями литературного общества «Беседа любителей русского слова», в котором сам состоял на первых ролях.

В баснях Крылов приноровил поэзию к разговорному языку, к живой молве, к просторечной интонации – то саркастической, то дидактической, то открыто насмешливой. Как и положено баснописцу, он поучал. Но мог и просто посетовать вместе с читателем: «У сильного всегда бессильный виноват». И это подлинно крыловский оборот, который посильнее чеканных моралите.

Более живых сюжетов в русской поэзии не найти, они – как искры мудрой иронии в повседневном разговоре. И не беда, что многие из них восходят к Лафонтену, а то и к Эзопу. Секрет не столько в фабулах, сколько в интонации, в афористическом сочетании слов. Культура языка – не в витиеватых построениях и уж, конечно, не в точной расстановке ударений. Вот если исчезнет, выйдет из употребления «демьянова уха» – речь обмелеет. Интонация важнее грамматики. «А Васька слушает, да ест», «Беда, коль пироги начнет печи сапожник», «Слона-то я и не приметил», «Не плюй в колодезь, пригодится воды напиться», «Да только воз и ныне там» – все эти крыловские крылатые выражения до сих пор нет-нет да и слетают с языка.

Басни Крылова знали даже те, кто сроду не заглядывал ни в какие книги. Впервые у русского поэта появилась столь широкая аудитория! Впрочем, сам автор от славы отшучивался. Однажды за обедом Алексей Оленин, директор Публичной библиотеки, в которой трудился Крылов, не без зависти сказал ему: «Ни один литератор не пользуется такой славой, как ты. Твоих басен вышло более десяти изданий». Писатель скромно отозвался: «Что же тут удивительного? Мои басни читают дети, а это такой народ, который все истребляет, что ни попадется в руки. Поэтому моих басен много и выходит».

Он никогда не носил оружия, не бывал на войне. Сильные ощущения добывал, взирая на горящие здания – между прочим, регулярно. Водилась у тяжелого на подъем Ивана Андреевича такая причуда. Но в 1812 году у России было два любимых дедушки – Михаил Кутузов и Крылов. Постаревший и погрузневший баснописец, не выезжавший в действующую армию, оказался одним из главных поэтов Отечественной войны: его басня «Волк на псарне» стала гимном сопротивлению. Ее знали наизусть сотни русских офицеров. Со стихами Крылова они дошли до Парижа.

Не более ста устриц

До сих пор в ходу молва о баснословном обжорстве Крылова. Да, он знал толк в чревоугодии. Знал толк – и предавался ему исправно. Иногда притворялся сибаритом, которому наскучило все, кроме блинов с белужьей икрой. Отдавал должное щам и стерляжьей ушице, любил кулебяку, хранил верность поросенку под хреном и гусю с груздями, не говоря уж о пирожках. Все это обильно запивал квасом, а устрицы – портером. Их, по воспоминаниям впечатленного современника, Крылов уничтожал, не сходя с места, «не менее восьмидесяти, но никак не более ста»…

Его часто упрекали в лени – видимо, не вполне справедливо. Разве можно упрекать в бездействии человека, который в преклонном возрасте из бескорыстной любознательности изучил древнегреческий язык? Или, увидев факира, жонглирующего огненными шарами, решил овладеть этим искусством и преуспел? Да и лучшие свои басни Крылов написал не в юном возрасте, а на пятом десятке. Поэт и переводчик Михаил Лобанов, друживший с Крыловым, вспоминал: «Он был чрезвычайно сильного сложения и щеголял как желудком, так и здоровьем. <…> Купался весь сентябрь и октябрь месяц, наконец в ноябре реки покрылись льдом, а он все-таки, скачком проламывая лед, продолжал купаться до сильных морозов». Кто же он – изнеженный барин или натренированный морж? Пожалуй, масок было гораздо больше!

Крылов презирал гигиену, забывал о куафёрах и выглядел подчас сущим оборванцем, но оставался желанным гостем в лучших домах Петербурга как златоуст и пересмешник. На него косились словно на диковинную достопримечательность. Как-то раз, собираясь на придворный маскарад, он поделился с друзьями сомнением: каким костюмом удивить публику? Супруга Оленина дала ему дельный совет: «Вы, Иван Андреевич, вымойтесь да причешитесь, и вас никто не узнает».

В гостях литератору приходилось не только вкушать яства, но и острить. Однажды его так утомила застольная беседа о золотых рудниках, о выгоде, о государственном бюджете, что он меланхолически спросил министра финансов Егора Канкрина: «Какая разница между богачом и рудником?» – «Какая же?» – «Рудник хорош, когда его разроют, а богач – когда его зароют». Сатирик не любил слишком практичных расчетов.

Он был лицедеем по призванию. Именно Крылов оказался лучшим сочинителем и рассказчиком литературных анекдотов – про Ивана Баркова, про Дмитрия Хвостова, про своего приятеля Николая Гнедича и про собственное комическое обжорство… В этих рассказах – иногда скабрезных – Крылов выглядел шутом. Между тем они создали ему репутацию философа, который чужд суетливых устремлений, знай себе уплетает уху да изрекает мудрые мысли.

Однако есть и более достоверные мемуары. «Ни сонливости, ни внимания на этом обширном, прямо русском лице – а только ума палата, да заматерелая лень, да по временам что-то лукавое, словно хочет выступить наружу и не может – или не хочет – пробиться сквозь весь этот старческий жир… Хозяин наконец попросил его пожаловать к ужину. «Поросенок под хреном для вас приготовлен, Иван Андреевич», – заметил он хлопотливо и как бы исполняя неизбежный долг. Крылов посмотрел на него не то приветливо, не то насмешливо… «Так-таки непременно поросенок?» – казалось, внутренно промолвил он – грузно встал и, грузно шаркая ногами, пошел занять свое место за столом» – такой портрет легендарного баснописца составил Иван Тургенев, видевший его лишь однажды.

«Он баснями себя прославил…»

Далеко не все относились к нему как к идиллическому дедушке Крылову. Гурмана и сибарита укоряли в эгоизме: никого не любит, никому не сопереживает, не ведает душевных потрясений… Ловили старика и на лицемерии: сатирик, а сам побаивается блистательных вельмож, держится с ними подобострастно. Злоязычие всегда сопровождает славу. Зато Пушкин почитал Крылова без оговорок. Многие знают, что в начале «Евгения Онегина» он иронически перифразировал строку из крыловской басни «Осел и Мужик», которая вроде бы не имеет никакого отношения к метаниям Онегина и Татьяны. У Крылова:

Осел был самых честных правил:

Ни с хищностью, ни с кражей незнаком,

Не поживился он хозяйским ни листком…

Ну а у Пушкина на самом видном месте – незабываемое:

«Мой дядя самых честных правил…»

Он как будто обращается за благословением к седовласому баснописцу в завязке своего романа. Басни Крылова открыли для русской поэзии быт, житейские мелочи, которые преподносятся без нажима, как в дружеской беседе. И в этом – ключ к интонации «Евгения Онегина».

Поэт Петр Вяземский, не раз нападавший на Крылова в переписке с Пушкиным, воротил свой аристократический нос: «Да это же не басни, а драматизированные эпиграммы!» А сатирик просто не сковывал себя жанровыми предрассудками. И Пушкин защищал его, эту «преоригинальную тушу», переубедив в конце концов строгого приятеля.

В начале февраля 1838 года в Дворянском собрании в Петербурге торжественно отметили полувековой юбилей писательской деятельности Крылова. Была даже отчеканена медаль со щекастым профилем поэта и помещенной внутри лаврового венка надписью: «1838, февраля 2. С высочайшего соизволения И.А. Крылову в воспоминание пятидесятилетия литературных его трудов от любителей русской словесности». Патриарха русской басни, восседавшего напротив собственного мраморного бюста, чествовали пять министров и дюжина писателей. Кульминацией праздника стало исполнение куплетов, которые сочинил в честь виновника торжества… Вяземский:

Забавой он людей исправил,

Сметая с них пороков пыль;

Он баснями себя прославил,

И слава эта – наша быль.

И не забудут этой были,

Пока по-русски говорят:

Ее давно мы затвердили,

Ее и внуки затвердят.

Присоединился к потоку поздравлений и царь Николай I, передавший басельнику орден Святого Станислава II степени. «В лице Крылова государь наградил всю русскую литературу», – писала по этому поводу газета «Северная пчела».

Последняя басня

Ему воздавали почести – как императору российской словесности. Критик Виссарион Белинский предсказывал: «Число читателей Крылова беспрерывно будет увеличиваться по мере увеличения числа грамотных людей в России. <…> Это слава, это триумф! Из всех родов славы самая лестная, самая великая, самая неподкупная слава народная». Но силы уходили, Крылов болел и все реже покидал свой диван. После смерти баснописца возникла предсказуемая легенда, что он объелся и скончался от несварения желудка. На самом деле в гроб его свело банальное воспаление легких, и никаких раблезианских обедов накануне не было.

Прикровенной осталась личная жизнь писателя – взаимоотношения с экономкой Фенюшкой, воспитание тайной дочери Александры и внуков… Сохранились воспоминания поэта Леонида Трефолева: «Довольно равнодушный к смерти других, Крылов встретил и свою смерть безбоязненно, равнодушно. Он умер на руках Александры Петровны, рассказывавшей мне, что Крылов до последней минуты сохранил память и, умирая, не мог удержаться от шутки. «Ты, милая, не плачь, – говорил он, – я стар, утомлен, пора мне на покой. А ты и без меня проживешь, если не богато, так и не бедно, разумеется, с условием – не ездить… не ездить… не ездить… в Английский клуб»». Эта шутка оказалась последней.

Хоронили Крылова с размахом, дедушку оплакивала вся Россия. Сам Алексей Орлов, начальник III Отделения и шеф жандармов, вызвался нести гроб. Больше тысячи экземпляров последней книги крыловских басен по завещанию покойного разослали друзьям и почитателям. В траурной рамке на обложке было написано: «Приношение на память об Иване Андреевиче, по его желанию». Забыть его и впрямь невозможно.

 

Что почитать?

Коровин В.И. Поэт и мудрец. Книга об Иване Крылове. М., 1996

Гордин М.А. Жизнь Ивана Крылова, или Опасный лентяй. СПб., 2008

(Фото: LEGION-MEDIA)

Белый май

мая 2, 2019

«Наш Кутузов», «будущий губернатор Москвы», «толстый алкоголик», «юбочник и подкаблучник» – так называли командующего Добровольческой армией Владимира Май-Маевского, прототипа генерала Ковалевского в советском сериале «Адъютант его превосходительства»

Самого Май-Маевского (Ковалевского) в вышедшем ровно 50 лет назад сериале сыграл обаятельнейший Владислав Стржельчик, что обеспечило этому персонажу зрительскую любовь. Таких приятных белых генералов советский кинематограф еще не знал. Как правило, белых (особенно офицеров) изображали карикатурными головорезами или страшными в своей ненависти к революции дегенератами, а здесь – интеллигентный генерал в очках. Но насколько реальный Май был похож на созданный в кино образ – вопрос дискуссионный…

Владимир Зенонович Май-Маевский не был первопоходником, то есть не принимал участия в легендарном Ледяном походе генерала Лавра Корнилова, а этот критерий был главным в иерархии белого Юга. Однако весной 1919 года именно он стал командующим Добровольческой армией, объединявшей лучшие офицерские полки – корниловцев, марковцев, дроздовцев. Главнокомандующего Вооруженными силами Юга России Антона Деникина привлекала честность Мая, его солдатская прямота. «Будущему губернатору Москвы» были чужды интриги, он был лишен болезненного честолюбия и мог сработаться с самыми разными командирами. Эти черты его характера плюс личная храбрость в бою и доверие к подчиненным (возможно, излишнее, как стало ясно позднее) оказались важнее, чем наличие академического военного образования или статуса первопоходника.

Генерал-фронтовик

Командующий принадлежал к потомственным дворянам Могилевской губернии, ведущим родословную от семейств польских шляхтичей – Маев и Маевских. Оба они имели герб «Старыконь», и Владимир Зенонович иронически называл себя «старым боевым конягой». Его отец был штабс-капитаном лейб-гвардии Егерского полка, племянница Вера – женой известного полярника Георгия Седова. Сам Май-Маевский, родившийся в сентябре 1867 года в столице, окончил кадетский корпус и Николаевское инженерное училище, а позже Николаевскую академию Генштаба. На фронтах Русско-японской и Первой мировой войн он проявил не только командирские способности, но и недюжинную личную храбрость. Вдобавок гуманно относился к солдатам: после Февральской революции, когда многих офицеров на фронте поднимали на штыки, солдатский комитет наградил его Георгиевским крестом – так называемым «Георгием с веточкой». Эту награду генерал никогда не снимал и носил рядом с офицерским крестом белой эмали.

Когда из-за революционной агитации армия фактически развалилась, Май-Маевский командовал элитным 1-м гвардейским корпусом на Юго-Западном фронте. Большую часть 1918 года он проживал в Киеве, где участвовал в заседаниях монархических кружков, а потом перебрался на Дон и вступил в ряды Добровольческой армии. В конце года после смертельного ранения генерала Михаила Дроздовского Май-Маевский заменил его в должности начальника 3-й стрелковой дивизии, но это еще не сделало его своим в глазах первопоходников. Его признали только после упорных боев в Донбассе, где весной 1919-го добровольцы сдерживали наступление многократно превосходящих их сил красных на Ростов-на-Дону и Новочеркасск.

Полковник Михаил Левитов, в годы Гражданской войны служивший в Корниловском ударном полку, впоследствии описал то впечатление, которое производил Май-Маевский на соратников: «На фронт в Донбассе очень часто приезжал командующий отрядом генерал Май-Маевский. Страдал генерал от своей тучности, и не было для него большей муки, чем молебны и парады, когда он стоя утирал пот с лица и багровой шеи носовым платком. Но этот человек совершенно преображался, появляясь в боевой обстановке. Пыхтя, он вылезал из вагона, шел, отдуваясь, до цепи, но как только равнялся с нею, на его лице появлялась бодрость, в движениях уверенность, в походке легкость. На пули, как на безобидную мошкару, он не обращал никакого внимания. Его бесстрашие настолько передавалось войскам, что цепи шли с ним в атаку, как на учение».

Успешно отразив наступление РККА, в июне 1919-го добровольцы стремительным ударом заняли Харьков, а кубанские казаки вошли в Екатеринослав (позже Днепропетровск). Май-Маевский, незадолго до этого назначенный командующим Добровольческой армией, стал заодно и главноначальствующим громадной Харьковской области. От имени «благодарных граждан Юга России» ему преподнесли золотую саблю, а король Великобритании Георг V наградил его орденом Святых Михаила и Георгия. Может быть, ошибочно: существует красивая легенда, что орден предназначался некоему «генералу Харькову», которого в ряду белых военачальников по незнанию упомянул британский премьер Дэвид Ллойд-Джордж, и лишь по прибытии эмиссары узнали, что Харьков – это не человек, а город. В итоге якобы поэтому орден вручили главноначальствующему Харьковской области, то есть Май-Маевскому.

Между тем ободренное победами командование Вооруженных сил Юга России приняло решение идти на Москву, и Добровольческая армия оказалась на острие этого удара. Наступление развивалось поначалу удачно. Взятие Курска, продвижение к Воронежу, Орлу, Туле и Брянску, занятие почти всей Малороссии с Одессой, Черниговом и Киевом вдохновляли многих. И если в частных беседах «отец», как порой называли «белого Мая» подчиненные, иногда высказывал сомнения в возможности быстрого захвата Тулы и тем более Москвы, то перед «орлами-корниловцами» генерал всегда выступал бодро и вместе с ними подсчитывал, сколько дневных переходов осталось до Златоглавой. После взятия древней столицы ему прочили пост ее генерал-губернатора или даже военного министра освобожденной от большевиков России.

Поражение после победы

Первые признаки кризиса наступления проявились после тактической неудачи 2-го Корниловского ударного полка под Кромами (16–17 октября 1919 года) и оставления белыми Орла (20 октября). Делая хорошую мину при плохой игре, Май-Маевский в очередном интервью о положении на фронте отмечал: «Красные, сосредоточив большие силы отборных своих частей, повели наступление в Кромском районе и районе Орла с целью, прорвав фронт, выйти к нам в тыл. Маневр этот, благодаря доблести войск, не удался, и наше командование ответило контрманевром, пожертвовав некоторыми пунктами, в том числе Орлом». Генерала куда больше беспокоил рост повстанчества в тылу: «В Полтавской и Екатеринославской губерниях в настоящее время бродят разбойничьи банды, с которыми ведется энергичная борьба. Несомненна их связь с немецким изменником Петлюрой, и очевидно, что все эти выступления происходят не без участия большевиков». И тут «добровольческий Кутузов» был абсолютно прав. В октябре армия Нестора Махно заняла Мариуполь и Екатеринослав, под угрозой оказалась Ставка Деникина в Таганроге. Май-Маевский был вынужден немедленно перебросить туда Терскую казачью дивизию и пехотные полки.

Сражаясь сразу на нескольких фронтах, Добровольческая армия все острее нуждалась в резервах. 14 (27) октября 1919-го Май-Маевский телеграфировал Деникину: «Считаю нужным оговорить, что предписанная… перегруппировка вряд ли может скоро совершиться, ибо войска прикованы к фронту отражением непрерывных атак противника». Незначительные пополнения (мобилизованные новобранцы, бывшие пленные красноармейцы и добровольцы-горожане из гимназистов, студентов и чиновников), приходившие на фронт, незамедлительно ставились в строй. Но это не помогало: добровольцам пришлось отойти на линию Киев – Харьков. В ходе отступления ни одна крупная воинская часть Добровольческой армии не была окружена и уничтожена, что следует признать заслугой Май-Маевского и его начальника штаба Николая Ефимова.

Однако в этих непростых условиях Ставка потребовала возобновления наступления на Москву. 14 (27) ноября 1919 года в адрес «белого Мая» пришла директива от начштаба Деникина Ивана Романовского с предписанием «наступать на фронт Ливны – Орел – Брянск». Нереальность такого плана была очевидна: все наличные силы уже сражались, в бой шли даже отряды милицейской Государственной стражи. В подобных обстоятельствах можно было рассчитывать лишь на успех скорой и тотальной мобилизации. Так, один из документов по гарнизону Харькова от 22 ноября (5 декабря) гласил: «Ввиду того что многие из числа подлежащих призыву лиц не явились по призыву и тем не исполнили свой гражданский долг, командующий армией приказал принять по отношению к означенным лицам принудительные меры к привлечению их на службу».

24 ноября (7 декабря) 1919-го в своем последнем интервью в качестве командующего Май-Маевский открыто заявил: «Положение на фронте серьезное, даже тяжелое. Героические части Добрармии, которые уже почти два месяца истекают кровью в неравном бою, сильно поредели в своих рядах и нуждаются в спешном пополнении их сознательными бойцами… Можете сказать гражданам города Харькова, которых мой долг перед Родиной повелел мне призвать в ряды вверенной мне армии, что судьба их семей и домашних очагов в их руках…» Но мобилизация не удалась, и через несколько дней, 10 декабря, Май-Маевский был отстранен от должности с зачислением в резерв.

Под градом обвинений

Официально его сняли с поста командующего за оставление Орла и другие поражения Добровольческой армии, а также за моральное разложение. Не меньше нареканий, чем неудачи на фронте, вызывала деятельность Май-Маевского в тылу в качестве главноначальствующего четырех обширных губерний. В его адрес как из рога изобилия сыпались обвинения в развале местной администрации, высоких назначениях «бывших царских сановников-реакционеров», поощрении грабежей, содействии спекулянтам, наконец, в «беспробудном пьянстве», в котором будто бы преуспели и сам командующий, и его штаб. Интересно, что в роли обвинителей выступали самые разные силы, поэтому в вину генералу вменяли одновременно украинофобию и украинофилию, антисемитизм и пособничество «еврейским дельцам-спекулянтам».

Даже простое перечисление подобных утверждений выглядит по меньшей мере чрезмерным, в то время как анализ конкретных распоряжений главноначальствующего производит иное впечатление. Первым же его приказом от 8 (21) июня 1919 года в ведение военно-полевых судов передавались дела «против порядка управления, о лихоимстве и мздоимстве, об убийствах, разбое, грабеже, против чести и целомудрия женщин, о стачках и локаутах, о зажигательстве, об умышленной порче ж.д. путей, мостов, телеграфных и телефонных линий, о спекуляции и всех преступлениях, связанных со снабжением продовольствием, и о преступлениях по государственной и общественной должности». Преступникам грозило суровое наказание – до расстрела включительно. Другие приказы Май-Маевского обязывали командиров воинских подразделений «со всей строгостью» взыскивать с подчиненных за несоблюдение «правил ношения установленной формы одежды», а также за «распитие спиртных напитков и буйство в общественных местах».

В вину главноначальствующему часто ставили приказ, запрещавший преподавание в школах занятой белыми Восточной Украины украинского языка и украиноведения. Однако приказ этот запрещал украинизацию только в отношении казенных образовательных учреждений, что, по мнению Май-Маевского, было «недопустимо в Единой России». В частных школах вышеназванные дисциплины разрешались, но если преподавание в них велось «в общегосударственном духе», то такие учебные заведения могли принять на госфинансирование.

Не выдерживает критики и обвинение генерала в желании возродить «реакционные порядки». Назначение на прежние должности бывших чиновников свидетельствовало не о реставрации «старого режима», а о стремлении передать местное управление лицам, уже имевшим опыт гражданского руководства. Эксцессы, связанные с возвратом земли помещикам, расследовались, а уличенный в подобных действиях екатеринославский губернатор Сергей Щетинин был снят с должности. Следует отметить, что Май-Маевский в личных беседах с Деникиным и телеграфных сообщениях в Ставку неоднократно настаивал на проведении земельной реформы, поскольку только она, по его убеждению, способна была обеспечить эффективность мобилизации и организации снабжения войск.

Генерал не был антисемитом и в приказах не раз требовал гуманного отношения к еврейскому населению. Но подчиненные часто его не слушались: именно при нем произошло большинство погромов на занятых белыми территориях, в том числе печально знаменитый погром в городе Фастове близ Киева, когда погибло более 200 человек.

Преемник Май-Маевского на посту командующего Добровольческой армией барон Петр Врангель на вопрос, что ему тот оставил, ответил так: «Пьянство и грабежи, повальные грабежи». «Генерал пропил фронт» – это стало настоящим штампом в оценке «белого Мая». Как известно, «у победы тысяча отцов, а поражение всегда сирота». Когда поход на Москву завершился провалом и начался поиск виновных, пьянство Май-Маевского стали считать едва ли не главной причиной всех неудач. Действительно, знавшие его офицеры отмечали, что «отец» был не чужд «хорошего стола» (после ограничений походной армейской жизни), но при этом не переходил известных границ. Куда больше ему вредила доверчивость, что имело отношение как к штабному окружению, так и к местному чиновничеству, среди представителей которых были не только обычные воры и взяточники, но и большевистские агенты. Самый известный из них – адъютант командующего Павел Макаров – стал прототипом Павла Кольцова, героя уже упомянутого сериала «Адъютант его превосходительства».

Отставка или опала?

Кому было нужно смещение Май-Маевского? Во-первых, политикам-правоцентристам, заинтересованным в продвижении на одну из высших армейских должностей близкого им по взглядам генерала Врангеля. Во-вторых, молодым офицерам штаба Деникина, не любившим «пьяного рамолика» и предпочитавшим ему того же Врангеля. В-третьих, представителям торговых кругов Юга России, мечтавшим об ослаблении военного руководства хозяйственными делами.

Недостаточно твердая политика Май-Маевского, его стремление к сотрудничеству с «общественными кругами» позволяли им влиять на него. По их предложению он, например, согласился создать «городскую дружину для защиты семейных очагов», оказавшуюся прибежищем для уклонявшихся от мобилизации представителей буржуазии. Но едва лишь главноначальствующий стал «проявлять власть», как те же «общественные круги» принялись дружно распространять слухи о развале штабной работы и пьянстве и разврате комсостава армии, смакуя пикантные подробности. Цели этой группы смыкались с интересами подпольных большевистских организаций, использовавших, естественно, любую возможность для подрыва власти белых.

После увольнения из армии Май-Маевский жил в гостинице «Кист» в Севастополе «в нищете и забвении» (выражение генерала Деникина). Скудные средства к существованию ему давали продажа мебели из гостиничного номера и помощь немногих друзей. По утверждению этих немногих, бывший командующий много пил и читал сентиментальные романы, главным образом Диккенса. Здесь уместно привести слова ближе других знавшего «белого Мая» генерала Бориса Штейфона: «Май-Маевский умер тем неимущим человеком, каким он и был в действительности. Лично я ни на мгновение не сомневаюсь, что он был человеком честным. Честным, конечно, в узком смысле этого слова. Эта примитивная честность все же не мешала ему быть неразборчивым в своих знакомствах и принимаемых чествованиях. Не подлежит сомнению, что вокруг генерала группировались всевозможные дельцы и рвачи, которые под прикрытием громких фраз обделывали свои дела и делишки. Это создавало легенды, не только задевавшие доброе имя Май-Маевского, но и наносившие серьезный ущерб Добровольческому делу».

История белого Юга, равно как и Белого движения в России в целом, подтверждала: можно быть честным, порядочным руководителем, можно издать сколь угодно много демократических и своевременных приказов, но если разлажена исполнительная вертикаль, если расстроен тыл и слабо доверие населения, а местная власть может извратить или саботировать распоряжения сверху, то на победу, на прочный успех рассчитывать нельзя. Но можно ли вообще создать стабильную систему управления за несколько месяцев?..

Жизнь Май-Маевского оборвалась в последние часы пребывания белых в Крыму. 12 ноября 1920 года, во время эвакуации армии Врангеля из Севастополя, генерал скоропостижно скончался. По одной версии – от разрыва сердца, по другой – застрелился. Место его захоронения неизвестно.

 

Шпион его превосходительства

Благодаря блестящей игре Юрия Соломина был создан образ благородного и решительного капитана Кольцова – агента красных в штабе командующего Добровольческой армией, главного героя популярного сериала «Адъютант его превосходительства»

Считается, что прототипом героя Соломина был Павел Макаров – личность весьма интересная и неоднозначная. Но можно ли на самом деле признать его таковым – вопрос, на который не так просто ответить.

Павел Макаров родился в 1897 году в Рязанской губернии в семье путевого обходчика и прачки. Рано лишившись отца, он начал работать: торговал газетами, переплетал книги, был кондуктором трамвая. Добровольцем ушел на фронт Первой мировой, получил чин прапорщика, участвовал в боях. Потом Макаров примкнул к большевикам и, по его собственным словам, весной 1918-го был направлен на Украину для формирования частей Красной армии. Под Мелитополем поезд, в котором он находился, захватили дроздовцы, однако будущий агент, не потеряв самообладания, выдал себя за штабс-капитана, бегущего от красных к белым. Вскоре он вошел в доверие к командующему Добровольческой армией генералу Владимиру Май-Маевскому, и тот сделал его своим адъютантом, а позже принял на службу и Владимира Макарова, брата Павла и тоже большевика. Будучи телеграфистом в штабе Добрармии, тот копировал секретные сообщения для передачи военных сведений красным подпольщикам, но в январе 1920-го был разоблачен контрразведкой и расстрелян.

Собственно, о работе на красных самого Павла Макарова мы знаем только из его воспоминаний «Адъютант генерала Май-Маевского», впервые изданных в 1927 году. Деталей там немного: находясь, по признанию автора, под постоянным присмотром, он мог лишь прятать или уничтожать кое-какие штабные документы. Правда, Макаров будто бы пытался поднять восстание в Севастополе вместе с братом, но вскоре после ареста последнего также оказался в тюрьме. Май-Маевский, в свою очередь, отрекся от прежнего любимца, назвав его «организатором красной сволочи». Макаров сумел бежать, присоединился к «красно-зеленым» повстанцам и до освобождения Крыма партизанил в горах.

Похоже, его агентская деятельность сводилась к постоянному спаиванию Май-Маевского, что он сам и описывает в мемуарах: «Вашему превосходительству необходимо принять стаканчик, и все как рукой снимет». В известном фильме все это переросло в целую эпопею «красного Джеймса Бонда». Там обаятельный Кольцов (Соломин) проводит целый ряд секретных операций, влюбляется в дочь начальника контрразведки, а под конец, жертвуя собой, пускает под откос эшелон с британскими танками.

В воспоминаниях Макарова, выдержавших за два года целых пять изданий, ни о чем подобном не говорится. В них автор много и красочно рассказывает прежде всего о своих партизанских подвигах, умалчивая о том, что после занятия Крыма красными участвовал в расстрелах пленных «беляков», а потом работал в Управлении исправительно-трудовых учреждений, проще говоря – тюрем. Публикация мемуаров вызвала недовольство бывших крымских подпольщиков, которые знать не знали никакого Павла Макарова (в отличие от его брата, который действительно был связан с большевистским подпольем). Один из них, Сергей Леонов, позже утверждал, что лично обращался к адъютанту Макарову с просьбой помочь в освобождении заключенных в Севастополе. В ответ тот спросил: «А что я за это буду иметь?» На основании этого Леонов сделал вывод, что «Макаров П.В. советским разведчиком в штабе белых не был, а был активным белогвардейским офицером в кровавой дроздовской дивизии, в которой служил верой и правдой до конца ее существования».

Обвинения возымели действие: в 1929 году Макаров был лишен персональной пенсии, его воспоминания перестали печатать. Сыграло свою роль и увлечение алкоголем, к которому экс-адъютант пристрастился во времена совместных попоек с Май-Маевским. В 1937-м он угодил в ГУЛАГ за службу в белой армии, но довольно быстро был отпущен и вернулся в Крым. В годы Великой Отечественной Макаров проявил настоящий героизм, возглавив в окрестностях Севастополя партизанский отряд. В отместку за это немцы расстреляли его старуху мать и других родственников. В 1942 году еле живого от голода Макарова вместе с товарищами эвакуировали из Крыма и наградили орденом Красного Знамени.

После войны он вернулся к воспоминаниям, написав целых четыре тома. Правда, желанной славы ему не досталось: хотя по мотивам его мемуаров было создано немало очерков, рассказов и даже романов, имя Павла Макарова в них почти всегда заменяли псевдонимом (то ли из-за его судимости, то ли из-за сомнений в приписанных им себе самому подвигах). Когда в 1968 году в журнале «Вокруг света» появился сценарий телесериала «Адъютант его превосходительства», настоящий адъютант потерял терпение. В письме главному редактору журнала он негодовал: «Приходилось ли вам, уважаемый редактор, наблюдать, как от брошенного в реку куска хлеба бойкие пескари ловко отхватывают облюбованные кусочки? Подобно этим пескарям, от пущенного в житейскую реку «Адъютанта генерала Май-Маевского» ловкие рыцари пера откусывают свои облюбованные куски. Среди них есть и такие, что хотят проглотить грешного «адъютанта» почти целиком». Здесь Макаров явно имел в виду одного из авторов сценария – своего соратника по партизанской деятельности Георгия Северского. Последний оправдывался тем, что сериал воздаст наконец герою заслуженные почести, но, когда «Адъютант» вышел, в Кольцове никто не узнал Макарова. У экс-адъютанта нашлись заступники, предлагавшие предварять показ телефильма его вступительным словом, но сценаристы возражали, не желая делиться с ним ни славой, ни немалыми гонорарами. Они утверждали, что их Кольцов – образ собирательный и вообще у Май-Маевского было целых четыре адъютанта…

В 1971 году сценаристы Игорь Болгарин и Георгий Северский, режиссер Евгений Ташков, Юрий Соломин и другие создатели сериала были удостоены Государственной премии РСФСР в области киноискусства. Говорят, что по инициативе самого Леонида Брежнева, которому очень понравился фильм и его герой. Макаров до этого уже не дожил: устав бороться с теми, кого он считал плагиаторами, адъютант-шпион скончался 16 декабря 1970 года в возрасте 73 лет.

Иван Измайлов

(Фото: РИА НОВОСТИ)

Кремлевский митинг

мая 2, 2019

30 лет назад, 25 мая 1989 года, начал работу Первый съезд народных депутатов СССР – самый демократический орган власти за всю советскую историю нашей страны

Общественный интерес к Первому съезду народных депутатов был беспрецедентным. Без преувеличения, съезд перевернул сознание десятков миллионов человек, безотрывно следивших за его работой на протяжении целых двух недель – с 25 мая по 9 июня. Многим казалось, что сама История творится буквально на их глазах…

Ожидание исторического перелома возникло задолго до съезда – с начала весны, когда шли выборы депутатов. Это было первое со времен выборов в Учредительное собрание в 1917 году свободное волеизъявление граждан в нашей стране. Избирательная кампания была необычной. В регионах развернулась отчаянная борьба за депутатские мандаты. Сколько же вспыхнуло ярких, одаренных, неординарных личностей! Уже только поэтому жаль, что столь блестящий интеллектуальный потенциал работал такой краткий период – меньше двух лет – и, если быть честным, почти не оставил после себя следа.

«Я условно поддерживаю Горбачева…»

Подготовку к съезду вел ЦК КПСС, его Общий отдел. И скроили аппаратчики сценарий по проверенным лекалам: за образец взяли съезды партии. Технология этого пафосного мероприятия была отработана десятилетиями: рассадить делегатов в зале Кремлевского дворца съездов по географическому принципу, составить список тех, кто займет места в президиуме, определить круг и порядок выступающих. Единственное – и значительное! – новшество на Первом съезде народных депутатов состояло в том, что члены Политбюро не прошли, как обычно на партсъездах, сразу в президиум, а сели справа в амфитеатр.

После того как закончил свое затянутое, унылое выступление председатель Центральной избирательной комиссии Владимир Орлов, на трибуну поднялся Нурсултан Назарбаев, председатель Совета министров Казахской ССР. Он зачитал повестку дня съезда: избрание мандатной комиссии, председателя Верховного Совета, самого Верховного Совета, Комитета конституционного надзора. Далее – доклад генерального секретаря ЦК КПСС Михаила Горбачева и доклад главы правительства Николая Рыжкова, утверждение председателя Совета министров СССР. То есть как бы само собой разумелось, что Горбачев будет опять избран председателем Верховного Совета – потому ему и выступать с докладом. А Рыжков – возглавит правительство.

Вот тут-то и началось! Сценарий был резко сломан. На трибуну поднялся академик Андрей Сахаров: «Я условно поддерживаю Горбачева…» – и привел причины, почему условно. И предложил: сначала обсуждение кандидатур, а уж потом выборы.

Андрей Дмитриевич в своем выступлении обозначил техническую проблему: получается, что депутаты сперва изберут председателя Верховного Совета, а вслед за тем он выступит с отчетом. То есть альтернативы Горбачеву нет. А вдруг появится? Вдруг кого другого изберут? Понятно, что на данный момент кандидатура реальная одна – Горбачев, но теоретически не исключается вариант, что ее могут провалить. И тогда что, некий Икс будет зачитывать доклад?

После Сахарова на трибуне – профессор МГУ экономист Гавриил Попов: поддержал Сахарова. Потом инженер Юрий Болдырев… Потом историк Сергей Станкевич… Потом кардиохирург Евгений Мешалкин… Потом еще депутат и еще… Сценарий смят напором непрошеных ораторов.

Горбачев долго крепился. Но не выдержал, стал повышать голос: «Не волнуйтесь, я знаю, что нужно делать!.. Начинаются спекуляции на правовой норме… Кого-то не устраивает моя, что ли, недемократичность?.. Наверное, председательствующего хотят свергнуть…»

Мало кто в зале строил планы свергнуть председательствующего Горбачева – его авторитет тогда был на уверенном уровне, соперников и близко рядом не рассмотришь. А по поводу «спекуляций на правовой норме»… Сам же Михаил Сергеевич и привел общество к 1989 году к открытости, к свободе высказываний. И Первый съезд это подтвердил со всей очевидностью.

В перерыве к Сахарову подошел член Политбюро, «прораб перестройки» Александр Яковлев. Одобрил выступление: «Вы хорошо сказали. Но сейчас главное – помочь Михаилу Сергеевичу. Он принял на себя огромную ответственность, и ему по-человечески трудно. Практически он один поворачивает всю страну». У Сахарова – свой взгляд на перемены, и академик ответил: «Я знаю, что альтернативы Горбачеву нет. Но отношение к нему людей в последнее время перестало быть однозначным. Поддержка слабеет, растет разочарование в нем». «Вы глубоко ошибаетесь», – сказал Яковлев. И на этом разговор закончился.

Генсек считает голоса

В первые же часы работы съезда стало ясно: организаторы плохо подготовились к гигантскому мероприятию. Полагали, что все потечет как на партийном съезде – размеренно, упорядоченно, по расписанию. А здесь на трибуну рвались без приглашения. Здесь выкрики с мест. Здесь шум. Здесь неподчинение. Здесь противостояние.

А еще – надо считать голоса! На партийном съезде все голосования проходили единогласно – так демонстрировали сплоченность. А на съезде народных депутатов нашлись те, кто против и кто воздержался. Их надо как-то сосчитать. Комичная ситуация в первый же день работы. Болдырев выступил с предложением «организовать фиксированное голосование по всем вопросам, чтобы избиратели знали, за что выступает их депутат». Далее – в стенограмме: «Горбачев М.С. Я думаю, что это предложение – одна из попыток втянуть нас в то, во что не должен втягиваться съезд. (Аплодисменты.)».

Непонятно. Депутат выдвинул разумное и необходимое предложение. Чисто технический момент. И нет даже намека на то, чтобы втянуть во что-то съезд. Однако вернемся к стенограмме, Горбачев продолжал. «Но поскольку поступило такое предложение, то я должен так или иначе определиться с этим. Итак, первое предложение, которое внесено в президиум. Кто за этот механизм голосования, прошу поднять удостоверения. Прошу опустить. Против? Раз, два, три, четыре, пять, шесть, семь, восемь, девять, десять, одиннадцать, двенадцать… – и так далее, пока не досчитал до тридцати одного. – Тридцать один депутат против. Воздержавшиеся? Раз, два, три… Двадцать человек воздержались. Решен вопрос».

Запомнилась забавная картинка: Горбачев из президиума высматривает в зале алые удостоверения, тычет пальцем, считает. Смешно. Потом все-таки выбрали счетчиков: не дело же председательствующего считать голоса. Они ходили между рядами и фиксировали, кто за, против, воздержался. Но это страшно неудобно. А если счетчик ошибется? А если ошибется намеренно? На первых порах просчитаться на десяток-другой голосов, даже на сотню особого значения не имело. Потому что перевес при голосовании по любому вопросу был существенный. А если бы перевес решали несколько голосов?

Кроме того, не было предусмотрено, что группам, объединениям депутатов требуются помещения. Хорошо помню картину: в углу Дворца съездов литовские депутаты. Что-то горячо обсуждают. Им было что обсудить: они настаивали на предании гласности пакта Молотова – Риббентропа, но комнаты, где они могли бы выработать тактику действий, для них не нашлось. Та же проблема с помещением у аграриев, у демократов первой волны – членов Межрегиональной депутатской группы, первой после долгих десятилетий легальной советской оппозиции, оформившейся на этом съезде…

«У нас будет другая страна…»

В книге «Жизнь и реформы» Горбачев написал: «Оппозиция устами своего лидера Сахарова потребовала сменить порядок обсуждения названных в повестке дня вопросов…»

Это фантазия. Сахаров не мог быть чьими-то устами, он всегда говорил от своего и только от своего имени. И лидером оппозиции Сахаров не был. Потому что оппозиция к открытию съезда не сложилась. Существовали депутаты, которые не желали быть в общем строю. Собирались они в Доме политпросвещения на Цветном бульваре, обсуждали, что и как будет на съезде. Я бывал на тех собраниях, познакомился со многими из депутатов, позже мы поддерживали отношения. Встречал там Сахарова, Бориса Ельцина, многих из тех, чьи выступления на съезде потом привлекли внимание. Хорошо запомнил Эллу Памфилову – она скромно сидела в задних рядах. Поначалу она мне представлялась послушной функционеркой (попала в депутаты по профсоюзному списку), но поговорил с ней – выявилась думающая, небанальная натура, настроение явно оппозиционное. В последнем ряду сидел Александр Коржаков, верный телохранитель Ельцина.

Собрания в Доме политпросвещения оставляли воодушевляющее впечатление. Казалось, что наконец-то зарождается здравая оппозиция. Никакого ложного оптимизма, надутой деловитости. Люди разные, в расцвете творческих сил, способные мыслить, действовать, вести за собой. Лица думающие, глаза живые. Все трезво настроенные на то, чтобы, как ни легла бы карта, сделать максимум из того, что возможно.

Там-то, в Доме политпросвещения, и сформировалась Межрегиональная депутатская группа – приблизительно 200 человек.

Многим из них взгляды Сахарова казались слишком радикальными, поэтому при выборах пяти сопредседателей группы он получил наименьшее число голосов – 69 (для сравнения, Ельцин – 144). Главным в этой группе стал не Сахаров и даже не Ельцин, а Гавриил Попов (сам он позже признался: «Сахаров и Ельцин были совершенно несовместимыми людьми»). Именно Попов был мотором нарождающейся оппозиции – и ее основным идеологом, и ее организатором. Но демократы при всей особости своей позиции, которая обозначилась твердо, были разобщены. Тянулись друг к другу, однако каждый считал себя независимым. Независимым даже от того, кто близок по духу.

«Я думаю, большую роль сыграло предложение Сахарова, – вспоминал Попов. – Когда обнаружилось, что общих идей и программ у членов оппозиции нет, он предложил самую плодотворную идею. Не искать то, что нас позитивно объединяет. На это годы уходят. <…> Выделить только то, что нас объединяет в отрицании. Все мы против власти КПСС. Вот такую объединительную идею мы и выдвинули. Нет – 6-й статье Конституции. На этой базе объединили всех: монархистов, анархистов, левых коммунистов, социал-демократов…»

Была выработана тактика: представлять съезду краткие основополагающие акты, а в случае (после) их отклонения апеллировать к народу за прямой поддержкой. Сахаров предлагал действовать просто: «Неизвестно, сколько вся эта оттепель продлится. Нужно под любым предлогом выходить к микрофону и говорить правду. Если мы сможем делать это хотя бы несколько дней, у нас будет другая страна…»

Они выходили, говорили. И страна действительно стала другой, но совсем не такой, о которой грезил Сахаров.

Куда гнать лошадей?

Всем запомнилась фотография: Сахаров потрясает руками на трибуне Первого съезда народных депутатов. И типичный комментарий: «Один против большинства». Академик представлялся титаном, противостоящим репрессивной машине. В президиуме за спиной Андрея Дмитриевича – Горбачев. Со снисходительной улыбкой смотрит на него. Сахаров явно надоел Горбачеву. Но он охотно давал ему слово, вряд ли вдумываясь в то, что тот говорил.

Из дня сегодняшнего видно: какого-то особого смысла в том, что декларировал Андрей Дмитриевич с трибуны, не просматривается. Перечитываешь стенограмму съезда, выступления академика – банально, пафосно, назидательно. Тогда-то мы были очарованы этой фигурой, думали, что слышим откровения, а теперь кажется: в общем-то пустота, мыльный пузырь.

Через неделю после начала съезда Сахаров вызвал Горбачева на откровенный разговор. Встреча состоялась. Академик попытался объяснить, что он, Горбачев, должен выбрать: или максимально ускорить процесс изменений, или сохранить административно-командную систему. Понятно, какой вариант предлагал выбрать Сахаров – первый. Генсек терпеливо выслушал, а потом сказал: «Андрей Дмитриевич, у вас детские представления о политике. А мы на этом собаку съели. Если бы вы знали, что такое борьба… Это вам не обращение к мировой общественности. Вам просто говорить. А мне… Не буду себя хвалить, но я все же заканчивал юридический факультет. И имею представление, что такое политика, что такое демократия…»

Похожий разговор состоялся у Горбачева с Сергеем Станкевичем. Тот сидел в шестом ряду, прямо напротив трибуны. Он был одним из самых молодых, самых активных, а вокруг него в креслах – консервативная публика, заслуженные люди с сединами, орденами. Когда звучала яркая перестроечная речь, депутаты демократической ориентации вставали и аплодировали. Вставал и Станкевич – соседи на него возмущенно шикали. Голосовали поднятием мандатов. И на вопрос, кто против, поднималась одинокая рука Станкевича – это бросалось в глаза. Однажды Горбачев, не выключив микрофона, сказал своему заместителю по Верховному Совету Анатолию Лукьянову: «Смотри, Сергей опять против».

В один из перерывов Горбачев махнул Станкевичу рукой: подойди. Диалог был краткий, жесткий. Горбачев – со злостью: «Ну куда вы гоните лошадей?! Вы что, не понимаете, что, может быть, мы хотим одного и того же? Я больше вас понимаю, как это нужно делать. Уймитесь наконец! Ты-то как историк должен понимать, что происходит?!» – «Да, я как историк понимаю, как вам сложно. Но еще немного, и вы утратите контроль над событиями. Времени у вас крайне мало. Чтобы успеть чего-то добиться, нужно действовать гораздо решительнее! Нельзя дальше быть и лидером партии, и лидером реформ одновременно. Пора делать выбор, Михаил Сергеевич!» – «Если я не буду контролировать партию, то она с вами быстро разберется, охнуть не успеете».

Не вытерпели ни те ни другие. После съезда стала туго закручиваться спираль противостояния… Не представлял Горбачев, что такое демократия. Или даже так: у него были детские представления о том, как устроено демократическое общество. Впрочем, тогда все мы иллюзорно смотрели на демократию, полагали, что перейти к ней легко и просто – для этого достаточно отодвинуть КПСС подальше от власти. Наивные были. Горбачев, Сахаров, Станкевич, другие депутаты – как демократы, так и консерваторы – тоже были в тот момент наивные…

«Ну, Михаил, всё!»

С Сахарова, по сути, начался Первый съезд – Сахаровым и закончился.

9 июня. Последний день работы. Депутатами принято постановление «Об основных направлениях внутренней и внешней политики СССР». Лукьянов с облегчением говорит Горбачеву: «Ну, Михаил, всё!»

И в этот момент Сахаров кинулся к президиуму. Стал возбужденно доказывать: «Михаил Сергеевич, это прямое нарушение демократических процедур». Горбачев обратился к залу: «Товарищи, просит слово Андрей Дмитриевич Сахаров. Дадим ему слово?» В зале шум, крики: «Хватит! Мы его уже слышали! Надо заканчивать!»

Но Андрея Дмитриевича не смутишь. Он начал говорить. Говорил, что съезд не выполнил своей главной задачи – передать власть Советам. Что Горбачев был выбран председателем Верховного Совета без широкой дискуссии. Что многие не готовы к законодательной деятельности. Что в стране поднимаются опасные процессы, самый значимый из которых – нарастание недоверия народа к руководству страны.

Он говорил, говорил, говорил. В зале – шум, гам, крики. Но и аплодисменты: демократическая часть зала его поддержала.

Горбачев настаивал: «Всё, товарищ Сахаров. Заканчивайте. Товарищ Сахаров, вы уважаете съезд? Отключите микрофон».

Микрофон отключили.

Сахаров продолжал говорить, хотя его голос достигал в лучшем случае первого ряда. Но его слышали телезрители: трансляция не прерывалась. Наконец он собрал листки бумаги на трибуне, подошел к Горбачеву, положил их перед ним. Начал спускаться со ступенек. Горбачев резко отодвинул от себя стопку, три листка соскользнули со стола и плавно закружились.

Грянул гимн Советского Союза.

Сахаров выступал на съезде, будто он на ученом совете института физики разъясняет свои представления о барионной асимметрии Вселенной – запинаясь, сбивчиво, перескакивая с мысли на мысль. В научном сообществе это допустимо: все люди свои, понимают друг друга с полуслова. Иное дело – аудитория Кремлевского дворца съездов: тут слушали того, кто четко, напористо излагал идеи. Сахарова сгоняли аплодисментами с трибуны даже не потому, что были с ним не согласны, а потому, что просто не понимали, о чем он говорит, что пытается доказать…

Сейчас-то понимаешь: и Горбачев, и Сахаров на тот момент были деятелями уходящей эпохи. Хотя на съезде оба вели себя как победители.

Победители застоя. Ни один из них не сомневался, что властен и имеет право диктовать обществу свои правила жизни. Ну, победили они застой – и что дальше? Ни тот ни другой не предложили жизненной программы преобразований. У одного – перестройка и ускорение, у другого – права человека, но это все настолько было далеко от реалий, что в результате закончилось распадом гигантской страны.

Народ выкричался

С надеждой всматривался я в новые лица. Вслушивался в новые речи. С первого появления на трибуне привлек внимание депутат из Ленинграда Анатолий Собчак. Броский, подтянутый. Ироничная улыбка. Юрист. Не боялся брать слово, и слово его звучало убедительно. Острый на язык, с хорошей реакцией, он многих очаровал.

Проявились Станкевич, Болдырев, Галина Старовойтова, Константин Лубенченко, Илья Заславский, Андрей Себенцов, Александр Щелканов, Николай Федоров, Александр Крайко, Юрий Левыкин, Алексей Казанник, Юрий Андреев – можно назвать еще с десяток имен. Казалось, вот они, будущие штурманы новой страны. Помню в какой-то газете заголовок «Политики XXI века» и выразительный снимок: Горбачев и Станкевич, настоящее и грядущее государства.

На дворе давно уже XXI век – где эти политики? Где наши надежды? На политической сцене совсем другие лица, которых и близко не было на Первом съезде народных депутатов. Станкевич иногда мелькает в политических ток-шоу. Да, Собчак стал заметной фигурой. Заметен и Николай Федоров – сначала министр юстиции России, потом президент Чувашии, ныне первый вице-спикер Совета Федерации. Вот и все. Где остальные? Где эти надежды? Рассеялись.

Причин несколько. Первый съезд народных депутатов СССР – это не что иное, как шумное, многоречивое вече, эдакий кремлевский митинг, выступления на котором слушала вся страна. Многие депутаты стали властителями дум общества, но не политиками, не государственными деятелями.

И еще одна причина, почему яркие личности, блеснувшие с трибуны Первого съезда, так и не проявили себя. Через два года Советский Союз распадется. Возникнет Россия. Во главе ее – бывший народный депутат СССР Ельцин. У него своя команда, и в нее не вписывались те, кто ораторствовал в союзные времена. Так что и кузницей кадров всесоюзный Съезд Советов не стал.

И вот смотришь из 30-летнего далека на события мая-июня 1989 года и думаешь: а был ли смысл собирать это громоздкое властное образование? И не нахожу я ни одной позитивной причины. Ну разве что одну – народ выкричался. И все.

Лично у меня до сих пор ощущение, что я был свидетелем пожара. Огромного, всепожирающего, который при этом завораживает. Прекрасно знаешь, что беда, что горе людское, что гибнет имущество, а все равно – чувство восторга от пламени. Первый съезд народных депутатов и был началом того катастрофического пожара, который вскоре смел все. Осталось лишь пепелище…

 

Две тысячи двести пятьдесят

В работе съезда, открывшегося 25 мая 1989 года, приняли участие 2250 народных депутатов СССР, избранных сроком на пять лет. Из них 750 депутатов были избраны от территориальных округов (с равной численностью избирателей) и 750 – от национально-территориальных округов (по 32 депутата от каждой союзной республики, по 11 депутатов от каждой автономной республики, по 5 депутатов от каждой автономной области и, наконец, по одному от каждого автономного округа). Еще 750 депутатов представляли общесоюзные общественные организации, будучи избранными по квотам, установленным законом «О выборах народных депутатов СССР» 1988 года. По 100 мандатов получили делегируемые от Коммунистической партии Советского Союза, ВЦСПС и кооперативных организаций (колхозов и потребкооперации), по 75 – от ВЛКСМ, Комитета советских женщин, Всесоюзной организации ветеранов войны и труда, научных обществ, творческих союзов и еще 75 – от других общественных организаций, имеющих общесоюзные органы (в том числе по одному – от Общества борьбы за трезвость и Общества друзей советского кино).

Всего состоялось пять съездов народных депутатов СССР. Последний проходил в начале сентября 1991 года – сразу после ликвидации ГКЧП, в условиях начавшегося выхода из состава СССР союзных республик.

(Фото: ОЛЕГ ИВАНОВ/ТАСС, ВАЛЕРИЙ ХРИСТОФОРОВ/ТАСС, РИА НОВОСТИ, ВАЛЕРИЙ ХРИСТОФОРОВ/ТАСС)

«Благодарных Горбачеву в России очень мало»

мая 2, 2019

Нуждалась ли страна в горбачевской демократизации, чего в действительности хотели люди и почему все в итоге пошло вразнос? Своими размышлениями об этом в интервью «Историку» поделился генеральный директор Всероссийского центра изучения общественного мнения (ВЦИОМ) Валерий Федоров

По масштабу воздействия эффект Первого съезда народных депутатов СССР весной 1989-го можно сравнить разве что с опытом, который человечество получило в ходе войны в Персидском заливе в 1990–1991 годах. Для советских людей этот съезд был первым в их жизни случаем, когда политика фактически творилась в прямом эфире. Точно так же война в Заливе стала первым в истории военным конфликтом, за которым весь мир наблюдал в режиме реального времени при помощи телевидения. После этого ни политика, ни война уже никогда не могли быть прежними…

Ожидания позднесоветского человека

– Как долго продолжалось это «включенное наблюдение» за политикой, которая творится в прямом эфире?

– Примерно полтора года – до Четвертого съезда народных депутатов в декабре 1990-го – советские люди в большинстве своем были прикованы к телевизору. Потом интерес резко пошел на спад. И дело не только в исчезновении эффекта новизны. Все большему числу людей становилось понятно, что само по себе «политическое говорение» – даже такое открытое, честное и прямое – не улучшает жизнь. Параллельно дебатам на съезде разваливалась экономика, рассыпался Союз, рушилась советская империя в Восточной Европе. И народ начал очень быстро охладевать к телевизионной демократии. Стало ясно, что как таковая она нас не спасет, нужно что-то другое. Что именно? Тут общесоюзного ответа не нашлось, и тогда на этот общественный запрос ответили политики более низкого, республиканского уровня. В итоге все закончилось распадом СССР.

– Михаил Горбачев начал с ускорения экономического развития, но потом активно занялся политической реформой. Как вы думаете, закладывалась ли политическая реформация изначально в программу перестройки или это была импровизация?

– Если верить Александру Яковлеву, которого многие называли и называют «главным идеологом перестройки», еще в 1985 году они с Горбачевым втайне от других коллег по Политбюро и ЦК КПСС считали коммунизм провалившимся проектом и задавались вопросом о том, как быстрее двигаться в сторону либеральной демократии и капитализма. Впрочем, доверять этому свидетельству Яковлева, мне кажется, стоит лишь условно. Даже если что-то такое в 1985-м и планировалось, то весьма узкой группой посвященных.

Вся же структура власти, не говоря уже об общественном мнении, была ориентирована не на политические, а на экономические и управленческие перемены. Они связывались персонально с Горбачевым как лидером нового поколения, с приходом которого прекратятся отвратительные «гонки на лафетах» (так в народе прозвали чуть ли не ежегодные похороны престарелых членов Политбюро) и система получит свежий импульс. То есть ожидания были совсем другими.

– Какими именно?

– Во-первых, всем хотелось какого-то движения, но в совершенно неясном направлении – как сейчас говорят, «движухи». Всеобщее настроение выразил Виктор Цой: «Перемен, мы ждем перемен!» Каких непосредственно перемен? Да какая, в сущности, разница: даешь любые перемены!

Во-вторых, очень сильны тогда были страхи, связанные с противостоянием с США. Все ждали новой разрядки, снижения международной напряженности, вывода советских войск из Афганистана, прекращения гонки вооружений. Был широкий запрос на ослабление конфронтации с Западом, на возврат к мирному сосуществованию.

Третий важнейший запрос был связан с желанием перейти от экономики дефицита к экономике изобилия. Всем страстно хотелось потреблять! Тем более что к этому моменту информация об успехах западного общества потребления, равно как и сами товары, произведенные западной индустрией, уже широко проникла за «железный занавес». Наша экономика товары такого качества и ассортимента не способна была произвести, это стало уже понятно каждому. Люди устали от постоянно нараставшего дефицита. Поэтому все очень ждали экономических изменений – разумеется, к лучшему.

Планы системных администраторов

– Были разные ожидания, но практически все они не выходили за рамки существующей системы, так получается?

– Совершенно верно. Речь шла лишь о модернизации системы – по венгерскому ли, по югославскому ли образцу (Китай тогда еще не был образцом) – или о создании какой-то новой версии, «постбрежневского» социализма. В этом смысле новый курс выглядел абсолютно логично – как попытка ускорения социально-экономического развития, как попытка сдвинуть с места нашу застопорившуюся экономическую махину, придать ей новый импульс. Импульса, однако, не получилось: напротив, произошла разбалансировка бюджетной системы с тяжелыми последствиями. Это стало ясно уже к 1987–1988 годам. Зато неожиданно легко, ненатужно страна восприняла гласность, открытость, разрядку в отношениях с Западом. И когда Горбачев понял, что в экономике прорыва не будет, он перенес центр тяжести на реформирование управленческой и политической системы.

– Зачем понадобилась демократизация, если рассуждать рационально? Что она могла дать в практическом смысле для решения тех проблем, о которых вы говорили?

– Я думаю, что поначалу это был не более чем лозунг, которым Горбачев хотел обозначить новый курс и легитимировать его в глазах общества. Причем это шло в одном флаконе с социализмом: «Больше социализма, больше демократии!» Нужно было расшевелить проржавевшую и притормозившую управленческую машину брежневизма, растормошить ее и перевести на новые рельсы. А для этого надо было забрать руль у представителей старых партийных кланов, и Горбачев сделал это довольно быстро и энергично. В 1985, 1986, 1987 годах прежние партийные кадры, десятилетиями сидевшие в своих креслах, массово отправлялись на пенсию – и члены ЦК, и министры, и секретари обкомов.

На смену им пришли «заднескамеечники» – те, кто давно уже рвался к власти, но кому брежневская элита этой власти не давала. Они приходили как «прорабы перестройки», с мандатом все поменять к лучшему. Но курс на перемены и создал те разрывы, зазоры в политической ткани общества, куда быстро рванули представители советского андерграунда: националисты, монархисты, фундаменталисты, либертарианцы и т. д. Зашевелились самые разнообразные общественные силы – в России чуть попозже, на окраинах пораньше. Стали возникать всякого рода народные фронты, и в какой-то момент процесс стал уже неуправляемым.

– Была ли оправдана в этой ситуации ставка на власть Советов как альтернативу партийным структурам?

– Такое решение идеологически обосновывалось как возвращение к истинному социализму, освобождение его от сталинских извращений и в данном контексте выглядело вполне законным и справедливым. На деле же это было изобретением совершенно новой модели управления, которая продержалась в России до 1993 года – до расстрела Борисом Ельциным Белого дома. Для системы, как оказалось, это был абсолютно самоубийственный ход, потому что Советы при коммунистах всегда, начиная с так называемого «мятежа левых эсеров» 1918 года, были чистой бутафорией.

Поскольку единственным управленческим механизмом в стране на протяжении 70 с лишним лет была коммунистическая партия, то лишение ее властных рычагов привело к тому, что управленческая вертикаль стала сыпаться. КПСС – это стержень, на котором держалась вся система. Стержень исчез – и рухнул политический строй, а с ним и вся страна.

Это была колоссальная управленческая ошибка Горбачева, вероятно главная. Ведь все соцстраны, где компартия выпустила власть из рук, рухнули, а все соцстраны, где она сохранила свои позиции, продолжают существовать и развиваться – это Китай, Вьетнам, Лаос, КНДР, Куба…

Генезис антикоммунизма

– Насколько был высок в позднем СССР градус антипартийных, антикоммунистических настроений?

– Критические настроения по отношению к компартии существовали всегда, но они находились под жестким контролем КГБ. Есть масса задокументированных свидетельств об «антисоветских разговорчиках» среди представителей рабочего класса – про интеллигенцию и говорить нечего. Но антикоммунизм ни в коем случае не был социальным идеалом, да и не мог им быть.

Между тем разложение идейной доктрины всегда начинается с ересей, которые не ставят под сомнение ее ключевые составляющие, но требуют «что-то поменять в консерватории». Так и у нас: социальным идеалом стал «социализм с человеческим лицом» типа венгерского или югославского, максимум – шведского. Это такой брежневизм, но с большей свободой и…

– …с колбасой.

– Совершенно верно! Поэтому реальное усиление антикоммунизма началось по мере того, как стали раскручивать гайки, как стал слабеть каркас власти, по мере того, как мы, поднимая «железный занавес», все больше осознавали, что та система, которая есть у нас, мягко говоря, неэффективна. И если мы хотим жить лучше, свободнее, зажиточнее, то нам нужно что-то другое и это что-то другое не надо изобретать, поскольку оно уже есть в США и Европе, и это капитализм. Нужно только взять его на блюдечке с голубой каемочкой и перенести сюда.

И вот тут антикоммунизм уже пошел вширь и вглубь, появились политические организации, которые стали поднимать на щит самые разные идеологии – от анархо-синдикализма до крайнего либертарианства. Внутри КПСС обозначились расколы. Большинству населения стало ясно, что время коммунизма истекло. Идея перестала быть материальной силой.

Ну а что осталось от КПСС без коммунистической идеи? Только аппарат управления. Но кто же захочет содержать армию священников, если Бог умер? Причем аппарат управления во главе с Горбачевым с этим самым управлением явно не справлялся, ведь с каждым годом жизнь становилась все хуже.

– Но разве коммунистическая идея не начала сыпаться задолго до Горбачева и он сам в известном смысле не был порождением ее обрушения?

– Еще при Брежневе все, включая партийную элиту, перестали верить в реалистичность заявленной конечной цели – построения коммунизма. Как шутили тогдашние острословы, обещанный к 1980 году коммунизм заменили на Олимпиаду. Ориентиры были потеряны, система начала работать на собственное воспроизводство, то есть топтаться на месте. Импульс иссяк, главной задачей стало банально удержаться на плаву, причем в конфронтации с половиной мира. Риторика о соревновании двух систем – капитализма и социализма – теперь уже не воспринималась, ведь всем стало понятно, что это соревнование нами проиграно – и не с точки зрения ракет, а с точки зрения, скажем так, колбасы, обуви, одежды, телевизоров и т. д. В недрах брежневизма вырос и созрел запрос на более сытую, интересную, разнообразную и свободную жизнь. И этот запрос подготовил приход Горбачева, когда буквально через несколько лет коммунизм был уже повержен в прах.

«Почему вы правите нами?»

– Немаловажную роль в крахе коммунистической идеологии сыграли скелеты в шкафу или так называемые белые пятна советской истории…

– Для любого режима важен исторический фундамент, на котором зиждется его легитимность. Для СССР таким фундаментом стала победа над царизмом, буржуазией и империализмом, а затем победа в войне против фашизма. Демонтаж этого фундамента начался с демонтажа «мифа о революции».

В рамках курса на гласность стали открываться архивы, печататься воспоминания и ранее запрещенные художественные произведения, например «Красное колесо» Александра Солженицына. Довольно быстро выяснилось: то, что мы знаем о революции и Гражданской войне, в значительной мере отличается от того, что было на самом деле. Резко усилились сомнения, что в 1917 году мы сделали правильный исторический выбор, что мы идем (а за нами вся планета) в единственно верном направлении, что мы – это и есть будущее мира… Наоборот, стало казаться, что мы зашли куда-то не туда, и риторика возвращения к истинному социализму сменилась лозунгами типа «вернуться на столбовую дорогу цивилизации». А значит (хотя это не говорилось прямо), к капитализму. Это был, по сути, конец перестройки и Горбачева вместе с ней, хотя он, маневрируя и мимикрируя, продержался у власти еще пару лет.

– На ваш взгляд, гласность – это ошибка Горбачева?

– Конечно. Для коммунистического строя свобода слова – это невозможная вещь. Разумеется, определенный люфт в рамках системы допускался: в социалистической Югославии, скажем, эротические журналы продавались свободно, и это не подрывало ее строй. Но любое посягательство на идеологическую доктрину должно было пресекаться сразу, поскольку подобный плюрализм в обществе, построенном на тотальной государственной собственности и партийной монополии, губителен для системы.

Так что если уж ты этот процесс начал, ты должен его вовремя остановить (если, само собой, успеваешь это сделать и если у тебя хватает на это сил) – либо эта волна рано или поздно сметет все и вся, включая тебя самого. У Дэн Сяопина хватило ума и сил остановиться (китайское «гробокопательство» завершилось провозглашением замечательной формулы: «В деятельности Мао Цзэдуна было 70% правильного и 30% неправильного»). У Горбачева – нет, и в результате у коммунистической власти исчезла легитимная основа, был утрачен ответ на вопрос: «Почему вы правите нами?» Раньше ответ был: потому, что коммунизм – это будущее мира; наше учение всесильно, поскольку оно верно; мы создаем лучшую жизнь, за нами – грядущее. Теперь же открылось, что власть в 1917 году была захвачена нелегитимно, что были принесены огромные жертвы и что они принесены большей частью впустую, что мы отстали, а не перегнали наших оппонентов, что мы – не будущее, а какой-то глухой тупик.

Был ли шанс?

– В контексте того, о чем вы сейчас говорили, это Горбачев, с вашей точки зрения, развалил «советский проект» или все-таки он его получил в том состоянии, когда хорошего выхода из ситуации уже не было?

– Я думаю, хороший выход был в середине 1970-х, когда у Леонида Брежнева случилась клиническая смерть. Тогда еще была разрядка, США с поражением выводили войска из Вьетнама, а мы развивались достаточно интенсивно. Это был неплохой момент для прихода к власти новой генерации руководителей и активного запуска экономической реформы (косыгинской). Но Брежнев остался на посту генсека, и система стала деградировать. Нас подкосило отсутствие механизма смены власти (за исключением случаев смерти лидера или его свержения путем переворота) – точно так же, как нашу экономику, по мнению многих экспертов, погубило отсутствие механизма вывода из строя неэффективных мощностей (что исключало необходимое конструктивное разрушение и широкомасштабный инновационный процесс).

Конечно, к 1985 году все уже было сильно запущено. К тому же нагрузка на советскую экономику ввиду очередного, рейгановского витка гонки вооружений возросла критически, а параллельное падение цен на нефть выбило еще одну подпорку нашего бюджета. На этом фоне относительно сытые 1970-е годы уже казались чуть ли не золотым веком.

В довершение ко всему Горбачев и его команда совершили целый ряд ошибок, чем серьезно усугубили ситуацию. Это и антиалкогольная кампания 1985 года, которая сильно ударила по государственному бюджету, и идея ускорения (купить современное иностранное оборудование и с его помощью насытить наш потребительский рынок), которая с треском провалилась. К этому моменту весь механизм был настолько экономически неэффективен, что большая часть этого оборудования так и не была смонтирована и просто сгнила под дождем. Система пошла вразнос…

– Однако идея светлого капиталистического будущего как панацея от всех свалившихся бед возникла далеко не сразу…

– Поначалу все мыслилось инерционно, то есть ожидались какие-то новые элементы, которые не меняли бы саму суть, не подрывали бы власть партии и не перечеркивали основные «завоевания социализма», но при этом позволяли бы людям жить более свободно, спокойно и зажиточно. Никто не мечтал о приватизации, скажем, Норильского горно-металлургического комбината. Максимум, о чем думали, так это о малой приватизации – парикмахерские, кафе, клубы, магазинчики. Это казалось нормальным, давно назревшим, ведь многим было понятно: существующая система с проблемами обеспечения не справится никогда. То, что произошло на самом деле, совершенно не отвечало никаким ожиданиям и надеждам людей. Отсюда такая мощная негативная реакция на «чубайсовский» вариант приватизации, которая не исчезла даже сегодня, спустя четверть века.

– Как сейчас, по прошествии 30 лет, население нынешней России оценивает перестройку? И помнят ли люди вообще об этих событиях?

– Сегодня у нас есть три группы мнений. Первая – это самые молодые наши соотечественники, для кого Горбачев – уже далекое прошлое. Они либо вовсе ничего не знают о том времени и затрудняются ответить на вопросы о нем, либо считают, что Горбачев, наверное, хотел как лучше, но у него не получилось. Хотя в основном он им не интересен и не близок, он не их герой.

Вторая группа мнений – старшее поколение, те, кто социализировался в советское время и чего-то добился до 1991 года. Это главным образом ярые противники Горбачева: они называют его глупцом либо предателем, иностранным агентом, уверены, что он сознательно развалил СССР, что таким было его задание и он это задание выполнил.

Третья группа – преимущественно средний возраст, те, кто родился в последнее советское десятилетие, но толком советскую жизнь испытать не успел, а социализировался уже в 1990-е. Они чаще всего полагают, что Горбачев хотел как лучше, но не справился с управлением и в итоге все пошло под откос. Себя я, пожалуй, отнесу именно к этой группе, хотя я немного старше.

Таким образом, тех, кто бы Горбачева защищал и говорил, что он все сделал правильно, и был бы благодарен ему за то, что он дал нам свободу, практически нет. Абсолютное большинство считает, что это был слабый лидер, который завел нас не туда. А может быть, и с самого начала хотел нас не туда завести. Благодарных Горбачеву в России очень мало.

(Фото: РИА НОВОСТИ)

Неудавшийся импичмент

мая 2, 2019

20 лет назад, в мае 1999 года, оппозиционная по отношению к Борису Ельцину Госдума попыталась отрешить его от должности. С самого начала было понятно, что ничего хорошего эта идея не сулит – ни Ельцину, ни депутатам, ни стране в целом

«Серьезный анализ показывал, что ни один из пунктов обвинения не имел шансов набрать в Думе нужные для противников Ельцина 300 голосов. Думские политики выдвинули сразу слишком большое число обвинений, и в этом был их просчет», – пишет биограф Бориса Ельцина историк Рой Медведев. Но даже если бы они этой ошибки не допустили и президентской стороне не удалось нейтрализовать думскую инициативу, процедура отрешения Ельцина от власти все равно вряд ли бы имела шансы на успех. «Почти наверняка она должна была завязнуть в Верховном или Конституционном суде России», – считает Медведев.

Действительно, после того как в рамках прежнего Основного закона Съезд народных депутатов дважды всерьез пытался лишить Ельцина должности, в принятой в декабре 1993 года Конституции процедура импичмента была существенно затруднена. Если до этого для отрешения главы государства требовалась лишь воля более 2/3 от списочного состава съезда (713 из 1068 человек), то в новой версии одного депутатского волеизъявления оказывалось уже недостаточно. Даже если бы один пункт обвинения получил поддержку более 2/3 от состава Госдумы (301 из 450 депутатов), это решение должно было бы пройти экспертизу Верховного (на предмет наличия фактов преступления) и Конституционного (на предмет отсутствия процедурных нарушений в процессе выдвижения обвинений) судов. И только если бы два высших суда дали положительные заключения, вопрос мог попасть на рассмотрение Совета Федерации, которому также нужно было бы набрать более 2/3 голосов в поддержку импичмента. Причем свое решение сенаторам требовалось высказать в трехмесячный срок, а если бы они не уложились в отведенное Конституцией время, обвинения против Ельцина оказались бы отклоненными автоматически.

Однако инициаторы импичмента, судя по всему, так далеко не заглядывали… Принято считать, что кашу весной 1998-го заварили коммунисты, на протяжении многих лет выводившие своих сторонников на митинги под лозунгом «Банду Ельцина – под суд!». Но это не так. Вернее, не совсем так.

Генеральская инициатива

На самом деле идея отрешить Ельцина от должности исходила от генерала Льва Рохлина, избранного в Госдуму второго созыва от проправительственной фракции «Наш дом – Россия» (НДР) и занимавшего на тот момент важный пост председателя думского комитета по обороне. Впрочем, к этому времени с НДР генерала мало что связывало. Незадолго до выдвижения обвинений в адрес Ельцина Рохлин выступил соучредителем весьма радикально настроенного оппозиционного Движения в поддержку армии (ДПА). Переход из одного лагеря в другой закрутил генерала в политическом вихре, и он бросался на амбразуру, не думая о последствиях.

В середине апреля 1998-го, в разгар правительственного кризиса, вспыхнувшего после неожиданного для многих решения Ельцина об отставке премьера Виктора Черномырдина, Рохлин заявил, что начинает сбор подписей под обвинением против президента России.

Его поддержал соратник по ДПА, глава думского комитета по безопасности коммунист Виктор Илюхин. У Илюхина была репутация «тираноборца»: еще в 1991 году, работая на ответственном посту в Генпрокуратуре СССР, он возбудил уголовное дело против тогдашнего президента страны Михаила Горбачева, обвинив того в развале Союза. Оказавшись в Думе, Илюхин несколько раз поднимал вопрос о необходимости медицинского освидетельствования часто исчезавшего по болезни из поля зрения депутатов президента Ельцина.

В одночасье под обвинительным заключением в адрес Ельцина появилось 177 подписей. Уже к весне 1999-го их количество возросло до 259. У коммунистов вместе с союзниками из политически близких им депутатских групп – Аграрной и «Народовластия» – такого числа голосов явно не набралось бы. Часть подписей поставили центристы из группы «Российские регионы», часть – независимые депутаты, а также представители ЛДПР, «Яблока» и даже члены черномырдинского НДР. Федеральных депутатов поддержали законодательные собрания 49 (из 89 существовавших на тот момент) субъектов Федерации. Что и говорить, к этому времени от президента Ельцина и его разнообразных политических «загогулин» порядком устали не только рядовые граждане, но и значительная часть политического класса…

Специальная комиссия из 15 представителей разных фракций во главе с коммунистом юристом Вадимом Филимоновым была создана 19 июня 1998 года. Процесс импичмента пошел. Однако инициатор отрешения Ельцина от должности Рохлин так и не увидел, чем закончится эта парламентская процедура. Спустя две недели, 3 июля 1998-го, генерал был найден мертвым в собственной спальне. Это было одно из самых таинственных преступлений в новой России. В итоге убийцей суд признал супругу Рохлина – Тамару.

Гиблое дело

Процедура импичмента стала для коммунистов и Думы в целом палочкой-выручалочкой. Конституция запрещала распускать парламент, проголосовавший за отрешение президента от должности, и каждое обострение отношений между Кремлем и депутатами приводило к тому, что думская комиссия начинала гнать вперед, как пришпоренная лошадь. А обострения в 1998 году случались одно за другим: конфликт из-за антикризисной программы правительства Сергея Кириенко в июне-июле; дефолт 17 августа; острейший правительственный кризис, завершившийся назначением на пост премьера думского протеже – Евгения Примакова; наконец, всероссийская акция протеста 7 октября под лозунгом «Ельцина – в отставку!»…

Комиссия по импичменту заседала в гиблое время – с утра по понедельникам – в закрепленной за коммунистами полутемной комнате на девятом этаже старого, «госплановского» здания Думы, где на присутствующих безглазо смотрела белая гипсовая голова Ильича. Причем первоначально, по утверждению Роя Медведева, «вся эта процедура вызывала волнение в Администрации Президента и в думских кругах, но вовсе не среди населения страны».

Между тем предстояло разобраться с пятью пунктами обвинения против главы государства: разрушение СССР и ослабление России путем заключения Беловежских соглашений; совершение государственного переворота в сентябре-октябре 1993 года; развязывание и проведение военных действий в Чеченской Республике; ослабление обороноспособности и безопасности РФ; геноцид российского народа.

Юристы – члены думской комиссии долго спорили о том, чем же они, собственно, занимаются: политической оценкой деятельности первого президента России или правовой? Должны ли они искать признаки составов преступлений в действиях Ельцина или достаточно зафиксировать негативные последствия этих действий? В конце концов пришли к выводу, что комиссия «не суд» и для подтверждения обоснованности обвинений ей достаточно «лишь установить наличие некоторых отдельных признаков преступлений» (так объяснял Филимонов).

К апрелю 1999 года большинством голосов комиссия признала выдвинутые обвинения обоснованными по всем пяти пунктам. При этом она (опять же большинством левых голосов) согласилась с обвинением и в том, что все вышеперечисленное Ельцин совершил умышленно, включая «геноцид российского народа». «Он хотел вытравить из сознания людей… предшествующую концепцию развития общества. Вытравить через уничтожение определенных групп людей – носителей этих убеждений», – на полном серьезе говорил в зале заседаний депутат Илюхин.

Казус Клинтона

Долгое время хорошим тоном считалось или высмеивать затею коммунистов, или делать вид, что эта ерунда не заслуживает вовсе никакого внимания. На заседания комиссии журналисты почти не ходили, телевидение ее работу не освещало, а кремлевские чиновники вели себя так, как будто их это вообще не касается.

Но в конце 1998 года весь мир с замиранием сердца следил за спектаклем под названием «Импичмент президента Клинтона». Собственно, тогда мы и узнали само слово «импичмент», означающее по-английски «выражение недоверия», – такое название получило требование отстранения главы государства от власти в связи с совершением им противозаконных деяний. Достойным импичмента конгресс США счел не сам роман 49-летнего президента Билла Клинтона с 22-летней практиканткой Моникой Левински, а то, что президент солгал под присягой, заявив, что этого романа не было.

Отношения Клинтона с Левински начались в 1995 году, когда девушка проходила в Белом доме юридическую практику, и продолжились, когда она перешла на работу в Пентагон. Об их нечастых встречах Моника рассказала своей подруге Линде Трипп, а та – независимому прокурору Кеннету Старру, который и поднял скандал. В январе 1998-го Клинтон на пресс-конференции заявил, что «не имел сексуальных контактов с этой женщиной, мисс Левински». Тогда же он подтвердил это под присягой, заставив Монику сделать то же самое. Но под давлением доказательств (одним из них стало знаменитое синее платье практикантки со следами спермы президента) Клинтон в августе сознался во лжи. В декабре 1998-го палата представителей признала его виновным в лжесвидетельстве и воспрепятствовании осуществлению правосудия, однако сенат не поддержал обвинение, оставив Клинтона у власти.

Но разве могли эти мелкие грешки сравниться с поражающими воображение обвинениями, выдвигаемыми против Ельцина? В итоге последние заседания думской комиссии по импичменту стали проходить при большом стечении прессы: страна затаив дыхание начала следить, чем закончится эта эпопея. Вместе с тем рейтинг доверия Ельцину весной 1999 года и без всякого импичмента упал до уровня в 3–5%…

Удар под дых

«Пусть Дума прекратит подготовку к импичменту, – говорили в те дни в Кремле, – иначе президент уволит премьера». Однако Рой Медведев подчеркивает: «Примаков не имел никакого отношения к процедуре импичмента, подготовка к которой шла в недрах Думы около года и которую уже невозможно было остановить. К тому же премьер несколько раз публично выступил против импичмента в отношении Ельцина».

Президент все равно не верил в искренность председателя правительства. Еще за несколько месяцев до этого он публично заявлял журналистам: «Мы договорились с Примаковым работать вместе до 2000 года, поэтому не сталкивайте лбами президента и премьера. Прошу вас. Это очень опасно». Но уже 9 апреля 1999 года Ельцин высказался несколько иначе: «Не верьте слухам о том, что я хочу Примакова снять, правительство распустить и так далее. Все это домыслы и слухи. Такого нет и не предвидится. Я считаю, что на сегодняшней стадии, на таком этапе Примаков полезен, а дальше будет видно [выделено мною. – М. С.]».

Через несколько часов по телевидению был показан публичный ответ Примакова, явно оскорбленного тональностью этого высказывания: «Пользуясь случаем, хочу еще раз заявить, особенно тем, кто занимается этой антиправительственной возней… я не вцепился и не держусь за кресло премьер-министра, тем более когда устанавливаются временные рамки моей работы: сегодня я полезен, а завтра посмотрим…»

«Это была их первая публичная «перестрелка», – пишет Борис Минаев, автор вышедшей в серии «ЖЗЛ» биографии Ельцина. – В воздухе запахло грозой». А в книге «Президентский марафон» сам Ельцин признал, что «решение по его [Примакова. – М. С.] отставке было практически предрешено уже в середине апреля». Ждать оставалось недолго. «Именно думский импичмент ускорил отставку Примакова, – продолжал далее первый президент России. – Потому что проблема теперь формулировалась для меня предельно просто: увольнять Примакова до голосования или все-таки после?»

В итоге выбор Кремлем был сделан в пользу первого варианта. Заседание нижней палаты по вопросу о выдвижении обвинения против президента РФ было назначено на 13 мая 1999 года. А накануне, 12 мая, Ельцин нанес упреждающий удар, отправив в отставку думского любимца Примакова. «Казалось, что этот шаг нелогичен. Дума разъярится, узнав, как президент бесцеремонно отправил в отставку популярного премьера. Но получилось иначе», – пишет об этом решении президента Минаев.

Удар был серьезным. «Политического смысла у импичмента не стало! – заявил с трибуны депутат от ЛДПР Алексей Митрофанов. – Допустим, все мы упремся маниакально и добьемся отрешения Ельцина от власти. Кто в результате станет президентом? Я понимаю, раньше предполагался Примаков. Об этом вслух не говорилось, но мы понимали это прекрасно. За это Ельцин и снял его, кстати…»

«Вы, инициаторы импичмента, обрушили правительство Примакова! – нападал на коммунистов и их лидера Геннадия Зюганова руководитель проправительственной фракции НДР Владимир Рыжков. – Три месяца назад, Геннадий Андреевич, в вашем присутствии я сказал о том, что необходимо отказаться от этой процедуры, что она дестабилизирует обстановку и снесет правительство. Вы не прислушались. Сегодня нет правительства, Дума под угрозой роспуска, в стране вновь нарастает хаос и дестабилизация!»

Впрочем, прав Рыжков был лишь отчасти: политический хаос, безусловно, нарастал. Однако инициатором отставки Примакова был все-таки Ельцин, а не Дума. Как поясняет Рой Медведев, «хотя печать заявляла, что именно упрямство Думы спровоцировало Ельцина на отставку Примакова, эти утверждения неубедительны, и сам Ельцин их никогда не формулировал, даже среди близких ему людей». Он просто решил одним выстрелом убить двух зайцев: избавиться от вызывавшего его ревность Примакова и спутать карты тем, кто затеял лишить его власти.

«Освободите нас от него!»

Обстановка была нервной. Разговоры о том, что если импичмент получится, то «Думе конец», ходили уже две недели. «Эти слухи – попытка оказать психологическое давление на депутатов, парализовать нашу волю, чтобы мы махнули рукой и сказали: все равно ж бесперспективно!» – пыталась взбодрить коллег сторонница импичмента, депутат от партии «Яблоко» Елена Мизулина. Но некоторые, хорошо помнившие осень 1993 года, полагали, что «разгон», как тогда говорили, может быть и силовым, и признавались, что на всякий случай собрали чемоданы.

Обсуждая в зале заседаний деяния президента Ельцина, депутаты то и дело переходили на личности и начинали выяснять отношения между собой, ведь многие из них сами были участниками событий, о которых шла речь, причем находясь по разные стороны баррикад. «Дума не место для словесных дуэлей!» – пытался урезонить коллег спикер Геннадий Селезнёв.

Александр Котенков, полномочный представитель президента в Госдуме, уговаривая депутатов, просил потерпеть еще год – до плановых президентских выборов, которые должны были пройти в июне 2000 года. «Вы стоите перед выбором: либо вновь ввергнуть страну в политический кризис… либо все-таки в установленные Конституцией сроки путем законных всенародных выборов провести спокойно смену власти в нашем государстве!» – взывал он.

«Ельцин – это абсолютное зло!» – отвечал ему лидер КПРФ. «Неужели вы не слышите, как воет вся Россия, как вопиет и протягивает к нам руки: освободите нас от него, спасите наших детей!» – парировал аргументы президентской стороны депутат Станислав Говорухин. Документальный фильм этого режиссера «Час негодяев», посвященный событиям октября 1993-го, перед историческим голосованием был показан по думскому телевидению. «Страна не протянет еще целый год с такой слабеющей безавторитетной властью… Борис Николаевич, решайтесь, завтра может быть уже поздно!» – призывал президента к добровольной отставке депутат от группы «Российские регионы» Владимир Лысенко.

Цветные бюллетени

Голосовали 15 мая после 15:00 бумажными бюллетенями через урну. От использования привычной электронной системы для надежности решено было отказаться. Каждый депутат получил по пять разноцветных листочков – соответственно числу пунктов обвинения. Белый, розовый, желтоватый, голубоватый… Самый перспективный пункт, «чеченский», был на листке зеленовато-салатового цвета. За этот пункт планировала проголосовать наибольшая часть народных избранников.

Но уже утром ряды сторонников импичмента начали редеть. Председатель Счетной комиссии коммунист Игорь Братищев с тоской в голосе рассказал о письмах Иосифа Кобзона, Руслана Аушева и некоторых других депутатов: авторы просили считать их голоса голосами за импичмент, но сообщали, что лично приехать в этот день в Думу ну никак не смогут. Всерьез относиться к такой форме волеизъявления, конечно, было нельзя, и пять потенциальных голосов «за» в результате пропали.

Журналисты, работавшие в Думе, сразу отметили, что к столам для получения бюллетеней потянулось подозрительно мало народных избранников. Это был плохой знак для тех, кто еще надеялся «показать Ельцину». Поговаривали, что Кремль в последние дни резко активизировал работу с колеблющимися одномандатниками. С ними беседовал один на один сотрудник Администрации Президента, начальник отдела по взаимодействию с парламентом Александр Косопкин. Он был тонким психологом: считается, что именно Косопкин сыграл ключевую роль в том, чтобы убедить целый ряд активных депутатов отказаться от поддержки импичмента. Ходили слухи, что и представители крупного бизнеса подключились к работе с отдельными парламентариями, однако достоверных подтверждений эти предположения так и не нашли.

Известно лишь, что голосовать «против» депутатов не просили. Достаточно было просто не явиться в этот день в Думу. Или не брать бюллетени. Или взять, но не использовать. Или взять и сделать их недействительными…

Вечером депутаты собрались в зале, чтобы послушать доклад Счетной комиссии о результатах голосования. Впрочем, к этому времени все уже всё знали – начиная с журналистов, которым о провале затеи с импичментом сообщили дружественно настроенные члены Счетной комиссии по мобильным телефонам.

Итог затеи был неутешительным для ее инициаторов. Бюллетени взяли 348 депутатов – из 440 по списку. Значит, почти 100 человек сразу же отказались от участия в процедуре импичмента. В каждой из пяти урн было обнаружено от 330 до 333 бюллетеней. Следовательно, еще по 15–18 голосов народных избранников «потерялись»: разноцветные бумажки, судя по всему, кто-то просто унес домой – на память. 46 из общего числа бюллетеней были признаны недействительными: несколько десятков человек сделали вид, что не вполне владеют грамотой. Некоторые из них ставили по крестику и около слова «за», и около слова «против», а потом еще перечеркивали весь листок огромным крестом…

Больше всего голосов, как и ожидалось, набрал третий пункт обвинения – Чечня: 283 депутата проголосовали «за». Меньше всего голосов получил пятый пункт – геноцид, и это тоже было вполне прогнозируемо.

Вскоре депутаты утвердили и нового премьер-министра. На них подействовала ельцинская решимость идти до конца, уверен Борис Минаев, и в итоге, по его словам, «Сергей Степашин с первого захода стал премьером; ему не пришлось, как Сергею Кириенко или Виктору

Черномырдину, испытать болезненный стресс неудачного голосования». В дальнейшем вопрос об импичменте Ельцина не поднимался. А через 230 дней – 31 декабря 1999 года – первый президент России добровольно покинул Кремль.

Начиналась другая эпоха.

 

 

 

«Поставлена последняя точка»

Так называется глава из книги Евгения Примакова «Восемь месяцев плюс…». В этой главе рассказывается о его отставке с поста премьер-министра России

12 мая 1999 года я приехал к назначенному времени к президенту на очередной доклад, зашел в его кремлевский кабинет. Как всегда, приветливо поздоровались. Он предложил мне сесть на обычное в таком случае место – за большим столом, предназначенным для заседаний. Сам сел так же, как обычно, за торец стола рядом со мной.

Несколько насторожило, но не более того, его раздраженное обращение к пресс-секретарю: «Почему нет журналистов?» Когда в комнату зашли аккредитованные в Кремле представители телевизионных каналов и агентств, Ельцин спросил их: «Почему не задаете вопросы о правительстве?» На последовавшие сразу же вопросы он ответил: «Да, перемены будут». Посмотрев на меня, добавил: «И значительные».

Молнией в голове пронеслась мысль: есть решение уволить моих заместителей и таким образом вынудить меня уйти в отставку. Но действия разворачивались по другому сценарию. Как только вышли журналисты, президент сказал:

– Вы выполнили свою роль, теперь, очевидно, нужно будет вам уйти в отставку. Облегчите эту задачу, напишите заявление об уходе с указанием любой причины.

– Нет, я этого не сделаю. Облегчать никому ничего не хочу. У вас есть все конституционные полномочия подписать соответствующий указ. Но я хотел бы сказать, Борис Николаевич, что вы совершаете большую ошибку. Дело не во мне, а в кабинете, который работает хорошо: страна вышла из кризиса, порожденного решениями 17 августа [1998 года. – «Историк»], преодолена кульминационная точка спада в экономике, начался подъем, мы близки к договоренности с

Международным валютным фондом, люди верят в правительство и его политику. Вот так на ровном месте сменить кабинет – это ошибка.

Ельцин повторил просьбу написать заявление. А после моего вторичного отказа президент вызвал Волошина [Александр Волошин – руководитель Администрации Президента в 1999–2003 годах. – «Историк»], у которого, конечно, уже был заготовлен указ.

– Как у вас с транспортом? – вдруг спросил меня Борис Николаевич.

Ответил на столь неожиданный вопрос, что для меня это не проблема. Могу ездить и на такси.

Чувствовалось, что Ельцин переживал происходившее. Ему было явно не по себе. Сморщившись от боли, положил руку на левую часть груди. Сразу же в кабинет вошли врачи. Я хотел встать и уйти, но Борис Николаевич жестом меня удержал. После медицинской помощи он почувствовал себя явно легче, встал, сказал: «Давайте останемся друзьями» – и обнял меня…

(Фото: ОЛЕГ БУЛДАКОВ /ТАСС, ВЛАДИМИР МУСАЭЛЬЯН/ТАСС, АЛЕКСАНДР СЕНЦОВ, АЛЕКСАНДР ЧУМИЧЕВ /ТАСС, НИКОЛАЙ МАЛЬЦЕВ/ТАСС)

«Я был против»

мая 2, 2019

Накануне думских слушаний по импичменту Борис Ельцин отправил в отставку правительство Евгения Примакова. Новым председателем правительства России был назначен Сергей Степашин. В интервью «Историку» он рассказал о событиях тех дней

То, что над Примаковым весной 1999 года сгущались тучи, было понятно многим: импичмент стал всего лишь поводом для его отставки. А вот кто придет ему на смену – догадаться об этом было не так уж просто. Ельцин умел запутать не только своих политических оппонентов, но и тех, кто считал себя его сторонником.

«Это было коллегиальное решение»

– Каким было ваше отношение к идее вынесения импичмента президенту Ельцину?

– Проблем в стране было много, совершенных ошибок тоже – причем связанных с деятельностью не только Ельцина, но и правительства в целом. Особенно много ошибок было совершено в начале 1990-х – я имею в виду прежде всего «дикую приватизацию». Но, несмотря на это, я, конечно, не был сторонником процедуры импичмента. Помню, этот вопрос мы обсуждали с лидером КПРФ Геннадием Андреевичем Зюгановым и я ему прямо сказал, что не поддерживаю идею. Причин было три. Во-первых, я знал, что импичмент как таковой просто не состоится. Даже если бы Дума проголосовала за отрешение Ельцина от должности, эту инициативу должен был еще поддержать Совет Федерации, а там были совершенно другие настроения. Да и вообще это достаточно длинная процедура.

– Нужен был еще и положительный отзыв высших судов.

– Конечно. И понятно было, что все это закончилось бы пшиком, никакой правовой перспективы эта идея не имела. Это первое.

Второе: можно по-разному было относиться к сути выдвинутых против Ельцина обвинений, но по одному пункту я был категорически не согласен. Речь идет о том, что Ельцин якобы развязал войну в Чечне. Я в конце 1994 года занимал пост директора Федеральной службы контрразведки (ФСК) и знаю ситуацию, наверное, лучше всех из ныне живущих. Помню, как Ельцин сомневался и по поводу военной кампании, и по поводу ввода войск в Чечню, и поэтому обвинять его лично в этой истории было бы, с моей точки зрения, неправильно, просто нечестно. Тем более что решение о вводе войск в Чечню принималось не единолично Ельциным, а всеми членами Совета безопасности России, среди которых на тот момент были и Примаков как директор Службы внешней разведки, и я сам как директор ФСК, и другие товарищи.

– Это решение было коллегиальным?

– Да, оно было коллегиальным. Мы голосовали. Мы все поднимали руку. Поэтому уж если отвечать, то всем вместе, а не одному Ельцину. Это второе.

Ну и третье. В 1999 году я как министр внутренних дел понимал, что последствия импичмента могут быть необратимыми. Мы могли бы раскачать лодку хуже, чем в 1993-м: тяжелейшее экономическое положение, нестабильная политическая система – и тут еще отрешение президента от должности. И это притом, что уже в первой половине 1999-го было ясно, что год станет переломным в политической истории нашей страны. Чувствовалось, что Ельцин скоро уйдет, ведь срок его полномочий истекал летом 2000-го. Что, собственно, и произошло. Так что какой смысл было затевать этот импичмент?

Кстати, когда меня назначали председателем правительства, депутаты меня спросили о моем отношении к импичменту, и я им ответил примерно то же, что вы сейчас слышите от меня. И за меня все равно проголосовали 307 человек. Это – конституционное большинство Государственной Думы. Так что, думаю, депутаты сами все прекрасно понимали.

«Надо было знать Примакова»

– Как вы считаете, чего добивались коммунисты и все те, кто голосовал за импичмент?

– Как мне видится, мотивов было три. Первый – это, конечно, действительно недовольство ситуацией. Она была тяжелейшая. Невыплаты зарплат, трагическое состояние армии, падение промышленного производства, последствия приватизации и колоссальное расслоение населения. Нищета, страшная нищета! Нам сейчас уже трудно осознать и представить, с чем столкнулись люди в 1990-е годы. Но это, что называется, объективные причины.

Второе – борьба за власть. А борьба за власть предусматривает разные методы и формы. В тот момент были политические силы, которые считали возможным через процедуру импичмента идти на выборы. А выборы в Госдуму, напомню, должны были состояться в конце того же, 1999 года.

Ну и третий мотив – субъективный. Многие Бориса Николаевича недолюбливали, особенно в КПРФ. И наверно, было за что…

– Надо отдать ему должное, он отвечал коммунистам тем же.

– Вы абсолютно правы, Ельцин отвечал им тем же.

– Скажите, как вы полагаете или даже, может быть, знаете, вели ли коммунисты переговоры с Примаковым?

– По поводу импичмента – точно нет. Сто процентов нет. С Евгением Максимовичем мы дружили, и очень близко. И мы с ним обсуждали эти вопросы. Он был премьер-министром, я – министром внутренних дел.

Примаков открыто высказался против импичмента. Другое дело, что коммунисты рассматривали его кандидатуру в качестве возможной на пост президента. Это очевидно: он был очень популярным человеком. Но надо было знать Примакова. Он был слишком чистоплотным и порядочным политиком, чтобы позволять себе кулуарные переговоры и интриги за спиной у того же Ельцина. К сожалению, Борис Николаевич этого так тогда и не понял. Ему-то шептали про Примакова бог знает что.

Кстати, меня о позиции Примакова Ельцин тоже спрашивал. И я ему вот так же, как сейчас вам, ответил, что нет, Евгений Максимович категорически против этой затеи. Аргументы у него были примерно такими же, как и у меня.

Истерика Березовского

– Почему, на ваш взгляд, Ельцин все-таки снял Примакова?

– И тут причин несколько. Хотя, если честно, я все же думаю, что не Борис Николаевич снимал Примакова. Это было коллективное решение. Как и в отношении меня, кстати, спустя три месяца. Коллективное решение людей, которые в тот момент, скажем мягко, помогали Ельцину управлять страной.

Скорее всего, первым мотивом для тех, кто подсказывал Ельцину по поводу Примакова, было то, что он якобы идет «не тем курсом». Хотя каким курсом мы все шли тогда – одному богу известно. Да и ему тоже, наверно, неизвестно. Но Ельцину нашептывали, что Примаков-де задавит экономические реформы. Впрочем, какие это были «экономические реформы» – мы-то с вами знаем.

Второе, и, как мне кажется, это главное. На одном из заседаний правительства мы обсуждали вопрос амнистии и тогдашний министр юстиции Павел Крашенинников назвал цифру – порядка 160 тыс. – осужденных по незначительным статьям, что вскоре должны были выйти на свободу по амнистии. Тут Евгений Максимович немного не сдержался: вот, говорит, 160 тыс. выпустим, чтобы освободить места для тех, кто замешан в экономических преступлениях, кто, по сути, разграбил нашу страну. Это был эмоциональный выплеск. И я помню, какая истерика была у Бориса Березовского и его тогдашних сотоварищей – тех, кто нажился в 1990-е годы. Конечно, они все побежали к Борису Николаевичу.

Ну и третья причина. Она в какой-то степени была связана со мной лично. В определенный момент Евгений Максимович попросил меня как министра внутренних дел предоставить ему список наших крупных коррупционеров – тех, на кого у нас была собрана оперативная информация. Список этот я ему передал лично, с грифом «Совершенно секретно», причем документ был написан от руки. Мы его даже не печатали – я опасался утечек. И все-таки утечка произошла: список попал в руки его фигурантов. Я не знаю, как это случилось. Но для окружения Ельцина это был еще один аргумент, президента стали накручивать: мол, премьер-министр готовит массовые репрессии в отношении бизнесменов.

Наконец, последнее. Я думаю, что Бориса Николаевича кто-то сумел убедить, что если придет к власти Примаков, то он не даст гарантий безопасности семье первого президента – пересажает едва ли не всех. Это был абсолютно неправильный подход. Примакова просто плохо знали те, кто тогда сидел в Кремле. Я уверен, никаких гонений на Ельцина и его окружение Евгений Максимович осуществлять бы не стал: для этого он был слишком порядочным человеком.

Других причин отставки Примакова я, честно говоря, не знаю. Может быть, что-то еще было, но об этом нужно спрашивать у тех, кто давал тогда Ельцину соответствующие советы.

«Не так сели!»

– Когда вас назначили 27 апреля 1999-го первым вице-премьером, понимали ли вы, что это уже ступенька к премьерской должности?

– Нет, я понимал только, что вот-вот должна произойти замена главы правительства. О том, что она произойдет, говорили еще с начала весны. В том числе и я это понимал. Все-таки я был министром внутренних дел – не последним человеком в стране – и видел, что Примакова готовят к отставке. Кстати, я ему говорил об этом, но он мне не поверил…

– Вы знали, что вас готовят ему на смену?

– Нет, я знал, что сменщиком Примакова хотят сделать Николая Аксёненко – тогда он занимал пост министра путей сообщения. За несколько дней до отставки Примакова мне было известно о таком сценарии. Собственно говоря, мое назначение первым вице-премьером 27 апреля было страховочным: вдруг кандидатура Аксёненко не пройдет утверждения в Госдуме, тогда вот вам, пожалуйста, Степашин. Но в последний момент ситуация была переиграна: Ельцина убедили, что Аксёненко не пройдет в Госдуме, что за него не проголосуют и, значит, придется Думу распускать. А это новый виток политической напряженности. Так я и оказался кандидатом в премьер-министры.

Кстати, Геннадий Селезнёв – тогдашний председатель Госдумы – прямо во время заседания сказал депутатам, что ему позвонили из Кремля и сообщили о том, что в Думу вносится кандидатура Аксёненко, но к этому моменту уже была внесена моя. «У президента семь пятниц на неделе», – прокомментировал Селезнёв…

– А как же знаменитая ельцинская фраза, которую все до сих пор вспоминают?..

– «Не так сели»?

«Не так сели! Степашин – первый вице-премьер! Сергей Вадимович, пересядьте!» – сказал Ельцин, прервав свое выступление, транслировавшееся чуть ли не в прямом эфире.

– Было такое. После чего меня посадили рядом с Примаковым…

– Это выглядело как сознательное унижение Примакова.

– Согласен. Таких сознательных унижений было и до этого много. Например, когда его обвиняли в том, что он едва ли не подсиживает Ельцина, и Примаков вынужден был делать специальное заявление, что не собирается идти в президенты. Ну, это манера поведения, к сожалению.

Но была и другая история. 9 мая 1999-го – уже после этого эпизода с «Сергей Вадимович, пересядьте!» – сразу после парада Победы я уехал в Министерство внутренних дел на Житной. Вдруг мне позвонили из приемной президента и попросили подъехать: «Сергей, тебя Ельцин приглашает в Мавзолей». Я очень удивился. Думаю: «Почему ж в Мавзолей-то?!» А там с задней стороны – не знаю, остался сейчас или нет, но тогда был – такой маленький буфет под Мавзолеем. Еще в советские годы члены Политбюро туда заходили погреться во время многочасовых демонстраций трудящихся: стопочку опрокинуть, чайку попить – холодно же стоять на трибуне.

Приезжаю, захожу: там Ельцин, еще кто-то, я уже и не помню, кто точно. Подъезжает Евгений Максимович. И Ельцин нам говорит: я, мол, знаю, что вы дружите, ну-ка, выпейте друг за друга! Ну, выпили мы друг за друга с Примаковым… Это было 9 мая. Через три дня его отправили в отставку, а я стал премьер-министром. Что Ельцин хотел этим сказать, можно только догадываться.

– А как вы узнали о том, что планы Ельцина относительно Аксёненко поменялись и премьером будете вы?

– То, что меня будут назначать премьер-министром, я понял, когда мне позвонил глава Администрации президента РФ Александр Волошин. У меня в тот момент шло совещание в МВД. Меня вызвали к Ельцину. Уже в приемной президента окончательно стало ясно, зачем вызывали. Когда я зашел туда, из кабинета Ельцина как раз выходил Евгений Максимович: «Ну, Сергей, я сказал Ельцину, что ты лучшая кандидатура в премьер-министры». И пошел. Я даже ничего не успел ему ответить. Так я оказался – правда, ненадолго – председателем правительства Российской Федерации.

«Однако Ельцин решил иначе»

– Предполагали ли вы, что вас вскоре тоже отправят в отставку?

– Безусловно. В то время только крайне самоуверенный человек мог предполагать, что вот он-то усидит в этом кресле.

Когда меня уже избрала Госдума, мы поехали в Сочи, в Бочаров Ручей, к Ельцину. Был очень тяжелый разговор. Кое-кого мне тогда засунули в кабинет министров вопреки моему желанию, в том числе и Михаила Касьянова. Я не хотел, чтобы тот был министром финансов. Я предлагал оставить Михаила Задорнова, и сначала Ельцин согласился. Но потом переиграл. В ходе этой встречи в Сочи президент мне неожиданно сказал: «Мы вас назначаем исполнять обязанности премьер-министра». Я говорю: «Борис Николаевич, не понял вас». Он в ответ спрашивает: «Что значит «не понял»?» Я объясняю, что уже не исполняю обязанности – я их исполнял, а теперь за меня проголосовали 307 депутатов, теперь я полноценный председатель правительства, а не и. о. Можно сказать, что это был первый звоночек…

– Потом были и другие?

– Разумеется. Интересно, что о своей будущей отставке как о деле решенном я узнал от людей, казалось бы, далеких от московской политической кухни. Я, наверно, впервые журналистам об этом рассказываю. Так вот, первым, кто мне сообщил о моей грядущей отставке (это было в конце июля или в начале августа, перед моей поездкой в Штаты), стал тогдашний премьер-министр Израиля Эхуд Барак. По окончании переговоров он мне вдруг предложил: «Пойдем пройдемся». Ну, Барак из спецслужб, и я из спецслужб, так что сразу все понял: видимо, есть у него какая-то секретная информация. Вот пошли по коридорчику, а все смотрят на нас: что это они ходят тут? И Барак мне спокойно говорит: мол, по нашим данным, в августе вас, Сергей, скорее всего, снимут.

И то же самое мне сказал несколько дней спустя, уже в Америке, Строуб Тэлботт – заместитель госсекретаря США, который тогда курировал отношения с Россией. Как только мы в аэропорту сели в автомобиль, он мне и сообщил: «Сергей, по нашим сведениям, вас скоро отправят в отставку». Так что я знал, что что-то готовится. Но все-таки отставка стала для меня неожиданностью: я думал, что по крайней мере месяца два-три еще потружусь. Однако Ельцин решил иначе.

Впрочем, мне грех стыдиться своей короткой премьерской планиды. Хотя бы потому, что на этом посту я сменил Примакова, а меня сменил Владимир Путин. В этом смысле я оказался в компании очень достойных людей.

 

Что почитать?

Медведев Р.А. Борис Ельцин. Народ и власть в конце XX века: из наблюдений историка. М., 2011

Примаков Е.М. Минное поле политики. М., 2019

(Фото: АЛЕКСЕЙ НИКОЛЬСКИЙ/ТАСС, ТАСС, АЛЕКСАНДР ДАНИЛЮШИН/ТАСС, ВЛАДИМИР МУСАЭЛЬЯН/ТАСС)

Дом офицеров

мая 2, 2019

С Москвы-реки огромное здание военного ведомства на Фрунзенской набережной выглядит как настоящая цитадель Российской армии

Трудно поверить, что еще сто лет назад эта местность была почти пустынной. На берегу Москвы-реки располагались небольшие частные домишки и огороды жителей. С тех пор многое изменилось.

Казармы на месте фабрики

Фрунзенская набережная до середины 1930-х годов именовалась Хамовнической. Это название напоминало о слободе Хамовники, появившейся возле Девичьего поля в XVII веке. К хамам в современном понимании Хамовники не имели никакого отношения, так как под «хамом» в то время подразумевалось белое льняное полотно – крепкая ткань, готовившаяся ремесленниками, которых и называли хамовниками. В 1620-х годах по распоряжению самого царя сюда скопом доставили ткачей из деревни Константиновка близ Твери, поэтому созданное ими поселение в документах поначалу обозначалось как Тверская Константиновская дворцовая хамовная слобода, а потом название упростилось.

В 1632 году в слободе насчитывалось 38 дворов, а в 1653-м – уже 90. Жившие здесь хамовники пользовались налоговыми льготами и освобождались от некоторых повинностей, но при этом не имели права покидать слободу. Хотя и оказаться в числе ее жителей было непросто: желающие писали челобитные государю. О зажиточности местного населения говорит тот факт, что уже в 1650-х годах вместо старой деревянной церкви тут была построена новая каменная, а в 1682-м появился нарядный храм, который освятили во имя Николая Чудотворца. Богато украшенный изразцами, радующий глаз, он сохранился до наших дней. Уцелело и еще одно каменное сооружение прежней слободы – палаты Хамовного двора на улице Льва Толстого.

Самой важной заботой хамовников стало изготовление ткани для нужд армии. Среди прочего делали здесь и парусные полотна. Неудивительно, что на Хамовную слободу в самом начале XVIII века обратил внимание Петр I. Вовсю шла Северная война, строился флот, и в 1707 году царь создал в Хамовниках казенную полотняную фабрику, впоследствии присоединив к ее территории земли, конфискованные у Авраама Лопухина – брата отправленной в монастырь царицы Евдокии, первой супруги Петра, и дяди царевича Алексея.

В 1718 году не слишком преуспевавшую фабрику, где было устроено прядильное производство, решили передать в частные руки, чтобы новый хозяин смог провести ее модернизацию. Таким человеком стал обрусевший англичанин, известный нам под именем Ивана Павловича Тамеса. Сохранилось свидетельство о нем современника: «Сей господин Тамес был муж великого сведения не только в коммерции, но и в других делах и за его разум и многие полезные проекты к заведению и распространению в России разных мануфактур находился в особливой милости у государя Петра». Англичанин получил от царя немалые привилегии и освобождение от выплаты пошлин в первые пять лет, но с обязательством наладить выпуск «полотен, и скатертей, и салфеток, и тиков [то есть плотной ткани] добротой против заморских». С этой задачей Тамес справился безукоризненно: его фабрика стала самой большой в Москве. Во времена ее расцвета здесь трудилось более 800 рабочих.

В конце XVIII века наследники Тамеса продали государству мануфактуру, пришедшую в упадок. На основе ее зданий по проекту архитектора Михаила Казакова (сына знаменитого Матвея Казакова) и при участии Ивана Таманского и, вероятно, Луиджи Руска в 1807–1809 годах был построен комплекс Хамовнических казарм – три вытянутых корпуса, украшенных восьмиколонными портиками, и два каре конюшен и служб. Перед казармами раскинулся широкий Хамовнический плац, где проводились учения и смотры, а по другую его сторону выросли здания гауптвахты и манежа, сохранившиеся, как и сами казармы, до наших дней. За ними – вплоть до Москвы-реки – простирался дровяной двор и тянулись огороды. Так в начале XIX века Хамовники из ткацкого превратились в «армейский» район.

От декабристов до большевиков

Усадебный дом Тамесов, построенный неподалеку от фабрики на месте палат Авраама Лопухина, теперь стал Шефским домом, где квартировали офицеры и шефы полков. Классицистический особняк, украшенный выступающим белокаменным портиком с двумя пандусами-въездами, оказался самым красивым зданием всего комплекса казарм. Особую известность он приобрел в связи с событиями 1817 года, когда в Москву на церемонию закладки храма Христа Спасителя на Воробьевых горах (от строительства там храма впоследствии пришлось отказаться) прибыла царская семья со всей свитой.

Именно в Шефском доме полковник Александр Муравьев собрал офицеров гвардейских полков для обсуждения возможности либеральных реформ в России и способов их претворения в жизнь, вплоть до революционных. Тогда-то и сформировался костяк будущего декабристского движения. И именно здесь штабс-капитан 37-го Егерского полка Иван Якушкин, настроенный радикальнее многих своих товарищей, предложил организовать убийство Александра I, видя себя в роли цареубийцы. Его предложение, как известно, не было поддержано. Уже после декабристского выступления в 1825 году почти все участники того собрания в Шефском доме, включая Якушкина, отправятся на каторгу, а один из них, Сергей Муравьев-Апостол, будет повешен…

Спустя сто лет, промозглой осенью 1917 года, 193-й пехотный запасный полк, базировавшийся в то время в Хамовнических казармах, одним из первых в Москве поддержал большевиков и на их стороне принял участие в уличных боях. Солдаты штурмовали Кремль, вели наступление в Дорогомилове и на Остоженке и обеспечили захват Провиантских складов, где был создан штаб юнкеров.

Вскоре в знак уважения к участникам революционных событий Хамовнические казармы получили имя Льва Троцкого, бывшего на тот момент одним из влиятельнейших людей в Советской России. Впрочем, после смерти Владимира Ленина его значение начало падать, и в 1925-м казармы снова переименовали – теперь в честь Михаила Фрунзе, легендарного командарма и преемника Троцкого на посту председателя Реввоенсовета. Когда казармы стали Фрунзенскими, это же название перешло к Хамовническому плацу, а потом и к набережной Москвы-реки. Позже, уже в 1957-м, так назвали открывшуюся здесь станцию метро. А еще через год с карты Москвы исчез Фрунзенский плац: тут прошла новая столичная магистраль – Комсомольский проспект.

Для Наркомата обороны

До революции Хамовническую набережную не успели капитально застроить. Ее единственным большим каменным зданием был доходный дом Чудова монастыря, выделявшийся на фоне скромных деревянных домов и домишек и тянувшихся здесь полей и огородов. На рубеже 1920–1930-х годов грянули перемены: у берегов Москвы-реки развернулось широкомасштабное жилое строительство.

А в 1938-м началось возведение нового здания Народного комиссариата обороны СССР, спроектированного коллективом архитекторов во главе с Львом Рудневым и Владимиром Мунцем. Они получили сразу несколько заказов от оборонного ведомства и тогда же построили здание Военной академии имени М.В. Фрунзе (ныне Общевойсковой академии Вооруженных сил России) на Девичьем поле. Работы на набережной Москвы-реки были прерваны Великой Отечественной войной. К строительству смогли вернуться только в конце 1940-х годов, окончательно завершив его в 1951-м.

Этот дом внешне напоминает здание Совета труда и обороны (в наши дни там расположилась Государственная Дума) в Охотном Ряду – такое же строгое, лаконичное и монументальное строение. Но дали о себе знать и новые веяния, которые позже назовут сталинским стилем в архитектуре. Для фасадов центрального и двух боковых симметричных корпусов был выбран песочный цвет, тут появились лепные украшения, в частности массивный герб СССР в окружении знамен и барельефов с советскими солдатами различных родов войск. Нашла отражение в декоре здания и тема победы в Великой Отечественной войне: на барельефах представлены медали «За оборону Ленинграда», «За оборону Севастополя», орден «Победа» и другие награды. Два боковых семиэтажных корпуса соединяют с главным одиннадцатиэтажным зданием огромные арки, которые при недавней реконструкции украсили красочные витражи с изображениями русских воинов – древнего, поднимающего вверх меч, и современного, с автоматом Калашникова, держащего ребенка на плече.

В этом комплексе, получившем название Третий дом Министерства обороны, размещался Штаб сухопутных войск СССР. Кроме того, в советские годы здесь располагались многие другие подразделения оборонного ведомства: Главное ракетно-артиллерийское и Главное автобронетанковое управления, командование войск радиационной, химической и биологической защиты, командование инженерных войск.

«Есть такая профессия…»

С домом на Фрунзенской набережной в массовом сознании связан легендарный фильм «Офицеры», вышедший на экраны в 1971 году. Согласно сценарию, дважды Герой Советского Союза Иван Варавва (эту роль исполнил Василий Лановой) в послевоенное время в ранге генерал-полковника служит в Министерстве обороны, возглавляя одно из управлений. Именно здесь его встречает старый армейский товарищ – Герой Советского Союза генерал-майор Алексей Трофимов (актер Георгий Юматов). Разговор с Любой, супругой Трофимова (актриса Алина Покровская), происходит на лавочке возле министерства.

Фасады здания, появляющегося в кадре, действительно напоминают дом на Фрунзенской. Однако это не он: если приглядеться, на дальнем плане можно увидеть памятник ученому Дмитрию Менделееву, который установлен возле здания химического факультета МГУ имени М.В. Ломоносова на Воробьевых горах. Тут и была снята сцена из фильма. Впрочем, эти здания не случайно так похожи: оба они были построены в начале 1950-х годов по проекту группы архитекторов под руководством Льва Руднева. Это яркие примеры сталинского стиля в архитектуре – с его торжественностью, помпезностью, светлой облицовкой, красивыми светильниками, массивными деревянными дверьми.

Создатели «Офицеров» не ошиблись с выбором натуры для съемок: многие зрители не заметили подмены и абсолютно уверены, что разговор с Любой Трофимовой происходит у берега Москвы-реки. Возле дома на Фрунзенской в 2013 году и появился памятник героям фильма: суворовец Иван Трофимов отдает честь генерал-полковнику Варавве, на лавочке сидит Люба, а за ней стоит Алексей Трофимов. На торжественной церемонии открытия памятника присутствовал не только министр обороны России Сергей Шойгу, но и актеры, снимавшиеся в знаменитой киноленте, – Василий Лановой и Алина Покровская. У другого входа в здание не так давно был установлен монумент, посвященный героям не менее значимого фильма о войне – «Они сражались за Родину», а чуть далее, за оградой, расположены композиции в память о Первой мировой и Великой Отечественной.

В 2014 году для дома на Фрунзенской набережной наступило время больших перемен. Штаб сухопутных войск и другие управления военного ведомства покинули его. В обширном внутреннем дворе началось строительство корпусов для Национального центра управления обороной Российской Федерации. В рамках этой новой структуры работают эксперты Центра управления стратегическими ядерными силами, Центра боевого управления и Центра управления повседневной деятельностью Вооруженных сил РФ. Она создана с таким расчетом, чтобы в случае необходимости выполнять роль Ставки Верховного главнокомандования.

Новые корпуса отлично вписались в комплекс зданий. Их фасады, выглядывающие из-за сталинских строений, смотрятся монументально и достаточно просто, самое заметное украшение – гербы Российской Федерации. На крышах обустроены вертолетные площадки. А в старых корпусах сегодня расположен Генеральный штаб Вооруженных сил России, а также офисы министра обороны РФ и его заместителей.

Никита Брусиловский

(Фото: РИА НОВОСТИ, PHOTOXPRESS, РИА НОВОСТИ)

Что прочитать и что увидеть в мае

мая 2, 2019

Гражданская война в России в фотографиях и кинохронике. 1917–1922

Отв. ред. Е.Е. Колоскова

М.: Кучково поле, 2018

Привычное отношение многих исследователей Гражданской войны к кино- и фотодокументам иначе как утилитарным назвать трудно: обычно они воспринимаются в качестве выразительного средства для иллюстрации событий, о которых идет речь в других, нарративных источниках. Вследствие чего визуальные материалы зачастую хранятся отдельно от тех, где рассказывается об их создании, что усложняет их атрибуцию и привлечение к дальнейшим исследованиям.

По этой причине визуальная история Гражданской войны изучена хуже любого другого аспекта. Фотоальбом, подготовленный под эгидой Федерального архивного агентства и Российского государственного архива кинофотодокументов, призван восполнить эту лакуну.

Для современного человека визуализация происходящего настолько естественна и привычна, что, не увидев чего-то воочию по телевизору, в интернете или на фотографиях, он рискует это пропустить, просто не заметить. То же самое в известной мере относится и к историческому прошлому. И если в наследство от XIX столетия и более ранних эпох остались многочисленные художественные полотна, то период Гражданской войны подсознательно воспринимается как время, которое должно было быть зафиксировано на фото- и кинопленку. В действительности же публике доступно очень небольшое количество подобных материалов, в отличие, например, от аналогичных документов, относящихся к Первой мировой войне, которая Гражданской предшествовала.

У всего этого есть объяснение: из музейных фондов и архивных хранилищ целенаправленно вычищались фотографии людей, подвергшихся репрессиям. Даже фотолениниана публиковалась в чрезвычайно урезанном виде из-за того, что на одних кадрах с вождем мирового пролетариата то и дело оказывались те, кто впоследствии был осужден как «враг народа». Намеренное замалчивание авторов снимков и усиленная ретушь изображения стали условием издания фотодокументов в СССР. Требование политической лояльности препятствовало передаче на государственное хранение фотоматериалов, идущих вразрез с партийным взглядом на историю страны.

Намного выше сохранность кинофотодокументов, которые принадлежали проигравшей стороне. Бóльшая часть материалов, вывезенных из России белоэмигрантами, не пострадала. Однако авторство и происхождение этих материалов до сих пор остаются недостаточно изученными. Даже в многочисленных публикациях об истории Белого движения, увидевших свет в 2000-х – первой половине 2010-х годов, археографическое оформление фотографий, как правило, основано на их архивном описании и ограничено кратким заголовком и датой съемки.

Как отмечает один из составителей альбома историк Алексей Литвин, фотоискусство времен Гражданской войны предопределило советский подход к визуализации на многие годы и даже десятилетия вперед, поскольку победа большевиков во многом была обусловлена умением вести наглядную агитацию. Между тем собранные авторами фотодокументы важны не только как свидетельство прошлого – они способны существенно дополнить наши представления о Гражданской войне. К примеру, именно фотографии доказывают факт голода в Петрограде в 1918 году, о котором долго велись научные дискуссии.

Уникальность издания связана с тем, что наряду с обычными фотографиями в него вошли стоп-кадры кинохроники (таким образом, в научный оборот введены новые источники). Для этого составители использовали 20 документальных фильмов.

В процессе подготовки альбома было выявлено более 4000 визуальных материалов, отражающих события Гражданской войны. Для книги отобрали свыше 700 фотографий и кинокадров за 1917–1924 годы из крупнейших отечественных и зарубежных архивов, музеев, библиотек и информационных агентств, а также из частных коллекций России, Великобритании, Германии, США. Впервые под одной обложкой объединен столь обширный визуальный материал, представляющий как красный, так и белый лагерь.

4 апреля – 30 июня

Фронтовой портрет. Судьба солдата

Музей Победы

Москва, площадь Победы, 3

С самого начала Великой Отечественной войны изобразительное искусство было подчинено одной главной цели – вдохновлять советский народ на борьбу с врагом. Но в разных родах войск служили художники, рисовавшие простых солдат, руками которых ковалась Победа. Чаще всего они успевали запечатлеть увиденное в форме быстрого наброска, лишенного академичности и внешних эффектов. Впрочем, благодаря этому обстоятельству такие работы представляют особую ценность как исторический источник. В экспозицию вошло около 30 рисунков из фондов Музея Победы, созданных фронтовыми художниками. Почти никто из изображенных ими бойцов не вернулся домой…

5 февраля – 31 августа

Таврический вояж

Центральный музей Тавриды

Симферополь, улица Гоголя, 14

В 1787 году Екатерина II совершила путешествие по присоединенным к России крымским землям, которое по сей день остается одним из самых грандиозных в истории. Маршрут этой поездки был разработан с исключительной тщательностью. Движение императрицы на юг совпало с весенним оживлением природы – и в ее письмах и высказываниях постоянно звучало противопоставление ложного, петербургского рая настоящему, крымскому. На выставке можно увидеть личные вещи государыни – мундирное платье и походную кровать из Ханского дворца в Бахчисарае, а также зеркала, посуду, аксессуары конца XVIII века. Украшением экспозиции стали живописные произведения: коронационный портрет Екатерины II, портреты ее сподвижников и современников, аллегорическое полотно «Императрица Екатерина II принимает турецкое посольство в 1791 году».

15 марта – 19 мая

«Мы наш, мы новый мир построим…» Советское агитационное искусство 

Государственный музей истории религии

Санкт-Петербург, Почтамтская улица, 14/5

В агитационном искусстве воплотилась суть большевистского отношения к этому виду человеческой деятельности – убежденность в том, что искусство не должно существовать само по себе, а обязано выполнять «полезные» функции. Для нескольких поколений людей в СССР созданные пропагандой образы и символы стали гораздо более реальными, чем окружавшая их действительность. Для потомков же, наоборот, куда важнее, что, пережив свои сиюминутные задачи, агитационные произведения продолжают существовать именно как произведения искусства. На выставке в Музее истории религии представлены картины, шкатулки, панно, скульптура, мелкая пластика. Многие предметы демонстрируются впервые. Среди наиболее интересных экспонатов – плакаты известных советских художников Виктора Дени, Дмитрия Моора, Александра Дейнеки.

6 марта – 26 мая

Наполеон Бонапарт и Лев Толстой в поисках величия 

Государственный музей Л.Н. Толстого, литературная экспозиция на Пречистенке

Москва, улица Пречистенка, 11/8

В 1857 году Лев Толстой, путешествуя по Европе, посетил парижский Дом инвалидов, в соборе которого похоронен Наполеон. Увидев гробницу завоевателя, он записал в дневнике: «Обоготворение злодея, ужасно». Выставка в музее писателя знакомит с историей Наполеоновских войн, рассказанной участниками похода 1812 года в Россию и запечатленной на гравюрах и литографиях по рисункам Христиана Фабера дю Фора и Альбрехта Адама. В экспозиции также представлены работы Павла Ковалевского, Александра Апсита, Николая Самокиша и других художников, которые изобразили те же события в иллюстрациях к роману-эпопее «Война и мир». Кроме того, посетители узнают о формировании культа Наполеона во Франции и других странах, о «наполеоновской легенде», в спор с которой вступил Толстой. Спор о том, возможны ли политические преобразования без нравственного самосовершенствования.

21 февраля – 30 июня

С именем Ушакова и Нахимова. К 75-летию учреждения боевых наград ВМФ СССР

Центральный военно-морской музей

Санкт-Петербург, Большая Морская улица, 69А

В 1942-м, в самый разгар войны, в Советском Союзе появились новые военные ордена, названные в честь великих полководцев прошлого – Суворова, Кутузова, Александра Невского. В середине следующего года нарком ВМФ Николай Кузнецов предложил Иосифу Сталину учредить морские награды имени Ушакова и Нахимова, что и было сделано 3 марта 1944-го, когда Президиум Верховного Совета СССР утвердил соответствующие ордена и медали. А уже 16 мая за участие в освобождении Крыма орденов I степени были удостоены контр-адмирал Павел Болтунов, генерал-лейтенанты Василий Ермаченков и Петр Моргунов. Многие моряки во время Великой Отечественной заслужили по две медали имени выдающихся флотоводцев. В экспозиции представлены указы об учреждении наград, их эскизы и статуты, наградные документы, фотографии кавалеров орденов Ушакова и Нахимова.

Летопись и хронограф. Текстология домонгольского киевского летописания

Вилкул Т.Л.

М.: Квадрига, 2019

Древнерусское историописание, подобно современному, подразделялось на две части: «отечественной» историей ведали летописцы, а за «всемирную» отвечали авторы переводных греческих хроник и составители компилятивных сборников – хронографов. Важнейший источниковедческий вопрос, над которым десятилетиями бьются ученые, – были ли летописцы непосредственными свидетелями описываемых ими событий? От этого напрямую зависит степень достоверности рассказа. По мнению кандидата исторических наук Татьяны Вилкул, ключ к решению данного вопроса – в привлечении памятников хронографического жанра. В таком случае фрагменты переводных хроник, включенные в летописные своды, выполняют роль «контрольных» текстов. В фокусе исследования – хронографические заимствования в «Повести временных лет» и Киевском летописном своде.

До Гербештейна. Австрия и Восточная Европа в системе персональных связей и культурных контактов (XIII – начало XVI века)

Мартынюк А.В.

М.: Квадрига, 2019

В центре внимания медиевиста Алексея Мартынюка – история проникновения австрийцев в Восточную Европу. Монография имеет четкие хронологические рамки: она начинается с событий 15 июня 1246 года, когда во время битвы на реке Лейте австрийский герцог Фридрих II был убит в поединке неким «королем Руси». За этим обозначением, полагает автор, скрывается не князь Даниил Галицкий, как считают многие ученые, а его противник Ростислав Михайлович. Завершается исследование датой 20 февраля 1518 года, когда австрийский дипломат Сигизмунд Герберштейн вернулся в Вену из своего первого путешествия по Московии.

Русская Ганза. Жизнь немецкого подворья в Новгороде, 1346–1521 годы. Письма и материалы

Бессуднова М.Б.

СПб.: Евразия, 2019

Издание содержит письма руководителей Немецкого подворья в Великом Новгороде, которое вплоть до XVI века являлось одной из контор балтийского торгового сообщества, известного как Ганза, и концентрировало в себе всю его активность в русских землях. Закат ганзейской торговли на Руси начался с присоединением Новгорода к Москве, на которое сами купцы поначалу не обратили особого внимания. Лишь через несколько лет количество жалоб заметно возросло. Великий князь Иван III вряд ли ставил целью пресечь деятельность этого крупного союза, однако различия в организации международной торговли в новгородских и московских землях оказались слишком значительными.

Василий Татищев и «Древние летописи»: домонгольская Русь глазами первого русского историка 

Горовенко А.В.

СПб.: Издательство Олега Абышко, 2019

Василий Татищев (1686–1750) одним из первых в послепетровской России предпринял попытку создания обобщающего труда по отечественной истории, в котором Московская Русь была представлена как законная наследница Киевской. После него, отмечает медиевист Андрей Горовенко, стало невозможно излагать события домонгольской эпохи невнятной скороговоркой, отдельно от дальнейшего рассказа. С помощью текстологических аргументов автор дает свой ответ на одну из самых главных загадок, связанных с историческими штудиями Татищева. Он убежден в том, что ученый не имел в распоряжении неизвестных современной науке текстов – иначе его сведения были бы куда обширнее.

Письма с прусской войны. Люди Российско-императорской армии в 1758 году

Сдвижков Д.А.

М.: Новое литературное обозрение, 2019

В западной историографии Семилетнюю войну 1756–1763 годов, театры которой располагались и в Европе, и в обеих Америках, и даже в Тихом океане, нередко воспринимают как одну из предвестниц будущих мировых конфликтов. У нас же, напротив, она принадлежит к числу полузабытых. Эта лакуна закономерна, ибо затяжная война с непонятными целями, по мнению современников, наносила «великий государственный вред». В книге историка Дениса Сдвижкова собраны письма русских и прусских офицеров, участвовавших в битве при Цорндорфе 1758 года. Судя по переписке, экстраординарный опыт той кампании, тяжелые потери и трудное отступление изменили ценности русских военных, для которых возросла роль неформальных горизонтальных связей.

Государство и право в центральной Азии глазами российских и западных путешественников XVIII – начала XX в.

Почекаев Р.Ю.

М.: ВШЭ, 2019

В XVIII столетии Россия и ведущие европейские державы начали активную борьбу за контроль над различными азиатскими регионами, продолжавшуюся вплоть до начала XX века. Наиболее длительной и жесткой оказалась так называемая «Большая игра» – соперничество Российской и Британской империй за Центральную Азию. В это время поездки туда российских и западных путешественников перестали быть единичными и эпизодическими, приобретя поистине массовый характер. Книга кандидата юридических наук Романа Почекаева основана на рассказах и записках более ста путешественников, сугубо исследовательские цели которых не всегда легко отделить от военных.

«Поединок на шпионах». Дело петрашевцев и политическая провокация в России

Шкерин В.А.

Екатеринбург: Кабинетный ученый, 2019

Монография доктора исторических наук Владимира Шкерина посвящена делу Михаила Буташевича-Петрашевского, которого советские учебники единодушно называли революционером и организатором первого в России социалистического кружка. Но чтение книг, пусть даже запрещенных, с последующим коллективным обсуждением – еще не революционная деятельность. Тем не менее если у декабристов, десятилетие сплетавших заговор и поднявших военные мятежи, были казнены пять человек, то в 1849 году к расстрелу приговорили вчетверо больше. Почему же именно титулярный советник Петрашевский и его друзья оказались в центре смертельной интриги?

Консерваторы и земство: планы и результаты деятельности. 1864–1914 гг.

Куликова С.Г.

М.: Новый хронограф, 2019

Чтобы восстановить объективную картину земской деятельности второй половины XIX – начала XX века, необходимо учитывать установки консервативно настроенных гласных и последствия их взаимодействия с оппонентами-либералами. Дискуссии между ними возникали повсеместно. Острее других стоял вопрос о «несовершенстве» основного производителя – крестьянина. Консерваторы надеялись повысить эффективность управления хозяйством за счет реализации просветительских проектов по борьбе с пьянством, нищенством и прочими пороками. Историк Светлана Куликова предприняла масштабное исследование этой работы, опираясь на материалы земских собраний двух соседних губерний – Московской и Тверской.

Владимир Каппель. Биография эпохи

Бринюк Н.Ю.

СПб.: Дмитрий Буланин, 2019

Автор одной из первых научных биографий Владимира Каппеля (1883–1920), кандидат исторических наук Надежда Бринюк полагает, что Гражданская война дала генералу шанс раскрыть свои лучшие полководческие качества, о наличии которых у себя он, возможно, и сам не подозревал. Бывший штабной офицер, Каппель понял особую тактику и стратегию этой войны, требовавшей быстрых перегруппировок, стремительных рейдов, глубоких фланговых обходов. Его талант проявился не только в проведении дерзких наступательных операций, но и в организации отступления, стойкой обороны. Именно этому были главным образом посвящены два последних года жизни Каппеля – от отступления с Волги в Сибирь до вывода остатков колчаковской армии к Иркутску.

Постконструктивизм. Власть и архитектура в 1930-е годы в СССР

Селиванова А.Н.

М.: БуксМАрт, 2019

В 1932 году по итогам конкурса на сооружение Дворца Советов не без участия Иосифа Сталина были сформулированы новые принципы советской архитектуры. Речь шла о соединении лучших технических достижений современности и классического наследия, традиций прошлых эпох. В результате за несколько лет было разработано множество проектов, которые по своим архитектурным качествам не уступали самым достойным образцам ар-деко и «монументального ордера» в Европе и США. Среди них, к примеру, Военная академия имени М.В. Фрунзе и так и не построенное здание Наркомтяжпрома в Москве.

Невилл Чемберлен

Девлин М.А.

М.: Молодая гвардия, 2019

Фамилия заглавного героя новой книги в серии «ЖЗЛ» хорошо известна в России благодаря выражению «Наш ответ Чемберлену». Однако эта фраза относилась к главе британского МИДа Остину Чемберлену, инициировавшему в 1927-м разрыв дипотношений с СССР. Между тем его младший брат Невилл (1869–1940) добился еще больших карьерных успехов, возглавив английское правительство. Историк Моргана Девлин уверена, что, «если бы в 1937 году Чемберлен неожиданно умер, он, несомненно, вошел бы в историю как величайший британский премьер». Но политик сыграл трагическую, даже позорную роль в судьбе предвоенной Европы. Именно Невилл Чемберлен в сентябре 1938-го подписал Мюнхенское соглашение, которое открыло путь к гитлеровской аннексии Чехословакии.

Гарвардский проект: рассекреченные свидетельства о Великой Отечественной войне

Сост. О.В. Будницкий, Л.Г. Новикова

М.: Политическая энциклопедия, 2019

По самым консервативным оценкам, после Великой Отечественной войны за рубежом осталось около 500 тыс. граждан СССР. Главным образом это были люди, угнанные на работы в Германию, и военнопленные, решившие не возвращаться домой. Однако были и те, кто покинул родные места с отступающей немецкой армией, поскольку во время оккупации сотрудничал с фашистами. В начале 1950-х годов американские военные заказали исследователям из Гарвардского университета опрос нескольких сотен перемещенных лиц с целью разобраться, что представляло собой советское общество и чего от него следовало ожидать, например, в случае новой войны. Некоторые из собранных тогда свидетельств вполне можно назвать историями предательства и измены Родине.

«Мы победили!»

мая 2, 2019

Одно из самых ярких впечатлений моей долгой жизни – это победная весна 1945 года

В конце прошлого года мне исполнилось 99 лет. Это немало. Много чего видел, много в чем участвовал, много чего помню. Но все-таки весна последнего года войны врезалась в память особенно. Это было великое время. Мы были молоды (к концу войны мне было всего каких-то 25 лет), мы остались живы. И мы победили!

16 апреля 1945 года я совершил последний в своей жизни боевой вылет. Это был первый день Берлинской наступательной операции Красной армии. Все прошло в штатном режиме: мы сбросили бомбы, развернулись – и вдруг увидели множество лучей, которые светили в сторону вражеских войск. Это были знаменитые 140 прожекторов, ошеломившие врага в начале атаки. Сейчас эту сцену показывают кинематографисты, но ничто не сравнится с тем ощущением, когда мы видели это наяву, незадолго до Победы…

В авиации я нашел себя, хотя в юности не собирался становиться боевым летчиком – увлекался журналистикой, даже немного печатался. Но когда попробовал себя за штурвалом, сразу понял, что это любовь навсегда и дело всей моей жизни. Верность призванию – это как любовь к Родине.

В книгах и фильмах, как правило, рассказывают о необыкновенных и драматических событиях. Они случались и со мной, но самое главное для летчика на войне, как и в мирное время, – это обыкновенные вылеты. Штатные. Когда выходишь на цель, по плану укладываешь бомбы и благополучно возвращаешься на базу. От каждого такого полета я испытывал чувство радости, почти счастье. Нам удавалось бомбить Берлин, Кёнигсберг и другие немецкие города даже в самые трудные для нашей страны месяцы 1942 года. Гитлеровские летчики были неспособны совершать столь длительные, десятичасовые полеты. И поэтому наши уральские заводы спокойно выпускали боевую технику: вражеские бомбардировщики не могли до них добраться.

За годы войны я совершил 307 боевых вылетов. Последние семь пришлось буквально вырывать у командования: после трехсотого командующий дальней авиацией маршал Александр Голованов принял решение беречь «налетавшегося» летчика для послевоенного времени. Но оставаться в стороне от главной опасности, от главных сражений нельзя, и я снова и снова прорывался на фронт.

Войной биография летчика не исчерпывается. Самые сложные задачи нам довелось решать уже после войны. Шло серьезное противостояние двух сверхдержав. А нам было непросто восстановить силы после военных потерь. В конце 1950-х годов американцы на весь мир сообщили о том, что на самолете В-52 пролетели 14 450 км. Они еще и баки дополнительные подвешивали. Об этом достижении говорили как о мировом рекорде. Но разве это рекорд? Одни слова. Мы на такие дальности летали не раз, но не придавали значения рекламе, не сообщали об этом. Даже не задумывались о рекордах. А тут решили перекрыть достижение американцев.

Стартовали сразу два экипажа – мой и полковника Евгения Мурнина. Пролетели над Ростовом-на-Дону, потом над Средней Азией, затем – по Лене вверх, до Тикси, обогнули арктические острова и вышли на Кольский полуостров. Сбросили бомбы на попутном полигоне, как и было намечено, и вернулись на свой аэродром. Получилось 17 150 км, мы провели в воздухе более 21 часа. Без дозаправки, конечно. И хватало запаса еще на час. В советских газетах появились короткие заметки, в которых сообщалось, что два советских самолета значительно перекрыли официальный мировой рекорд дальности полета. И это не спортивное достижение, это имело прямое отношение к безопасности страны. В те годы страна создавала триаду стратегических ядерных сил. Это ракетные войска стратегического назначения, атомные подводные лодки и наша дальняя авиация. Так обеспечивался и будет обеспечиваться суверенитет страны.

После распада Советского Союза наша армия переживала трагические дни и годы. Это был тяжелейший период! Трудно было отделаться от тревоги за будущее. Но наши традиции не прервались, не исчезли. В последнее время отношение к вооруженным силам, к военной технике, к военной авиации изменилось в лучшую сторону. Мы вернулись на путь развития, мы поняли, что иначе нам не выжить, иначе нас сомнут. Сегодня российская армия снова стала мощной. Это армия, достойная великой державы, готовая к любым испытаниям. Все лучшее, что было в прошлом, во времена, когда мы служили, сейчас развивается. И мы живем не только воспоминаниями.

(Фото: РИА НОВОСТИ)