Archives

К читателям

октября 30, 2018

Последняя война империи

Сто лет назад, 11 ноября 1918 года, завершилась Первая мировая война. Она начиналась под аккомпанемент бравурных маршей, сопровождалась потоком патриотических речей, а закончилась голодом и эпидемиями, многочисленными жертвами, массовым разочарованием в основах европейской цивилизации. В ряде стран война посеяла еще и революционную смуту. Не миновала чаша сия и Россию…

В войну были втянуты 38 государств, на ее фронтах сражались более 70 млн человек, 10 млн погибли и еще 20 млн получили ранения. Нам, сегодняшним, может показаться, что в сравнении с жертвами следующей, Второй мировой (а в ней только СССР потерял свыше 26 млн убитыми!), это не так уж и много. Но тогда это были запредельные величины. Именно поэтому в самом конце осени 1918-го Европа ликовала: с кошмарным наваждением, охватившим озверевший в кровавых боях континент, было покончено. Надолго ли? В тот момент об этом вряд ли кто-то всерьез задумывался…

К тому времени, когда союзники по Антанте праздновали победу, Российская империя уже почти два года как перестала существовать. Она распалась на кровоточащие куски, большая часть которых была охвачена огнем братоубийственной Гражданской войны. Поэтому мы, в отличие от наших тогдашних союзников – англичан и французов, эту дату не отмечаем: нам нечего отмечать в этот день.

Но данное обстоятельство вовсе не означает, что Первую мировую, как это было в советские годы, следует оставлять на задворках нашей памяти. На сломе исторических эпох ее – прозванную современниками Великой и даже Второй Отечественной (вслед за войной 1812 года) – в одночасье переименовали в «империалистическую». С позиции пришедших тогда к власти в России большевиков, интернационалистов по своей сути и идеологии, развязанная «империалистами» бойня была по определению «чужой войной». А в чужой войне не может быть героев.

Между тем герои были, и их было немало. Русские солдаты и офицеры, павшие смертью храбрых в боях за Родину, добровольцы, ушедшие на фронт, несмотря на медицинские противопоказания, врачи и сестры милосердия, деятели земского движения, организовывавшие помощь фронту, простые (как потом стали их называть) труженики тыла. Участники Первой мировой войны дали многочисленные примеры доблестного самопожертвования, мужества и героизма, сопоставимых с подвигами их потомков – тех, кто защищал страну в 1941–1945 годах. И в этом смысле помнить о Первой мировой – это значит помнить прежде всего о них.

Однако помнить стоит не только о героях, не только о гигантских потерях и жертвах. Но и о том, почему страна выбыла из войны раньше других, не выдержав тягот военного лихолетья. Почему произошло так, что, по меткому выражению Уинстона Черчилля, «корабль России пошел ко дну, когда уже была видна гавань», когда победа над Германией и ее союзниками была, по сути, уже предрешена?

Часто можно услышать рассуждения о том, что «нашу победу в самый последний момент украли» разного рода «темные силы» – от хладнокровных масонов до пламенных революционеров. Но возникает вопрос, почему эти «темные силы» не смогли сделать то же самое спустя несколько десятилетий, когда немцы были не под Ригой, как в 1917-м, а под Москвой? Об этом и стоит задуматься.

Если Великая Отечественная война сплотила страну в решимости отстоять свою независимость и дать отпор врагу, то Первая мировая, наоборот, с каждым днем только раскалывала общество. Что уж говорить о вставших на позиции «революционного пораженчества» большевиках, когда даже Марина Цветаева в самый разгар противостояния – 1 декабря 1914-го

(ее муж Сергей Эфрон в это время рвался добровольцем на фронт) – сочиняла оду «Германии»:

Ты миру отдана на травлю,

И счета нет твоим врагам,

Ну, как же я тебя оставлю?

Ну, как же я тебя предам?

И где возьму благоразумье:

«За око – око, кровь – за кровь», –

Германия – мое безумье!

Германия – моя любовь!

Значит, дело не только в наличии «внутренних врагов» или лиц, сочувствующих врагу внешнему, но и в способности или неспособности власти противостоять этим силам, готовности или неготовности общества отторгать их из своей среды. Значит, дело в том, ради чего, ради каких целей в критической для страны ситуации большинство граждан готово к единению с властью, а ради чего – не готово.

Мне кажется, что Первая мировая, в отличие от Второй, для России так и не стала по-настоящему Отечественной. По крайней мере, ни царские генералы вместе с думскими вождями, решившие в феврале 1917-го воспользоваться моментом и «поменять царя», ни сам Николай II, на протяжении нескольких военных лет буквально «дразнивший гусей» (и кадровой чехардой, превратившей самодержавие в форменное посмешище, и близостью своей семьи к Распутину, дававшему повод для мощнейшей дискредитации власти), ни тем более гнившие в окопах позиционной войны солдаты и офицеры, похоже, так до конца и не поняли, что на кону стоит судьба их страны. Не черноморские проливы, не Восточная Пруссия («жили же и без них!»), а именно судьба страны.

Потому что, пока мировая война не началась, на кону может стоять все что угодно и тут, как говорится, еще возможны варианты. Но как только она началась – ставки подлетают до небес. И здесь уж либо пан, либо пропал. Третьего не дано.

Новости о прошлом

октября 30, 2018

Возвращение фельдмаршальского жезла

Владимир Путин передал Эрмитажу реликвию, которая почти сто лет находилась за границей

«Уникальной работой» назвал президент России переданный им директору Эрмитажа Михаилу Пиотровскому жезл, который был изготовлен в 1878 году потомственным ювелиром Юлиусом Кейбелем по заказу императора Александра II. Мастер окольцевал изделие бриллиантовыми полосами, украсил его эмалированной дубовой ветвью, лавровым венком с сапфирами и золотыми двуглавыми орлами, инкрустированными бриллиантами.

Церемония передачи проходила в Фельдмаршальском зале Зимнего дворца, где на стенах висят портреты шести прославленных фельдмаршалов: Петра Румянцева, Григория Потемкина, Александра Суворова, Михаила Кутузова, Ивана Дибича и Ивана Паскевича. Среди них нет Иосифа Гурко, которому в 1894-м при возведении в звание и был вручен жезл – за особые заслуги в Русско-турецкой войне 1877–1878 годов.

После смерти Гурко в 1901-м награда вернулась в императорскую коллекцию, а спустя несколько лет Николай II передал жезл союзному черногорскому правителю Николе I, когда тот провозгласил свою страну королевством и ему был пожалован чин фельдмаршала русской армии. После Первой мировой войны драгоценности черногорского королевского дома оказались распроданы. Почти столетие жезл находился за пределами России, пока в 2004 году не был выкуплен у частных владельцев на аукционе Christie’s в Нью-Йорке.

Всего за время царствования трех последних российских императоров только 10 человек удостоились фельдмаршальских жезлов.

Сам Кейбель изготовил не один, а три таких знака отличия, два из которых до Гурко получили братья Александра II – великие князья Николай Николаевич Старший и Михаил Николаевич. Сегодня эти реликвии находятся за границей.

Парадокс исторической памяти

На родине Владимира Ленина установили мемориальную доску белому генералу на улице, носящей имя красного маршала

Мемориальная доска в Ульяновске увековечила память генерала Владимира Каппеля (1883–1920) и воинов его 1-го Волжского армейского корпуса, активно сражавшихся против советской власти. Она установлена на здании бывшего училища связи, где в годы революции и Гражданской войны располагались казармы. Каппель, считавшийся одним из самых убежденных монархистов среди офицеров бывшей императорской армии, летом 1918 года занял Симбирск (так раньше назывался Ульяновск), а также Сызрань и Казань. При этом он пользовался большим уважением даже среди красных, которые называли генерала «маленьким Наполеоном» и назначили за его голову награду в 50 тыс. рублей.

Интересно, что улица, на которой находится здание с новой мемориальной доской, с середины прошлого века носит имя советского маршала Михаила Тухачевского. В начале августа 1918-го он потерпел тяжелое поражение от Каппеля, но в сентябре все-таки сумел выбить его войска из Симбирска, едва ли не впервые проявив свой незаурядный полководческий талант.

Это уже вторая памятная доска в честь Каппеля. Первая была установлена в 2008 году в городе Белёве Тульской области на доме, где он жил в раннем детстве.

Бог молчания в Крыму

Уникальную находку сделала Боспорская археологическая экспедиция

Костяную статуэтку с изображением древнегреческого бога молчания Гарпократа обнаружили участники Боспорской археологической экспедиции Научно-исследовательского центра истории и археологии Крымского федерального университета имени В.И. Вернадского и Центра археологических исследований фонда «Деметра». Гарпократ держит в руках рог изобилия, возле него два сатира и гусь.

Древние греки переняли культ божественного ребенка у египтян, почитавших бога неба Гора – сына богов Осириса и Исиды. Традиционно его изображали с пальцем у рта или во рту, что в Древнем Египте символизировало детство. Греки, однако, интерпретировали этот жест как знак молчания и тишины.

Как отмечают специалисты, впервые за более чем 200-летнюю историю раскопок, ведущихся на территории Боспорского царства, найден костяной рельеф такой прекрасной сохранности и исполнения. Артефакт был обнаружен во время изучения построек VI–I веков до н. э. в центральной части древнего города Тиритака, который располагался в южной части современной Керчи.

Помимо прочего археологи извлекли из земли множество амфор, керамическую посуду, терракоту, бронзовые монеты и керамические клейма. В верхних культурных слоях другого квартала, находившегося к югу от городской стены Тиритаки, была выявлена раннесредневековая постройка с большой каменной печью.

Крушение империи

октября 30, 2018

Стратегически Первую мировую Германия проиграла в первые же месяцы боевых действий – в августе-сентябре 1914-го. Утопичность германских военных планов, основанных на идее блицкрига – молниеносной войны, стала очевидной уже после августовского наступления русских войск в Восточной Пруссии и сентябрьского «чуда на Марне», когда англо-французские войска отбили наступление немцев на Париж. После этого война неизбежно превращалась в затяжную, а к затяжной войне, да еще на два фронта, Германия не была готова, ведь сам кайзер Вильгельм II обещал подданным победу «еще до того, как с деревьев опадут листья».

Такая война требовала даже не столько тактического мастерства и воинского мужества, сколько ресурсов – людских, оружейных, сырьевых, продовольственных. А с этим были проблемы. Рассчитывая на молниеносный разгром Франции, а затем и России, германское правительство не позаботилось о создании в стране значительных запасов стратегического сырья и товаров, не разработало подробных планов мобилизации промышленности и распределения рабочей силы. Однако, несмотря на это, зажатая с востока и запада враждебными странами Германия еще четыре года сражалась. И не просто оборонялась, но прежде всего нападала.

Скрытые резервы

Это было настоящее чудо, и имя ему – германская экономика, едва ли не лучшая на тот момент в мире. Она смогла сравнительно быстро адаптироваться к потребностям затяжной войны. Этому способствовали высокая степень концентрации промышленности, что обеспечивало ее быструю мобилизацию, передовая техника, позволявшая на ходу осваивать новые виды производства, высокая квалификация и дисциплинированность рабочих. Кроме того, государственный аппарат страны имел хорошие навыки управления экономическим потенциалом: Пруссия, становой хребет империи, обладала значительной государственной собственностью в виде железных дорог, каменноугольных шахт и месторождений селитры. Государство знало, за какие нити дергать экономику, чтобы она эффективно работала даже в чрезвычайных условиях.

Плюс к этому – строгая экономия сырья. Власти собирали у населения старые велосипедные шины, обрезки любых металлов, макулатуру и поношенную одежду, желуди и буковые орехи, которые годились для корма свиньям, и даже семечки из фруктов, обменивали картофельные очистки на уголь и т. д. А еще наладили выпуск эрзац-продуктов: брюква вместо картофеля, маргарин из растительного масла или окрашенный творог вместо сливочного масла, сахарин вместо сахара, зерна ячменя или ржи вместо кофе. В частности, в Кёльне по инициативе тогдашнего заместителя бургомистра Конрада Аденауэра, ставшего после Второй мировой войны канцлером ФРГ, изготавливалась так называемая «кёльнская сосиска» – нечто малоаппетитное на основе соевой муки, а вслед за ней появился и «кёльнский хлеб», выпеченный из смеси кукурузной муки и дробленых риса и ячменя. Все эти меры экономии ресурсов позволили Германии воевать в течение долгих четырех лет.

Постепенно было налажено тотальное рационирование ресурсов, принципы рыночной экономики были отодвинуты на второй план. Государственные заказы гарантировали предпринимателям неуклонный рост прибыли в сфере военного производства (если в 1915 году на него приходилось 38% всей промышленной продукции, то в 1917-м – уже три четверти) и номинальное увеличение зарплаты рабочим, что являлось важной составляющей гражданского мира в стране. Впрочем, не меньшее значение имела и солидарность с экспансионистскими целями правительства. Короли угля и стали в своих меморандумах требовали как минимум всей Лотарингии, не отставали от них и массовые военно-патриотические союзы, говорившие о захвате новых территорий. Прошла также «мобилизация университетских профессоров»: деятели искусства, историки, преподаватели рьяно выступали с верноподданническими петициями, выдвигали детальные планы расширения границ на западе и германизации Восточной Европы.

Благоприятный общественный фон позволял правительству осуществлять финансирование войны через инфляцию и привлечение внутренних кредитов и займов. За годы Первой мировой было выпущено девять государственных займов на общую сумму почти в 100 млрд марок. Предполагалось, что после войны расходы с лихвой окупятся за счет репараций с побежденных стран.

Одна проблема – противник никак не сдавался. И по мере того как война затягивалась, менялась ситуация в экономике, менялись и общественные настроения.

Голод и волнения

Война требовала огромных финансовых затрат. Ежедневные расходы на нее до марта 1915 года составляли 36 млн марок, затем до марта 1916-го – 67 млн марок, а потом – около 100 млн. В день! Госдолг увеличился с 5,2 млрд марок в 1914 году до 156,4 млрд в 1918-м. Были значительно урезаны все социальные расходы, а косвенные налоги возросли практически вдвое. Несмотря на принимаемые правительством меры, давал о себе знать дефицит продуктов питания.

Уже в 1915 году была введена карточная система: сначала на хлеб (225 граммов муки в день на человека), а к концу 1916-го и на все основные продукты питания (картофель, мясо, молоко, сахар, жиры). В конце войны на одного человека в день давали по карточкам 116 граммов муки, 18 граммов мяса, 7 граммов жиров. Цены на продукты регулировало государство, но они неизменно повышались. Например, к маю 1915-го – на 65% по сравнению с предвоенным уровнем. Активизировался черный рынок, на котором продавалось от 30 до 50% всех продовольственных товаров. Три четверти населения Германии из-за спекулятивных цен не могли покупать продукты на этом рынке и голодали.

В марте 1915 года в Берлине состоялась первая антивоенная демонстрация – прямо перед зданием Рейхстага. Чем дольше шли сражения на фронтах и чем стремительнее рос голод в стране, тем сильнее становились протесты. Все больше в них артикулировалась ненависть к спекулянтам, нуворишам, богатеющим на военных поставках, и в целом к богатым сословиям, в условиях голода имевшим возможность отовариваться на черном рынке.

Несмотря на то что рабочим было запрещено участвовать в протестных акциях (за малейшее нарушение правил их отправляли на фронт), всю зиму 1916–1917 годов (она вошла в историю как «брюквенная зима», поскольку после неурожайного лета картофель повсеместно был заменен брюквой) Германию сотрясали массовые демонстрации протеста, собиравшие в крупных городах до 100 тыс. участников. В начале 1917 года в Гамбурге недовольство населения тяжелейшей ситуацией с продовольствием вылилось в открытые волнения, охватившие весь город и сопровождавшиеся погромом хлебных и других продовольственных лавок. С этими беспорядками власти справились только с помощью ввода в город войск.

Весной и летом 1917 года почти во всех промышленных городах Германии проходили выступления под лозунгами немедленного прекращения войны. Волнения не смогли успокоить ни пасхальное обращение Вильгельма II, пообещавшего по окончании войны установить в Пруссии всеобщее равное избирательное право, ни даже фактическое введение этого новшества его указом, опубликованным 12 июля 1917-го. Произошли раскол и частичная радикализация германской социал-демократии. Антивоенные настроения стали проявляться в армии и особенно во флоте, неподвижно застывшем в гаванях Северной Германии.

Обстановка на фронтах

Тем не менее и в 1916-м, и даже в 1917 году в Германии продолжали разрабатывать планы широкомасштабных аннексий. Весной 1917-го на совещаниях высшего военно-политического руководства в Кройцнахе в качестве объектов притязаний были названы Курляндия, Литва, значительная часть Польши. Берлин стремился к установлению военного контроля над Бельгией, к аннексии Лонгви-Брие, Льежа, Люксембурга и побережья Фландрии, а также к возвращению колоний.

Тем временем неограниченная подводная война, которую вела Германия, стала причиной вступления в Первую мировую США, ранее придерживавшихся нейтралитета. Так весной 1917 года Антанта получила мощного союзника. Казалось, исход войны был предопределен. И все же Берлин не утрачивал оптимизма.

И было отчего. На Восточном фронте русская армия в результате усталости и нежелания солдат воевать, почти полного уничтожения старого кадрового офицерского корпуса, революционной агитации большевиков и популистской политики Временного правительства стремительно утрачивала боеспособность. Фактически русский фронт разваливался на глазах. На фоне многочисленных солдатских братаний германские войска взяли Ригу, угроза нависла и над Петроградом. Однако ресурсов для решительного изменения ситуации в свою пользу даже на этом направлении у Берлина уже не осталось. К концу 1917 года Восточный фронт практически застыл.

Почти стабильным оставался и Западный фронт. Массированные наступления союзников приводили лишь к незначительным успехам и сопровождались огромными потерями. Боевой дух и сама готовность сражаться улетучивались по обе стороны фронта.

Горькая правда

В конце 1917 года все взоры в Германии были обращены на Россию. Октябрьская революция и последовавший за ней выход Советской России из войны еще больше усилили антивоенные и революционные настроения в империи. В январе 1918-го всеобщая стачка охватила основные индустриальные центры Германии: в ней участвовало свыше миллиона человек, выдвигавших как экономические, так и политические требования.

Однако на Россию с надеждой взирали не только протестующие немцы – Восточный фронт привлекал взоры военных и политических лидеров империи. За счет заключения сепаратного мира с Советами Берлин рассчитывал укрепить свои военно-политические позиции (в частности, ликвидировав «второй фронт»), а также существенно расширить свою ресурсную базу. Новые ресурсы (хлеб, сталь и уголь прежде всего), как полагали немецкие стратеги, должны были позволить еще сколь угодно долго поддерживать военные усилия Германии, у которой не было иного сценария, кроме как победить.

Уже в марте 1918-го, сразу после заключения Брестского мира с Советской Россией, германская армия, перебросив на запад почти все воинские части с Восточного фронта, начала мощное наступление. К июлю немцы вновь вышли к реке Марне: им удалось продвинуться даже дальше сентябрьского рубежа 1914 года. Однако полное истощение резервов не позволило им выдержать начавшееся вскоре контрнаступление союзников.

В августе 1918-го немецкая оборона была прорвана, а в сентябре Антанта развернула методичное наступление по всему фронту. 29 сентября на совете в Спа фельдмаршал Пауль фон Гинденбург и генерал Эрих Людендорф, возглавлявшие армию, а фактически и государство, наконец признали, что войска начинают выходить из повиновения и фронт может развалиться в любой момент. Единственное спасение, как решил совет, в немедленном перемирии.

Для императора и кабинета министров такое заявление военного руководства стало сенсацией. Они впервые услышали правду о реальном положении дел на фронте из первых уст. Это был шок: в последние годы войны на территории Германии боевые действия не велись, не было бомбежек и разрушений, гражданское население напрямую не было затронуто войной. Многим штатским начальникам казалось, что для катастрофических сценариев просто нет оснований. Очевидец доклада верховного командования о положении дел на фронте так описал реакцию гражданских руководителей: «Я слышал полузадушенные возгласы, я замечал подступающие слезы. Пробуждение от наркоза, гнев, ярость, стыд, обвинения: военные годами нас обманывали, а мы верили этому как Евангелию». Но деваться было некуда: на этот раз военные сказали правду.

В конце сентября – начале октября 1918 года союзники дали понять немцам, что переговоры о мире будут вестись не с кайзером, а только с правительством, назначенным парламентом. Под давлением извне 30 сентября Вильгельм II подписал указ о парламентаризации. 3 октября было создано правительство принца Макса Баденского – с участием различных политических сил, представленных в рейхстаге.

Первым актом нового кабинета стала телеграмма американскому президенту Вудро Вильсону, отправленная в тот же день. В ней речь шла о готовности Германии принять его проект «Четырнадцать пунктов», где он изложил контуры условий будущего мира. В соответствии с ними Берлин среди прочего должен был отказаться от всех своих территориальных приобретений. Фактически новое германское правительство признало поражение в войне.

Революционные матросы

29 октября 1918 года Вильгельм II выехал из Берлина в Ставку в Спа, что было интерпретировано как бегство от постоянных требований об отречении. Одновременно был дан приказ флоту о выходе в открытое море. Военный флот, с гигантскими усилиями строившийся в Германии перед Первой мировой, почти не принимал в ней полноценного участия, будучи запертым британскими кораблями в местах своего дислоцирования. До последних дней войны он оставался практически нетронутой, многочисленной и внешне вполне боеспособной единицей, на которую верховное командование возлагало большие надежды. Его позиция оказалась решающей для судьбы всей Германской империи. Последняя отчаянная попытка командования использовать флот и привела к Ноябрьской революции 1918 года, которая в одночасье сдула с карты Европы империю Гогенцоллернов, а заодно и вековые карточные домики двух десятков других германских династий.

Приказ выйти в море вызвал восстание матросов в Киле. К началу ноября 1918-го скорое поражение Германии было не только очевидно, но и публично признано самим верховным командованием. Поэтому отказ моряков выполнять заведомо самоубийственный приказ, отданный буквально в последнюю минуту перед неизбежным заключением перемирия, был вполне понятным.

Ввиду начавшихся волнений командующий флотом адмирал Франц фон Хиппер попытался отменить приказ о наступлении, но было уже поздно. Матросы решили идти до конца. Выбор был только между «старым порядком» (а это означало трибунал и расстрел за мятеж на боевом корабле в военное время) или же борьбой за ликвидацию самого этого «старого порядка». Фактически моряков принудили бороться за выживание, что в итоге и стало катализатором всегерманской революции.

3 ноября в Киле состоялась массовая демонстрация протеста, в которой приняли участие матросы, солдаты и рабочие. Ее разогнали, и в ходе столкновений были убитые и раненые. В ответ восстал местный гарнизон и был создан объединенный Совет рабочих, солдат и матросов, который взял власть в Киле в свои руки. Были подняты красные флаги. Из Киля революционные волнения прокатились по всей стране, и в течение недели неожиданно для всего мира, и в первую очередь для самой Германии, империя рухнула.

Уже 4 ноября многие гарнизоны на Балтике присоединились к восстанию. 7 ноября из Мюнхена бежал баварский король Людвиг III, и местный Совет рабочих и солдатских депутатов провозгласил себя правительством, а Баварию – «свободной республикой». К 8 ноября в руках восставших были Любек, Гамбург, Бремен, Ганновер, Франкфурт-на-Майне, Шверин и многие другие города.

Однако Вильгельм II отказывался отречься и после восстания матросов в Киле, и даже после того, как революционная волна докатилась до германской столицы. 9 ноября была получена телеграмма от коменданта Берлина: «Все войска дезертировали. Полностью вышли из-под контроля». Лишь тогда Макс Баденский по собственной инициативе (с формальной точки зрения поступив нелегитимно) опубликовал прокламацию об отречении кайзера и его наследника, передав власть в руки лидера Социал-демократической партии Германии (СДПГ) Фридриха Эберта.

Необычная революция

Строго говоря, социал-демократы стали «революционерами не по своей воле» и лишь в последнюю минуту возглавили уже идущую революцию, а впоследствии и республику. Ее – «немецкую республику» – провозгласил социалист Филипп Шейдеманн. Одним этим он смог отчасти обуздать революционную энергию масс, перехватив инициативу у лидера марксистов Карла Либкнехта, который чуть позже – опоздав буквально на два часа – провозгласил «социалистическую республику». Особенностью германской революции было то, что основная борьба разгорелась не между правыми и левыми силами, как обычно случается при революциях, а между умеренными левыми и крайне левыми, ориентировавшимися на повторение опыта большевиков в России.

Молниеносная победа революции, однако, не означала, что произошла коренная общественно-политическая трансформация. Генералитет и буржуазия считали необходимым пожертвовать символами «старого порядка» – кайзером и местными правящими династиями, чтобы сохранить прежнюю суть государства. Им было на что опереться: в революционной Германии, в отличие от России образца 1917-го, кайзеровский государственный аппарат, армия и местное самоуправление остались практически нетронутыми.

Правда, на первых порах казалось, что спонтанно возникавшие на фабриках и в гарнизонах крупных городов рабочие и солдатские советы, действовавшие по российскому образцу, все-таки взяли власть в свои руки. 10 ноября представители этих советов даже сформировали временное правительство – Совет народных уполномоченных. В Германии, как и в России после Февраля 1917-го, такая система местных советов поначалу создавала видимость двоевластия. Но это была именно видимость, поскольку основная часть чиновников продолжала исправно исполнять свои функции в рамках старого госаппарата.

При этом умеренные социал-демократы (они, в отличие от своего русского аналога в лице меньшевиков, имели возможность оказывать серьезное влияние на политические процессы) считали дальнейшее развитие революции излишним. По мнению представителей СДПГ, к ноябрю 1918-го основные пункты их внутриполитической программы либо были выполнены, либо уже начали выполняться. Вот почему буквально на следующий день после отречения кайзера и провозглашения республики стал оформляться широкий фронт сопротивления дальнейшей радикализации политического процесса.

10 ноября был заключен так называемый пакт Эберта – Грёнера: генерал-квартирмейстер Вильгельм Грёнер заверил канцлера в лояльности армейского руководства новому правительству, а Эберт, в свою очередь, гарантировал неприкосновенность командных функций офицерского корпуса и обещал бороться с левым радикализмом.

Подобный договор был заключен и в экономико-социальной сфере. 15 ноября профсоюзные лидеры подписали соглашение с представителями крупнейших предпринимателей, по которому профсоюзы обязались прекратить стихийные забастовки и не допускать экспроприаций частной собственности. В качестве ответного шага был установлен восьмичасовой рабочий день и профсоюзы объявлялись единственными полномочными представителями рабочего класса на производстве. Кроме того, предприниматели признали коллективные тарифные договоры и введение рабочих в заводские советы.

Компьенское перемирие

К этому времени война уже завершилась. Еще в ночь с 4 на 5 октября правительство Макса Баденского обратилось к Вильсону с просьбой о посредничестве в деле немедленного заключения перемирия. Месяц велась дипломатическая переписка о предварительных условиях начала переговоров. Вильсон требовал вывода войск со всех оккупированных территорий, прекращения подводной войны и отречения кайзера, но в октябре германское руководство еще не было готово к подобным условиям.

В этот же самый момент стремительно начала разваливаться австро-венгерская монархия. 17 октября венгерский парламент расторг унию с Австрией и провозгласил независимость Венгрии. А 28 октября, когда в австрийской армии вспыхнуло восстание, министр иностранных дел Австро-Венгрии обратился к американскому президенту с просьбой о сепаратном мире, и неделю спустя уже де-факто не существовавшая Австро-Венгерская империя капитулировала.

После этого, 5 ноября, Антанта выразила согласие на переговоры с Германией. 8 ноября германские делегаты были доставлены в Компьенский лес, где на маленькой железнодорожной станции Ретонд, что в 70 км от Парижа, им были предъявлены условия перемирия и назначен 72-часовой срок для подписания.

Комиссию по заключению перемирия с германской стороны возглавлял статс-секретарь Маттиас Эрцбергер. Армию представлял генерал-майор Детлеф фон Винтерфельдт – сын человека, который разрабатывал условия капитуляции Франции в 1871 году. Эрцбергер попытался живописать масштаб революционных настроений в Германии и опасность большевизма, который проник в Центральную Европу и угрожал Западу, и использовать этот аргумент для смягчения условий перемирия. Но глава французской делегации маршал Фердинанд Фош, в штабном вагоне которого и проходили переговоры, был непреклонен. «У вас болезнь побежденного. Я ее не боюсь. Западная Европа найдет способы защиты от этой опасности», – заявил он. Была отклонена и просьба немецкой стороны о прекращении огня на время переговоров: бои продолжались, а Германия уже никак не могла повлиять на результат переговоров своими действиями на полях сражений.

10 ноября в Компьень из Берлина пришло известие, что немецкое правительство приняло все условия Антанты. В штабном вагоне Фоша перемирие было подписано. Оно вступило в силу 11 ноября 1918 года в 11 часов утра. Первая мировая война закончилась. Последние выстрелы прозвучали уже после 11 часов: артиллерийский салют наций в 101 залп возвестил об окончании Великой войны.

Эхо Великой войны

октября 30, 2018

В России Первая мировая война в массовой исторической памяти осталась главным образом как прелюдия к великим потрясениям – революции 1917 года и Гражданской войне. Ни почестей фронтовикам, ни тем более государственных праздников, связанных с Первой мировой, в нашей стране не было. Не было – до последнего десятилетия – и памятников. А в странах Западной Европы весь ХХ век воспринимается как следствие войны, завершившейся Компьенским перемирием…

Вечный огонь памяти

Триумфальный тон с первых послевоенных лет задавала Франция. Grande Guerre – Великая война – оказалась фундаментом исторической памяти французов. День 11 ноября, когда в 1918 году в штабном вагоне главнокомандующего союзными войсками на Западном фронте маршала Фердинанда Фоша было подписано Компьенское перемирие, во Франции стал государственным праздником и официальным выходным.

Под сводами Триумфальной арки в Париже в 1923 году был открыт первый мемориал Могила Неизвестного Солдата. Именно в этот памятный день военный министр Франции Андре Мажино провел первую церемонию зажжения Вечного огня. 11 ноября для французов – это действительно День Победы.

Память о Великой войне остается основой национальной идентичности гордых галлов даже в эпоху глобализма. «Мне кажется, это связано с коллективной потребностью приглушить воспоминания о Второй мировой войне. Французы, конечно, пострадали во время второго конфликта, но не так, как во время первого. Во время Второй мировой войны во Франции было правительство Виши, а немцы разбудили во французах не самые лучшие инстинкты… Поэтому во Франции существует подспудное желание отойти от этой более новой истории и погрузиться в чуть более отдаленное прошлое» – такой взгляд предложил немецкий историк Герд Крюмейх.

В каждом французском городе установлены памятники погибшим во время Первой мировой войны. Почти в каждой семье есть свои легенды о прадедах и прапрадедах, которые выстояли при Вердене. Сакральной фигурой для французов стал последний фронтовик Первой мировой – Лазаре Понтичелли, умерший в 2008 году. До сих пор во Франции выходят новые романы, сборники воспоминаний и фильмы о Grande Guerre.

Красный мак

Вскоре после войны сложились традиции почитания павших в ней и в Британии. Каждый год 11 ноября в 11 часов утра Туманный Альбион замирает на две минуты молчания. Первая такая церемония состоялась в 1919 году. «Трамваи застыли в неподвижности, моторы прекратили кашлять и дымить и остановились намертво, а большеногие лошади-извозчики сгорбились и остановились, сделав это, похоже, по собственной воле. Кто-то снял шляпу, и с нервной нерешительностью все остальные мужчины также склонили свои головы… Тишина углублялась. Она распространилась по всему городу и стала настолько ощущаемой, что могла произвести впечатление на слух. Дух памяти витал над этим всем», – рассказывала о первых британских минутах молчания газета The Manchester Guardian.

Символом памяти о жертвах войны для британцев стал красный мак. Эта традиция связана со стихотворением военного врача и поэта Джона Маккрея, который сражался в Бельгии. Там он увидел поля, покрытые алыми маками, которые росли среди крестов солдатских могил.

Во Фландрии вновь маки расцвели

Среди крестов, что встали ряд за рядом

В том самом месте, где мы полегли.

Вновь жаворонки песни завели,

Едва слышны сквозь грохот канонады.

Стихотворение было опубликовано в разгар кровопролития, в 1915-м. В 1918 году полковник Маккрей погиб, но его строки стали бессмертными. И в День памяти павших подданные британской короны украшают лацканы пиджаков алыми маками. Каждый цветок – неважно, настоящий или искусственный, – стоит 1 фунт, и каждый фунт направляется в фонд помощи ветеранам Королевского британского легиона. В XXI веке ежегодный бюджет благотворительной акции «Воззвание маков» составляет десятки миллионов фунтов. Память о Первой мировой по-прежнему объединяет англичан.

Потерянное поколение

Для стран и народов, поневоле втянутых в эту войну на стороне Германии, память о Первой мировой была лишена триумфа. На них легла тень поражения и распада. Символом такого отношения к мировой бойне стал бравый солдат Швейк – герой сатирического романа чешского писателя Ярослава Гашека. Для Швейка это чужая война. Его мудрость в умении уклоняться от «ратного труда», его отвага в ерничестве.

Непарадный образ Первой мировой создал писатель-фронтовик немец Эрих Мария Ремарк. Но и в стане победителей – Англии и Франции – в воспоминаниях о войне неожиданно важными стали депрессивные мотивы.

Никогда антивоенный голос интеллигенции не звучал так громко, как после Марны и Вердена. Едины с Ремарком в трагическом восприятии мировой бойни были англичанин Ричард Олдингтон, американец Эрнест Хемингуэй, француз Анри Барбюс – писатели, прошедшие фронт, книги которых широко издавали по всему миру, не исключая СССР. И романисты, и их герои вернулись из окопов с израненными душами, безверие и хандра стали их уделом. «Все вы такие! Вся молодежь, побывавшая на войне. Вы – потерянное поколение» – такое определение нашла для них писательница Гертруда Стайн. Для них война была крушением идеалов – религиозных, патриотических, человеческих…

Один из героев Олдингтона бросил резкое обвинение собственной стране: «Чудная старая Англия! Да поразит тебя сифилис, старая сука! Ты из нас сделала мясо для червей». У фронтовиков осталась одна святыня – дружба уцелевших боевых товарищей. Оказалось, что на этой войне не было и не могло быть победивших народов. Всемирная бойня оказалась апокалипсисом, из которого властители дум не видели выхода.

Советские республики Европы

октября 30, 2018

Ноябрьская революция в Германии привела к резкой активизации левых радикалов по всей Европе, где стали образовываться советские республики.

Сделано в Германии

Одной из первых появилась Эльзасская советская республика. Она была провозглашена на землях, отторгнутых Германией от Франции по итогам Франко-прусской войны 1870–1871 годов. Манифестации и митинги с участием 15 тыс. моряков, служивших в германском флоте и вернувшихся домой в Эльзас 10 ноября 1918 года, на следующий день после падения германской монархии, но еще за день до подписания Компьенского перемирия, завершились созданием Страсбургского рабочего и солдатского совета.

Его лозунги соответствовали идеям большевиков: мировая революция, война против капитала и провозглашение власти пролетариата. Вскоре на ратуше был вывешен красный флаг. Новая власть издала декреты об упразднении чинов и званий, амнистии заключенных и свободе слова и печати, собраний и манифестаций. Несмотря на протесты владельцев предприятий, были немедленно удовлетворены требования рабочих о повышении заработной платы. Но уже 17 ноября в Эльзас вступили французские войска под командованием генерала Анри Гуро. Через несколько дней, 22 ноября, Эльзасская советская республика прекратила свое существование. Советы всех уровней были распущены, их решения аннулированы. Эльзас вернулся под власть Франции.

Тем временем в Германии ситуация продолжала накаляться. В различных городах образовывались советы матросов, солдат и рабочих, которые стремились взять власть в свои руки. В самом конце декабря 1918 года была учреждена Коммунистическая партия Германии (КПГ), а уже в январе 1919-го ее сторонники вместе с членами леворадикальной Независимой социал-демократической партии Германии (НСДПГ) подняли в Берлине восстание. Сопровождавшееся жестокостью с обеих сторон, оно было подавлено правительством социал-демократа Фридриха Эберта. Лидеры КПГ Карл Либкнехт и Роза Люксембург были арестованы и убиты без суда по дороге в тюрьму.

В регионах, однако, коммунистов ждал временный успех. В частности, в Бремене еще в ноябре 1918 года власть перешла в руки Совета рабочих и солдат, а 10 января 1919-го была провозглашена Бременская советская республика. Центральными органами власти республики стали Совет депутатов трудящихся и его исполком, в которые входили коммунисты и представители НСДПГ, а социал-демократы были объявлены «социал-предателями». За порядок на улицах отвечали рабочие вооруженные отряды. В Берлин было отправлено требование об отставке Эберта, а в Москву – телеграмма со словами поддержки и выражением солидарности Советской России. Впрочем, вскоре в только что образованном правительстве возникли конфликты между членами КПГ и НСДПГ. 4 февраля на Бремен были брошены войска из Берлина, и через несколько дней республика пала.

Еще более бурные события происходили в Мюнхене. Здесь также в ноябре 1918 года был создан Совет рабочих и солдатских депутатов. На одном из его заседаний представитель НСДПГ Курт Эйснер объявил о низложении баварского короля Людвига III и образовании временного правительства Баварии. Сам Эйснер занял в нем посты премьер-министра и министра иностранных дел. В январе 1919-го, после провала НСДПГ на выборах в ландтаг Баварии, он собирался официально объявить о своем уходе в отставку, но был убит монархистом графом Антоном фон Арко ауф Валлеем. Это повлекло за собой перестрелку в баварском ландтаге и уличные беспорядки.

В результате 6 апреля 1919 года была провозглашена Баварская советская республика, правительство которой поначалу возглавил член НСДПГ писатель Эрнст Толлер. Через несколько дней он уступил лидерство в правительстве коммунисту Евгению Левине. Последний объявил о национализации банков, установлении рабочего контроля на предприятиях, а также учредил по образцу Советской России Чрезвычайную комиссию по борьбе с контрреволюцией и создал Красную армию. На первых порах Красная армия действовала успешно против отрядов фрайкора – добровольческих соединений, направленных в Баварию берлинским правительством. Однако вскоре возникли внутренние разногласия в самом правительстве республики, чем не преминул воспользоваться командующий баварским фрайкором полковник Франц Ксавер фон Эпп. 1 мая он вошел в Мюнхен. Баварская советская республика была низложена. Действия фрайкора и правительственных войск из Берлина сопровождались массовым террором, направленным против коммунистов и тех, кого подозревали в сочувствии им.

Вся власть Национальному собранию!

Важным фактором, влиявшим на развитие германской революции, были события в Советской России. С точки зрения большинства немецких социал-демократов, именно левые радикалы (большевики), ликвидировавшие институт парламента, ввергли Россию в кровавую гражданскую войну. Избежать подобного сценария, сохранить парламентскую демократию и всеми средствами не допустить крайне левых к власти – эти задачи стали главными для Социал-демократической партии Германии (СДПГ).

Более того, в Германии, в отличие от России, во многом именно рабочие и солдатские советы содействовали мирному выходу страны из революционного кризиса. В то время как в России советская власть в конечном счете противопоставила себя Учредительному собранию, подавляющее большинство германских советов выступало за то, что вопрос о форме будущего государства должно решить демократически избранное Национальное собрание. Фактически созданные самой революцией советы решили вопрос о власти – основной вопрос любой революции – в пользу антиреволюционных политических сил. Достигнутый в стране широкий общественный консенсус можно было бы определить так: реформы вместо дальнейшего углубления революции.

Венгерский сценарий

Как бы то ни было, левые идеи перекинулись из Германии на соседние страны. 21 марта 1919 года в Будапеште была провозглашена Венгерская советская республика, которая просуществовала 133 дня – дольше всех республик, образовывавшихся в Европе в 1918–1919 годах. Юридически главой республики был Шандор Гарбаи, но фактическим ее лидером стал совмещавший посты наркома по иностранным и по военным делам Бела Кун, ранее принимавший деятельное участие в Гражданской войне в России на стороне большевиков.

По многим вопросам управления республикой он связывался с главой правительства Советской России Владимиром Лениным. В Будапеште были изданы декреты об упразднении чинов и аристократических титулов, отделении Церкви от государства, свободе слова и собраний, всеобщем праве на бесплатное образование. Национализации подлежали предприятия, жилье, транспорт, финансовые и медицинские учреждения, учреждения культуры и земельные владения, размеры которых превышали 40 гектаров. Против несогласных с нововведениями левые развернули красный террор.

Одновременно успешно развивала не только оборону, но и наступление созданная по образцу Советской России венгерская Красная армия. При ее поддержке 16 июня 1919 года была провозглашена Словацкая советская республика. Но уже 7 июля, когда красноармейцы были вынуждены вернуться в Венгрию, она пала под ударами чехословацкой армии. А месяц спустя, 6 августа, в Будапешт вошли румынские войска, поставив точку в истории самой Венгерской советской республики. Против ее сторонников был развернут белый террор. Бела Кун вскоре вновь оказался в Советской России, где свой опыт массового красного террора он уже через год применил в Крыму.

Еще одна небольшая советская республика была образована в графстве Лимерик в Ирландии в апреле 1919 года, но она просуществовала всего 12 дней. К концу 1919-го все создававшиеся в течение последних двух лет в Европе советские республики пали. В разных частях Германии (Саксонии, Гамбурге, Руре) в 1920-х годах еще несколько раз вспыхивали масштабные восстания под руководством коммунистов. А в 1921 году около месяца на окраине тогдашней Италии (теперь это территория Хорватии) существовала советская Лабинская республика.

На пути к катастрофе

октября 30, 2018

К моменту завершения Первой мировой войны Россия в ней уже не участвовала. Формально точку поставил сепаратный Брестский мир, который большевики заключили с Германией в марте 1918 года. Однако фактически Россия выпала из войны гораздо раньше. По сути, именно война стала детонатором Великой российской революции. Кто знает, сколько бы еще просуществовала Российская империя, если бы летом 1914 года Николай II не принял фатальное и для себя, и для страны решение вступить в Первую мировую войну. Впрочем, был ли у него шанс уклониться? Всеволод Воронин считает, что теоретически такой шанс был, а практически – нет.

Война ради мира

– Теоретически был, а практически – нет, что это значит?

– Теоретически, я имею в виду, можно было проявить незаурядную волю, предельно четко обозначив и дав понять горячим головам в Петербурге и Москве, что на самом деле непреходящая ценность – это Россия и ее интересы, а не прекраснодушные мечтания о «союзе славянских народов» и «славянском братстве» и не «верность союзническому долгу». Вступая в войну в поддержку «братской Сербии», Россия ставила под угрозу свои долгосрочные интересы. Она делала это в угоду сиюминутным настроениям. Страна вступала в мировую войну, толком не понимая, зачем ей это нужно.

– Зачем же она это делала?

– Я не случайно сказал, что Россия могла уклониться от войны, но только теоретически. Практически же сделать это было крайне сложно. Патриотически настроенная часть общества очень хотела этой войны. Она была воодушевлена общим порывом, и разочаровать эти широкие массы означало лишиться поддержки со стороны наиболее преданных трону людей. Это неизбежно привело бы к расшатыванию и без того нестабильной внутриполитической ситуации. Власть не могла не учитывать в том числе недавно замороженный социально-политический конфликт 1905–1907 годов: турбулентность внутри лояльных трону кругов могла разжечь этот пожар снова.

– Получается, при решении внешнеполитических вопросов император был заложником непростой внутриполитической ситуации.

– Именно так. Николай II без особого энтузиазма наблюдал за тем, как мир скатывается в войну, но у него не хватило ни воли, ни политических рычагов для того, чтобы удержать Россию от сползания в эту пропасть. В известном смысле он решился на вступление в войну ради сохранения социального мира внутри собственной страны. Однако в итоге, как мы знаем, все вышло наоборот: участие в войне взорвало этот хрупкий мир и дело кончилось революцией, которой, как считают многие, не будь Россия втянута в Первую мировую войну, вполне вероятно, можно было бы избежать.

– Противники России, и прежде всего Германия, к перспективам войны относились куда проще, так ведь?

– Намного проще. Ведь Николай II пытался договориться с германским императором, жаловался ему на свои трудности, на агрессивность австрийцев, пытаясь пробудить в нем готовность к миротворческим усилиям. Но Вильгельм II все решил заранее. Еще осенью 1913 года он заявил российскому премьер-министру Владимиру Коковцову, что считает мировую войну неизбежной независимо от того, кто ее начнет. Когда Коковцов передал эти слова кайзера царю, Николай ответил: «На все воля Божья». Для православного христианина, для человека верующего и набожного это был прекрасный ответ. Для самодержавного правителя великой страны, огромной империи упования на Господа было явно недостаточно. Как говорится, на Бога надейся, а сам не плошай…

Чужая игра

– Какие цели у России были в этой войне? Я имею в виду не те, которые декларировала пропаганда, – «славянское братство», «верность союзникам», а реальные цели. На что она рассчитывала по итогам войны?

– Это очень важный вопрос. Спустя два года после начала войны, в 1916-м, Николай II издал приказ по армии, в котором обнародовал свои договоренности с союзниками о том, что после победы над врагом Российская империя получит Галицию, турецкую Армению, контроль над зоной черноморских проливов и что появится некая такая суверенная Польша, которая будет находиться в личной унии с Россией (то есть мы заберем у Германии и Австро-Венгрии все польские территории и создадим польское королевство, в котором русский царь будет одновременно польским королем). Плюс к России должна была отойти Восточная Пруссия с Кёнигсбергом. На первый взгляд, программа завоеваний весьма амбициозная. Но вместе с тем мы должны отметить ее чрезвычайную скромность и сугубо локальный характер. Со стороны России речь шла лишь о конкретных территориальных приобретениях. Для державы, которая вступила в мировую войну, этого явно мало.

У Германии и Великобритании, равно как у Франции и Соединенных Штатов, амбиции носили глобальный характер. Их притязания были куда более масштабными. Ведь мировая война – это война не на жизнь, а на смерть.

Изначально было ясно, что эта война не кончится простым мирным договором, по которому кто-то кому-то уступит пару-тройку своих провинций. Эта война должна была привести к безоговорочной победе одного из военно-политических блоков, к полному доминированию тех или иных держав, того или иного альянса. А Николай II мыслил прежними категориями: что будет война, а затем мир и мы всего лишь немножко поменяем границы, желательно, конечно, в свою пользу…

– Часто можно услышать, что Россия воевала, отстаивая чужие интересы – интересы своих союзников. Вы согласны с этим?

– По прошествии ста с лишним лет Первая мировая действительно часто воспринимается в первую очередь как война между Великобританией и Германией. Это были главные действующие лица конфликта. Все остальные находились немножко на обочине, выполняя роль статистов. Об этом, собственно, еще до мировой войны, в феврале 1914-го, предупреждал в своей записке на имя императора и Петр Дурново, занимавший ранее, в 1905–1906 годах, пост министра внутренних дел Российской империи.

При этом совсем не факт, что Россия даже при самом благоприятном стечении обстоятельств получила бы те территории, о которых мы говорили выше. Если бы после победы над Германией наши союзники решились на пересмотр взятых ими на себя обязательств, обескровленная войной страна с трудом могла бы им противостоять. В случае же поражения Россия теряла слишком много. Это тоже было очевидно. В этом смысле Россия ввязалась в чужую для нее игру.

Не Отечественная война

– То есть правы были пацифисты-большевики: вступление в Первую мировую войну противоречило национальным интересам страны?

– Не совсем так. Разумеется, военная победа не могла противоречить нашим национальным интересам: если бы Россия вышла из войны победительницей и сильной, окрепшей державой, безусловно, это было бы в ее интересах. Разве мы отказались бы от такой победы? Конечно нет! Но в то же время Россия была не готова к длительной войне. Затяжная война грозила ей катастрофическими последствиями.

– Как и Германии!

– Да, как и Германии. Именно поэтому для обеих стран это был не самый хороший сценарий. Другое дело, что Вильгельм II сам толкал Германию в пропасть, а Николай II вынужден был реагировать на происходящее. Но результат, вы правы, для них был схожим.

– Позиция, изложенная в знаменитой записке Петра Дурново, позиция очень осторожного отношения как к перспективам войны, так и к перспективам сотрудничества с Великобританией, была типичной для российской политической элиты того времени? Или это было мнение одиночки, потонувшее в океане воинственных настроений?

– Судя по тому, что мы знаем о событиях тех дней, это, конечно, второй вариант. Дурново представил взгляд, который шел вразрез с точкой зрения индифферентной правящей элиты, озабоченной своими узкокорыстными, шкурными интересами. Это было мнение одиночки.

– А насколько массовым был патриотический подъем в первые месяцы войны?

– Абсолютно массовым. И не только в России – во всех вступавших в войну странах. Это была самая настоящая социальная истерия, которую подогревала всеобщая воодушевленность предстоящей борьбой с внешним врагом. Это был мощный патриотический порыв, охвативший широкие круги политической элиты, интеллигенции, простого народа, очень многие действительно верили в то, что Россия, победив Германию, окрепнет, выйдет из войны совсем другой – преображенной, сильной. Такая вера была.

Но к сожалению, такой подъем всегда недолговечен. И вскоре, особенно под впечатлением от больших потерь, он пошел на спад. Не за горами была и его прямая противоположность – рост антивоенных настроений и антиправительственных выступлений, девальвация патриотических ценностей и переосмысление отношения к войне.

– Почему Первая мировая война, несмотря на то что вслед за войной 1812 года ее поначалу называли Отечественной, так и не стала таковой? Хотя Вторая мировая – для России навсегда Великая Отечественная. А ведь она тоже была затяжной, была гораздо тяжелее по потерям – и с точки зрения числа погибших и раненых, и с точки зрения утраченных в первые годы войны территорий…

– Потому что во время Великой Отечественной войны народ знал, за что и с кем он воюет. А в Первую мировую ни враг, ни цели войны для основной массы населения не были очевидны. «Ах вы, немцы-азиаты, из-за вас идем в солдаты…» – пели уходившие на фронт.

– Более или менее прижилось название Великая война, но не Отечественная…

– Совершенно верно. Несмотря на массовую пропаганду, работавшую на полную мощность, несмотря на могучий патриотический подъем первых месяцев войны, который сопровождался многотысячными демонстрациями (кстати, в 1941-м таких акций не было – не до них было!), глубинного осознания того, что война идет за свое Отечество, так и не возникло.

– Почему?

– Во-первых, боевые действия, по крайней мере поначалу, шли преимущественно на окраинах империи. А во-вторых, в ходе войны декларировались отнюдь не самые оборонительные цели: все-таки водрузить крест на Святой Софии в Царьграде – не вполне оборонительная задача.

Но и это не главное. Главное состоит в том, что общество не было единым. И череда поражений, которая последовала в 1915 году, сразу же обнажила этот раскол. Известная фраза из Священного Писания «Дом, разделившийся сам в себе, не устоит» в полной мере характеризовала сложившуюся ситуацию. Узкие политические цели разных партий, социальных групп, идеологических течений, элитных группировок, их стремление «сделать лучше, чем власть», а для этого перехватить саму власть – все это вышло на первый план, как только система дала первый серьезный сбой. Такое желание воспользоваться моментом было присуще многим политическим силам страны.

– То есть не только революционерам?

– Конечно! Как мы знаем, царя свергали не большевики и не эсеры, а либерально-оппозиционные политики и царские генералы. Это факт, с которым трудно спорить.

Слабость Верховного

– До 1915 года Верховным главнокомандующим был дядя царя, великий князь Николай Николаевич, а потом его на этом посту сменил сам Николай II. Кто из них в большей степени соответствовал занимаемой должности и можно ли говорить о том, что эта рокировка стала фатальной и в политическом, и в военном смысле?

– В высших военных кругах великий князь Николай Николаевич Младший имел очень большой авторитет. Генерал Алексей Брусилов называл его «настоящим народным вождем». Несомненно, харизматичность Николая Николаевича очень много значила на начальном этапе войны: с его именем связывались достигнутые и будущие победы. Поэтому оттеснение его на второй план – на Кавказский фронт – имело обескураживающее впечатление.

С другой стороны, мы, конечно, понимаем, что в условиях военных неудач принятие главой государства на себя обязанностей главковерха было вполне объяснимым. На примере Великой Отечественной войны мы можем оценить степень оправданности подобного шага. Но вскоре оказалось, что царь к этой роли совершенно не готов, что он не способен отдавать военные команды, четкие приказания. Тот же генерал Брусилов писал, что принятие на себя должности главковерха стало «последним ударом, который нанес себе Николай II и который повлек за собой печальный конец его империи».

Безусловно, Николаю II надо было определиться со своими обязанностями, со своим функционалом. Ввиду полной деградации роли премьера царю приходилось или быть одновременно и самодержцем, и премьером, и главковерхом, или искать сильные фигуры для той или иной сферы – военной или хозяйственной. Таких фигур в его окружении на тот момент не было. Значит, ему предстояло объединить все звенья управления страной под своим началом, но тогда Ставку надо было иметь не в Могилеве, а где-нибудь под Петроградом – в Царском Селе или Петергофе, чтобы можно было реально управлять и тем и другим. Но царское желание ездить на поезде, смотреть в окно и общаться с адъютантами в вагоне-салоне, к сожалению, взяло верх. Это плохо кончилось и для армии, и для страны, и для самого царя.

– Война породила настоящую шпиономанию: то и дело циркулировали слухи о том, что на самом верху существует измена. Насколько справедливы были эти слухи?

– Шпиономания – это типичное явление для большой войны. Она была везде и у всех – и в предвоенный период, и особенно в годы войны. Если же говорить о царской семье, то, конечно, Николай II не собирался уступать ни пяди русской земли. И обвинения в попытке государственной измены императрицы Александры Федоровны, хоть она и была немкой (у нас давно уже все царицы были германскими принцессами), абсолютно беспочвенны. Ее трагедия была совсем в другом: она не умела управлять государством, тогда как именно на нее царственный супруг де-факто возложил обязанности премьера. К этой роли она была не готова.

Фактор союзников

– Насколько, на ваш взгляд, верна оценка, что Россия приняла на себя основной удар Германии, что императорская Россия погибла, спасая союзников?

– Действительно, русская армия дважды спасла Париж – в 1914 и 1916 годах. Именно русской кровью в ходе Восточно-Прусской операции в августе 1914 года было оплачено спасение Парижа в сражении на Марне, а в 1916-м Париж отстояли в битве при Вердене благодаря русскому Брусиловскому прорыву, благодаря боям на озере Нарочь, благодаря решимости русской армии, русского командования перейти от оборонительных к наступательным действиям. В эти критические для союзников моменты русский фронт оттягивал силы неприятеля на себя.

– Часто можно услышать мнение, что союзники по Антанте так или иначе способствовали Февральской революции, оказывая морально-политическую поддержку тем либеральным кругам, которые стремились заменить Николая II на более послушную фигуру. Насколько это справедливо?

– Действия британского посла Джорджа Бьюкенена и французского посла Мориса Палеолога указывают на то, что они были заинтересованы в смене правительства, наполнении правящего кабинета либеральными деятелями, оппозиционно настроенными по отношению к царю. Союзников больше устроила бы парламентская монархия и даже республиканская форма правления во главе с более лояльными им фигурами. Англия и Франция подозревали Николая II, Александру Федоровну и их окружение в стремлении к сепаратному миру с Германией. И чтобы этого не допустить, готовы были на весьма серьезные шаги.

– Но как быть с рисками дестабилизации союзной с ними страны? Ведь так в конце концов и произошло: революционная Россия выпала из обоймы…

– Разумеется, ни Англия, ни Франция не хотели дестабилизации, которая привела бы к обвалу русского фронта. Но вместе с тем смена режима в Петрограде объективно была им на руку, потому что могла развязать руки западным союзникам в плане отказа от тех обещаний, которые они дали Николаю II до и во время войны относительно послевоенных приобретений России. Я имею в виду прежде всего обещание отдать Босфор и Дарданеллы, а также ряд других ключевых территорий.

Кто украл победу?

– Верно ли суждение о том, что Февральская революция фактически сорвала намеченное на весну 1917 года решающее наступление на русско-германском фронте, или это попытки представить дело так, что «в последний момент у нас украли победу»?

– Можно, конечно, вообразить себе хорошо спланированное, скоординированное, одновременное наступление русской армии на Восточном фронте и наших союзников на Западном фронте весной 1917 года. Такое наступление могло бы обрушить Германию и Австро-Венгрию. Нет сомнений в том, что к этому времени перевес сил был уже на стороне Антанты и чаша весов клонилась в ее пользу.

Но был ли реалистичен подобный сценарий? Во-первых, не стоит забывать, что наши западные союзники были заинтересованы в таком наступлении, при котором русская армия пролила бы как можно больше крови и при этом достигла бы как можно меньших результатов. Поэтому вовсе не очевидно, что союзники хотели активно поддержать русское наступление на Восточном фронте. По крайней мере, если судить по опыту 1915 года, когда они явно не спешили спасать Россию в ходе ее «великого отступления». А во-вторых, нельзя сбрасывать со счетов фактор Николая II, который не справлялся с обязанностями главковерха.

– Ведь именно Ставка Верховного главнокомандующего должна была руководить таким наступлением?

– Конечно! Но она с этой ролью не справлялась. Так, в ходе знаменитого Брусиловского прорыва главкомы фронтов должны были сами договариваться между собой, причем и по поводу того, кто, где и когда начнет наступление. Вместо того чтобы получать из Ставки приказы, какого числа начинать, какими должны быть диспозиция и цели наступления, его направления и действия фронтов, главнокомандующие спорили друг с другом, перетягивая одеяло на себя. Генералы Алексей Эверт и Николай Рузский просили Брусилова сначала немного подождать, затем дали понять, что наступление он должен начать первым, а они его поддержат. Он начал, но они наступление не поддержали. И в итоге оно захлебнулось. Брусилов этого никогда не простил Николаю II и в марте 1917 года с чистой совестью отрекся от своего государя.

Учитывая подобную пассивную роль Ставки и лично главковерха, вполне резонно предположить, что планы весеннего наступления 1917 года были в значительной мере гипотетическими. И поэтому питать особые иллюзии в отношении того, что, не будь в России революции, это был бы «последний и решительный бой» с Германией, видимо, не приходится.

«Когда была видна гавань»

– Можно ли было после Февраля 1917 года сохранить армию, сделать ее вновь боеспособной и победить?

– Понимание того, что русский солдат проливает кровь за царя и Отечество, кое-как жило вплоть до самого крушения самодержавия в феврале-марте 1917 года. Но воевать за «генералов-золотопогонников» русский народ явно не собирался. Когда монархии не стало, шансов на военную победу уже не было. Армия разлагалась, и здесь проблема была не столько в печально известном Приказе № 1, изданном Петроградским советом рабочих и солдатских депутатов в самом начале марта 1917-го, не столько в большевистской пропаганде, сколько в ожиданиях солдатского большинства. Для них и царь, и самодержавие, и Россия, увы, тут же стали «старорежимными», отжившими свой век понятиями. Этот мировоззренческий вакуум надо было чем-то заполнить, но на тот момент его нечем было заполнять, равно как и вакуум веры, вакуум морали и т. д.

При таких обстоятельствах государственное и военное строительство в стране следовало начинать заново, практически с нуля. Но в феврале-марте 1917-го у тех, кто совершал переворот, не было понимания того, что в действительности происходит со страной и армией. Анархия застигла всех врасплох: не получилось такого красивого дворцового переворота, как в 1762 году, не было стройных рядов гвардии, не было новой Екатерины Великой.

– То есть точка невозврата – это свержение монархии все-таки.

– Я думаю, да, свержение монархии.

– Как выход России из войны изменил в целом ситуацию на фронтах Первой мировой?

– Для держав Антанты, в ряды которых в апреле 1917-го влился столь мощный игрок, как Соединенные Штаты, это было уже событие второстепенное, не имевшее фатального значения. Рассыпающаяся на глазах Австро-Венгрия и активно деградирующая Османская империя оставляли Германию один на один с Антантой, что предопределяло исход Первой мировой войны. Уинстон Черчилль справедливо заметил, что «корабль России пошел ко дну, когда уже была видна гавань»…

 

Два главковерха

Когда началась Первая мировая война, Николай II был готов сразу взять на себя Верховное главнокомандование, но тогда премьер-министр Иван Горемыкин убедил его, что долгое отсутствие монарха в столице может негативно сказаться на управлении страной. Император остановил выбор на своем двоюродном дяде, великом князе Николае Николаевиче Младшем, перед войной возглавлявшем Петербургский военный округ и командовавшем всеми войсками гвардии.

«Великое отступление», начавшееся летом 1915 года, изменило ситуацию и потребовало принятия новых решений. В результате этого отступления были оставлены не только занятые ранее территории противника в Галиции, но и принадлежавшие России земли – Польша, Литва, часть Латвии и Белоруссии. Стало ясно, что великий князь Николай Николаевич не справляется с возложенными на него обязанностями. В августе 1915-го он был переведен на должность командующего Кавказским фронтом, а Верховное главнокомандование принял на себя сам император. Германский генералитет был доволен такой рокировкой: генерал Эрих Людендорф считал великого князя умным и жестким противником со «стальной волей» и его перевод на Кавказ воспринял как «большой шаг на пути к победе Германии».

Теперь Николай II нес ответственность за все удачи и неудачи армии. Одним из последних приказов императора, отданных 2 (15) марта 1917 года, в день его отречения от престола, стало вновь назначение главковерхом великого князя Николая Николаевича. Однако в условиях Февральской революции великий князь не смог вступить в должность, отказавшись от нее под давлением Временного правительства.

 

 

 

Записка Дурново

О том, что война для России закончится плохо, Николая II предупреждали еще в начале 1914 года. За полгода до Первой мировой бывший министр внутренних дел Петр Дурново в записке на имя императора в деталях представил грядущую беду. Впрочем, тогда к этому мнению никто не прислушался.

Вокруг этого документа до сих пор не утихают споры исследователей. И все потому, что Петр Дурново (1842–1915) с точностью до мельчайших деталей описал будущее противостояние, расстановку сил и даже последствия для каждой из воюющих сторон – и в первую очередь для России. Некоторые историки даже считают записку Дурново позднейшей подделкой, поскольку поверить в такой пророческий дар ее автора действительно нелегко.

Автор сбывшегося прогноза

Петр Дурново в течение девяти лет, с 1884 по 1893 год, был директором Департамента полиции, затем получил должность товарища (заместителя) министра внутренних дел, которую сохранял за собой при четырех начальниках – Дмитрии Сипягине, Вячеславе фон Плеве, Петре Святополк-Мирском и Александре Булыгине. В октябре 1905 года он сам стал во главе министерства, что оказалось высшей точкой в его карьере. На этом посту Дурново проявил себя как сторонник жесткого подавления революции, симпатизирующий черносотенцам и другим правым силам. По его инициативе были уволены губернаторы, которых подозревали в недостаточном рвении в борьбе с революционерами. В связи с этим эсеры неоднократно предпринимали попытки покушения на его жизнь. Уже в апреле 1906 года он был отставлен с поста министра: его сменил Петр Столыпин. Дурново получил звание статс-секретаря и место в Государственном совете, где он занял позиции лидера правой группы.

Что касается внешней политики, то здесь Дурново отдавал предпочтение союзу России с Германией, видя в нем залог благополучия и процветания Отечества. Соответствующие идеи он отразил в записке, поданной им на высочайшее имя в феврале 1914 года. Экс-министр предостерегал государя от союза с Англией и вступления в войну на ее стороне против Германской империи. В противном случае, предрекал Дурново, Россию ждут величайшие беды, социальные волнения и революция с последующим хаосом и разгулом анархии. Этот прогноз сбылся практически полностью…

Сам Дурново краха Российской империи не увидел: он скончался в сентябре 1915 года в Петрограде. Его записка была впервые опубликована в журнале «Красная новь» в 1922 году, когда еще были свежи воспоминания о Первой мировой войне. Документ-пророчество обнаружили архивисты при разборе бумаг Николая II. До сих пор неизвестно, был ли на записку ответ со стороны императора и прочитал ли он ее вообще.

Сомнительная выгода

«Трудно уловить какие-либо реальные выгоды, полученные Россией в результате сближения с Англией», – писал Дурново. При этом главная тяжесть войны против Германии, если таковая случится, полагал он, выпадет на долю России, поскольку «Англия к принятию широкого участия в континентальной войне едва ли способна, а Франция, бедная людским материалом, при тех колоссальных потерях, которыми будет сопровождаться война при современных условиях военной техники, вероятно, будет придерживаться строго оборонительной тактики». При таких обстоятельствах Дурново предрекал России роль «тарана, пробивающего самую толщу немецкой обороны».

Между тем к длительной борьбе в условиях новой войны Российская империя, по его мнению, была совершенно не готова. И в том числе в силу серьезных просчетов в обеспечении армии и развитии оборонной отрасли. Речь шла о «недостаточности огневых запасов» (проще говоря, патронов и снарядов, и в годы войны в этом действительно пришлось убедиться), «чрезмерной зависимости нашей обороны от иностранной промышленности» со всеми вытекающими отсюда последствиями, «недостаточном количестве имеющейся у нас тяжелой артиллерии, значение которой доказано опытом японской войны», дефиците пулеметов, плохой организации крепостей, слабом развитии сети стратегических железных дорог и т. д.

Экс-глава МВД был уверен: с Германией нужно не воевать, а дружить. «Жизненные интересы Германии и России нигде не сталкиваются», – утверждал он. Дурново приходил к выводу, что существуют все основания для «мирного сожительства» двух империй, поскольку у России нет колоний и интересов на морях, где она могла бы вступить в конфликт с Германией, как, по сути, нет и территориальных претензий к этой державе. Те земли, которые Россия, казалось бы, мечтала присоединить, с точки зрения Дурново, не стоили того, чтобы ради них воевать. Даже если Российская империя, рассуждал он, получит Познань и Восточную Пруссию, то она получит «области, густо населенные поляками». «Когда и с русскими поляками нам не так легко управляться», – добавлял бывший министр. Так что подобное приобретение представлялось ему весьма сомнительным.

В таком же ключе он подходил к вопросу о Галиции: во вхождении этих территорий в состав Российской империи Дурново видел больше проблем, нежели выгод. «Нам явно невыгодно, – подчеркивал он, – во имя идеи национального сентиментализма присоединять к нашему Отечеству область, потерявшую с ним всякую живую связь. Ведь на ничтожную горсть русских по духу галичан сколько мы получим поляков, евреев, украинизированных униатов? Так называемое украинское, или мазепинское, движение сейчас у нас не страшно, но не следует давать ему разрастаться, увеличивая число беспокойных украинских элементов, так как в этом движении несомненный зародыш крайне опасного малороссийского сепаратизма, при благоприятных условиях могущего достигнуть совершенно неожиданных размеров».

Дурново был убежден, что «даже победа над Германией сулит России крайне неблагоприятные перспективы». Расходы, которые повлечет за собой столь большая война, не смогут компенсировать даже полученные в случае победы над врагом выгоды, которые он называл «сомнительными». России неизбежно придется обратиться к союзникам и нейтральным державам за кредитом, который затем надо будет выплачивать. Однако, отмечал Дурново, после крушения Германии союзники уже более не будут в нас нуждаться, а возросшая политическая мощь России побудит их начать действия с целью ослабления нашей страны. Наконец, при поражении Российской империи, писал он, «финансово-экономические последствия не поддаются ни учету, ни даже предвидению и, без сомнения, отразятся полным развалом всего нашего народного хозяйства».

Предчувствие революции

Один из главных тезисов записки состоит в том, что «борьба между Россией и Германией глубоко нежелательна для обеих сторон как сводящая к ослаблению монархического начала». «Особенно благоприятную почву для социальных потрясений представляет, конечно, Россия, где народные массы, несомненно, исповедуют принципы бессознательного социализма. Политическая революция в России невозможна, и всякое революционное движение неизбежно выродится в социалистическое. За нашей оппозицией нет никого, у нее нет поддержки в народе, не видящем никакой разницы между правительственным чиновником и интеллигентом. Русский простолюдин, крестьянин и рабочий одинаково не ищут политических прав, ему и ненужных, и непонятных. Крестьянин мечтает о даровом наделении его чужою землею, рабочий – о передаче ему всего капитала и прибылей фабриканта, и дальше этих их вожделений не идут», – писал Дурново. Война с Германией, предостерегал он, создаст благоприятные условия для революционной агитации, которая приведет страну к смуте, подобной пережитой ею в 1905 году.

В итоге «Россия будет ввергнута в беспросветную анархию, исход которой трудно предвидеть». По прогнозу бывшего министра внутренних дел, в случае поражения в войне социальная революция в самых крайних ее проявлениях окажется в России неизбежной. Он предрекал, что военные неудачи будут ставить в вину правительству, которое в результате уступок оппозиции лишь ослабит себя. Революционные выступления выдвинут социалистические лозунги (а только они, по его мнению, могли поднять и сгруппировать широкие слои населения), тогда как побежденная армия окажется слишком деморализованной, чтобы послужить оплотом законности и порядка. «Законодательные учреждения и лишенные авторитета в глазах населения оппозиционно-интеллигентские партии будут не в силах сдержать расходящиеся народные волны, ими же поднятые», – считал Дурново.

Впрочем, Германии, полагал он, в случае поражения в войне «предстоит пережить не меньшие социальные потрясения, чем России». Ее консервативный строй подвергнется большому испытанию, страна лишится мировых рынков и морской торговли (чему поспособствует Англия), и, как следствие, империю охватят революционные выступления под социалистическими лозунгами, поднимет голову и баварский сепаратизм. По мнению Дурново, там создастся такая обстановка, которая по своей напряженности мало чем будет уступать ситуации в России.

Никита Брусиловский

Полководцы побед и поражений

октября 30, 2018

Их военные подвиги и их поступки в период между двумя мировыми войнами – характерный пример того, как непросто складывалась судьба поколения, на долю которого выпали беспрецедентные испытания первой половины ХХ века.

Битва титанов

Первые битвы начавшейся летом 1914 года войны застали стратегов обеих сражающихся сторон врасплох. Массовое применение новых видов оружия (скорострельных пушек и пулеметов, а позже танков, авиации, отравляющих газов) покончило с той войной, которую они знали и к которой готовились. Эффектные кавалерийские атаки и марши пеших колонн захлебнулись в крови, солдаты переоделись в хаки и зарылись в землю, лопата им стала нужнее штыка. В этих условиях руководители армий Антанты и Центрального блока с их устаревшим опытом колониальных войн быстро сошли со сцены. Их сменили новые лидеры, которых ждали не только чины и почести, но и громадное напряжение сил, особенно тяжелое для немолодых людей, какими они к тому времени были.

66-летний Пауль фон Гинденбург происходил из знатного прусского рода. Уже в юности он заявил родителям, что станет военным и считает честью умереть за отечество. Поучаствовав в войнах с Австрией и Францией, он дослужился до генерала, но в 1911 году вышел в отставку, чтобы доживать век в родовом поместье за охотой и рюмкой ликера. С началом войны его вернули в строй и поручили командование 8-й армией, защищавшей от русских Восточную Пруссию. Его начальником штаба стал 49-летний Эрих Людендорф, который участвовал в разработке генералом Альфредом фон Шлиффеном плана победы Германии в войне. В конце августа 1914 года армия Гинденбурга разгромила 2-ю русскую армию при Танненберге, а потом оттеснила 1-ю армию, наступавшую на Кёнигсберг. За эти победы Гинденбург получил чин фельдмаршала и был в ноябре назначен командующим войсками на Восточном фронте, а Людендорф стал его заместителем.

Они отлично дополняли друг друга: тугодум Гинденбург отличался методичностью и железным упорством, а нервный, вспыльчивый Людендорф был блестящим стратегом, мгновенно менявшим планы операций в зависимости от обстоятельств. Оба, как полагалось полководцам новой войны, не водили армии в атаку, руководя ими из безопасного места. Гинденбург говорил, что фронт можно охватить взглядом только издалека. Он с уважением относился к своим русским противникам, зато презирал союзников-австрийцев, называя их «разноплеменным сбродом». С его точки зрения, именно по вине австрийцев дважды проваливался разработанный Людендорфом план разгрома России: в 1915 и 1916 годах войска Франца Иосифа терпели грандиозные поражения и немцам приходилось спешить к ним на помощь. В августе 1916-го Гинденбург возглавил Генштаб, снова сделав своим заместителем верного Людендорфа. Тогда его слава достигла зенита: газеты писали о нем не реже, чем о кайзере Вильгельме II, а в разных городах появились деревянные статуи фельдмаршала, в которые мог вбить гвоздь каждый, кто пожертвовал деньги на помощь армии.

На Западном фронте Гинденбургу с Людендорфом пришлось столкнуться в «битве титанов» со знаменитыми французскими полководцами. Главный из них – Фердинанд Фош – родился в 1851 году в семье чиновника с немецкими корнями. Во время Франко-прусской войны был мобилизован, но на фронт не попал – и вообще до Первой мировой не участвовал в войнах. Остался в армии, окончил Академию Генштаба, стал виднейшим специалистом по военной истории и стратегии. Мировую войну встретил командиром 20-го корпуса в Лотарингии. Уже через месяц возглавил 9-ю армию, удержавшую фронт в битве на Марне. В следующем году командовал наступлением на Сомме, но из-за громадных потерь был впоследствии отправлен на второстепенный итальянский фронт. У французской армии появились новые герои, и прежде всего Анри Филипп Петен – родившийся в 1856 году сын крестьянина, сделавший успешную карьеру в армии. Он сумел отразить мощное наступление немцев под Верденом, после чего стал командующим группой армий, а потом и начальником Генштаба. Когда в апреле 1917-го провалилось наступление Антанты на реке Эне, планировавший его главнокомандующий Робер Нивель был отставлен и Петен занял его место, уступив свое Фошу.

Два полководца придерживались похожей тактики: они воевали осторожно, добиваясь превосходства в людях и технике, делая упор на огневую мощь артиллерии (в историю вошла фраза Петена «Победу делают пушки»). Но друг друга не любили: Петен считал Фоша позером и зазнайкой, а тот свысока смотрел на своего простоватого начальника с его седыми усами, трубкой и народными словечками. К тому же Фош был примерным семьянином (его сын и зять погибли на фронте), а Петен менял одну содержанку за другой. В армии Петеном восхищались (Шарль де Голль, его будущий враг, говорил, что тот научил его воевать), однако признавали превосходство Фоша как стратега. Когда немцы весной 1918 года в последнем отчаянном натиске рванулись к Парижу, именно Фошу доверили командование союзными войсками, сумевшими остановить врага. Эта победа в сочетании со вступлением в войну США сделала положение Германии критическим.

С мечтой о реванше

В марте 1918-го революционная Россия вышла из войны, подписав Брестский мир. Но и другим сражающимся странам, уже смертельно уставшим от войны, угрожала революция. Когда по французским воинским частям прокатились волнения с требованием мира, главнокомандующий Петен призвал беспощадно расстреливать бунтовщиков. Германская армия сохраняла дисциплину – и в штабах Антанты составлялись планы кампаний на 1919 и даже 1920 год. Однако в правительстве Германии настроения были другими: там знали, что ресурсы страны исчерпаны и скоро солдатам будет просто нечем воевать. В октябре 1918-го новый рейхсканцлер Макс Баденский вызвал к себе Гинденбурга и предложил выбор: отставка или согласие на перемирие. Фельдмаршал выбрал второе, приняв и другое предложение – увольнение генерала Людендорфа, главного сторонника продолжения войны. Узнав об этом, его старый соратник отказался встречаться с «предателем» и вскоре отбыл в Швецию, чтобы не видеть позора поражения.

Гинденбург сделал все, чтобы убедить кайзера Вильгельма II заключить перемирие. Но в Компьенский лес, где оно было подписано 11 ноября 1918 года, не поехал, послав вместо себя генерала Детлефа фон Винтерфельдта. В том же ноябре Германия была объявлена республикой, и в следующем году престарелый фельдмаршал вновь, как когда-то, ушел в отставку и удалился в свое ганноверское поместье. Когда его вызвали в рейхстаг в ходе поиска виновников проигрыша в войне, он решительно заявил, что армия под его руководством сражалась героически, а поражение стало результатом «удара в спину» со стороны политиков и финансистов. «Прежде всего евреев», – добавлял Людендорф, который в 1920 году вернулся в страну и вскоре примкнул к карликовой национал-социалистической партии Адольфа Гитлера. Три года спустя он вместе с будущим фюрером участвовал в «Пивном путче» и стоял перед шеренгой полицейских, восклицая: «Неужели вы станете стрелять в героя?» Стрелять не стали, суд его оправдал, а в 1924-м генерал был избран депутатом рейхстага от партии нацистов.

Весной 1925 года Людендорф участвовал в первых в истории Германии президентских выборах, но получил всего 1% голосов. Победителем стал самовыдвиженец Гинденбург, в 77 лет неожиданно пошедший в политику. В предвыборных речах он говорил, что не может спокойно смотреть на унижение родной страны, раздираемой межпартийной борьбой. После его избрания Людендорф в очередной раз осудил бывшего начальника, но и с Гитлером вскоре разошелся, обвинив его в «дешевом популизме». Под влиянием новой жены Матильды фон Кемниц генерал стал убежденным оккультистом и противником христианства. Ходили слухи, что после назначения Гитлера рейхсканцлером он отправил Гинденбургу письмо с предсказанием, что Гитлер столкнет Германию в пропасть, но на самом деле такого письма не было. Когда через несколько лет фюрер навестил своего старого соратника, они общались вполне дружески, но от предложенного ему звания фельдмаршала Людендорф отказался, заявив: «Фельдмаршалами не рождаются, а становятся». Он умер от рака в 1937 году в баварском Тутцинге.

А вот Гинденбург и правда сыграл ключевую роль в приходе нацистов к власти. Впрочем, без особого желания: Гитлера он терпеть не мог, называя его не иначе как «богемским ефрейтором» (тот не оставался в долгу, говоря о «старом дураке» и «трухлявом патриархе»). Но тут проявил себя сын Гинденбурга Оскар, главный советник отца. По слухам, эти двое выкупили за государственный счет родовое имение Нойдек, проданное за долги, и нацисты, шантажируя их судом, добились поддержки президентом своего лидера. С другой стороны, фельдмаршал и без этого был готов к такой поддержке, поскольку видел в Гитлере главную надежду на реванш и возрождение величия Германии. После получения Гитлером должности рейхсканцлера в январе 1933 года он писал дочери: «Возрождение патриотизма будет благотворным для нас». Гинденбург поддержал запрет Коммунистической и Социал-демократической партий Германии, которые считал виновниками поражения в войне, но выступил против преследований евреев, публично заявив, что многие из них храбро сражались на фронте.

Президента особенно беспокоили бесчинства штурмовых отрядов, в которых он видел разгул ненавистного ему плебса. В июне 1934-го Гинденбург пригрозил Гитлеру отправить его в отставку с помощью армии, если СА не будет усмирено. Он не знал, что Гитлер и сам решил «разобраться» с прежними соратниками, и требование фельдмаршала только помогло ему. Очень скоро состоялась расправа, вошедшая в историю как «Ночь длинных ножей», после которой Гитлер публично поблагодарил президента за поддержку. В то время 86-летний фельдмаршал уже был болен раком легких, от которого скончался 2 августа 1934 года. На следующий день Гитлер, сразу же присвоивший себе полномочия президента, выступил с прочувствованной речью, указав на «великие заслуги» покойного перед германским народом. Он велел похоронить Гинденбурга в Танненберге, где в память о победе над русскими войсками был возведен помпезный мемориал. В годы Второй мировой войны перед наступлением Красной армии Оскар фон Гинденбург успел вывезти прах отца на Запад и перезахоронить в церкви Святой Елизаветы в Марбурге.

«Пленники демократии»

Пока по одну сторону границы отставные военачальники задумывали реванш Германии, по другую их бывшие противники всячески старались помешать этому реваншу. Готовясь к подписанию Компьенского перемирия, маршал Фош настоял на включении в договор пункта о выводе германских войск с левого берега Рейна. По его замыслу, эта область должна была стать буфером, оккупированным французскими войсками, что защитило бы его страну от новой агрессии. Кроме того, он предлагал вообще запретить Германии иметь вооруженные силы, но союзники-победители сочли это чрезмерным. Американский президент Вудро Вильсон заявил, что «не следует слишком сильно унижать немцев», а англичане боялись, что без армии Германия не сможет противостоять большевистской угрозе. В итоге по Версальскому договору численность армии ограничили 100 тыс. человек, а Рейнская область была объявлена демилитаризованной на 15 лет. Узнав об этом, Фош мрачно заметил: «Это не мир, а 20-летнее перемирие!» И оказался прав: новая война началась в 1939 году.

В ноябре 1918-го Петен, как несколькими месяцами ранее Фош, получил звание маршала (еще до них маршалом стал старик Жозеф Жоффр, спасший Париж осенью 1914 года). Покинув пост начальника Генштаба, Фош стал председателем Высшего военного совета. Пользуясь своим влиянием, он настоял на отправке французских войск в Россию для борьбы с большевиками, а также на помощь воевавшей с ними Польше. После победы Юзефа Пилсудского Фош стал не только французским, но еще и польским маршалом. В его честь называли улицы, его как героя встречали во многих странах, включая США. В конце жизни он вернулся к изучению военной истории, избегая политики, тем более что она его не радовала. Франция, как и другие страны Европы, желала поскорее забыть об ужасах войны. Армию сокращали, ветеранов задвигали на второй план. Наконец, парламент исправно урезал военные расходы. Попытки военных добиться перевооружения армии отвергались политиками, считавшими, что мир наступил всерьез и надолго.

Фош был уверен, что будущее за танками и самолетами, и требовал их ускоренного строительства. Но большинство в Высшем военном совете, зацикленное на опыте Первой мировой, настаивало на другом – возведении мощных укреплений, за которыми в случае войны можно было бы отсидеться. Эти укрепления, названные «линией Мажино» в честь военного министра, были построены, но немцы впоследствии благополучно обошли их с флангов, как и предсказывал Фош. Не поддержали его тогда и еще в одном вопросе: он считал оборону страны невозможной без союза с Англией и США, однако большинство в совете видело в этих странах соперников Франции, готовых отнять у нее колонии. Более того, некоторые военные говорили о союзе с Гитлером, выступавшим, как и они, против демократов, евреев и масонов. В 1930-е годы бывший помощник Фоша полковник Франсуа де ля Рок стал лидером организации «Огненные кресты», призывавшей к фашистскому перевороту. Сам маршал, верный сторонник правового государства, конечно, не поддержал бы этих действий, но он скончался в марте 1929 года и был похоронен в Доме инвалидов рядом с Наполеоном.

Что касается Петена, то он, именуя себя «пленником демократии», открыто заявлял, что тогдашние политики, особенно левые, создавали в стране хаос. Мировой кризис 1930-х годов привел к новому сокращению армии, урезанию военных расходов и ветеранских пенсий, что стало одной из причин мятежа фашистов де ля Рока. После его подавления Петена назначили министром обороны, и он тут же добился восстановления ассигнований на армию, что еще больше подняло его авторитет. В 1935 году на выборах в парламент правые выступали под лозунгом: «Нам нужен Петен!» Правда, победу одержали социалисты, но и их лидер Леон Блюм утверждал: «Петен – самый вменяемый из наших командиров». Популярности маршалу прибавляло то, что в условиях ускоренного вооружения Германии он требовал, как и покойный Фош, строительства новых танков и самолетов. Правительство во главе с Эдуардом Даладье отвергало эти дорогостоящие меры, выступая за «умиротворение» Германии. Надоедливого маршала весной 1939-го отправили послом к испанскому диктатору Франсиско Франко. Осенью, когда началась война, Петен покинул Мадрид, чтобы предложить родине свои услуги. «Вы приносите себя в жертву», – предупредил его Франко перед отъездом.

Союзник Гитлера

В Париже Петен застал полное спокойствие. Многие надеялись, что вслед за Польшей Гитлер вторгнется в СССР, а Франции предложит почетный мир. «Странная война» на границе ограничивалась вялыми перестрелками. Маршал, которому исполнилось уже 83 года, был готов поверить, что все обойдется, но в мае 1940-го немцы стремительно двинулись через Бельгию, в обход «линии Мажино». Их танковые клинья охватили стоявшие на севере Франции английские части, и те едва успели эвакуироваться из Дюнкерка. Новый премьер Поль Рейно предложил Петену пост министра обороны, но скоро им вместе со всем правительством пришлось бежать из Парижа, которому угрожало взятие. В городке Бриар Петен и другие военачальники встретились с прилетевшим из Англии премьером Уинстоном Черчиллем. Тот заметил, что в 1914-м французы клялись защищать столицу до последней капли крови, а теперь собирались сдать ее. Маршал ответил: «Тогда у нас в резерве было 60 дивизий, а сейчас ни одной. Да и ваших дивизий что-то не видно».

Черчилль вернулся ни с чем, а правительство Франции перебралось в Бордо, где 15 июня 1940 года проголосовало за мир. В тот же день Петен занял пост премьера, а 22 июня французские представители подписали перемирие в том же вагоне в Компьенском лесу, где когда-то Антанта приняла капитуляцию Германии. Перед этим солдаты вермахта сровняли с землей устроенный там в честь победы в Первой мировой войне мемориал, пощадив по приказу Гитлера только памятник маршалу Фошу. По условиям перемирия север страны с Парижем доставался немцам, а правительство Петена переезжало на юг, в курортный городок Виши. В октябре премьер встретился с Гитлером в Монтуаре, пообещав ему поддержку в «освобождении Европы от большевизма». После этого он по радио призвал французов к сотрудничеству (collaboration) с оккупантами (откуда и произошел термин «коллаборационизм»). В рамках этого «сотрудничества» жандармы Виши отлавливали коммунистов и евреев, французских рабочих вывозили в Германию, а бывших военных усиленно вербовали для борьбы с СССР.

В отведенных ему рамках Петен пытался воссоздать в Виши милую ему консервативную утопию. Девиз государства «Свобода, равенство, братство» был заменен другим – «Труд, семья, отечество». Отвергая «фальшивую идею всеобщего равенства», маршал ввел цензуру, запретил политические партии, сосредоточил в своих руках всю власть. Все госслужащие были обязаны посещать церковь, где молились за победу «великой Германии». После того как англичане захватили в портах Северной Африки французские военные корабли, правительство Петена попыталось объявить Англии войну, но получило нагоняй от немцев: такие вопросы, как война и мир, находились в их компетенции. Постепенно недовольство Гитлера режимом Виши нарастало. Французские марионетки не могли справиться даже с плохо вооруженными партизанами, и можно было ожидать, что в случае высадки на континенте союзников по антигитлеровской коалиции они сдадутся так же быстро, как в свое время немцам. В итоге в ноябре 1942 года режим Петена был ликвидирован, хотя маршал остался в своем особняке под охраной опереточных жандармов. В сентябре 1944-го, уже после освобождения Парижа, его с ближайшими соратниками вывезли в немецкий замок Зигмаринген. Перед концом войны 89-летний экс-диктатор был по его просьбе доставлен на французскую границу, где его по приказу председателя временного правительства де Голля взяли под охрану, чтобы спасти от немедленной расправы.

В июле 1945 года в Париже начался процесс над Петеном. Маршал держался стойко, утверждая, что принял на себя власть исключительно ради блага Франции, что он в меру сил защищал французов от оккупантов и даже был сторонником Сопротивления. Несмотря на это, его приговорили к смертной казни, которую де Голль заменил пожизненным заключением. Последние годы маршал (звания его, как ни странно, не лишили) провел в крепости на острове Йё у берегов Бретани. Под конец страдал слабоумием, не узнавая даже своей жены, пережившей его на 11 лет. 95-летний Петен умер в июле 1951 года и был похоронен в той же крепости.

Смерть последнего из полководцев Первой мировой подвела черту под этой войной, которую во многих странах до сих пор считают главной трагедией ХХ века. Сражаясь друг с другом, ее маршалы и генералы исповедовали общие ценности и идеалы, но этого оказалось мало, чтобы противостоять кровавым соблазнам новой эпохи и новых войн.

Путь русского империализма

октября 30, 2018

Недавний выпускник юридического факультета Московского университета Николай Устрялов (1890–1937) громко заявил о себе как о политическом публицисте в последние годы Первой мировой войны. В 1916-м он начал преподавать в альма-матер. Одна из первых лекций приват-доцента была посвящена идее самодержавия у славянофилов. Тогда же в журналах появились его первые статьи. Как и многие другие университетские преподаватели того времени, Устрялов поначалу примкнул к популярной в этой среде кадетской партии, хотя по взглядам отличался от классических конституционных демократов, будучи почвенником и сторонником сильного централизованного государства.

В своих тогдашних статьях он проявил себя как ярый апологет империализма, считавший, что Россия должна стремиться не только к победе над Германией, но и к международной гегемонии. В либеральных кругах идеи Устрялова принимали в штыки: в 1917 году камнем преткновения стали его выступления против ориентации Временного правительства на Антанту.

Революция круто изменила его судьбу. Во время Гражданской войны Устрялов стал одним из видных идеологов Белого движения, возглавлял пресс-бюро правительства Александра Колчака. В начале 1920 года ученый обосновался в Харбине, где основал журнал «Окно». А в 1921-м вместе с единомышленниками он выпустил сборник программных статей под названием «Смена вех», увидевший свет в Праге. Отталкиваясь от созданного в предшествующий исторический период сборника «Вехи» (1909), авторы «Смены вех» призывали интеллигенцию примириться с большевиками ради сохранения единого и мощного российского государства. Появление сборника приветствовал сам нарком просвещения РСФСР Анатолий Луначарский.

Сборник дал название целому направлению русской мысли – сменовеховству, вождем которого считался Устрялов. Другое название этого течения – национал-большевизм. В тот период Устрялов был убежден, что после победы в Гражданской войне большевики действуют в национальных интересах России. Бывший сотрудник адмирала Колчака высоко оценивал политический потенциал Иосифа Сталина…

В 1925 году ученый побывал в СССР и вскоре начал работать советником на Китайско-Восточной железной дороге. В Китае он выпустил сборники статей «В борьбе за Россию» и «Под знаком революции», в которых первым провозгласил неизбежный переход большевиков на патриотические позиции и призвал белоэмигрантов возвращаться на родину. В правых кругах белой эмиграции были убеждены, что Устрялов связан с советскими спецслужбами.

В 1935 году «главный сменовеховец» вернулся на родину. Он преподавал экономическую географию в Московском институте инженеров транспорта и в Московском университете. Однако пережить Большой террор ему не удалось. 6 июня 1937 года Устрялова арестовали, а 14 сентября Военная коллегия Верховного Суда СССР приговорила его к расстрелу за «шпионаж, контрреволюционную деятельность и антисоветскую агитацию».

Статья Николая Устрялова «К вопросу о русском империализме» была впервые опубликована в Москве в 15-м номере альманаха «Проблемы Великой России» 15 (28) октября 1916 года. Предлагаем вниманию читателей журнала «Историк» отрывки из этой статьи.

«Вполне законный путь великих государств»

Международная политика Великой России должна быть великодержавной политикой, политикой империализма.

Защищать принцип «Великой России» и одновременно отрицать империализм значит обнаруживать или недостаточное понимание защищаемого принципа, или несомненную непоследовательность.

Нужно выбирать: или откровенный космополитизм (будь то социалистический, будь то анархический, будь то религиозный), или державная политика. Tertium non datur. Всемирная история идет вторым путем. <…>

Путь империализма – необходимый и вполне законный путь великих государств. Нужно это открыто признать. Иначе в нашей идеологии непременно будет слышна та фальшивая нотка, которая компрометантна прежде всего для нашего собственного национального самосознания. Можно ли принять понимание текущей войны народов как «войны против империализма, воплощающегося в Германии» и в соответственном трактовании нашего врага как «врага рода человеческого»?

Будем искренни и честны! Будем объективны! Разве империализм – специфическое свойство только германской политики и державы согласия не выступают под знаменем империализма?

Разве «воля к мощи», «воля к расширению» не свойственна современной Англии? Вспомним англо-бурскую войну. Вспомним английскую политику в Египте, в Азии. Вспомним вообще английскую историю. И было бы очень наивно утверждать, что Англия не знает милитаризма: ибо что такое английский флот как не детище милитаризма, во всяком уж случае не менее грозного, нежели его германский брат и соперник. Империализм невозможен без воинствующего миросозерцания, без постоянной заботы о внешнем могуществе. Англия слишком мудра, чтобы в нашу эпоху не проникнуться принципом милитаризма. И если островное положение и общая международная конъюнктура позволяли ей до самого последнего времени ограничиваться лишь культом морской военной силы, то с точки зрения принципиальной различия между нею и Германией уловить нельзя. И там и здесь – державная политика, обеспеченная вооруженною мощью. <…>

Современная Франция менее типична. Она более утомлена историей, «наполеонизм» слишком истощил ее, в ней сейчас разлита не столько центробежная, сколько центростремительная сила. Но и она, повинуясь основному закону государственного бытия, не может оставаться в абсолютном покое, в полном довольстве своими границами. Достаточно вспомнить хотя бы ее определенно наступательную политику в Африке (Марокко), ее активную роль на Дальнем Востоке, не говоря уже об ее стремлении воссоединить Эльзас-Лотарингию…

Возьмем наших других союзников. По великодержавному пути неуклонно идет Япония. Сербия наглядно доказала свою волю и свою способность к расширению в эпоху Балканских войн 1912–1913 годов. Кроме того, она стремится на запад, к Боснии и Герцеговине. Италия и Румыния никогда не скрывали своих государственно-национальных стремлений.

«Нам нечего скрываться»

Наконец, оглянемся беспристрастно на самих себя. Кажется, история нас не обидела, нам нечего жаловаться, земля наша поистине велика и обильна. Однако припомним жизнь России за последнее столетие. Постоянное расширение, приумножение государственного достояния, постоянный рост, борьба… Польша, Финляндия, Кавказ… Войны на Ближнем Востоке, среднеазиатская политика, война на Дальнем Востоке… «Теплое море», Царьград, Маньчжурия, Владивосток, Порт-Артур… Сама природа заставляла нас распространяться во все концы: Россия – подлинно величайшее государство, и потому ей всегда было тесно в ее фактических пределах. Осуществлялись очередные задачи – открывались новые возможности, новые перспективы. И всегда рождались соответствующие теоретические обоснования всех этих широких притязаний…

И нам нечего скрываться, стыдливо умалчивать о своем великодержавном могуществе, о своей активности, агрессивности. Непристойно льву рядиться в шкуру ягненка. Неуместно русскому богатырю надевать на себя маску напускной елейности, прятать острый меч и булатную палицу под лохмотья перехожего калики или под рясу чуждого миру монаха…

Да, мы здоровая нация, великая и духовно, и физически. Да, мы свободно стремимся вперед, в нас живет воля к мощи. Разумеется, такую же волю мы не вправе отрицать и в других. Но если наш исконный, естественный путь совпадает с исконным, естественным путем другого государства, столкновение неизбежно, неотвратимо и бесполезны попытки его избежать. Подобные столкновения при всем их ужасе глубоко плодотворны: они творят историю, они сжигают отжившее и дают дорогу всему новому, достойному жизни.

Главный фактор прогресса

Все живое должно рождаться в муках – таков закон, таков рок или, если угодно, таково проклятие нашего земного бытия. Отказ от мук – отказ от жизни, от живого творчества. Если нация таит в себе подлинно зиждительные силы, ей нестрашны крестные страдания: она жертвует собою во имя своей «идеи» и слово свое она скажет во что бы то ни стало.

Всемирная история и представляется нам ареною этих постоянных состязаний государств, этой постоянной конкуренции национальных «идей». Внутри каждой державы совершается непрерывный процесс физического и духовного роста, созревания, наконец, умирания. Результаты таких процессов неминуемо сказываются и в междугосударственной жизни. Одни деятели уступают место другим, беспрестанно являются в свет новые факторы развития. «Международный порядок» есть нечто временное и глубоко условное: он всецело обусловлен наличным соотношением наличных сил культурного человечества. И не следует делать из него какого-то мнимо священного принципа, фетиша, которого грех коснуться. Изменится осязательным образом внутреннее состояние одного из государств, деятелей всемирной истории, неизбежно, автоматически нарушится и «международная конъюнктура». Так было, так есть и, вероятно, так будет. И нет оснований жалеть об этом.

«Идеи» культурных государств своеобразно скрещиваются, переплетаются и вместе с тем взаимно враждуют, состязаются, стремятся покорить друг друга. Это – великая, эстетически ценная и плодотворная борьба различных стилей, разнохарактерных способов человеческого бытия. Каждый из них по-своему законен и нужен, каждый по-своему выражает собою универсальное, вселенское начало. Но воистину необходима и взаимная борьба их: она – ручательство, что человечество не застыло на месте, она – главный фактор прогресса. Каждый здоровый государственный организм влечется к расширению, к большей мощи, и каждый ограничивается аналогичными влечениями таких же, как он, организмов. Тут явственно чувствуется печать какой-то высшей мудрости.

Великие войны, подобные переживаемой нами, являются как бы беспристрастным приговором исторического Разума по поводу тяжб между земными государствами. Совершается суд над народами, над их чаяниями, над их «идеями». Органические изменения, за определенный период времени назревшие в отдельных государствах, получают авторитетную санкцию в плане всемирной истории. Внешний, «физический» облик мира приводится в соответствие с его внутренним, духовным обликом. Внутренне оправданные, подлинно законные притязания удовлетворяются, внутренне ложные, пустые поползновения (будь то «наступательного», будь то «оборонительного» характера) терпят заслуженное крушение. Выясняется и устанавливается истинный удельный вес всех участников международного состязания перед верховным трибуналом исторического Промысла.

Так рисуются мне в основных чертах теоретические предпосылки стоящей перед нами проблемы – проблемы Великой России. Текущая война есть переоценка наличного «международного порядка» и вместе с тем испытание физических и духовных сил современных государственных организмов. Ее результаты не могут быть случайными. Ее исход заранее предрешен развитием драматического действия на протяжении всей ныне завершающейся главы исторического процесса, обусловлен объективным смыслом этой главы. Окончится война – вскроется смысл; не ранее: «сова Минервы начинает свой полет лишь с наступлением сумерек».

Образ «Царьград»

Идет борьба различных национально-государственных «идей» и «стилей» современного культурного мира. Каждая великая держава столько же «обороняется», сколько «наступает», ибо каждая стремится удержать свое прежнее достояние и сверх того укрепить его новыми приобретениями. Пока Англия, Россия и Франция не менее изменяли карту мира, чем Германия и Австрия. Пусть Великая Германия увлечена лозунгом Berlin – Bagdad, образ «Царьград» настойчиво манит Великую Россию. Если «германизм» законно гордится величием своей культуры, то мы ему должны (и можем!) противопоставить не менее величественные очертания еще молодой, но уже несомненно яркой культуры русской. О, конечно, здесь перед нами еще большой труд, огромное поле деятельности напряженной работы над собой.

Но, во всяком случае, мы не должны скрывать своих национально-государственных стремлений вширь. Не секрет они ни для наших врагов, ни для наших союзников. Пусть Разум истории рассудит, кто имеет большие права на Константинополь, кто более достоин его: Турция и Германия или Россия. «Принцип сложившегося международного порядка», равно как и «национальный принцип», за Турцию. Но «Дух истории», хочется верить, за нас. Разумеется, многое тут зависит от самой России. Выдержит ли она великое материальное и моральное, физическое и духовное испытание, окажется ли ее национальный гений на высоте стоящих перед ним и уже отчетливо осознанных им задач?..

К Царьграду, казалось, издавна звала нас история. За последнее столетие этот зов нашел живой и вместе с тем вполне сознательный отклик в «душе» нашей родины. Лучшие русские люди указывали на Константинополь как на грядущий путь России: национальные поэты и публицисты подчеркивали глубокий идейный смысл предстоящей «аннексии», активные политики заботились о практической стороне дела, а русский народ приносил кровавые жертвы…

Москва и град Петров, и Константинов град –

Вот царства русского заветные столицы… –

так писал Тютчев еще в 1848 году. Он понимал, что Царьград – это «всемирная судьба России», и был уверен, что настанет время, когда «своды древние Софии, // В возобновленной Византии, // Вновь осенят Христов алтарь».

«Константинополь рано или поздно должен быть нашим», – многократно писал Достоевский в 70-х годах.

Вся современная русская публицистика единодушно исповедует и проповедует то же убеждение. Самые разнообразные теоретические воззрения согласно порождают единый заветный практический лозунг: «В Царьград!».

Русско-турецкие войны фатально вели нас к Босфору. Лучшие исторические традиции русской внешней политики ведут туда же.

И будем верить, Балканская война 1912 года окажется предпоследним этапом на этом пути.

Скоро, скоро узнаем…

А пока вывод ясен. Если руководящим началом нашей политической деятельности является великое русское государство, «Великая Россия», то столь распространенный ныне взгляд на текущую войну как на «войну за европейскую свободу», «войну за попираемые права малых наций», «войну против империализма», «войну против германского милитаризма», «войну против войны» – со всей этой знакомой идеологией и фразеологией придется решительно порвать. Ибо последовательно придерживаться ее возможно лишь с точки зрения узкого, кабинетно отвлеченного (хотя, быть может, и возвышенного) анархического, космополитического идеала, иначе говоря, лишь отвергнув идею государства, лишь отказавшись от «Великой России».

События ноября

октября 30, 2018

610 лет назад

Враг у ворот

Темник Едигей начал осаду Москвы

В начале XV века ханы Золотой Орды сменялись один за другим, а возводил их на престол и свергал темник Едигей, сосредоточивший в своих руках реальную власть. Он успешно воевал против Литвы и ее союзников, включая свергнутого ордынского хана Тохтамыша. А в 1408 году Едигей предпринял поход против Великого княжества Московского.

Оборону столицы возглавил опытный полководец, участник Куликовской битвы удельный князь Владимир Андреевич Серпуховской. Его племянник – великий князь Московский Василий I – тем временем с женой и детьми уехал в Кострому для сбора общерусского войска. Москва приготовилась к длительному противостоянию. 30 ноября 1408 года Едигей был уже на подступах к столице, прошел через сожженный жителями деревянный посад и вскоре попытался взять белокаменный Кремль. Однако москвичи встретили ордынцев стрельбой, продемонстрировав намерение защищаться до конца. Едигею пришлось отказаться от немедленного штурма и начать осаду. Ордынцы предприняли попытку привлечь на свою сторону давнего соперника Москвы – Великое княжество Тверское. Едигей отправил тверскому князю Ивану Михайловичу послание с приказом явиться к нему вместе с войском и артиллерией (последнее было особенно важно) дляучастия в осаде. Однако Тверь проигнорировала это послание: ссора с Москвой на тот момент была ей невыгодна.

Во время осады ордынцы промышляли набегами на другие города – Коломну, Дмитров, Ростов Великий, дошли даже до Нижнего Новгорода и Городца. Три недели враг стоял у стен Московского Кремля, но так и не захватил столицу. А после полученных известий о новой междоусобице в Орде Едигей вынужден был отступить. «Утешением» для него стали 3 тыс. рублей, которые он взял с москвичей в качестве откупа.

 

310 лет назад

Крах мятежного гетмана

Отряд Александра Меншикова захватил ставку гетмана Мазепы – город Батурин

Когда Петру I, который вел войну против шведского короля Карла XII, стало известно о предательстве союзника – гетмана Ивана Мазепы, под угрозой оказался весь план кампании. Здесь важно отметить, что большая часть Войска Запорожского сохранила верность царю, но Мазепа пообещал шведам удобную зимовку в хорошо укрепленном Батурине – своей резиденции. В случае захвата этого города можно было разом лишить шведов обещанной поддержки и наказать сторонников мятежного гетмана.

Нанести такой удар было поручено Александру Меншикову, ближайшему сподвижнику Петра, однако с условием прежде попытаться добиться сдачи города. Впрочем, состоявший из сердюков гарнизон под командованием полковника Дмитрия Чечеля не принял предложения царского фаворита. 2 (13) ноября 1708 года Батурин пал, большинство сердюков были убиты, а их старейшины захвачены в плен и доставлены к Петру I. По одной из версий, успех штурма русских войск определил перебежчик по имени Иван Нос, который показал наступавшим тайный ход в батуринскую крепость. После взятия город был практически полностью уничтожен: рассчитывавшему найти там приют на зиму Карлу XII осталось одно пепелище.

Обстоятельства захвата Батурина до сих пор служат поводом для политических спекуляций. Как когда-то сторонники гетмана Мазепы, украинские историки обвиняли и обвиняют русские войска в истреблении всех без исключения жителей и защитников города. Но стремительные действия Меншикова в отношении Батурина были вынужденной мерой, вызванной предательством Мазепы, а население по большей части успело уйти из города еще до штурма. Сохранились документы, свидетельствующие о том, что впоследствии имели место прошения жителей Батурина вновь поселиться на старых местах.

 

250 лет назад

«Гром победы, раздавайся!»

Екатерина II объявила войну Турции

Поводом к войне стал инцидент во время боевых действий, которые Россия вела в Речи Посполитой, защищая интересы польских православных. Преследуя отряд Барской конфедерации, казаки вторглись в Приднестровье, на территорию Османской империи. Это вызвало дипломатический скандал. Русского посла в Турции Алексея Обрескова заточили в Семибашенном замке. Вскоре был объявлен сбор турецкой армии для похода на Россию. При этом Османская империя заручилась политической поддержкой Франции, которая была крайне не заинтересована в усилении русского влияния в Речи Посполитой. 18 (29) ноября 1768 года императрица Екатерина II подписала манифест об объявлении войны Турции.

Союзником османов в этой войне было Крымское ханство. Решающие сражения состоялись в 1770 году, когда русская армия под командованием генерала Петра Румянцева разгромила превосходившие ее по численности турецко-крымские силы при Рябой Могиле, Ларге и Кагуле. Крупнейшей победой России на море стала Чесменская битва, когда верх над турецким флотом одержала эскадра под командованием графа Алексея Орлова и адмирала Григория Спиридова. Летом 1771 года русские войска заняли Крым. Война завершилась подписанием Кючук-Кайнарджийского мира, по условиям которого Крымское ханство объявлялось независимым от Османской империи, Россия получила Большую и Малую Кабарду, Азов, Керчь и Ени-Кале, Кинбурн с округой и прилегавшей к нему степью между Днепром и Бугом, а также заветный доступ в Черное море с правом ходить по турецким водам. Кроме того, Османская империя обязывалась выплатить России контрибуцию в размере 4,5 млн рублей.

75 лет назад

Награда полководцам

Верховный Совет СССР учредил орден «Победа»

Этот орден предназначался для награждения лиц высшего командного состава «за успешное проведение таких боевых операций в масштабе нескольких или одного фронта, в результате которых в корне меняется обстановка в пользу Красной армии». Первый эскиз высшего полководческого ордена был создан сотрудником Управления штаба тыла Красной армии полковником Николаем Нееловым. Начальник тыла РККА генерал армии Андрей Хрулев поддержал его замысел и представил проект Верховному главнокомандующему Иосифу Сталину, который дал ордену название «Победа». Итоговый эскиз был выполнен художником Алексеем Кузнецовым. 8 ноября 1943 года вышел указ об учреждении нового ордена.

Поскольку при изготовлении его знаков использовались платина, золото, серебро, бриллианты и рубины, орден «Победа» стал самым дорогим в истории советских наград, а по количеству произведенных награждений (всего было выпущено 19 орденов) – самым редким. Первое награждение состоялось 10 апреля 1944 года: кавалерами ордена стали Сталин и маршалы Советского Союза Георгий Жуков и Александр Василевский. Позже этой награды были удостоены маршалы Иван Конев, Константин Рокоссовский, Родион Малиновский, Федор Толбухин, Леонид Говоров, Семен Тимошенко, Кирилл Мерецков и генерал армии Алексей Антонов. В 1945-м Сталин, Жуков и Василевский стали дважды кавалерами ордена «Победа». В том же году эту награду получили и пять иностранцев: маршал Польши Михал Жимерский, маршал Югославии Иосип Броз Тито, Верховный главнокомандующий союзными экспедиционными вооруженными силами в Западной Европе генерал армии Дуайт Эйзенхауэр (США), командующий группой союзных армий в Западной Европе фельдмаршал Бернард Лоу Монтгомери (Великобритания) и король Румынии Михай I. 20 февраля 1978 года орденом «Победа» был награжден генеральный секретарь ЦК КПСС Леонид Брежнев, но в 1989-м это решение отменили как противоречащее статуту ордена.

70 лет назад

Корабль революции

Крейсер «Аврора» прибыл к месту вечной стоянки у Петроградской набережной в Ленинграде

Залп «Авроры» 25 октября (7 ноября) 1917 года стал сигналом к началу штурма Зимнего. Как высокопарно выражались в советские времена, революционный крейсер возвестил о наступлении новой эры. До августа 1944 года «Аврора» верой и правдой служила на Балтийском флоте как боевой и учебный корабль. Вскоре после снятия блокады Ленинграда исполнительный комитет Ленсовета принял постановление, согласно которому легендарный крейсер надлежало установить у Петроградской набережной в качестве музея-памятника истории флота и учебного блокшива только что созданного Ленинградского нахимовского военно-морского училища. Однако «Аврора» нуждалась в ремонте. Какое-то время корабль провел в кронштадтском доке, а в 1945-м снялся в фильме в роли… другого героического крейсера – «Варяга». В ноябре 1947 года «Аврора» принимала участие в праздновании 30-летия Октября. Наконец, 17 ноября 1948 года крейсер был пришвартован у Петроградской набережной в Ленинграде. В этот день на его борт поднялись воспитанники нахимовского училища. На корабле организовали музей, в экспозиции которого были представлены предметы быта и вооружения экипажа, военно-морская униформа, а также реликвии, связанные с событиями 1917 года. Посетителям были доступны машинное отделение и рубка корабля.

Ветеран двух мировых войн, мемориальный крейсер стал одним из символов Ленинграда – Санкт-Петербурга, героем книг, фильмов и песен. Его изображения можно встретить на монетах, картинах и плакатах. В 2016 году он вновь вернулся к месту вечной стоянки после двух лет очередного ремонта. Теперь музейная экспозиция, открытая на «Авроре», посвящена истории корабля как участника трех войн – Русско-японской, Первой мировой и Великой Отечественной. Кроме того, по фотографиям и архивным чертежам был восстановлен корабельный храм, упраздненный в 1917 году.

25 лет назад

Новый старый герб

Двуглавый орел снова стал государственным символом России

Идея вернуть исторический герб впервые прозвучала в России в 1991 году. Комитет по делам архивов Совета министров РСФСР рекомендовал использовать в качестве герба России изображение золотого двуглавого орла на красном поле, но внесение соответствующих законопроектов в Верховный Совет было отложено. В отличие от красного флага с вертикальной синей полосой, который сменился на привычный для нас сегодня триколор уже в 1991-м, старый герб РСФСР с серпом и молотом сохранялся и после распада Советского Союза. На протяжении последующих двух лет продолжались дискуссии о том, как должен выглядеть новый герб, предлагались варианты изображения двуглавого орла без всяких атрибутов и геральдического щита с Георгием Победоносцем на груди (как и в 1917 году при Временном правительстве), обсуждался цвет орла (черный, белый или золотой) и другие детали.

Наконец, 30 ноября 1993 года указом президента Бориса Ельцина было утверждено Положение о Государственном гербе Российской Федерации. Согласно ему, таковым отныне являлось «изображение золотого двуглавого орла, помещенного на красном геральдическом щите; над орлом – три исторические короны Петра Великого (над головами – две малые и над ними – одна большего размера); в лапах орла – скипетр и держава; на груди орла на красном щите – всадник, поражающий копьем змея». За основу нового герба был взят Малый герб Российской империи, хотя при этом имеют место и существенные отличия. Цвет орла поменялся с черного на золотой, с его крыльев исчезли щиты с гербами царств, входивших в Российскую империю (в том числе Царства Польского, Царства Грузинского и Великого княжества Финляндского). Кроме того, всадник на щите теперь оказался повернут в другую сторону, вокруг самого щита отсутствует цепь ордена Святого апостола Андрея Первозванного и орел помещен не на золотом, а на красном поле. Вместе с тем на гербе остались изображения скипетра, державы и корон, несмотря на то что нынешняя Россия является республикой. Их присутствие трактуется так: «Три короны олицетворяют суверенитет как всей Российской Федерации, так и ее частей, субъектов Федерации. Скипетр с державой, которые двуглавый орел держит в лапах, символизируют государственную власть и единое государство».

Ордынская провинция

октября 29, 2018

Монгольская империя установила контроль над огромными пространствами Центральной Азии, Южной Сибири, Ближнего Востока, Китая, Тибета и Восточной Европы (в том числе над русскими княжествами). Центр ее был в далеком Каракоруме, в Монголии. Однако в 60-х годах XIII века империя распалась на части. В итоге Крымский полуостров оказался одним из улусов нового государства, выделившегося из состава Монгольской империи, – государства, которое нам известно под названием Золотая Орда. Его столицей поначалу стал город Сарай-Бату, располагавшийся в низовьях Волги.

Легкое завоевание

Впервые монголы ворвались на Крымский полуостров, преследуя одну из половецких орд. Современник этих событий арабский летописец Ибн ал-Асир сообщал об этом так: «Придя к Судаку, татары овладели им, а жители его разбрелись; некоторые из них со своими семействами и своим имуществом взобрались на горы, а некоторые отправились в море». В Судакском синаксаре – греческой рукописной книге религиозного содержания, хранившейся в Средние века в одном из христианских монастырей Сугдеи (так называли Судак византийцы), на полях которой местные монахи делали записи о важнейших событиях жизни города, – это вторжение датируется 27 января 1223 года.

Первое появление монгольских полчищ в Крыму носило характер набега. Завоевание произошло чуть позже, в 1239 году. Полуостров был сравнительно легко завоеван монголами. Ключевую роль сыграли его географические особенности. Тогда, как и сейчас, он делился на две неравных по площади и непохожих друг на друга по климатическим условиям части – степной Крым и Крым прибрежный, горный (непосредственно Южный берег Крыма).

Это определило и различия в складывавшихся экономических укладах. Степной Крым – это прежде всего кочевники, поскольку такая территория наиболее подходила для ведения кочевого скотоводства. Что же касается Южного берега Крыма, то там традиционно проживали оседлые народы, которые занимались земледелием. А после того как на полуострове появились итальянцы (венецианцы и генуэзцы), начала процветать и торговля.

Деление Крыма на две разных в экономическом и географическом отношении части обусловило то, что и в политическом смысле он не представлял собой единого целого. К моменту монгольского нашествия Южный берег (портовые города и их сельская округа) принадлежал в основном итальянцам – это были владения морских республик, которые активно вели международную торговлю. Степную же часть полуострова занимали кочевники. И когда монголы пришли на эту территорию, им не нужно было завоевывать единое государство. Они столкнулись, как и в случае с русскими княжествами, с конгломератом самых разных государственных или полугосударственных образований.

Этим и объясняется та относительная легкость, с которой монголы, вторгнувшись в Крым, подчинили себе все эти образования. Впрочем, все они так или иначе продолжили свое существование, правда уже на других политических условиях – как данники великого хана.

К 1250-м годам Крым превратился в провинцию на окраине громадной империи. Для понимания политической структуры, сложившейся на полуострове в середине XIII века, важны сведения фламандского монаха-францисканца Гийома де Рубрука, совершившего по поручению французского короля Людовика IX путешествие к монголам. Он высадился в Солдайе (так называли Судак итальянцы) 21 мая 1253 года и проследовал к Перекопу (далее его путь лежал в Каракорум). Им достаточно подробно были зафиксированы интересовавшие его сведения о самом полуострове и о населявших его народах. Среди прочего Рубрук привел и закрепившееся, видимо, уже тогда за Крымом наименование «Газария», использовавшееся, вероятнее всего, главным образом латиноязычными купцами. Название это традиционно связывают с хазарами («Хазария»), в сферу влияния которых некогда входил полуостров. Однако Рубрук зафиксировал и его греческую транскрипцию (тем самым указав на соответствующее происхождение) – «Кассария», или «Цезария», то есть «цезарская» земля, что, судя по всему, являлось у местного христианского населения реминисценцией ситуации не менее чем полувековой давности.

Столицей Крымского улуса Монгольской империи (а потом и Золотой Орды) и резиденцией улусного эмира стал город Кырым – Крым (другое название – Солхат, ныне Старый Крым), построенный завоевателями на юго-востоке полуострова, в долине реки Чурюк-Су, у подножия горы Агармыш. Возможно, именно здесь в 1257 году (до 1280-го) начали чеканить первые крымские монеты. Это были анонимные серебряные дирхемы, выпущенные от имени улусных наместников, без тамги, с легендой «Амир» и «Кырым».

Город Крым являлся транзитным и таможенным центром полуострова до середины XIV века. Он не имел ни античного, ни раннесредневекового прошлого и был выстроен завоевателями на пустом месте с единственной, по всей видимости, целью – контролировать следование торговых караванов через Крымское предгорье в степь, а с 1260-х годов и в генуэзскую Кафу (Феодосию). Со временем название города распространилось на весь полуостров: Таврика стала Крымом. Как считал историк Василий Бартольд, это название города вытеснило прежнее – Солхат – на рубеже XIV–XV веков.

Пестрая картина

В результате монгольского нашествия этнический состав населения полуострова не сильно изменился. В его степной части по-прежнему жили кочевники, которые говорили на тюркских языках. Южный берег Крыма еще очень долгое время – практически вплоть до XVIII века – отличался весьма пестрым христианским населением, говорившим и на греческом, и на армянском, и на итальянском. При этом до середины XVI столетия, если верить сведениям посланника Священной Римской империи в Стамбуле фламандца Ожье де Бусбека, на полуострове проживали готы, которые говорили на «германском наречии».

Столь неоднородный состав населения (и в этническом, и в религиозном, и в культурном аспекте) был связан со все тем же обусловленным географическими особенностями делением полуострова на две части. Именно поэтому Крым всегда – на протяжении тысячелетий, всей своей истории – представлял собой очень пеструю этно-конфессиональную картину. Причем здесь никогда не было тотального доминирования какого-то одного этноса. Тут было смешение языков, смешение культур и религий. И монгольское нашествие, в принципе оказавшее очень большое влияние на Крым и много чего сюда привнесшее, кардинально эту пеструю картину не изменило.

Причиной сохранения такой «пестроты», судя по всему, стала религиозная и культурная толерантность завоевателей. Особенно поначалу. Монголы, будучи язычниками, довольно терпимо относились к тем, кто исповедовал другие религии. Уже давно замечено, что язычники, в отличие, скажем, от представителей монотеистических религий, практически никогда не проявляли религиозной нетерпимости. Ситуация несколько изменилась с принятием ордынцами ислама.

Часто говорят, что в начале XIV века ислам стал государственной религией Золотой Орды. Но в действительности, конечно, такого понятия, как государственная религия, в то время еще не существовало. Речь в данном случае может идти лишь о религии, которую приняло большинство правящей элиты – прежде всего сам хан и его окружение. Однако нужно понимать, что и после этого значительная часть населения Орды оставалась языческой. Исламизация верхушки общества не сильно и не сразу эту картину меняла. И вплоть до того, как ислам утвердился как государственная религия уже в прямом смысле слова, то есть до того момента, когда институты ислама стали составной частью государства, каких-либо особых проявлений религиозной нетерпимости в Крыму не было.

Не стоит забывать, что «внутри» Крымского улуса Золотой Орды существовали и другие государственные образования. Безусловно, тут следует вспомнить православное княжество Феодоро, а также многочисленные итальянские крепости-колонии, в первую очередь генуэзские.

Разумеется, итальянские колонии представляли собой особый тип государственных образований, поскольку фактически управлялись финансовыми организациями. Так, Кафа с определенного момента была передана под юрисдикцию генуэзского Банка святого Георгия – самого мощного тогда в Европе. Ордынские власти на протяжении многих лет пользовались услугами итальянских купцов, как и предоставляемыми итальянцами ссудами. Стоит отметить, что это было взаимовыгодное сотрудничество. Независимость (относительную, безусловно) таких государственных образований обеспечивала им их политическая лояльность, регулярно подтверждаемая выплатой дани ордынскому хану. Именно это создало основу для длительного существования крепостей-колоний – вплоть до турецкого завоевания Крыма, то есть до 1475 года. Все это время – с момента прихода на полуостров монголов до последней четверти XV века – итальянские фактории существовали как полунезависимые или даже де-факто независимые.

Эпоха расцвета

Расцвет Крымского улуса, как и всей Золотой Орды, пришелся на период правления в Сарае-Берке, куда была перенесена ордынская столица, хана Узбека (1312–1341). Именно к этому времени относится важнейшее событие в золотоордынской истории – принятие ислама. Сам хан стал известен также под мусульманским именем Мухаммад. Позднейшая традиция приписывала выбор Узбеком этой веры тому влиянию, которое оказали на него чудеса странствующего проповедника Бабы Туклеса, по легенде вышедшего невредимым из раскаленной печи. Однако более вероятно, что принятие ислама и последующее его распространение среди подданных Золотой Орды объяснялось вполне прозаическими причинами: тем самым хан хотел укрепить центральную власть и пресечь усиление улусов, в том числе и Крыма.

Годы правления хана Узбека и его сыновей Тинибека и Джанибека стали периодом наивысшего расцвета золотоордынских городов Восточного Крыма, в первую очередь Судака и Солхата. При Узбеке активно развивались экономика и торговля Крыма и прилегающих к нему областей с христианским миром. Главными участниками этой торгово-экономической деятельности являлись соперничавшие между собой города Венеция и Генуя. Любопытно, что согласно ярлыкам (грамотам) Узбека и его преемников (сына Джанибека и внука Бердибека) ввозная пошлина с христианских кораблей была отписана на имя знаменитой ханши Тайдулы, жены Узбека (в чем, возможно, заключалась одна из причин ее симпатии к христианам).

Крым имел тесные торговые связи со столицей Золотой Орды Сараем, Дешт-и-Кипчаком (Половецкой степью), Мамлюкским султанатом (Египтом), исламской Малой Азией (включая Киликию), Южной и Восточной Европой (в том числе Великим княжеством Литовским и Москвой) и Латинской Романией (позже палеологовским Константинополем). Активны были связи Крыма и со Средней Азией через Поволжье.

На время правления хана Джанибека (1342–1357) пришлась страшная эпидемия чумы, начавшаяся в 1346 году при осаде генуэзской Кафы и охватившая огромные территории. Как отмечала одна из русских летописей, «мор бысть на бесермен силен, яко не мочи их ни погребати». И тем не менее об этом периоде говорят как о золотом веке в истории Золотой Орды. Современники и позднейшие историки считали Джанибека великим правителем. Например, хивинский хан и историк Абу-л-Гази (1603–1664) называл Джанибека «справедливым». Известен и еще один, не менее яркий эпитет – «азиз» (что значит «святой»), приведенный в сочинении «Таварих-и гузида – Нусрат-наме» (начало XVI века). Примечательно, что даже русские источники, несмотря на то что хан был мусульманином, упоминают о нем как о «добром царе Чанибеке».

Согласно одной из версий, «справедливый хан» был убит. Так или иначе, после смерти Джанибека на престол взошел его сын Бердибек (1357–1359). Тюркский историк Утемиш-хаджи (XVI век) писал о нем так: «Очень глупым и безрассудным человеком был этот Бердибек. Убивал он своих родственников… в страхе, что оспорят они ханство у него». Видимо, опасался Бердибек не зря: он погиб в результате заговора. С его гибелью Золотая Орда вступила в полосу затяжного кризиса. В русских летописях этот период ее истории получил название «великой замятни» (в тюркских источниках – «булгак»).

На протяжении более чем двух десятилетий в Сарае один за другим мелькали ханы, кратковременное правление которых прерывалось с помощью яда или кинжала. В итоге государство ослабевало и уменьшалось в размерах.

В Крыму упрочили свои позиции генуэзцы, фактически контролировавшие этот важный участок на стыке морского и сухопутного торгового пути между Востоком и Западом.

Закат государства

В тот период происходила дезинтеграция Золотой Орды, в частях огромного организма которой зарождались ростки сепаратизма. И Крымский полуостров, прежде всего в силу своей географической обособленности, стал одним из тех регионов, где сепаратизм развивался с наибольшей силой. Крымский темник Мамай без преувеличения был одной из пружин этих центробежных процессов. Его деятельность – это сначала многочисленные попытки влиять на судьбы всего государства, а потом, после их провала, попытка обособиться от этого государства.

После очередной междоусобицы в 60-х годах XIV века Золотая Орда фактически распалась на две части – восточную и западную. В этой сумятице едва ли не ключевую роль играл Мамай, женатый на дочери хана Бердибека. Опираясь на местные племена, он сумел создать, по сути, подчиненное ему причерноморское ханство, в состав которого входили улусы с населявшими их половцами, ясами и касогами. Кроме того, союзником Мамая стала Генуя в лице ее черноморских факторий.

Орда Мамая практически превратилась в самостоятельное государство. Крымский темник провозглашал своих ставленников ханами и не один раз захватывал золотоордынскую столицу. С переменным успехом ему это удавалось вплоть до конца 1370-х годов.

В междоусобной борьбе, воспользовавшись тем, что Мамай выступил в поход против русских княжеств, новым ханом стал Тохтамыш, на время положивший конец смуте и укрепивший центральную власть в Золотой Орде. Удаче Тохтамыша способствовало тяжелое поражение наспех собранных сил Мамая от русских войск князя Дмитрия Донского в битве на Куликовом поле 8 сентября 1380 года (в русских источниках это сражение часто называют Мамаевым побоищем). Вскоре Тохтамыш, используя ослабление своего политического противника, победил его на реке Калке. Мамай бежал в Крым и попытался найти убежище у генуэзцев в Кафе, но был убит.

Новый, легитимный правитель – представитель рода Чингисидов Тохтамыш – принял ряд решительных мер к воссозданию единства Орды, в частности временно восстановил ее власть над усиливавшейся Русью. Однако в середине 1390-х годов против него выступил Тимур (Тамерлан) – основатель громадного среднеазиатского государства со столицей в Самарканде.

В Крыму находились владения сторонника Тохтамыша Бека-хаджи, и, преследуя его, один из отрядов Тимура вторгся на полуостров и подверг его разгрому и опустошению, совершив путь от Перекопа до Керченского залива. Пострадали все крымские города, включая генуэзские и столицу княжества Феодоро – Мангуп. Дошли полчища «железного хромца», как называли Тимура современники, и до тихо угасавшего Херсонеса (Корсуни), которому был нанесен практически смертельный удар.

В 1399-м вершителем судеб Золотой Орды стал эмир Едигей, в том же году предпринявший поход на Крым. Снова многие города полуострова подверглись разрушению. Едигей сжег Херсонес, после чего город уже не смог восстановиться.

История Крымского улуса завершилась в середине XV века. Золотая Орда распалась, и появились новые государства, которые, будучи генетически связаны друг с другом и имея своими правителями близких родственников, обрели самостоятельность. Среди таких государств было и Крымское ханство. Однако независимым оно оставалось недолго: в 1475 году на полуостров пришли турки. Вскоре Крымское ханство – некогда часть огромной империи Чингисидов – попало под власть империи Османов.

 

Мангупский оазис

Княжество Феодоро – осколок православного мира, зажатый между владениями католической Генуи и уже принявшей к тому времени ислам Золотой Орды, – образовалось из бывших византийских владений в Крыму.

Территория княжества занимала западную часть горного Крыма. В период расцвета Феодоро его границы на востоке проходили как минимум в районе современной Алушты, где форпостом являлась крепость Фуна. На западе владения княжества завершались прибрежными территориями, вероятно, от окрестностей постепенно угасавшего Херсонеса (теперь это окраина Севастополя) до устья реки Бельбек. Эта река стала северной границей Феодоро с Крымским улусом Золотой Орды, а с середины XV века – с Крымским ханством. На территории княжества проживали крымские готы, армяне, греки, аланы, существовали еврейская и караимская общины. Общая численность его населения могла достигать 150 тыс. человек, если учитывать данные генуэзского документа, указывающего, что здесь насчитывалось 30 тыс. домов (имеется в виду количество домовладений, жилых усадеб).

Княжество Феодоро практически не оставило письменных источников, и первое достоверное упоминание о нем относится к XIV веку. Скорее всего, пестрый этнический состав его населения был определен пограничным положением княжества, однако ключевую роль в формировании культуры Феодоро играли связи с Византией и, если смотреть шире, включенность в православный мир. В середине 1390-х годов княжество подверглось разорению во время войны Тимура (Тамерлана) с Тохтамышем, но уже в 1420-е оно достигло периода своего расцвета, который связывают с именем князя Алексея, находившегося, судя по всему, в близком родстве с правящей в Константинополе династией Палеологов. При нем была отстроена столица княжества – Мангуп (другое название – Дорос), в том числе возведены базилика и дворец. С 1425 года в орнаментах, украшавших здания в Мангупе, появилось изображение двуглавого орла – родового герба Палеологов.

Когда в 1453 году под натиском османов пал Константинополь, Феодоро оказалось чудом сохранившимся осколком византийского мира. Эту роль княжества оценили и московские князья. Иван III после женитьбы на племяннице последнего византийского императора Софье Палеолог (1472) попытался упрочить связь Рюриковичей с родственниками своей второй супруги и женить сына от первого брака Ивана Молодого на дочери мангупского князя. Переговоры в 1474 году прошли успешно, однако прибывшие вскоре в Феодоро послы Ивана III уже не смогли осуществить возложенную на них миссию, поскольку в 1475-м столица княжества в числе многих других крымских городов была осаждена турками, пришедшими на полуостров. Осада Мангупа продолжалась полгода. По преданию, среди его защитников были и москвичи.

После падения столицы княжество, оказавшееся под властью Османской империи, быстро пришло в запустение. Взятие Мангупа турками было с горечью отмечено в русских летописях. Особенное внимание этому событию на Руси уделяли в период военных действий Ивана III на реке Угре. В 1480 году упоминания о трагической судьбе крымского православного княжества звучали как предостережение об опасности продления ордынского владычества и как пример, вдохновляющий на освободительную борьбу.

Варвара Рудакова

Вотчина Мамая

октября 29, 2018

Связь Мамая с Крымом неслучайна, поскольку тут располагался наследственный домен его рода Киятов, основатель которого приходился родным братом отцу Чингисхана. Одним из известных Киятов был золотоордынский военачальник Бурундай, хорошо знакомый внимательным читателям русских летописей. Это он разгромил войска великого князя Владимирского Юрия Всеволодовича и убил его на реке Сити (1238), а затем совершил поход против галицкого князя Даниила Романовича, заставив его срыть все крепости и, соответственно, забыть о противостоянии с Золотой Ордой (1259). Согласно восточным средневековым хроникам, на рубеже 1230–1240-х годов Бурундай вместе с Шибаном, братом Батыя, участвовал в завоевании Крыма, после чего, вероятно, и получил здесь владения, которые по наследству передавались его потомкам.

Ханский зять

Один из потомков Бурундая, Тулук-Тимур, в начале XIV века стал темником (фактически военным губернатором) Солхата (другое название – Крым, современный Старый Крым) и занимал этот пост около трех десятилетий.

Арабский путешественник Ибн Баттута, который видел его в 1334 году, сообщил, что тот пользовался милостью хана Узбека и другие наместники золотоордынских областей оказывали ему всяческий почет. Тулук-Тимур умер около 1338 года. Некоторое время спустя новым темником стал его внук Алибек, управлявший туменом Солхат в 1356–1358 годах, – это был отец Мамая.

После его смерти во главе тумена был поставлен двоюродный дед будущего знаменитого темника Мамая – Кутлуг-Тимур, умерший в 1359 году. Таким образом, Мамай, который родился около 1330 года, причем, по-видимому, именно в Крыму, имел все основания считать должность солхатского темника наследственной и надеялся ее получить. Но хан Бердибек предпочел отдать эту должность Кутлуг-Буге – родственнику своей бабки Тайдулы, влиятельной вдовы упомянутого выше хана Узбека. Это решение оскорбило Мамая, и он, по словам среднеазиатского автора XVI века Утемиша-хаджи, «забрал правое крыло и ушел с племенами в Крым», то есть отбыл в свои семейные владения вместе с многочисленными родственниками и приверженцами.

Как известно, хан Бердибек пришел к власти не вполне законным путем: в борьбе за трон он, согласно некоторым сведениям, приказал умертвить своего отца Джанибека и уничтожил более десятка близких родичей. Естественно, для того, чтобы удержать власть, ему была необходима поддержка могущественных золотоордынских эмиров, а потому ссора с таким влиятельным представителем рода Киятов, каким являлся Мамай, хану была совершенно не нужна. Чтобы задобрить его, Бердибек выдал за него замуж свою дочь Тулунбек и сделал его беклярибеком, то есть фактически первым министром и верховным главнокомандующим золотоордынскими войсками.

Однако стремительный карьерный взлет Мамая оказался недолгим: в том же 1359 году Бердибек был убит и его зять лишился своего высокого поста. Около двух лет Мамай провел в Сарае, столице Золотой Орды, при дворе ханш из рода Батыя, родственником которых стал благодаря женитьбе на дочери Бердибека. Но в 1361 году, после целой серии государственных переворотов, низвержений и убийств нескольких ханов и расправ со многими влиятельными сановниками, он принял решение вернуться в родной Крым, поскольку не мог чувствовать себя в безопасности в столице. Это не было бегством: вместе с ним на полуостров отправились его многочисленные приверженцы и, что особенно важно, уцелевшие ханши и царевичи из рода Батыя.

«Мамаева Орда»

В русских летописях при описании событий с этого времени стало фигурировать выражение «Мамаева Орда», что дало основание историкам утверждать, будто Мамай решил отделить Крым и прилегающие к нему территории Северного Причерноморья от Золотой Орды и стать там самостоятельным правителем. Еще больше убеждает в подобном его намерении обнаруженная нумизматом XIX века Христофором Френом монета с надписью «Мамай, хан правосудный». Впрочем, впоследствии такое прочтение надписи на монете было признано ошибочным, как, судя по всему, и само предположение о «сепаратизме» Мамая. Очевидно, под «Мамаевой Ордой» подразумевалась всего лишь его ставка, которая являлась также и ставкой ханов из рода Батыя, которых он стал возводить на престол с 1362 года и при которых вновь занял пост беклярибека, сохраняя его вплоть до своей гибели в 1380 году.

Провозглашались его ставленники ханами именно в Крыму, и отсюда вместе с ними Мамай неоднократно совершал походы на Сарай, который захватывал в 1362, 1367, 1370 и 1374 годах. Каждый раз его вытесняли оттуда конкурирующие ханы, и ему приходилось возвращаться на полуостров, где он набирал новые войска и, выждав подходящий момент, предпринимал очередную попытку завладеть столицей.

Став беклярибеком при своих «марионеточных» ханах (Абдаллахе, Тулунбек-ханум и Мухаммад-Булаке), Мамай уже не довольствовался властью только над собственными семейными владениями в Крыму и стремился укреплять контроль над золотоордынскими туменами на полуострове – Солхатом и Кырк-Ером (другое название – Чуфут-Кале), что, конечно, не могло нравиться их наместникам. В результате, когда Мамай и его ставленник хан Абдаллах вынуждены были оставить Сарай и вернулись в Крым, оказалось, что солхатский темник Кутлуг-Буга еще в 1363 году, не желая признавать их власть, решил укрепить свой город и приказал жителям вырыть оборонительный ров. Разгневанный тем, что Солхат, столько десятилетий находившийся под властью представителей его рода, восстал против него, Мамай собрал войско и осадил «мятежный» город.

Один армянин, живший во время осады в Солхате, писал в августе 1365 года, что «люди и животные со всей страны, простиравшейся от Кец [Керчи. – Р. П.] до Сарукармана [Херсонеса. – Р. П.], собрались тут; и Мамай [сейчас] в Карасу с многочисленными татарами; и наш город дрожит и шатается». Далее сообщалось, что «скорбь объяла все границы города Крым, ибо начальник-князь его не смог противостоять; будучи побежденный, сбежал; и [нападавшие] присоединили к войску около 2000 мужчин и, забрав вместе с припасами оружия, увели на мол». Иными словами, сил Кутлуг-Буги оказалось недостаточно для такого противостояния, наместник и его воины обратились в бегство, и Мамай беспрепятственно вошел в город, возглавив, вероятно, с этого момента, подобно своим предкам, солхатский тумен. Желая, видимо, показать, что он лишь восстановил порядок, Мамай не стал разрушать Солхат, а ограничился тем, что взял 2 тыс. горожан в свое войско, а также захватил запасы оружия.

«Господин господ»

Когда в 1367 году Мамай вместе с Абдаллахом вновь отправился на завоевание Сарая, один из его соперников Хаджи-Черкес, наместник Хаджи-Тархана (Астрахани), в Крыму провозгласил ханом некоего Ульджай-Тимура, потомка Туг-Тимура (брата Батыя), который также имел родовые владения на полуострове. Правда, в Крыму новому претенденту на золотоордынский трон закрепиться не удалось, и он двинулся в Поволжье, а через год-два и вовсе сошел с политической сцены. После этого Крым уже не восставал против Мамая.

Примечательно, что Мамай получил необычный титул, который в русских летописях зафиксирован как «дядин», а в средневековых итальянских источниках – как titanus или lo Titano. По мнению некоторых исследователей, этот титул является производным от слова «титям» (так в Монгольской империи называли высокопоставленных чиновников с особыми полномочиями), а с точки зрения других, он берет начало от древнетюркского слова «тудун» (так именовали еще наместников Хазарского каганата в Крыму). Как бы то ни было, этим титулом Мамай, несомненно, стремился подчеркнуть, что он обладает большей властью над полуостровом, чем любой из его предшественников-темников. Не случайно армянские источники, датируемые 1370-ми годами, сообщали о «миродержавии» Мамая и даже «ханстве», называя его «господином господ».

К середине 1370-х Мамай и его ставленник хан Мухаммад-Булак окончательно проиграли борьбу за Сарай и были вынуждены довольствоваться контролем над Крымом и Северным Причерноморьем. Арабский ученый Ибн Халдун, писавший в начале XV века, излагал эти события следующим образом: «Хаджи-Черкес, владетель Менджу-Тархана [Хаджи-Тархана, то есть Астрахани. – Р. П.], двинулся на Мамая, победил его и овладел Сараем. Мамай отправился в Крым и стал править им независимо».

Изменившаяся политическая ситуация заставила беклярибека задуматься о защите своих владений и подконтрольных ему городов и областей. Любопытно, что его предки ни в собственном домене, ни в Солхате никогда не принимали никаких мер для повышения их обороноспособности. Тут надо сказать, что золотоордынские города традиционно не обносились стенами. Только Кутлуг-Буга, как отмечалось выше, укрепил Солхат оборонительным рвом, и то в борьбе против самого Мамая.

Натиск генуэзцев

Между тем необходимость в укреплениях действительно существовала, поскольку к борьбе за контроль над полуостровом подключилась «третья сила» – генуэзцы, владевшие крепостями-колониями на Южном берегу Крыма, главной из которых была Кафа (Феодосия). В конце 1350-х они начали натиск на православное княжество Феодоро, являвшееся вассалом Золотой Орды, а еще ранее захватили город Чембало (Балаклаву).

В 1365 году, когда Мамаю пришлось подавлять «мятеж» Кутлуг-Буги, генуэзцы взяли Солдайю (Судак), превратив ее в мощную крепость, а потом, пользуясь периодическим отсутствием Мамая в Крыму, постепенно распространили свою власть на 18 поселений Судакской долины. Таким образом, границы генуэзских владений почти вплотную приблизились к Солхату и родовым владениям Киятов. На новоприобретенные территории призывались генуэзские чиновники и гарнизоны из наемников.

Отметим, что поначалу Мамай предпочитал не замечать усиления генуэзцев, поскольку его помыслы до середины 1370-х годов были устремлены в сторону Сарая и он прекрасно понимал, что противостоять одновременно другим претендентам на ханский престол и генуэзским колониям в Крыму невозможно. Поэтому долгое время Мамай поддерживал мирные отношения с генуэзцами и даже побывал в Кафе в 1374 году, где его с почетом встретили местные власти, вручившие ему богатые дары. Однако, когда после ряда поражений он был вынужден окончательно отказаться от попыток захвата Сарая и Крым вновь, как и в начале 1360-х, стал центром его владений, Мамай осознал, что если и далее будет игнорировать генуэзскую экспансию, то рискует лишиться контроля над полуостровом. В 1375 году он внезапно захватил 18 судакских поселений, тем самым отодвинув границы генуэзских владений. Более того, он отдал приказ возвести стены вокруг Солхата на случай, если генуэзцы попытаются взять реванш. Так Солхат стал первым из золотоордынских городов, окруженным стенами, причем для их возведения камень возили даже из Солдайи.

Вероятно, генуэзцы не ожидали столь решительных действий от Мамая, еще недавно демонстрировавшего им свою благожелательность. Они не решились потребовать возврата отобранных у них территорий и даже сохранили с беклярибеком мирные отношения. В частности, известно, что и в конце 1370-х годов генуэзские власти направляли Мамаю подарки и дружественные послания, а один из сыновей Мамая принимал в Солхате викария Кафы и давал в его честь обед. Как оказалось впоследствии, генуэзцы притворялись так же, как и сам Мамай до 1375 года, и занимали выжидательную позицию.

Мамаевы побоища

Обострение отношений с русскими княжествами заставило Мамая предпринять серию походов против них, которые завершились хорошо известными по русским летописям побоищем на реке Пьяне (1377), не принесшим беклярибеку желаемых результатов, и битвой на реке Воже (1378), вообще закончившейся его поражением. Поэтому Мамай, объявив сбор войск в Крыму, сам отправился в свои владения на Дону, откуда намеревался совершить масштабный поход на русские земли, чтобы вновь подчинить мятежных вассалов и заставить их платить дань, поскольку сильно нуждался в русском серебре.

Однако, как мы знаем, великий князь Владимирский Дмитрий Иванович (будущий Донской), перехватив инициативу, сам вторгся во владения Мамая, не успевшего дождаться прибытия основных сил из Крыма. В сражении, известном под названием Куликовской битвы (8 сентября 1380 года), наспех собранные войска беклярибека потерпели поражение, и ему пришлось отступить.

Основные силы, которые наконец подошли из Крыма, позволяли Мамаю рассчитывать на реванш, но этому не суждено было сбыться. Новый кандидат на ханский престол Тохтамыш, уже захвативший к этому времени Сарай, вступил в прямое противостояние с Мамаем. Осенью 1380 года войска двух претендентов на власть над Золотой Ордой встретились на реке Калке, но как такового сражения не произошло. Поскольку хан Мухаммад-Булак погиб в Куликовской битве и Мамай не успел возвести на трон нового ставленника, получилось, что Чингисиду Тохтамышу противостоял «черный человек», то есть лицо, не относившееся к ханскому роду, и, как следствие, мятежник. Поэтому войска беклярибека отказались сражаться с Тохтамышем и перешли на его сторону. Правда, при этом они в какой-то мере проявили и верность прежнему предводителю. Мамай не был схвачен и передан новому хану, а имел возможность бежать в Крым.

Топором по голове

Последние дни Мамая и обстоятельства его гибели по-разному описываются в различных источниках – русских средневековых сочинениях и восточных хрониках, сведения которых нередко противоречат друг другу.

По одной из версий, он бежал в генуэзские владения и добрался до Кафы, где местные власти сначала приняли его и пообещали помочь в дальнейшей борьбе за власть, а потом вероломно убили, захватив его сокровища. Однако есть серьезные основания полагать, что генуэзцы не рискнули бы поступить таким образом с могущественным золотоордынским аристократом, не получив предварительно точных сведений о намерениях хана Тохтамыша в отношении Мамая.

В связи с этим более предпочтительной представляется версия о том, что власти Кафы вообще не пустили его в город. Такую трактовку событий содержат русские летописи, согласно которым генуэзцы говорили: «Побежи ты, поганыи Момаи, от насъ по заденеш и нам от земли Рускои» (хотя, конечно, на самом деле они опасались мести отнюдь не со стороны русских, а со стороны новых золотоордынских властей). Что же касается сокровищ, то их, скорее всего, у Мамая просто-напросто не было. Во-первых, будь они у него, вряд ли он предпринял бы столь отчаянную попытку похода на Русь, а во-вторых, согласно летописным сведениям, Тохтамыш после бегства Мамая с Калки захватил его гарем и казну: «Царь же Токтамышь… самъ шедъ взя Орду Мамаеву, и царици его, и казны его, и улусъ весь поима».

Не получив помощи от генуэзцев, Мамай, по всей видимости, отправился в Солхат, однако там, возможно, уже вновь водворился Кутлуг-Буга, которого хан Тохтамыш вернул на должность темника. Так что неудивительно, что и город, столь долго находившийся в руках представителей рода Киятов и даже самого Мамая, также не позволил ему укрыться за своими стенами.

Согласно восточным хроникам (правда, написанным два-три столетия спустя), Мамая с немногочисленными приверженцами настигли сторонники Тохтамыша, которые продемонстрировали ему миролюбивые намерения, но лишь затем, чтобы потом вероломно убить. Руководство этой «миссией», как следует из источников, было поручено Урук-Тимуру из рода Ширинов. Крымский историк XVIII века Абд ал-Гаффар Кырыми представил эти события так: «В один из вечеров Токтамыш тайно с Урик-Тимуром долго совещался, никто об этом не узнал. В середине ночи Урик-Тимур один встал и, оседлав коня, направился к северу от реки к орде бега [Мамая], втайне от охраны орды позвал бега. Бег лежал с хануш, услышав его, спросил кто, Урик-Тимур назвал себя и сказал, что у султана Токтамыша к вам есть разговор по поводу одного большого дела… и он пригласил вас и чтобы никто об этом не узнал. У бега всегда наготове была одна черная лошадь, Урик-Тимур надел на эту лошадь седло, и бег, не сообщив даже своим рабам (чура), вышел на улицу. Он был уже старше 90 лет, [Урук-Тимур] посадил его на лошадь, они вдвоем уехали, об этом не узнала даже его жена (хануш). Во время переправы реки Йылкы Урик-Тимур ударил его по голове боевым топором… и убил его. Тело его спрятал, а коня отпустил. Придя к себе, он лег спать, так как уже наступало утро».

Хотя в этом сообщении много противоречащих более ранним источникам сведений (например, о возрасте Мамая, которому к моменту гибели было не 90, а не более 50 лет, о его жене-ханше, в то время как все «царицы» были захвачены ханом Тохтамышем), представляется, что обстоятельства гибели Мамая изложены в целом близко к действительности. Кстати, сам Урук-Тимур за выполнение именно этого ханского поручения мог получить обширные наследственные владения в Крыму (впоследствии род Ширинов стал одним из самых могущественных аристократических кланов в Крымском ханстве).

Мамаев курган

При этом известно, что Тохтамыш отнесся с уважением к своему противнику и приказал похоронить его с почестями. В 1994 году под Старым Крымом археологи обнаружили курган, содержащий захоронение второй половины XIV века. Было установлено, что здесь погребен видный сановник Золотой Орды или же племенной вождь.

Находившийся в срубе-гробнице скелет принадлежал мужчине невысокого роста (около 1,5 метра), умершему в возрасте примерно 50 лет. Исследователи обратили внимание на то, что гроб (домовина) при скромных размерах тела был довольно большим – 2,9 метра в длину и более 1 метра в ширину. Вероятно, это свидетельствует об особом статусе человека, который был здесь похоронен. Поэтому специалисты не без оснований предположили, что это и есть не что иное, как могила Мамая, тем более что на старинных картах этот курган обозначался под названием Шах-Мамай.

Надо сказать, что, хотя с гибелью Мамая эпоха правления Киятов в Крыму завершилась (их владения были переданы другим семействам, в том числе и представителям рода Чингисидов), память о беклярибеке еще долго сохранялась на полуострове. Имя Мамая в Крыму носят несколько десятков географических объектов – гор, курганов, сел и т. д. Это является еще одним подтверждением значительности роли, которую Мамай сыграл в истории полуострова.

 

Что почитать?

Мамай. Опыт историографической антологии. Сборник научных трудов. Казань, 2010

Почекаев Р.Ю. Мамай. История «антигероя» в истории. СПб., 2017

 

Приключения итальянцев

Выходцы из Средиземноморья еще с античных времен стали основывать свои поселения на берегах Черного моря, в том числе и на территории Крымского полуострова.

Наибольший след в истории Крыма оставили средневековые генуэзцы. Они победили здесь в борьбе с другим городом-государством – Венецией, которая, так же как и Генуя, распространяла свое влияние не просто далеко за пределы собственной крохотной территории, но и далеко за пределы Средиземноморья.

Оба государства, активно занимавшиеся торговлей и обладавшие мощным флотом, развернули борьбу за сферы влияния на Крымском полуострове. Первыми в начале XIII века свои торговые фактории в Крыму основали венецианцы. Однако Генуя не смирилась с их доминированием в регионе и ко второй половине того же столетия добилась, чтобы византийский император Михаил VIII Палеолог закрепил ее право на торговлю в Черном море. А в самом конце XIII века она и вовсе одержала победу в войне с Венецией, окончательно став хозяйкой Северного Причерноморья. Так появилась Генуэзская Газария – этим именем в западноевропейских источниках обозначали здешние владения Генуи.

Главным городом своих крымских владений генуэзцы выбрали Кафу (Феодосию), где уже в 1281 году действовал консул, решавший конфликты между купцами, а в 1285-м – нотариат, оформлявший торговые сделки и оставивший после себя большое количество документов. Почти сразу Кафа стала крупным торговым портом. В 1318 году папским декретом в Кафе было учреждено католическое епископство. Развернулось строительство городских стен и акведуков. В первой четверти XIV столетия город стал богатеть и активно расти, была воздвигнута цитадель, все административные органы были перенесены в Большой консульский дворец.

Вскоре стены Кафы подверглись первому испытанию, когда после конфликта в Тане (Азове) в 1343 году на нее напали ордынцы. Бежавшие из Таны генуэзцы вместе с венецианцами укрылись в Кафе, и город был осажден. Несколько лет он успешно выдерживал оборону, снабжаемый с моря необходимыми припасами. Однако в войске золотоордынского хана Джанибека началась эпидемия чумы, которая быстро распространилась и на Кафу, поскольку осаждающие, измученные бедствием, согласно запискам одного из очевидцев, «решили класть тела умерших на свои камнеметательные машины и забрасывать их через крепостные стены». Из Кафы моряки привезли чуму в Западную Европу, где от нее, по разным данным, умерло от 14 млн до 25 млн человек. Но город выдержал осаду…

Около 1343 года генуэзцы обосновались в Чембало (Балаклаве), в 1365-м захватили Солдайю (Судак). С наступлением «великой замятни» – борьбы кланов золотоордынской знати во второй половине XIV века – генуэзцам удалось значительно усилить свои позиции на полуострове. Примерно в это же время в восточной части Крыма их важным опорным пунктом стал порт Воспоро (Керчь), порученный золотоордынским ханом во владение генуэзским консулам с обязательством по созданию здесь ханской таможни.

Генуэзцы вели активную торговлю в Западной Европе и на Востоке. Они торговали зерном, солью, кожей, мехом, воском, медом, лесом, рыбой, икрой, сукном, маслами, вином, драгоценностями… Большой доход приносила им и торговля невольниками – русскими, аланами, адыгами. В отношении Золотой Орды генуэзцы проводили самостоятельную политику, успешно играя на противоречиях боровшихся друг с другом кланов.

Беда пришла оттуда, откуда не ждали, – из далекой Европы. В 30–40-х годах XV века уже у самой Генуи возникли значительные экономические трудности, что вызвало нехватку средств и в факториях в Крыму. Ситуацию усугубляли нестабильность в Крымском ханстве, образовавшемся в результате распада Золотой Орды, и натиск быстро набиравших силу османов. Все это приводило к снижению товарооборота.

После взятия Константинополя в 1453 году турки стремились распространить свое влияние на весь регион Черного моря. В итоге Кафа оказалась вынуждена платить дань султану, а Генуя не могла ей помочь, поскольку сама была ослаблена борьбой с Неаполем. В сложившихся обстоятельствах было принято решение передать Кафу под юрисдикцию генуэзского Банка святого Георгия – самого сильного на тот момент в Европе. Однако эта мера не помогла преодолеть кризис: поставки отрядов и вооружения лишь частично стабилизировали ситуацию, отношения с османами по-прежнему оставались тяжелыми, дань постоянно повышалась, в связи с чем началась массовая эмиграция из Кафы. Со временем Банк святого Георгия перестал справляться с финансовыми трудностями Кафы, там участились восстания…

В 1475 году султан Мехмед II направил в Кафу свой флот. 31 мая началась осада, а уже 6 июня, под давлением бунта греков и армян, город сдался. Многих его защитников ждала казнь. Большая часть жителей была обращена в рабство или переселена в Константинополь. Вскоре османы захватили и остальные владения генуэзцев в Крыму.

Варвара Рудакова

«Пожарский, ему предан весь народ»

октября 29, 2018

В условиях Смутного времени, когда предательство и измена были обычным явлением, Дмитрий Пожарский выделялся не только своими военными успехами, но и стремлением жить по совести. Он происходил из рода князей Стародубских, потомков младшего сына Всеволода Большое Гнездо. У них было маленькое удельное княжество на реке Клязьме с центром в городе Стародубе-Ряполовском (ныне это село Клязьминский Городок). Родоначальник Пожарских – князь Василий Андреевич, владелец вотчины Пожар (ныне не существует) на юго-западе Стародубского княжества. По имени этой вотчины и получили свою фамилию князья. Долгое время при московском дворе Пожарские были почти незаметны: влиятельных должностей они не занимали.

Князь Козьма

Михаил Федорович Глухой-Пожарский был женат на Марии (Евфросинии) Федоровне Берсеневой-Беклемишевой, внучке известного политика начала XVI века Ивана Берсеня-Беклемишева, казненного в 1525 году по приказу великого князя Василия III. 1 ноября 1578 года у них родился мальчик, окрещенный Козьмой и получивший второе имя Дмитрий, – будущий герой народного ополчения.

Дмитрий Михайлович начал придворную карьеру, вероятно, с помощью своей матери. Княгиня Мария была энергична, обладала богатырским здоровьем (вышла замуж в 1571 году, а умерла в 1640-м). Возможно, она была в родстве с влиятельными в правительстве дьяками братьями Андреем и Василием Щелкаловыми.

В 1598 году 19-летний Дмитрий удостоился чести подписать соборное определение об избрании на царство Бориса Годунова. Государь стремился приближать молодое поколение знати, не обласканной в прежние царствования. Вскоре Пожарский получил новые вотчины и поместья, включая село Медведково под Москвой. В 1602 году он уже стал стольником, а его мать – верховой боярыней при царевне Ксении, дочери Годунова.

В первые годы Смутного времени князь Дмитрий не принимал активного участия в политической жизни, хотя оставался при дворе. В документах он упомянут лишь однажды – как участник свадебных пиров Лжедмитрия I. Там Пожарский «потчевал» Юрия Мнишка и послов польского короля Сигизмунда III, то есть организовывал их угощение, занимал беседой, возможно, участвовал в переговорах.

Военная карьера Пожарского началась после воцарения Василия Шуйского (май 1606-го). Князь проявил себя в боях с тушинцами – сторонниками оспаривавшего власть царя Василия Лжедмитрия II. В ноябре-декабре 1606-го он – голова дворянской сотни во время сражений с войском Ивана Болотникова. В январе следующего года Пожарский разгромил тушинский отряд Ивана Салькова, благодаря чему освободилась Владимирская дорога и под царскую власть вернулись Коломна и Серпухов. А в феврале 1610 года он стал воеводой в Зарайске.

Вскоре Прокопий Ляпунов, один из популярнейших тогда политических лидеров, заметил успешного воеводу и прислал в Зарайск своего племянника с предложением князю присоединиться к противникам Шуйского. Вероятно, именно тогда князь Дмитрий впервые проявил то качество, которое отличало весь его дальнейший политический путь, – верность данному слову, неприятие предательства. От предложения Ляпунова он отказался и даже сообщил царю об этой истории.

Летом 1610 года в Зарайске начался мятеж. Повстанцы требовали от воеводы присягнуть Лжедмитрию II. Пожарскому удалось утихомирить восстание. Неизвестно, как он отнесся к смещению Шуйского (июль 1610-го) и присягал ли вместе со многими другими польскому королевичу Владиславу. Однако на рубеже 1610–1611 годов верное полякам «боярское правительство» удалило его из Зарайска: на место Пожарского поставили более лояльного новым властям Никиту Вельяминова.

Судя по всему, осенью 1610 года князь Дмитрий примкнул к Первому ополчению. Когда в Москве в марте 1611-го началось восстание, он возглавил один из отрядов и сражался близ Пушечного двора и неподалеку от собственной усадьбы, в начале улицы Сретенки (потом эта часть Сретенки стала называться Лубянкой, теперь Большая Лубянка). Пожарский и другие лидеры ополчения из дворян стремились установить контроль над городом еще до прихода спешивших туда основных сил, в которых преобладали казаки. Но выполнить эту задачу им не удалось. Князь Дмитрий был ранен, его в санях отвезли в Троице-Сергиев монастырь, а оттуда он уехал в родные вотчины, на рубежи Нижегородского края. Это во многом предопределило его дальнейшую судьбу: именно в Нижнем среди дворян и посадских людей созрело решение об организации Второго ополчения.

Путь ополчения

В октябре 1611 года Козьма Минин, избранный незадолго до этого земским старостой, начал агитацию за новый освободительный поход. Тогда же Минин связался с Пожарским, с которым, скорее всего, был знаком ранее (как крупный торговец мясом – с землевладельцем), предложив ему возглавить ополчение. Для них, как людей своего времени, также немало значила соименность: оба имели одного небесного покровителя – святого бессребреника Косму. Минин представил дворянству и посаду кандидатуру Пожарского, а последний условием своего согласия объявил назначение Минина «выборным человеком всею землею» – с полномочиями взимания денежных и прочих сборов и общего управления.

После 28 октября князь Дмитрий прибыл в Нижний Новгород одновременно с отрядами служилых людей из Смоленска, Дорогобужа и Вязьмы, которые были приняты им на службу. Они и нижегородцы составили костяк 3-тысячного войска. Все ополченцы были распределены на четыре «статьи» с окладами от 30 до 50 рублей в год – много выше обычного, поскольку в условиях гражданской войны невозможно было награждать за службу поместьями.

Поход начался в феврале 1612 года. В Ярославле был создан «Совет всея земли» – настоящее правительство с боярами, митрополитом, представителями от регионов, приказами, денежной чеканкой. Сформировалось 10-тысячное войско. Там же в июне прошли переговоры с делегацией из оккупированного шведами Новгорода: Пожарский и его соратники не возражали против шведского принца Карла Филиппа как кандидата на русский престол при условии его скорейшего прибытия, принятия им православия и возвращения России отторгнутых от нее территорий.

Шла сложная политическая игра, в которой князь Дмитрий активно участвовал. С проезжавшими через Ярославль из Персии австрийскими дипломатами Пожарский отправил послание императору Священной Римской империи с просьбой воздействовать на короля Сигизмунда III для прекращения вмешательства в российские дела, а на словах предложил переговоры о кандидатуре на русский престол… габсбургского принца. Австрийское правительство заинтересовалось предложением и выполнило просьбу. Эти шаги политически ослабляли сторонников польско-литовской креатуры – королевича Владислава.

Однако борьба за власть принимала опасный оборот. В конце июня 1612 года казачий атаман Иван Заруцкий организовал покушение на Пожарского в Ярославле: князя пытались заколоть во время осмотра артиллерии. Убийцы были схвачены и признались в своих намерениях. Заруцкий с отрядом казаков ушел в Коломну, встав на сторону Марины Мнишек, и объявил ее сына наследником престола…

Московская сага

Королевский гарнизон в Москве, осажденный казаками под руководством князя Дмитрия Трубецкого – остатками Первого ополчения, состоял из 2–2,5 тыс. польско-литовских солдат и примерно 400 запорожцев. На соединение с осажденными спешило 8-тысячное весьма боеспособное войско одного из лучших полководцев своего времени – литовского гетмана Яна Кароля Ходкевича.

Второе ополчение прибыло к столице 20 августа. У Пожарского к этому моменту было 7–8 тыс. служилых людей и стрельцов, а также почти 3-тысячная казачья конница. Он блокировал подходы к Кремлю с западной стороны Белого города и в сражении 22 августа не дал подоспевшему Ходкевичу прорваться в центр Москвы. Несмотря на помощь осажденных, гетману не удалось в 13-часовом бою сломить сопротивление ополченцев, которым в решающий час без приказа Трубецкого помогли его казаки.

Через день, 24 августа, Ходкевич перегруппировал силы и попытался подойти к Кремлю с другой стороны – по Ордынке до берега Москвы-реки и далее через наплавной мост. Развернулся кровопролитный бой в Замоскворечье. Пожарский был ранен в руку. Келарь Троице-Сергиева монастыря Авраамий Палицын, находившийся тогда в лагере Трубецкого, писал, что именно он убедил казаков снова прийти на помощь, но другие очевидцы сообщали, что этого сумел добиться Минин. Опорные пункты – острожки вокруг церквей Георгия Победоносца, что в Ендове, и Священномученика Климента на нынешней Пятницкой улице – переходили из рук в руки несколько раз. У Климентовского острожка погибла лучшая часть пехоты гетмана – венгерские наемники. К вечеру Минин с отрядом преодолел Крымский брод, и объединившиеся с казаками Трубецкого ополченцы взяли ставку гетмана у церкви Святой Екатерины на Ордынке. Ходкевич отступил к Донскому монастырю и вскоре ушел к Можайску. Ополчения объединились, блокировали Кремль и в сентябре приняли выпущенных интервентами из Кремля бояр с их семьями. Среди них был и юный Михаил Романов с матерью, Пожарский не позволил казакам их ограбить.

26 октября (5 ноября) 1612 года ополченцы договорились с осажденными о сдаче. 27-го Трубецкому сдался полк Николая Струся, а Пожарскому и Минину – полк Иосифа Будилы. Последний позднее был выслан с офицерами в Нижний, где его от самосуда толпы, как он сам написал, спасла мать князя Пожарского.

В январе 1613 года в Москве начал работу Земский собор. Пожарский в те дни осуществлял исполнительную власть. Среди кандидатов на престол первоначально фигурировали принц Карл Филипп, князья Дмитрий Трубецкой и Федор Мстиславский и другие, в том числе, по некоторым версиям, и Пожарский. Судя по всему, сам недавний спаситель Отечества поддерживал кандидатуру Карла Филиппа, считая, что избранный из боярских родов государь не установит порядка и разделит судьбу предшественников. Не потому ли он не участвовал в переговорах с Романовыми и в депутации в Кострому? 21 февраля Собор избрал царем Михаила Романова. Вскоре были прекращены полномочия «Совета всея земли». Князь, сыгравший ключевую роль в преодолении Смуты, отошел в сторону.

Впрочем, о заслугах Пожарского не забыли. В день венчания на царство первого Романова он был пожалован чином боярина. Во время шествия в собор князь Дмитрий нес скипетр, затем, во время венчания Михаила, у него в руках была держава. Но потом около двух лет Пожарский не призывался ко двору и на службу.

Государев человек

Летом 1615-го князь снова встал на защиту страны. Он сражался с польско-литовским отрядом Александра Лисовского. Наиболее тяжелый бой состоялся 30 августа под Орлом. Часть войска попыталась дезертировать, но Пожарский выстоял и вернул беглецов обратно. Лисовский был ранен в ногу, но вскоре во главе своих опытных кавалеристов опять ушел в рейд. Пожарский настиг его под Перемышлем, где частично разменяли пленных. Последняя стычка между ними произошла в конце декабря под Лихвином (ныне город Чекалин), также без решительного перевеса сторон, причем Пожарский заболел (периодически у него бывали приступы «черного недуга» – какой-то нервной или сердечной болезни) и был увезен в Москву. В ответ на недовольство двора князь отвечал, что Лисовский ускользнул бы, даже если бы его посадили на кол.

Зимой 1617 года Пожарский участвовал в переговорах со Швецией при заключении Столбовского мира. А летом все тот же Ходкевич снова двинулся к Москве завоевывать престол для королевича Владислава. Пожарского направили в Калугу по просьбе стоявших там войск. Князь наладил снабжение и выплату жалованья, выдержал несколько боев и весной 1618-го вывел свою армию к осажденному Можайску, откуда летом повел ее к Серпухову, прикрывая отход к Москве основных сил. В сентябре он опять заболел. В его отсутствие войско разбежалось, несколько тысяч казаков ушли в село Вязники на Клязьме. В ответ на отчаянные призывы Москвы они требовали в воеводы только князя Дмитрия! На своем казачьем кругу эти отпетые вояки, мародеры и дезертиры приняли беспрецедентное решение – не грабить вотчины Пожарского.

Патриарх Филарет, фактически возглавлявший правительство своего сына – царя Михаила, до Смуты вряд ли был близко знаком с молодым стольником Пожарским. Но, вернувшись в 1619 году из польского плена, он явно оценил честность и профессионализм князя. К тому же Филарет, будучи прозорливым политиком, решил опереться на популярность Пожарского в служилом сословии. Кстати, по инициативе патриарха был составлен «Новый летописец» – официальная «романовская» версия событий Смутного времени. Отметим, что роль Пожарского в преодолении Смуты в этом историческом труде оценивалась крайне благожелательно.

Пожарский и до возвращения на родину Филарета возглавлял приказы, но патриарх стал доверять ему первостепенные должности. В 1619–1628 годах князь управлял Разбойным приказом, где налаживал борьбу с уголовной преступностью и провел несколько законов, в частности об ответственности хозяев за холопов-преступников, о перекупке краденого и о явке истцов в суд. Также в 1621–1627 годах он руководил Ямским приказом, где разработал и принял свод из 17 указов, регламентировавших ямскую службу. В 1628–1630 годах Пожарский был воеводой во втором по значению городе страны – Новгороде. В 1630–1632 годах возглавлял «Приказ, что на сильных бьют челом» (инстанцию для жалоб мелких дворян и посадских людей на вельмож, оттягивавших у них крестьян, земли и пр.). Наконец, в 1631-м под его началом оказался Приказ сбора ратных людей, готовивший армию к Смоленской войне.

Смоленский поход стал последним для старого полководца. Это начинание патриарха Филарета военные воспринимали скептически. Они осознавали, что армия к такой войне не готова. Только воевода Михаил Шеин проявил тогда рвение и возглавил войско. В дальнейшем, правда, Пожарский вместе с Дмитрием Черкасским командовал вспомогательным корпусом в Можайске. Потом, после капитуляции Шеина, в судилище-расправе над ним герой ополчения не участвовал.

Князь Дмитрий дожил до преклонных лет, и даже последние его годы прошли в неизменных трудах. Он возглавлял Судный приказ, участвовал в строительстве Земляного города – новых оборонительных сооружений вокруг столицы. Постоянно входил в боярские комиссии, «ведавшие» Москву при отъезде царя. С 1616 по 1641 год он более 60 раз приглашался к государеву столу. На обеих свадьбах Михаила Федоровича исполнял роль второго дружки, а его жена – свахи с государевой стороны.

Пожарский был крупным землевладельцем, имел более 30 сел и деревень. В Москве его резиденцией оставалась усадьба на Лубянке, где поныне сохранился каменный дом XVII века с подвалами, построенными еще во времена вождя Второго ополчения. В Медведкове им была возведена шатровая церковь Покрова Пресвятой Богородицы, сохранившаяся до наших дней. Он любил книги, его духовником был видный богослов протопоп Михаил Рогов.

Умер князь Дмитрий 20 апреля 1642 года в Москве и был похоронен в семейной усыпальнице в суздальском Спасо-Евфимиевом монастыре, которую в XIX веке открыл археолог Алексей Уваров. В наше время там была восстановлена часовня…

Пожарский не стремился к славе полководца – война для него была только способом выхода из кровавого хаоса. Известны его принципы, столь редкие как в ту, так и в последующие эпохи: до конца сохранять верность присяге и данному слову, до копейки раздавать жалованье солдатам и беречь их жизни, гуманно относиться к побежденному противнику, отвергать даже самое заманчивое предложение, если оно идет против совести. Известный дипломат, автор сочинений о России голландец Исаак Масса в своем донесении 1624 года числил его среди важнейших вельмож и отмечал: «…Пожарский, ему предан весь народ».

Западник с русским сердцем

октября 29, 2018

«Сын Иван, ростом 12 вершков» – такую запись занесла в тот день в дневник Варвара Тургенева, урожденная Лутовинова. 12 вершков – это примерно 53 сантиметра. Потом он вымахал под два метра, а главное – вырос в великого русского писателя, хрестоматийного певца родной природы.

Тургенев неуловим. Он ускользает от собирателя литературных гербариев, выпадает из любой классификации. Блестящий стилист, лирик, охотник, западник, республиканец, аристократ – все это про него. В течение 40 лет Тургенев оставался в центре русской общественной жизни, при этом пребывая в основном во Франции и в Германии. Ему поклонялись, с ним боролись, с его героев «делали жизнь». Истинный законодатель мод, по выражению журналиста Алексея Суворина, «он придумывал покрой, он придумывал душу, и по этим образцам многие россияне одевались».

Аннибалова клятва

Брак родителей писателя оказался несчастливым. Отец женился главным образом для того, чтобы поправить свои финансовые дела. Вероятно, это обстоятельство отразилось на характере матери, которая души не чаяла в Иване, но бывала жестока к нему. А уж ее барского самодурства по отношению к дворне сын стыдился с юных лет. С этого сыновьего бунта и началась его борьба с «крепостным» унижением человеческого достоинства.

Вопреки пушкинскому завету, учился Иван Тургенев вовсе не «понемногу». Слыл одним из наиболее вдумчивых студентов на философском факультете Петербургского университета. Потом жил на студенческих хлебах в Германии – и снова с головой ушел в учебу. О гегельянстве знал не понаслышке, античных классиков читал в оригинале. После таких штудий в петербургских литературных кругах его считали эталоном образованности.

Первая книга рассказов во многом так и осталась главной для Тургенева. Там нет ни слова о политике и почти отсутствует вымысел. Обыкновенные очерки охотничьих и деревенских впечатлений автора. Но «Записки охотника» сокрушали то явление, о котором Тургенев писал: «…враг этот был – крепостное право. Под этим именем я собрал и сосредоточил все, против чего я решился бороться до конца, с чем я поклялся никогда не примиряться… Это была моя аннибалова клятва». Писатель боролся с крепостными порядками не менее яростно, чем карфагенский полководец Ганнибал – с римлянами. И сам император Александр II, хотя и не был поклонником изящной словесности, позже признавался, что именно «Записки охотника» убедили его в необходимости освобождения крестьян.

В воспоминаниях писательницы Авдотьи Панаевой молодой Тургенев предстает легкомысленным, эгоистичным, артистичным повесой, который любит прихвастнуть, приврать и беспечно порхает по литературному Петербургу. Мемуаристка не заметила ни тургеневского великодушия, ни таланта, ни такта. Но праздничную атмосферу его писательской молодости она запечатлела ярко. Каждый рассказ из «Записок охотника» производил сенсацию, а то и скандал. В пестрой плеяде молодых прозаиков натуральной школы Тургенев затмевал всех. Его проза стала образцом стиля – изысканного и непринужденного. Тоска по невозвратному прошлому, мелодия воспоминаний проявились у него еще в те годы:

Утро туманное, утро седое,

Нивы печальные, снегом покрытые,

Нехотя вспомнишь и время былое,

Вспомнишь и лица, давно позабытые.

Получился романс, который звучит и в наше время. И трудно представить, что его написал стихотворец 25 лет от роду.

Лучшие литературные журналы сражались за право публикации любой безделицы, подписанной Тургеневым. А он еще и сотрясал политический режим – в самые чопорные годы правления Николая I.

21 февраля (4 марта) 1852 года умер Николай Гоголь, и Тургенев написал страстный некролог – во славу автора «Мертвых душ», во славу русской литературы. В «Санкт-Петербургские ведомости» материал не пошел: цензор Михаил Мусин-Пушкин объявил Гоголя «лакейским писателем». Тогда Тургенев опубликовал некролог в «Московских ведомостях». Власти сочли такую настойчивость едва ли не бунтом. Целый месяц автор некролога провел под арестом, а потом полтора года – в ссылке в собственном орловском имении Спасском-Лутовинове. На воле Тургенев, по обыкновению, угощал друзей анекдотами из своей тюремной одиссеи. Рассказывал, что держали его не в каземате, а в полицейском архиве – чуть ли не среди секретных бумаг. Вспоминал, как однажды напоил надзирателя шампанским и тот на радостях провозгласил тост: «За Робеспьера!» Уверял, что его участь облегчил наследник престола – великий князь Александр Николаевич, будущий император Александр II.

В 1854 году в некрасовском «Современнике» вышел рассказ, с которого теперь начинают знакомство с большой литературой миллионы школьников, – «Муму». Взрослые редко его перечитывают, а жаль. История о дворнике Герасиме и его собаке вызвала переполох в цензурном ведомстве. Цензор Николай Родзянко негодовал: читатель, дескать, может «исполниться состраданием» к главному герою – крепостному. Своего персонажа писатель подглядел в московском доме матери, среди многочисленной дворни. Этот немой богатырь действительно утопил свою собачку по приказу барыни – Варвары Тургеневой. Автор рассказа только в одном изменил его судьбу: дворник Андрей все стерпел и до конца своих дней исправно подметал барский двор, а Герасим устроил молчаливый бунт, расправил плечи и отправился в бега. Для России «Муму» – один из ключевых, сокровенных сюжетов; в горьком и человечном рассказе Тургенев как будто уловил скрытые смыслы крестьянского рабства. Он и в старости считал главной своей заслугой содействие освобождению крепостных.

Нигилисты и революционеры

Свои романы Тургенев не придумывал – подглядывал, каждый день набрасывая психологические портреты своих собеседников, стремился, чтобы проза была не жизнеподобной, а живой. Когда работал над большой книгой, перевоплощался в героев, вел за них дневники. Одним из первых в мировой литературе он снял с котурнов своих героинь. Женские характеры у него не менее достоверны, чем мужские. Но самым знаковым тургеневским героем стал Евгений Базаров из романа «Отцы и дети».

Молодой медик с его девизом «Природа не храм, а мастерская» – настоящий преобразователь мира. Новый человек, готовый без сожаления сдать в утиль все старое, отцовское. Тургеневу по душе его вера в науку и в человека. Однако максимализм своего героя он преподносит с иронией, а его оппонентов – отцов – не лишает права на собственные «принсипы». Финал повествования трагичен: гибель на взлете, когда герой успел только помечтать о великих делах.

Читательский успех превзошел все ожидания. Правда, и враги, и союзники поняли писателя превратно. Ведь он создавал живого героя, а не политическую декларацию… Панаева вспоминала о некоем отставном генерале, громко рассуждавшем в одной из петербургских гостиных: «Признаюсь, я эту дребедень, называемую повестями и романами, не читаю, но куда ни придешь – только и разговоров, что об этой книжке… Делать нечего, прочитал… Молодец сочинитель; если встречу где-нибудь, то расцелую его! <…> Придумал же название – нигилисты! Попросту ведь это значит глист!.. Нет, этому сочинителю за такую книжку надо было бы дать чин, поощрить его, пусть сочинит еще книжку об этих пакостных глистах, что развелись у нас!» С легкой руки Тургенева слово «нигилизм» на целое десятилетие стало ключевым определением русской общественной жизни. А сам автор романа и любил, и побаивался этих решительных молодых людей.

Тургенев был сторонником радикальных реформ в республиканском духе, но с доморощенными революционерами не ладил. Его ссору с двумя Николаями – Чернышевским и Добролюбовым – трактовали как противостояние аристократа и разночинцев, хотя классовый подход тут мало что объясняет. Они ждали от литературы исключительно политических подвигов, и Чернышевский освистал романы «Рудин» и «Накануне», а Базарова счел злой карикатурой на Добролюбова. Тургенев разобиделся. Впрочем, в конце концов его благородство взяло верх – и в романе «Новь» он с нежностью вспомнил стихи Добролюбова.

Но радикалы метаний не прощали, и Тургенев частенько попадал в немилость к «прогрессивной молодежи», после чего осторожно искал пути к примирению. Он жаждал успеха у «штурманов будущей бури» и больше всего боялся ненароком оказаться в шеренге ретроградов. Поэтому не мог скрыть радости, когда в 1879 году, в его последний приезд в Россию, студенты встречали его рукоплесканиями. «Вообразите себе более тысячи студентов в грандиозном зале Дворянского собрания; вхожу; шум, способный обрушить дом; ура, шапки летят к потолку; затем два громадных венка; затем речь, выкрикиваемая мне в ухо юным делегатом от учащихся, речь, каждый оборот которой задевает недозволенное, взрывчатое; ректор университета в первом ряду кресел, весь бледный от страха…» – торжествовал автор «Отцов и детей».

Из многих общественных течений пореформенной России Тургенев с симпатией относился к лавровцам – за мирный нрав и тягу к народному просвещению. Свидетель двух революционных волн в Европе, он всерьез боялся вооруженных восстаний и понимал, насколько разрушительной станет для страны гражданская война. Поэт Яков Полонский, ближайший друг Тургенева, вспоминал: «…в одно прекрасное утро он, посмеиваясь, передал мне воображаемую им сцену, какая будто бы ожидает нас у него в деревне: будем мы, говорил он, сидеть поутру на балконе и преспокойно пить чай и вдруг увидим, что к балкону от церкви по саду приближается толпа спасских мужичков. Все, по обыкновению, снимают шапки, кланяются и на мой вопрос: ну, братцы, чего вам нужно?

– Уж ты на нас не прогневайся, батюшка, не посетуй… – отвечают. – Барин ты добрый, и оченно мы тобой довольны, а все-таки хошь не хошь, а приходится тебя, да уж кстати вот и его (указывая на меня), повесить».

Три классика

Что такое западничество по Тургеневу? В первую очередь запальчивая отповедь всему, что он ненавидел, начиная с «прелестей кнута». А ратовал Тургенев за прогресс – в образовании, в медицине, в области государства и права. Не соглашался преклоняться, например, перед самодержавием лишь потому, что так повелось от века. Но в своих книгах он никогда не «подыгрывал» единомышленникам. Так, в «Дворянском гнезде» славянофил Федор Лаврецкий куда обаятельнее легковесного западника Вольдемара Паншина. А надежный и проницательный почвенник Лежнев из «Рудина» произносит слова, ставшие паролем русского патриотизма: «Россия без каждого из нас обойтись может, но никто из нас без нее не может обойтись». Яростный западник Потугин из «Дыма» (одна фамилия чего стоит!) – еще одна насмешка автора над самим собой…

В Тургеневе уживались вальяжный аристократ, не умевший вести финансовые дела, и искусный шахматист. «…Играя на одном международном шахматном турнире решительную партию с одним поляком, он мог, благодаря ошибке своего противника, сделать выигрышный ход – открытый шах. Публика с волнением ждала, сделает ли он этот ход. Замешался национальный интерес: русский играл с поляком. Подумавши, Иван Сергеевич сделал выигрышный ход, и поляк сдался. Когда он это рассказывал, мне показалось, что в нем билась патриотическая жилка», – вспоминал Сергей Толстой, сын автора «Войны и мира».

Сам Лев Толстой стал неприязненно относиться к Тургеневу во многом потому, что не мог одолеть его в шахматы. Они примирились незадолго до смерти Тургенева: обменивались добродушными письмами, встречались, охотились вместе. Седой, погрузневший сочинитель «Записок охотника» даже отплясывал канкан после ужина у Толстых, чем заслужил такую запись в дневнике яснополянского отшельника: «Тургенев – cancan. Грустно».

Еще сложнее складывались отношения у Тургенева с Федором Достоевским, который так вспоминал их скандальную встречу в 1867 году в Баден-Бадене: «Ругал он Россию и русских безобразно, ужасно. <…> Между прочим, Тургенев говорил, что мы должны ползать перед немцами, что есть одна общая всем дорога и неминуемая – это цивилизация и что все попытки русизма и самостоятельности – свинство и глупость». Больно задело Достоевского и такое признание: «Знайте, что я здесь поселился окончательно, что я сам считаю себя за немца, а не за русского и горжусь этим!» В романе «Бесы» Достоевский вывел Тургенева в образе писателя Кармазинова – пренеприятнейшего субъекта. Карикатура вышла слишком злая и потому ходульная.

Их отчасти примирил… Пушкин. В 1880 году на московских торжествах в честь великого поэта Достоевский произнес свою знаменитую речь о «всемирной отзывчивости» русского народа – и Тургенев шагнул навстречу недавнему недругу, обнял его. Однако это было примирение эмоциональное, а не идейное. Вскоре в приватном письме автор «Отцов и детей» так оценивал выступление Достоевского: «Эта очень умная, блестящая и хитро-искусная, при всей страстности, речь всецело покоится на фальши, но фальши, крайне приятной для русского самолюбия».

Три классика, три столпа русской прозы не могли стать единомышленниками. Там, где Достоевский и Толстой считали себя монополистами истины, Тургенев коллекционировал сомнения и противоречия.

«Великан с серебряной головой»

В мае 1879 года Тургенева чествовал Оксфорд. Русский романист первым из писателей стал почетным доктором гражданского права в самом почтенном британском университете. К тому времени в английском переводе вышли и «Записки охотника», и «Дворянское гнездо», и «Новь».

На церемонии его называли «ревнителем свободы своих соотечественников», «другом рода человеческого». Молодая аудитория воодушевленно аплодировала русскому классику. Почему же в день оксфордского триумфа Тургенев опасался, что английские студенты зашикают его? Дело в том, что летом 1876 года, путешествуя в поезде из Петербурга в Москву, Тургенев читал газетные репортажи о болгарском восстании, жестоко подавленном турецкими войсками, а оружие продавала туркам Британская империя… И уже в вагоне он набросал стихотворение «Крокет в Виндзоре», где есть такое восклицание: «Нет, ваше величество! Вам уж не смыть // Той крови невинной вовеки!» Эти стихи переписывали и перепечатывали, их быстро перевели не только на болгарский, но и на французский и английский, хотя о публикации в Британии и речи идти не могло. Слово Тургенева звучало в Европе веско.

«Люди, подобные ему, делают для своего отечества больше, чем люди вроде князя Бисмарка: они стяжают любовь всех благородных умов мира», – писал о русском «великане с серебряной головой» Ги де Мопассан, называвший Тургенева учителем. В 1878 году на парижском Международном конгрессе писателей его избрали вице-председателем, хотя Тургенев, всегда царивший за дружеским столом, смущался и терялся на больших собраниях с официальным уклоном. Он первым из русских классиков снискал мировую славу. Именно от него Европа узнала о Пушкине, о Толстом, даже о Достоевском. Тургенев враждовал с писателями-современниками, но «на экспорт» преподносил их парадно. К концу XIX века Россия стала для Запада открытой литературной Атлантидой.

Тургенев успел поприветствовать воцарение Александра III статьей неожиданно комплиментарного характера. По наивности он надеялся, что сын с богатырской энергией продолжит политику отца. Тургенев предлагал царю облегчить участь крестьянства и советовал опереться на таких «реформаторов», как Михаил Лорис-Меликов и Дмитрий Милютин. От этих надежд быстро осталось одно разочарование.

Но в эти годы Тургенева сильнее политики волновали иные материи. «Мне холодно… Я зябну… И все они умерли… умерли…» – никто не писал о старости так печально и подробно, как он. «Стихотворения в прозе», написанные на закате лет, стали его завещанием – и литературным, и мировоззренческим. Тургенев по-прежнему восхищался теми, кто готов перекраивать мир во имя прогресса, прислушивался к простонародному говору и воспевал «воркотню патриархального самовара».

Его последние предсмертные слова так же загадочны, как и все его книги: «Прощайте, мои милые, мои белесоватые…» Какие картины он видел в те минуты? Орловские леса, исхоженные с ружьем в молодые годы? Белобрысых русских мальчишек? Или пасмурные небеса? Догадкам нет числа. Но все они связаны с Россией. А слово подлинно тургеневское – «белесоватые». Точное определение с лирической дымкой, с оттенками, с настроением. «Могучий, правдивый и свободный русский язык».

Пионерам пример

октября 29, 2018

В 1930-е Морозов стал образцом детского героизма. Ему устанавливали памятники, в его честь слагали поэмы и песни. В годы пересмотра советской идеологии пионер-герой оказался объектом разоблачений. В нем видели предателя, доносчика…

В его канонической биографии много вымышленного. Несомненна лишь трагическая гибель в 13 лет. История погибшего мальчишки, как и миф о Павлике Морозове, заслуживает объективного осмысления.

Семейная история

Павел появился на свет 14 ноября 1918 года в селе Герасимовка Туринского уезда Тобольской губернии. Отец Павлика – Трофим Морозов – участвовал в Гражданской войне, был красным партизаном и после победы советской власти ощущал себя «хозяином жизни». В конце 1920-х его – одного из немногих более-менее грамотных мужиков в Герасимовке – выдвинули в председатели сельсовета. Правда, линию на коллективизацию он проводил вяло, скорее всего, в успех колхозного дела не верил. Не отличался и моральной устойчивостью: жену поколачивал, а потом и вовсе ушел к молодой соседке. А главное, был нечист на руку, присваивал имущество раскулаченных, принимал подношения от переселенцев и, наконец, выдавал им подложные справки, из-за которых и погорел. Переселенцы – это, собственно говоря, первые жертвы коллективизации. Зажиточные крестьяне, несогласные с колхозной политикой, которых насильственно переселяли с южных плодородных полей в сибирскую глухомань.

На суде Павел Морозов против отца не выступал. Да и суда никакого не предполагалось: судьба Морозова-старшего решалась на заседании «тройки». Насчет доноса на отца тоже есть большие сомнения. В деле такой документ имеется, но, судя по всему, это позднейшая вставка, сделанная на основе показаний Павлика, которые он дал во время следствия. Милиция заинтересовалась Трофимом Морозовым не по доносу. У задержанных переселенцев обнаружили подозрительные справки. Есть сведения, что некоторые из них были написаны детским почерком: полуграмотный отец заставлял Павлика заниматься таким «чистописанием». Дело, в духе времени, получило политический оттенок: пресловутые справки давали свободу передвижения ссыльным, которых считали отпетыми кулаками. И естественно, подростка допрашивали. Вот он и выложил всю правду. Не исключено, что под влиянием матери, которая вряд ли жаловала мужа. По существу, сын подтвердил ее слова: следователь беседовал с 12-летним мальчишкой в присутствии матери и учительницы.

20 февраля 1932 года Трофима Морозова признали виновным: «Занимался фабрикацией подложных документов, которыми снабжал членов к/р [контрреволюционной. – Е. Т.] повстанческой группы и лиц, скрывающихся от репрессирования советской власти». Приговор – 10 лет исправительно-трудовых лагерей. За участие в строительстве Беломорканала Трофим вышел на свободу раньше срока, но в родное село потом не вернулся, тихо жил в Тюмени.

Показательный процесс

Через семь месяцев после приговора «тройки» произошла развязка трагедии. Бабушка отправила за клюквой внуков – Павла и Федора, а через несколько дней тела убитых братьев нашли в лесу. Феде было 8 лет, Павлику – 13. По ножевым ранам можно судить, что Павлик пытался сопротивляться…

Уральский областной суд признал виновными в убийстве мальчишек их родственников по линии отца – дядю (он был еще и крестным отцом Павлика) Арсения Кулуканова, двоюродного брата Данилу Морозова, деда Сергея и бабушку Ксению (как соучастницу). Кулуканова и Данилу расстреляли, а 80-летние Сергей и Ксения Морозовы умерли в тюрьме. Ключевую роль в этом деле сыграли показания матери пионера – Татьяны Семеновны. Находясь в отчаянии после гибели сыновей, она во всем обвиняла семью мужа. Да и следователям эта версия сразу понравилась: пионер выступал против кулаков (а Кулуканов был зажиточным хозяином), против скрытой контрреволюции – и ему отомстили.

Показания Татьяны Семеновны воссоздавали страшную картину семейной поножовщины. Трудно представить себе столь яростную ненависть пожилых людей к собственным внукам. «…Когда моих зарезанных детей привезли из леса, бабка Аксинья встретила меня на улице и с усмешкой сказала: «Татьяна, мы тебе наделали мяса, а ты теперь его ешь!»» – такую жестокую историю поведала следователям несчастная мать.

И тут за дело взялись журналисты. Сначала местные – из Тавды, Туринска и Свердловска (теперь городу вернули историческое название – Екатеринбург). В первых же газетных репортажах Павлик предстал сознательным пионером и борцом с кулачеством. Речь шла и о некоем герасимовском пионерском отряде, которым командовал Павлик, и о его ярком выступлении на суде, когда он бросал обвинения кулакам. По большому счету все это – выдумка чистой воды. Но злобу дня газетчики прочувствовали лихо: «Равняйся на Павлика Морозова!»

Однако в деле о гибели братьев оставалось много загадок. Трудно представить, что старики организовали убийство сразу двоих внуков. Если уж мстить Павлу – можно было бы подстеречь его одного. Даже учитывая жестокость сельских нравов времен коллективизации, сложно поверить, что бабушка и дедушка способны на такое зверство…

Многие считали главным злоумышленником Кулуканова. Он был женат на сестре Трофима Морозова и имел большое хозяйство. «Был он действительно богатым, дом имел пятистенный, много скота и земли, но потом разделился со старшими сыновьями, поэтому кулаком не считался. Однако жадный он был и злой, за свою собственность мог с живого шкуру содрать» – таким запомнился Кулуканов учительнице Ларисе Павловне Исаковой. Но на убийство из мести подобный человек не пойдет. А что, если ситуация сложнее? Когда Трофим Морозов женился, он получил участок земли из фамильного надела. Однако потом ушел из семьи, а вскоре и вовсе оказался арестантом. Тут-то и начались споры, кому должна достаться дедовская земля. Когда отца увезли под конвоем на стройки социализма, Павлик остался главой семьи и хозяином земельного надела. Родня с этим примириться не могла – и Морозовы, и Кулукановы. И мать Павлика, и сам пионер были для них отрезанными ломтями, а за землю они готовы были бороться, сживая со свету конкурентов. Следствие установило, что Даниил Морозов несколько раз пытался убить Павлика и однажды едва не утопил его в речке. Взрослые разнимали их. Но ненависть не утихала.

Есть и другие версии, не связанные с семейными распрями. По одной из них, мальчиков убили беглые, скрывавшиеся в лесных землянках. Действовала в округе и банда братьев Осипа, Михаила и Григория Пуртовых: имеются сведения, что Трофим Морозов то ли с испугу, под давлением, то ли за мзду помогал им. Чекистам удалось уничтожить Пуртовых только через год после убийства Павлика, когда Герасимовка уже получила всесоюзную известность. Совсем невероятной выглядит гипотеза писателя-диссидента Юрия Дружникова, утверждавшего, что детей убили агенты ОГПУ –специально, чтобы организовать показательный процесс над подкулачниками. В 1999 году дело пересматривала Генеральная прокуратура. Эксперты пришли к выводу, что названные следствием убийцы братьев Морозовых наказаны обоснованно. Значит, все-таки родня.

Монумент для «маленького героя»

«Отдавая салют, вы поднимаете руку выше головы. Это значит, что общественные интересы пионер ставит выше своих личных», – говорит учительница в диафильме о Павлике Морозове. В этих словах – суть официального восприятия этой истории в советской традиции. Для пропаганды особенно важно было подчеркнуть принадлежность Павлика к крестьянскому сословию, к сибирской глубинке. История Пашки-пионера показывала, что идеи партии проникли уже и в такие глухие уголки, как село Герасимовка. В годы коллективизации именно село оказалось главным театром военных действий в «классовой борьбе».

Возможно, Павлик так бы и остался героем местного значения, если бы не его тезка Соломеин – корреспондент свердловской газеты «Всходы коммуны». Он побывал в Герасимовке и без проволочек взялся за перо. Соломеин написал несколько репортажей и в 1933 году в Свердловске выпустил первую книгу о Павлике – «В кулацком гнезде».

Он послал ее Максиму Горькому, и «пролетарский буревестник» ответил молодому литератору весьма строгим и обстоятельным письмом. «Ваша книга написана так, что не позволит ни детям, ни взрослым понять глубочайшее значение и социальную новизну факта, рассказанного вами. Читатель, прочитав ее, скажет: ну, это выдумано, и – плохо выдумано! Материал – оригинальный и новый, умный – испорчен. Это все равно, как если бы вы из куска золота сделали крючок на дверь курятника или построили бы курятник из кедра, который идет на обжимки карандашей», – констатировал Горький. После такого отлупа о литературной славе Соломеину мечтать не приходилось, хотя через несколько лет он написал новую книгу о Морозове – «Пашка-коммунист». Но главное – Горькому в душу запала история Павлика.

Писатель ведь и сам в молодые годы бунтовал против отчима, гнул свою линию вопреки семейным устоям. Он увидел в судьбе Морозова метафору: современная идеология для обыкновенного деревенского мальчишки оказалась сильнее «голоса крови». Прогресс побеждает архаику. Постаревший «буревестник» сам хотел написать про пионера – сурово и эффектно, но ни сил, ни времени не нашлось. Однажды в выступлении с высокой трибуны пролетарский классик на всю страну изрек: «Память о нем не должна исчезнуть – этот маленький герой заслуживает монумента, а я уверен, что монумент будет поставлен». На Первом съезде советских писателей в августе 1934-го Горький организовал сбор средств на памятник юному борцу.

Легенда о пионере

Павлик стал одним из главных героев советских «святцев». Идеологии глобального переустройства мира требовались «мученики за веру». Образ убиенного подростка, преданного коммунистической идее, производил сильное впечатление. Разумеется, этот канон, разработанный журналистами и поэтами, заслонил настоящего Павлика.

На прославление убиенного пионера были брошены лучшие силы искусства и пропаганды. На несколько лет Морозов стал первостепенным героем Советской страны – наравне с Чапаевым. Сергей Эйзенштейн, режиссер с мировой славой, приступил к съемкам фильма «Бежин луг», сюжетной основой которого была трагическая история Павла, правда названного в сценарии другим именем. Фильм так и не вышел на экраны (он оказался слишком метафоричным для тогдашних цензоров), но сам интерес Эйзенштейна к судьбе «маленького героя» говорит о многом. Великого режиссера всегда интересовали знаковые, поворотные исторические сюжеты: «Броненосец «Потемкин»», «Октябрь», «Александр Невский». Павлик в восприятии 1930-х годов – из этого ряда.

Песню о Павлике Морозове написали по горячим следам поэт Сергей Михалков и композитор Ференц Сабо:

Был с врагом в борьбе Морозов Павел

И других бороться с ним учил.

Перед всей деревней выступая,

Своего отца разоблачил!

В 1930-е вышло около десятка книг, несколько стихотворений и не менее сотни газетных статей о Павлике. Мальчишка превратился в легенду, в литературного героя. Каждый автор добавлял к его истории новые подробности. Вот уже он стал признанным вожаком ребятни, отличником и организатором пионерской жизни. Разумеется, убежденным и политически грамотным, не понаслышке знавшим о заветах вождей Октября. В статье поэта Александра Яшина мальчик «с детства всей своей чистой душой принял великую правду и благородство идей партии Ленина – Сталина». Писатель Олег Коряков рассуждал патетически: «Два мира – молодой, светлый советский мир и черный мир кулачья-капиталистов – сшиблись в смертной схватке. И в кипень яростного боя отважно вступил простой деревенский мальчишка». В этих словах, безусловно, есть дух эпохи, но с Павликом и его окружением все это имеет мало общего.

Интерпретаторы напридумывали столько красивых небылиц, что впору усомниться: а был ли Павлик пионером? Скорее всего, да, хотя точных данных на этот счет нет, а учителя, журналисты, следователи, которые называли его пионером, старались не отступать от мифа, который сами же создавали. Впрочем, есть достоверное свидетельство, что учительница Зоя Кабина организовала в Герасимовке пионерский отряд и Павел туда записался. Но пионерского галстука он не носил. В те годы в сибирской глухомани этот атрибут счастливого детства был редкостью.

Памятник, которого не стало

2 июля 1936 года вышло постановление Совнаркома СССР о сооружении памятника Павлику Морозову в Москве при въезде на Красную площадь, неподалеку от Александровского сада. Примерно там, где в наши дни стоит конный памятник маршалу Георгию Жукову. И это в то время, когда на центральных площадях столицы не наблюдалось памятников ни Ленину, ни Сталину! Но после смерти Горького дело продвигалось с проволочками.

Памятник Павлику в Москве появился только после войны. Его установили в декабре 1948 года на Красной Пресне – в детском парке, носившем имя погибшего пионера. Скульптору Исааку Рабиновичу удалось создать выразительный образ мальчишки со знаменем. Этот детский парк выбрали для монумента неспроста: считалось, что именно на Пресне в 1922 году появился первый пионерский отряд. В соответствии с призывом Горького деньги на памятник собирали среди писателей. И открывали его именитые «инженеры человеческих душ» – во главе с Александром Фадеевым.

В 1930-е журналисты искали и находили «своих» Павликов Морозовых в разных уголках страны. Наибольшую известность получил Коля Мяготин, убитый в октябре 1932 года в Курганском районе Уральской области. По официальной версии, 14-летний пионер сообщал редакции районной газеты о происках кулаков, пытавшихся развалить колхоз имени VIII райсъезда, в котором он работал. Мальчишку убили, позже его мать нашли повешенной. А на торжественном заседании, посвященном 20-летию ВЧК, один из партийных вождей Анастас Микоян рассказал про другого пионера – Колю Щеглова. «Увидев, что родной отец ворует социалистическую собственность, он сообщил об этом НКВД. Вот где сила, вот в чем мощь народа!» – эти слова потонули в аплодисментах.

Но постепенно кампания сошла на нет – и, конечно, не сама собой. К концу 1930-х Иосиф Сталин сделал ставку на семейные ценности.

Подростковый бунт против отца уже воспринимался как нечто аномальное. Никто не подвергал сомнению героизм Павлика – просто ему перестали придавать столь великое значение.

В послевоенные годы Морозова чествовали по инерции, без прежнего пыла. И все-таки не забывали. В 1955-м его имя занесли в Книгу почета Всероссийской пионерской организации, учрежденную по решению XII съезда ВЛКСМ. В 1963-м на экраны вышел телеспектакль режиссера Льва Дурасова «Павлик Морозов». Самую известную книгу о Павлике сочинил Виталий Губарев – кроме прочего, автор сказки «Королевство кривых зеркал». К строгой документальности он не стремился, но писал живо, эмоционально, сцена убийства братьев Морозовых вызывала и ужас, и слезы юных читателей. Так все продолжалось до середины 1980-х, когда журналисты нового поколения принялись создавать «контрмиф» о Павлике Морозове. «Доносчик», «демон революции», «отцеубийца» – снова авторы не скупились на пафос, только поменяли «плюс» на «минус». На этой волне в 1991 году снесли и московский памятник пионеру. Тот самый, на Красной Пресне.

От мифа остались не только осколки постаментов, но и статьи и книги, спектакли и картины. А что осталось от настоящего Павлика, каким он был? Герасимовка – это небольшие одноэтажные дома, ненаезженная дорога… Об уровне жизни в этом сибирском селе можно судить по такому факту: электричество сюда провели лишь в 1947 году, к 15-летию гибели Павлика Морозова. Светом в окошке для этого мальчишки была школа. Как и другие сельские ребята, учился он урывками, много времени отнимал крестьянский труд. Учительница Исакова в те годы, когда громко прославлять Павлика было уже не принято, вспоминала: «Светлый он был человек. Хотел, чтобы никто чужую судьбу не заедал, за счет другого не наживался. За это его и убили».

С портретов на нас смотрит лобастый мальчик в красном галстуке и картузе. Это растиражированная фантазия художников по мотивам единственной сохранившейся фотографии пионера. На ней Морозов стоит на заднем плане среди подростков. Галстука на нем нет, а вот картуз – тот самый. Такие передавались из поколения в поколение. От отца к сыну.

Долгая дорога в Тегеран

октября 29, 2018

Путь трех лидеров мировой политики в Тереган был долгим и в прямом, и в переносном смысле. Хотя потребность в координации усилий возникла еще в 1941-м, представители англосаксонского мира не спешили за стол переговоров, главным на которых неминуемо стал бы вопрос об открытии второго фронта в Европе. Положение изменилось после Сталинградской и Курской битв. Красная армия уверенной поступью шла на запад. Мысль, что СССР в одиночку освободит Европу, тем самым радикально изменив расклад сил на континенте, сделала Уинстона Черчилля и Франклина Рузвельта готовыми лететь за тридевять земель.

Начало сближения

В заслугу Черчиллю ставят то, что он уже 22 июня 1941 года заявил о поддержке Советского Союза в войне против гитлеровской Германии. Но не будем забывать, что в тот день вся Великобритания вздохнула с облегчением. Как позже рассказывали капитаны приходивших с конвоями в Архангельск и Мурманск британских судов, летом 1941-го у них на родине говорили, что «отныне для Англии опасность миновала и что русская армия спасет Англию».

Не менее важно и то, что в начале войны, когда ситуация на советско-германском фронте была критической, Черчилль не спешил выполнить свое обещание помочь «России и русскому народу всем, чем только можем». Причина состояла в том, что на Западе не верили в способность СССР выстоять. 10 июля Рузвельт в разговоре с советским послом в США Константином Уманским сказал: «Если русские смогут сдержать немцев до 1 октября 1941 года, это будет большим вкладом в поражение Германии, поскольку после этой даты никакие эффективные военные операции немцами в России не могут быть проведены…» Слова американского президента показали, сколь невысоко он тогда оценивал военные возможности СССР.

А Красная армия продолжала сражаться. Уже 3 июля 1941 года в обращении к советскому народу Иосиф Сталин выразил уверенность в том, что справедливая борьба граждан СССР за свободу страны «сольется с борьбой народов Европы и Америки за их независимость, за демократические свободы». Советскому народу срочно требовалась помощь. Идея открытия второго фронта родилась в то суровое и судьбоносное время.

Поскольку тогда Соединенные Штаты еще не вступили в войну, открыть второй фронт могли только англичане. В начале июля 1941-го Сталин отправил в Лондон на переговоры военную миссию во главе с заместителем начальника Генерального штаба Красной армии генерал-лейтенантом Филиппом Голиковым. Он поставил перед англичанами вопрос о высадке значительного контингента войск на севере Франции, а также о проведении операций на севере Европы (занятии в ближайшее время островов Шпицберген и Медвежий) и на Балканах. Однако британский министр иностранных дел Антони Иден в обсуждение этих вопросов входить не стал, а переговоры представителей советской военной миссии с начальником Генштаба Вооруженных сил Великобритании генералом Джоном Диллом, начальником штаба военно-воздушных сил вице-маршалом авиации Чарлзом Порталом и начальником штаба военно-морских сил адмиралом Дадли Паундом нужного результата не дали.

Еще меньше поводов для оптимизма принес визит Голикова в США, которые в тот период соблюдали нейтралитет. В ту пору американские министры и военные не думали о военном сотрудничестве с Советским Союзом, а забавлялись заключением пари: через сколько недель или месяцев СССР будет разгромлен Третьим рейхом.

Вместе с тем Рузвельт и Черчилль понимали, что поражение Советского Союза не сулит ничего хорошего и их странам. 14 августа 1941-го президент США и премьер-министр Великобритании встретились близ Ньюфаундленда и подписали Атлантическую хартию. В ней говорилось о целях войны и послевоенном устройстве мира. 24 сентября СССР присоединился к Атлантической хартии, которую Сталин назвал «алгеброй», подчеркнув, что предпочел бы «практическую арифметику».

К ней приступили пять дней спустя, когда в прифронтовой Москве открылась конференция представителей трех великих держав. В Советский Союз прибыли британский министр снабжения лорд Уильям Максуэлл Бивербрук и специальный представитель президента США Аверелл Гарриман, от СССР в конференции участвовал нарком иностранных дел Вячеслав Молотов. На этой встрече был подписан секретный протокол о взаимных поставках на девять месяцев (правда, основные поставки по ленд-лизу стали поступать уже после разгрома немцев под Москвой и нападения японцев на военно-морскую базу США в Пёрл-Харборе). Также Вашингтон согласился предоставить Советскому Союзу беспроцентный заем в миллиард долларов. Таким образом, трехсторонняя встреча имела некоторый успех. Но главный для СССР вопрос о втором фронте так и остался без ответа.

«Не будет второго фронта»

В мае 1942 года Сталин отправил в Лондон и Вашингтон Молотова. Черчилль разместил советскую делегацию в загородном имении Чекерс. 22 мая он приехал туда на две ночи для переговоров (переводчиком стал посол СССР в Великобритании Иван Майский). Об итогах встречи Молотов сообщил Сталину: «Я сделал заявление, в котором обосновал важность создания второго фронта в Европе в течение ближайших недель и ближайших месяцев. В ответ Черчилль ясно дал понять, что второй фронт возможен только в 1943 году или, может быть, в конце 1942 года. <…> Главное препятствие, по утверждению Черчилля, состоит в том, что у англичан и американцев нет достаточного количества судов, специально приспособленных к десантным операциям, но зато в 1943 году Черчилль грозит атаковать Европейский континент в 5–6 местах с помощью 1–1,5 миллиона англо-американских войск».

26 мая Молотов и Иден подписали договор «О союзе в войне против гитлеровской Германии и ее сообщников в Европе и о сотрудничестве и взаимной помощи после войны».

С берегов Туманного Альбиона нарком полетел в Соединенные Штаты на переговоры с Рузвельтом. Молотов понравился президенту США, но двусторонние отношения по-прежнему оставляли желать лучшего. На обратном пути Молотов вновь посетил Великобританию и вернулся в Москву уверенным в том, что в 1942-м второй фронт открыт не будет.

Словно желая подтвердить прогноз наркома, Черчилль прибыл в Вашингтон и убедил Рузвельта забыть о втором фронте до конца года. Британский премьер-министр выступал за затяжную войну на измор Германии, предпочитая, чтобы все это время кто-то другой громил вражеские дивизии и нес потери. Такую роль он отвел нашим дедам и прадедам…

Крайне неудачное начало Сталинградской битвы поставило вопрос о втором фронте ребром. Понимая его огромную значимость для СССР, Черчилль продолжил саботаж. Но, будучи умным и расчетливым политиком, он решил смягчить негативный эффект от отказа открыть второй фронт. В ночь на 1 августа британский премьер полетел в Москву через Каир и Тегеран. Он знал, что известие, которое вез Сталину, не обрадует лидера страны, народ которой самоотверженно сражался едва ли не со всей Европой, вставшей под знамена Третьего рейха и работавшей на него. «Что должен был я сказать им теперь? – писал Черчилль впоследствии в воспоминаниях. – Генерал Уэйвелл, у которого были литературные способности, суммировал все это в стихотворении, которое он показал мне накануне вечером. В нем было несколько четверостиший, и последняя строка каждого из них звучала: «Не будет второго фронта в 1942 году». Это было все равно что везти большой кусок льда на Северный полюс. Тем не менее я был уверен, что я обязан лично сообщить им факты и поговорить обо всем этом лицом к лицу со Сталиным…»

Вечером 12 августа Черчилль впервые увидел человека, которого потом в мемуарах назвал «великим революционным вождем и мудрым русским государственным деятелем и воином».

Эта встреча двух лидеров стала серьезным испытанием для обоих. Каждый гнул свою линию. 13 августа Сталин вручил Черчиллю и прибывшему из США Гарриману меморандум. В нем подчеркивалось, что 1942 год представляет «наиболее благоприятные условия для создания второго фронта в Европе, так как почти все силы немецких войск, и притом лучшие силы, отвлечены на Восточный фронт». В ответ Черчилль сообщил об отказе союзников открыть второй фронт в 1942 году, объяснив решение недостатком транспортных средств для десанта. Далее Сталин выслушал витиеватое словоблудие английского гостя о том, что якобы «разговоры относительно англо-американского вторжения в этом году ввели противника в заблуждение и сковали его значительные военно-воздушные и сухопутные силы на французском побережье». Черчилль и Гарриман пообещали открыть второй фронт весной 1943 года, подчеркнув, что в ближайших планах Вашингтона и Лондона значится операция «Факел» в Северной Африке.

Переговоры в Москве были сложными, но поводов жаловаться на плохой прием у британского лидера не нашлось. Напротив, он был поражен тем, как его встречали: «Все было подготовлено с тоталитарной расточительностью». По завершении официальных переговоров 15 августа, когда казалось, что все слова уже произнесены, Сталин неожиданно пригласил Черчилля к себе на квартиру. Там был накрыт стол. За ним, по словам Черчилля, они просидели «с 8 часов 30 мин. до 2 часов 30 мин. следующего утра, что вместе с предыдущей беседой составило в целом более семи часов». Обстановка потеплела после одного эпизода, который описал переводчик Владимир Павлов: «Каким-то образом разговор начался с рассказа о дочерях. Черчилль сказал о своей дочери Саре, что у нее рыжие волосы. Сталин заметил, что и его дочь Светлана тоже рыжая, и велел позвать ее. Он представил Светлану Черчиллю, который подарил ей маленький сувенир».

Частный визит Черчилля к Сталину в Москве позволил двум лидерам ближе и лучше узнать друг друга.

Встреча «Большой тройки»

В январе 1943 года Рузвельт и Черчилль встретились в Касабланке, откуда они отправили Сталину совместное послание. В нем в общих словах, но с пафосом говорилось о будущих операциях англичан и американцев: «Вместе с вашим мощным наступлением [они] могут, наверное, заставить Германию встать на колени в 1943 году».

Однако Сталин хорошо знал цену цветастым декларациям и обещаниям англосаксов. В ответном письме он предельно точно поставил вопрос: «Понимая принятые вами решения в отношении Германии как задачу ее разгрома путем открытия второго фронта в Европе в 1943 году, я был бы вам признателен за сообщение о конкретно намеченных операциях в этой области и намечаемых сроках их осуществления».

Внятного плана у Черчилля и Рузвельта не оказалось и на этот раз. Так во взаимоотношениях союзников возник серьезный кризис, что не оставили без внимания в том числе берлинские «наблюдатели».

Ситуация изменилась после победы Красной армии в Курской битве. В августе 1943 года Рузвельт и Черчилль предложили Сталину встретиться. Тегеран как место встречи был выбран по желанию Сталина. После триумфа под Сталинградом, на Курской дуге и освобождения Киева он был уверен в том, что победа над Германией и ее сателлитами является вопросом времени, и мог говорить с заносчивыми англосаксами с позиции силы.

По пути в Тегеран президент США и премьер Великобритании сделали остановку в Каире, где несколько дней согласовывали позиции прежде всего по дальневосточным и ближневосточным вопросам. На некоторых из таких совещаний присутствовал китайский лидер Чан Кайши. Мнения о втором фронте на этот раз разошлись: если Рузвельт выступал за его открытие на севере Франции, то Черчилль настаивал на Балканах. Сепаратную встречу англосаксов сложно назвать результативной. Рузвельт и Черчилль были умными и опытными политиками и хорошо понимали, что теперь решать ключевые вопросы мировой политики без участия СССР, вынесшего главную тяжесть беспрецедентно жестокой войны, невозможно. За пять лет, прошедших с Мюнхенского сговора 1938 года, расклад сил на мировой арене стал другим.

Работа Тегеранской конференции, открывшейся 28 ноября 1943 года, продолжалась четыре дня. Лидеры «Большой тройки» заключили важные договоренности и наметили пути решения остальных вопросов. Наконец-то были определены сроки и место открытия второго фронта: в мае 1944 года американцы и англичане обязались провести операцию «Оверлорд», высадив войска на северо-западе Франции. Договорились, что одновременно начнется операция в Южной Франции, а Красная армия предпримет наступление с целью предотвратить переброску германских войск с Восточного на Западный фронт.

СССР взял на себя обязательство оказать помощь союзникам на Дальнем Востоке, объявив войну Японии через три месяца после капитуляции Германии. Участники конференции в целом согласовали решение о передаче Кёнигсберга (ныне Калининград) Советскому Союзу, а также приняли Декларацию об Иране, заявив о своем желании «сохранить полную независимость, суверенитет и территориальную неприкосновенность Ирана». Кроме того, лидеры стран антигитлеровской коалиции приступили к обсуждению польского вопроса, вопроса о будущем Германии, послевоенном мироустройстве и ряда других.

Домой Сталин, Рузвельт и Черчилль вернулись в приподнятом настроении. Им было чем порадовать народы своих стран.

 

 

Меч Сталинграда

В один из дней Тегеранской конференции, 29 ноября 1943 года, на торжественной церемонии вручения наградного меча защитникам Сталинграда собрались члены делегаций «Большой тройки» и представители армий, флотов и авиации трех великих держав. Стоял почетный караул. После того как оркестр исполнил советский и английский государственные гимны, британский премьер Уинстон Черчилль медленно подошел к лежавшему на столе большому черному ящику и раскрыл его. Меч в ножнах лежал на бордовой бархатной подушке. Взяв его в обе руки, Черчилль обратился к Иосифу Сталину: «Его величество король Георг VI повелел мне вручить вам для передачи городу Сталинграду этот почетный меч, сделанный по эскизу, выбранному и одобренному его величеством. Он был изготовлен английскими мастерами, предки которых на протяжении многих поколений занимались изготовлением мечей». Его ножны были украшены золотом и красными эмалевыми звездами.

Черчилль вручил меч Сталину, который поднес его к губам, поцеловал и от имени граждан Сталинграда выразил Георгу VI глубокую признательность за подарок. Затем он передал меч американскому президенту Франклину Рузвельту. Прочтя выгравированную на клинке надпись: «Подарок короля Георга VI людям со стальными сердцами – гражданам Сталинграда – в знак уважения к ним английского народа», президент произнес: «Действительно, у граждан Сталинграда стальные сердца».

 

 

День рождения премьера

Во время Тегеранской конференции лидеры «Большой тройки» встречались не только на совещаниях. 30 ноября 1943 года британский премьер Уинстон Черчилль устроил прием по случаю своего дня рождения. Он вспоминал: «Сталин, прибывший под усиленной охраной, был в прекрасном настроении, а президент, сидя в своем кресле, смотрел на нас с сияющей улыбкой».

Руководитель СССР явился на прием в парадной маршальской форме. Его сопровождали нарком иностранных дел Вячеслав Молотов и маршал Климент Ворошилов. По свидетельству очевидцев, когда Сталин сел за стол и увидел перед собой много приборов, то сказал, что чувствует себя как в музее, и попросил объяснить, как всем этим пользоваться. Тост Сталина переводил советский дипломат Владимир Павлов. В этот момент в зал внесли мороженое, которое официант по неловкости вывалил на Павлова. Все ожидали, как отреагирует переводчик Сталина, а он продолжил невозмутимо переводить. В подарок Черчиллю советский лидер вручил каракулевую шапку, большую фарфоровую скульптурную группу на сюжет русских народных сказок, а также, по некоторым данным, ящик коньяка. Франклин Рузвельт преподнес премьеру старинную персидскую чашу и исфаханский ковер. Черчилль благодарил. В мемуарах он писал: «Наверное, было уже более двух часов ночи, когда мы наконец разошлись… Я лег в постель, вымотанный до предела, но довольный тем, что ничего, кроме хорошего, не произошло. Этот день рождения был для меня действительно счастливым днем».

 

Что почитать?

Печатнов В.О. Сталин, Рузвельт, Трумэн: СССР и США в 1940-х гг. М., 2006

Быстрова И.В. Поцелуй через океан: «Большая тройка» в свете личных контактов (1941–1945 гг.). М., 2011

Последний свидетель

октября 29, 2018

Лаврентий Берия стал наркомом внутренних дел СССР 80 лет назад, 25 ноября 1938 года, сменив на этом посту Николая Ежова. Ежов был обречен: его расстреляли полтора года спустя. В НКВД Берия был призван исправить «перегибы», допущенные в годы «ежовщины». И действительно, при нем, после полутора лет Большого террора, маховик репрессий был старательно подкручен. Тем не менее в исторической памяти ярлык «сталинский палач» прочно прилип к обоим наркомам – и к предшественнику, и к его сменщику.

В 1953-м, уже после смерти Иосифа Сталина, на Берию повесили всех собак, обвинив не только в нарушении социалистической законности, но и в шпионаже на заграничные разведки. И даже в моральном разложении (по Москве долго потом ходили кем-то распущенные слухи о том, что он якобы разъезжал по улицам, высматривая в окно хорошеньких женщин, которых затем охрана затаскивала к нему в автомобиль для сексуальных утех).

Безусловно, Берия был дитя своего времени, человек жесткий, даже жестокий, требовательный, грубый и властный (многие из ближайшего окружения Сталина были именно такими людьми). На нем лежит огромная доля ответственности и за Большой террор в Закавказье, и за депортацию народов, и за целый ряд других действий репрессивного аппарата, который он долгие годы возглавлял и курировал. Но это, конечно, не имеет ничего общего с услужением шести иностранным разведкам, как и с прочими явно абсурдными обвинениями. К тому же именно Берия курировал создание атомной бомбы и стал одним из отцов-основателей атомной энергетики в СССР. И об этом тоже не стоит забывать.

Каким на самом деле был Берия? Не демон, изображенный его политическими противниками, а реальный человек? Сегодня из тех, кто знал Берию, практически никого не осталось. Полковнику в отставке Ивану Алексеевичу Малиновскому 96 лет, он родился 6 ноября 1922 года. Его биография типична для того времени. В 1940-м, по окончании средней школы, он был призван в ряды Красной армии и направлен на службу в войска НКВД. Иван Малиновский – участник Великой Отечественной войны, парада на Красной площади 7 ноября 1941 года и Парада Победы 24 июня 1945 года. С марта 1946-го по июнь 1953 года он был сотрудником группы охраны Берии. Вплоть до выхода на пенсию служил в структурах КГБ СССР.

«Он набирал себе партнеров покрепче»

– Каким был распорядок дня у члена Политбюро ЦК ВКП(б) Лаврентия Берии?

– В особняке на Малой Никитской улице Лаврентий Павлович вставал часов в десять утра, делал зарядку. У него там были спортивные снаряды – штанги, гири, эспандеры, все никелированные. Это все находилось в спальне. И на даче «Сосновка» под кроватью тоже были гантели. После обязательной зарядки – душ.

В городе, если намечалось совещание, Берия просыпался иногда и раньше, в девять часов. Это когда в Кремль ехать надо было. Заседание Политбюро обычно начиналось в двенадцать или в час дня, ему до Кремля – 10 минут. На Малую Никитскую на обед приезжал часа в четыре дня, отдыхал. При Сталине работали по ночам. Рабочий день начинали в двенадцать или в час, потом днем поспят, опять уезжали, и уже до утра. Тяжело было, ночью работали, и днем все спали.

Мы часто удивлялись, почему у государственных руководителей такой график работы. Начальник охраны Берии Рафаэль Саркисов нам объяснял, что многие из них были профессиональными революционерами и тогда большую часть работы выполняли по ночам. Такой же график был у них в тюрьмах и ссылках. Сталин, к примеру, по ночам работал, а днем спал. Привычка – вторая натура. Как правило, его рабочий день длился до трех-четырех часов ночи. К этому графику Сталина приноравливались все. И Лаврентий Павлович приезжал на работу в основном к часу дня.

– Были ли у него вредные привычки? Он курил, выпивал?

– Нет, не курил и не пил. Даже когда на волейбольной площадке ребята курили, он не любил. Говорил: «Иди туда, в кусты, кури». Если выпивал, то редко и немного, предпочитал вино «Хванчкара».

– Берия дружил со спортом?

– Лаврентий Павлович редко ходил на лыжах. Хотя лыжи у него были, с ботинками. Егор Федорович Сугробов, наш начальник группы охраны, вначале лыжные ботинки сам надевал и разнашивал, а затем передавал их Берии. Так что все было готово к лыжным прогулкам. Но в зимнее время Берия любил пешком гулять по лесу, да и то не часто. В теплое же время он больше занимался волейболом.

Каждое воскресенье (а это был мой выходной) во время волейбольных матчей я был судьей. Судил честно и справедливо, маршалу [в 1945 году Берии было присвоено звание маршала Советского Союза. – «Историк»] не подыгрывал. В одно из воскресений я все-таки взял выходной. Берия спрашивает: «Где справедливый судья, где Малиновский?» – «Он выходной». – «Что значит выходной?! Выходной пусть в другие дни гуляет!» Больше летом выходных дней по воскресеньям у меня практически не было.

Лаврентий Павлович очень интересно подбирал команду. Он набирал себе партнеров покрепче – тех, кто хорошо играл. В его команду обязательно входили его супруга Нина Теймуразовна и их невестка Марфа. Сын Берии, Серго, всегда играл против этой тройки. Лаврентий Павлович любил выигрывать. Он был очень доволен и гордился своей волейбольной командой.

Дополнительная нагрузка

– Сталин часто приезжал к Берии?

– Они часто приезжали друг к другу во время отпуска. Один раз, в сентябре – первой половине октября 1951 года, Сталин приезжал к нам на рыбалку в Гагры, там река есть мелкая с названием Бзыбь. Сталин приехал на рыбалку в четыре часа утра. Иосифа Виссарионовича сопровождал начальник Главного управления охраны МГБ СССР Николай Сидорович Власик. Было тепло. Форель не удочками ловили, а бросили тротиловые шашки. Рыбу доставали сачками. Речка была мелкой, и Сталин и Берия были в резиновых сапогах. Сварили уху. Мы заранее приехали на место и были в охране в отдалении. Когда они окончили отдых и отбыли на дачу, то, что осталось на столе, а в основном это водка специальная хлебная и грузинская чача, – все это мы употребили по назначению. Потом мы должны были грузить лодки, а также отвезти много вещей на дачу.

– Вы были знакомы не только с Берией, но и с членами его семьи?

– Нина Теймуразовна летом жила на даче «Сосновка». В остальное время там появлялась наездами. Я с хозяйкой занимался на даче утренней зарядкой. Как лето наступало, Саркисов мне говорил: «Малиновский, учти, тебе дополнительная нагрузка». Я к восьми утра приезжал на дачу – к этому времени Нина Теймуразовна вставала. Утром бегали трусцой, потом разные упражнения, днем на велосипеде катались, когда была хорошая погода. Специально у дежурного стояли два велосипеда. Но никто из охраны, кроме меня, не желал ехать на прогулку, а некоторые и ездить не умели. Кто-то нес службу на посту, а другие находились в резерве, и они отдыхали. А если хозяйка выходила на велосипедную прогулку, то ее надо было сопровождать. Она меня весной, летом и осенью всегда приглашала: «Ты поезжай». Совершала, в особенности летом, многокилометровые прогулки по лесу.

Зимой Нина Теймуразовна ходила на лыжах. Предварительно я прокладывал свежую лыжню, главным образом по равнинной местности. Хозяйка одевалась в теплую одежду, а я был в спортивном костюме. Она каталась слабо, снегу было много, так что падала часто. Я ее поднимал, помогал всячески. Бывало так, что немного постоим. «Давай покурим, ты куришь?» – «Нет, я не курю». А мне было не до этого, я сразу замерзал. Кстати, часто к нам присоединялась Марфа. Втроем на лыжне было веселей.

А вот Серго в теплое время года самостоятельно бегал вокруг дачи, делал гимнастические упражнения, всегда использовал гантели и гири. К нему часто приезжал прославленный чемпион и призер первенств Москвы и Советского Союза по боксу Николай Королев. Он его систематически тренировал. Работали хорошо, и Королев Серго в ходе тренировок не жалел.

Нина Теймуразовна одевалась со вкусом, очень элегантно. У нее была своя портниха, известная в Москве, к которой она часто ездила. Это была мать Алексея Аджубея, будущего зятя Никиты Хрущева. Супруга Берии подчас говорила: «До чего дожила, у меня денег нет совсем. Лаврентий говорит, что у него тоже нет денег, не знаю, что делать». Как-то Серго, прислушавшись к ее жалобам, купил ей норковую шубу.

– Что стало с родственниками Берии после его ареста?

– Нину Теймуразовну, как и Серго, после ареста Лаврентия Павловича также поместили в тюремную камеру. Ей предъявили обвинения в том, что она, когда работала в Сельскохозяйственной академии, закупила партию чернозема, а затем ее кому-то передала. Ну сущая ерунда. Других обвинений не предъявляли. Нина Теймуразовна позже мне об этом сама рассказывала. Как и Серго Лаврентьевич, который говорил, что ему предлагали признаться в государственных преступлениях, даже водили на тюремный двор на расстрел. «А мне, – говорил он, – признаваться не в чем».

– А где жили Серго с Марфой?

– В 1940-х, насколько мне известно, жили на Малой Никитской улице, вместе с Лаврентием Павловичем. Но они часто бывали и гостили в доме Максима Горького на улице Алексея Толстого, теперь Спиридоновке. Там жила мать Марфы Максимовны – Надежда Алексеевна Пешкова [невестка Берии Марфа – внучка писателя Горького. – «Историк»]. Это была необычно красивая женщина, которую приходил рисовать художник Павел Корин. Марфа, кстати, тоже пыталась рисовать. Особенно много просьб было ко мне во время отпуска в Абхазии. Она постоянно просила меня позировать: «Малиновский, посиди». Но Нина Теймуразовна злилась и не давала меня в обиду: «Малиновский, хватит там тебе дремать, пойдем играть в теннис!»

– Вы слышали о сотнях женщин Лаврентия Павловича, которых он забирал с улиц и насиловал?

– Насчет сотен женщин, которых он изнасиловал, – это все наговоры, выдумки. Распространителем этих слухов, инициатором этого компромата был в том числе и Никита Сергеевич Хрущев. Это все его работа.

Конечно, женщины были, но не десятки и не сотни. Мы знали, что у него была одна любимая девушка. Звали ее, кажется, Ляля. Впоследствии она стала актрисой и снималась в многосерийном фильме Юрия Озерова «Освобождение», в одной из последних серий – «Битва за Берлин». Она играла в картине роль жены Йозефа Геббельса. У Ляли с Лаврентием Павловичем была дочь Марта. Об этом мне говорил и Серго.

«Иначе ты плохо кончишь»

– Расскажите о событиях 26 июня 1953 года.

– Лаврентий Павлович в этот день, а это была пятница, уезжал из «Сосновки» около полудня. Я был недалеко от выездных ворот дачи, а Берия и Нина Теймуразовна прогуливались рядом и разговаривали, причем супруга была взволнована и говорила достаточно громко. Обычно в таких случаях мы уходили в сторону, но тогда я был на посту у калитки и не мог отойти от телефона. Помню, она горячо убеждала мужа «не связываться с ними»: «Иначе ты плохо кончишь». Он пошел к машине. Вид у него был такой жизнерадостный! Пошел, пиджак держал на руке, жарко было. Конец июня…

Я не придал значения той фразе и только позднее понял ее суть. В районе шести часов вечера у нас на объекте полностью отключили связь. ВЧ, «кремлевка», городские и местные телефоны не работали. Побежали к соседям, в том числе на дачи Георгия Жукова и Лазаря Кагановича (их в то время на объектах не было). Но оказалось, что связь отключена во всем районе. Вечером (было еще светло), примерно в восемь, на дачу приехал начальник 1-го отдела 9-го управления МВД СССР Васильев (наше подразделение входило в состав этого отдела) и привез взвод солдат под командованием офицера. Васильев лично снял с постов наших сотрудников, включая меня, и заменил их солдатами. Пришли к дежурному по даче, а там уже наши коллеги с резервного отделения. Сдали закрепленное за нами оружие: автоматы, пистолеты, боеприпасы, ножи. Нас привели в служебный класс, где до этого проводились занятия, сказав, чтобы мы отдыхали. Васильев все это время был с нами, запретив выходить из служебного здания.

Стало понятно, что случилось что-то серьезное, а я вспомнил разговор хозяина с супругой. Мы пробовали звонить домой и на соседние дачи, но все было отключено. Кое-кто из моих товарищей пошел рвать бумаги служебного характера, а у меня был ящик на секретном хранении – там списки личного состава, инструкции по самбо, все это секретно и как положено записано. А из окон было видно, что солдаты с винтовками и примкнутыми штыками стоят на постах у ворот, у главного дома и в других местах.

– Что было дальше?

– В четыре часа утра, а это была уже суббота, на дачу пришел автобус. Нас посадили в него, объяснив, что мы едем на Старую площадь для разговора в Центральном комитете. Что ж, в ЦК так в ЦК. Но, выехав на площадь Дзержинского [ныне Лубянская площадь. – «Историк»], мы на Старую площадь не свернули, а, объехав дом № 2, в Фуркасовском переулке нырнули в центральные железные ворота этого здания. Нас завезли во двор. Прозвучала команда: «Руки назад». Завели в помещение, переодели в тюремную одежду. Одежда необычная, в полоску. Я был в новом костюме, при мне были часы, деньги и документы. 22 июня мне выдали заработную плату, но я не успел ее привезти домой. Многие из нас были в военной форме. Всю личную одежду (в том числе и военную форму), все документы (паспорта, партбилеты, удостоверения), личные вещи и деньги у нас приняли по описи. Снятую одежду тщательно обыскали. Так я оказался в одиночной камере. Там были топчан, матрас, подушка, одеяло из шинельного сукна, а вместо туалета – параша (металлический бочонок с крышкой).

– Сколько вы пробыли на Лубянке?

– Всего четыре-пять дней, с субботы по вторник или среду. Мне еще повезло, а многих моих сослуживцев посадили в камеры, которые были немногим более моей, но по четыре человека. Сижу. В субботу приносят стопку книг: «Это вам на десять дней». Я отвечаю: «Не надо мне ничего». Тогда как приказ: «Читайте!» И закрыли дверь. Книги я не читал, пролистал их. Не до книг было. В камере круглые сутки горела лампочка. Ночью спать не давали. Только начнешь дремать, будил громкий стук в дверь: «Не спите, вставайте!» На следующий день такое отношение мне надоело, и я утром стал стучать в дверь: «Позовите начальника! Что вы издеваетесь?» В ответ: «Сидите тихо, а то в карцер посадим».

Кормили так: утром – каша овсяная и чай, обед с ужином – в составе двух кусочков хлеба, супа, каши и чая с двумя кусочками сахара. Со вторника на среду, опять ночью, приносят мою одежду и командуют: «Одевайтесь быстрее». Я быстро умылся. Часа в четыре утра (было еще темно, но понемногу рассветало) нам выдали все вещи по описи и выпустили с Лубянки в город. Перед этим с нас взяли подписку не говорить никому о нашем аресте. Для всех мы были в командировке.

В камере мы не брились: даже если у кого были с собой бритвы, их отобрали при аресте. Так с отросшими бородами нас и выпустили в пятом часу утра. Вышли мы группой человек пять, все друг друга не узнаем. Камин, Привороцкий, я и другие.

«Все же мы отделались хорошо»

– Куда вы пошли?

– Многие жили в Троице-Лыкове. Я всех привел к себе на Маяковскую [ныне Триумфальная площадь. – «Историк»], где мы с женой Александрой занимали одну комнату. По пути, на улице Горького [ныне Тверская. – «Историк»], зашли в магазин «Грузия» и купили водки и закуски. Пришли. Шура меня увидела и только спросила: «Ваня, что с тобой?» Я ответил: «Сейчас побреемся и снова будем молодыми. Ты давай нам картошки, огурчиков, хлеба и еще что есть, все неси». Все быстро помылись и побрились. Затем выпили, закусили, и все разъехались. Шура растерялась и все бегала за мной: «Ой, Ваня, да где же вы были, что же это за командировка, я не понимаю!»

И все же мы отделались хорошо. Другие офицеры, как Саркисов и Сардион Надарая, просидели в тюрьме от года-двух до десяти лет. Кстати, только Сугробов не был арестован. Вот такова судьба большинства сотрудников охраны Берии.

– А что было в тот день, 26 июня 1953-го, с Ниной Теймуразовной и Марфой?

– О дальнейших событиях мне рассказала Марфа. Я с ней был дружен многие годы и часто встречался. Так вот, у Нины Теймуразовны был небольшой дамский пистолет. Первым делом, как только отключили связь, комендант дачи Купцов пришел к супруге Берии и вежливо, но настойчиво потребовал: «Нина Теймуразовна, сдайте оружие». Она все поняла. Передала пистолет… Их – Нину Теймуразовну, Серго Лаврентьевича, Марфу Максимовну, внучек – перевели на другую дачу, кажется, в Новогорск. Там они в основном до отправки в ссылку в Свердловск [ныне Екатеринбург. – «Историк»] и находились. Сына Берии лишили научного звания – доктора физико-математических наук.

Из Свердловска Серго с Ниной Теймуразовной, Марфой и детьми переехали на жительство в Киев. Они разместились в пятиэтажном доме на четвертом этаже. Постоянно жить в Москве, Ленинграде и в Грузии Серго запретили.

 

Менеджмент по-бериевски

Соратник академика Сергея Королева, Герой Социалистического Труда, лауреат Ленинской и Государственной премий ученый-конструктор Борис Черток (1912–2011) в книге воспоминаний «Ракеты и люди» привел историю, которую охарактеризовал как «известную большинству из нашего технократического общества притчу о том, как Берия снял разногласия между двумя главными конструкторами». «Притча» ярко демонстрирует управленческий стиль ближайшего сталинского подчиненного.

«В 1952 году, – писал Черток, – Берия должен был рассмотреть и утвердить очередной график, связанный со строительством знаменитого кольца ПВО вокруг Москвы. Помощник ему доложил, что график не визируют два главных конструктора. Они никак не могут договориться о распределении ответственности и работ между собой. Помощник просил, чтобы Лаврентий Павлович их выслушал.

– Передайте им, – сказал Берия, – что если два коммуниста не могут договориться между собой, то один из них враг. У меня нет времени разбираться, кто из них двоих действительно враг. Дайте им еще сутки на согласование.

Помощник вышел, через пять минут он вернулся в кабинет и положил перед Берией график, завизированный обоими главными».

 

Убежать от Берии

Известно, что Лаврентий Берия был страстным болельщиком спортивного клуба чекистов и милиционеров – «Динамо». В 1942 году организаторы общества «Спартак» братья Николай, Андрей, Петр и Александр Старостины были арестованы. Многие связывали это с болельщицкими пристрастиями всесильного наркома… Сам Николай Старостин (1902–1996) позднее утверждал, что знал Берию не только как болельщика, но и как футболиста-любителя.

Об одной из своих встреч с наркомом в конце 1930-х годов Николай Старостин вспоминал: «В тот раз он представил меня своей свите: «Это тот самый Старостин, который однажды убежал от меня в Тифлисе». Ни я, ни его окружение не знали, как реагировать на услышанное, но сам Берия был явно доволен произведенным эффектом. Он напомнил мне о давно забытом всеми матче. В начале 1920-х годов сборная Москвы играла в Тбилиси. В рядах наших противников играл грузный, не очень техничный, грубоватый левый полузащитник. Это был Берия. Как правый крайний нападения, я постоянно сталкивался с ним в единоборствах. Правда, при моей тогдашней скорости не составляло большого труда его обыграть. А во втором тайме я действительно убежал от него и забил гол.

Почему у Берии остался в памяти тот матч? Может быть, потому, что я стал потом известным футболистом и он считал для себя лестным, что играл против меня. А может, потому, что это был тот редкий случай в его жизни, когда он, как все, играл по правилам. Потом многие годы играл только в одни чужие ворота. Не знаю, но, даже если я бы помнил тот матч, при всем желании не смог бы узнать в этом ожиревшем человеке в пенсне своего опекуна. Берия, словно прочитав мои мысли, сказал: «Видите, Николай, какая любопытная штука жизнь. Вы еще в форме, а я больше не гожусь для спортивных подвигов». И, посмотрев мне прямо в глаза, добавил: «Правда, сейчас вы едва ли сможете от меня далеко убежать». И все вокруг рассмеялись».

Крымский мост

октября 29, 2018

Берег Москвы-реки близ Якиманки стал именоваться Крымским еще в XVI веке. Именно с этой стороны горожане ожидали крымских татар, беспокоивших Русь своими набегами и не раз доходивших до центра столицы. Здесь же в кратковременные периоды мира между Москвой и Бахчисараем останавливались ханские посланцы и торговцы, а потому возник так называемый Крымский двор. Историк и знаток Москвы Петр Сытин считал, что он находился между нынешними Крымским тупиком и Мароновским переулком, неподалеку от Крымского Вала, а далее до реки простирался луг. Впрочем, татары были кочевым народом, подолгу оставаться на одном месте не любили, оттого, наверное, и Крымский двор не раз менял адрес. Тем не менее он стал прочно ассоциироваться с этим берегом Москвы-реки.

Спасение на водах

Крымским стали называть и брод, который крымские татары использовали при набегах на Москву. Река в этом месте была совсем мелкая. Пользовались этим не только татары. Так, в августе 1612 года во время развернувшихся боев между силами Второго народного ополчения и войском гетмана Яна Кароля Ходкевича, который стремился соединиться с осажденным в Кремле и Китай-городе польско-литовским гарнизоном, через Крымский брод перешла русская конница. Она атаковала противника возле Чертольских ворот Земляного города, в районе сегодняшней Зубовской площади. А через некоторое время Кузьма Минин со своим отрядом вновь перешел реку вброд, но уже в обратном направлении. Он спешил на помощь ополченцам и казакам в Замоскворечье, где Ходкевич предпринял вторую попытку прорваться в город.

На левом берегу Москвы-реки в XVII веке расположился Государев конюшенный двор, и здесь заготавливали сено для лошадей. Покосы с многочисленными стогами и дали название местности – Остожье. От него, в свою очередь, образовалось название улицы – Остоженка. Уже давно исчезли и стога сена, и сам конюшенный двор, а это название сохранилось до наших дней.

Долго сохранялся и Крымский брод. При нем существовала переправа. При Екатерине II, во второй половине 1780-х годов, тут впервые появился наплавной мост, который окрестили Никольским – по ближайшей церкви Николая Чудотворца в Хамовниках (она и сейчас стоит на Комсомольском проспекте). Он представлял собой ряд плотов, связанных пеньковыми веревками. Мост заново возводили каждую весну после схода воды. Необходимость в нем возникла в связи со строительством Водоотводного канала: на некоторое время уровень воды в Москве-реке поднялся.

На рубеже XVIII–XIX веков по проекту архитектора и инженера Антона Герарда здесь был возведен постоянный мост, более основательный и крепкий, но по-прежнему деревянный. Вскоре появилось и привычное для нас сегодня название этого моста – Крымский. Правда, его еще долго называли бродом, а не мостом. Например, писатель Михаил Загоскин отмечал, что в начале XIX века река летом сильно пересыхала – настолько, что у Крымского Брода «купаются или, лучше сказать, играют по колено в воде пятилетние ребятишки, а… на широких отмелях расхаживают галки и вороны». Лишь в 1836 году, когда чуть выше по течению построили Бабьегородскую плотину (в наши дни на этом месте установлен памятник Петру I), уровень воды в Москве-реке вновь несколько поднялся.

Однако и после появления плотины словосочетание «Крымский Брод» исчезло из речи москвичей далеко не сразу. Иван Тургенев в 1852 году написал рассказ «Муму», действие которого разворачивается как раз неподалеку от Крымского Брода. Он оказался своеобразной центральной точкой всего повествования: здесь дворник Герасим попрощался с Татьяной и, направляясь обратно в усадьбу, спас барахтавшегося в воде щенка, здесь же он сел в лодку, чтобы утопить Муму по приказу барыни. Тургенев писал: «Дойдя до угла улицы, он остановился, как бы в раздумье, и вдруг быстрыми шагами отправился прямо к Крымскому Броду. На дороге он зашел на двор дома, к которому пристраивался флигель, и вынес оттуда два кирпича под мышкой. От Крымского Брода он повернул по берегу, дошел до одного места, где стояли две лодочки с веслами, привязанными к колышкам (он уже заметил их прежде), и вскочил в одну из них вместе с Муму»…

Позже, когда топоним «Крымский Брод» все же уступил место «Крымскому мосту», на Пречистенской набережной, прямо возле моста, была создана Николаевская станция Российского общества спасения на водах. Было ли это простое совпадение или при выборе места вспомнили о судьбе Герасима и Муму, неизвестно. Сохранились фотографии 1902 года, когда станция была вновь открыта после ремонта и расширения. Церемонию ее освящения приурочили к именинам вдовствующей императрицы Марии Федоровны, которая попечительствовала Обществу спасения на водах. На этих торжествах присутствовал знаменитый на всю Россию священник – отец Иоанн Кронштадтский.

«Мышеловка»

Старый деревянный Крымский мост, созданный Герардом, служил Москве верой и правдой, но со временем обветшал. Модернизация моста все откладывалась, пока в конце концов весной 1870 года сильный паводок его не снес. Ему на смену в 1873-м пришел металлический двухпролетный мост, спроектированный инженерами Амандом Струве и Владимиром Шпейером. Конструкцией и необычным декором он напоминал построенный чуть ранее Дорогомиловский мост: по нему был проведен словно крытый коридор из ферм, состоявших из пересекающихся на манер сетки стержней. По обеим сторонам моста возвели мощные устои, а въезды на него украсили изящными арками с небольшими псевдоготическими башенками. Впрочем, новый Крымский мост понравился не всем. К примеру, Александр Блок из-за сетчатых ограждений, шедших вдоль моста, назвал его «тюрьмой».

Со стороны Остоженки рядом с новым Крымским мостом располагалось помпезное здание Московского императорского лицея в память цесаревича Николая – рано умершего старшего сына Александра II. Таким, правда, было официальное название этого учебного заведения, в то время как жители Первопрестольной называли его Катковским. Оно было основано на средства известного общественного деятеля, публициста, сторонника консервативных взглядов Михаила Каткова и профессора Московского университета Павла Леонтьева. Свой вклад внесли также семьи фабрикантов и предпринимателей – Поляковы, фон Дервизы, фон Мекки. Поначалу лицей существовал как частное учебное заведение, а в 1872 году получил государственный статус и имя в честь цесаревича Николая Александровича. Тогда он и переехал в самый конец Остоженки, в бывший дворец великого князя Михаила Павловича. К сожалению, вскоре дворец сильно пострадал от пожара, и фактически на его руинах, с использованием старых стен, было построено новое здание, богато декорированное лепниной и украшенное статуями.

В Катковском лицее можно было получить как среднее, гимназическое, так и высшее, университетское, образование. Здесь готовили специалистов по трем профилям – юридическому, филологическому и физико-математическому. Лицей считался одним из лучших учебных заведений в Москве. Среди известных его выпускников – искусствовед, художник и реставратор Игорь Грабарь, предприниматель и писатель Павел Бурышкин, а также патриарх Алексий I (Сергей Симанский). После революции здание Катковского лицея перешло в ведение Наркомата иностранных дел, который позже организовал в этих стенах Высшую дипломатическую школу. Сегодня это Дипломатическая академия МИД России.

Начало ХХ века в Москве – время бурного развития транспорта. По Крымскому мосту, и без того не слишком широкому (17 метров), пустили трамвайную линию. При этом движение трамваев, как ранее конки, осуществлялось всего по одной паре рельсов: встречным вагонам приходилось подолгу ждать друг друга, уступая дорогу. Для экипажей и автомобилей, постепенно завоевывавших городское пространство, оставалось только две полосы. Извозчики и водители стали называть Крымский мост «мышеловкой». Боковые решетки лишь усиливали этот образ.

На рубеже XIX–ХХ веков рядом с мостом заработало сразу несколько крупных промышленных предприятий. Со стороны Остоженки дымила своими трубами мануфактура Ивана Бутикова, специализировавшаяся на бумажной, шерстяной и полушерстяной продукции. Также здесь были организованы красильное и шелкопрядильное производства. Особым спросом пользовались выпущенные на мануфактуре шерстяные платки. В начале ХХ века фамильное дело Бутиковых, одно из самых заметных в этом районе, приносило не менее 2 млн рублей годового дохода. На мануфактуре трудились свыше полутора тысяч рабочих, селившихся в переулках между Остоженкой и Москвой-рекой. Так что в том, что один из этих переулков получил название Бутиковского, нет ничего удивительного.

На другом берегу Москвы-реки располагались корпуса Общества механических заводов братьев Бромлей. Большая часть производственных мощностей этого общества размещалась на Малой Калужской улице, еще дальше от центра города, а у Крымского моста находилось его пароходостроительное отделение, для которого был построен эллинг – специальное сооружение для вывода готовых судов на Москву-реку. Реклама обещала заказчикам «пароходы мелкосидящие, быстроходные, винтовые, турбинные и колесные с нетрясущим механизмом» – последняя деталь подчеркивалась как исключительное преимущество («привилегия») заводов Бромлей. Также здесь строились яхты, катера, шлюпки и баркасы. Интересно, что адрес для телеграмм, указанный в той же рекламе, обозначался так: «Москва, Крымский Бромлей».

«Металлическое кружево»

После революции производство Бутиковых было свернуто. Прекратили работу и здешние корпуса Общества братьев Бромлей, которое было национализировано и с 1922 года получило новое название – завод «Красный пролетарий». Вскоре правый берег Москвы-реки преобразился: тут решили провести Первую Всероссийскую сельскохозяйственную и кустарно-промышленную выставку, для чего была очищена большая территория, в том числе ранее занятая свалкой. Выставка, открывшаяся в августе 1923 года, имела огромный успех. Ее значение трудно переоценить: в частности, она стала предшественницей ВДНХ. Однако ее павильоны, создававшиеся как временные, впоследствии были разобраны. Уцелел лишь павильон кустарной промышленности, под который был перестроен бывший корпус заводов Бромлей. Сейчас это здание дирекции Центрального парка культуры и отдыха имени М. Горького.

Уже через пять лет, в 1928 году, здесь был открыт ЦПКиО, планировку которого от входа до Нескучного сада выполнил архитектор Константин Мельников еще для проведения выставки. Парк пользовался популярностью у москвичей и гостей столицы, и стало совершенно очевидно, что узкий мост-«мышеловка» не справляется со своей задачей. Был объявлен конкурс на создание нового моста, в котором победил проект архитектора Николая Стрелецкого. Но реализовать этот замысел тогда не удалось.

Наконец, в мае 1936 года Крымский мост, построенный по проекту Струве и Шпейера, приподняли на домкратах и передвинули на 50 метров вниз по течению. Это делалось для того, чтобы не прерывать сообщение между берегами Москвы-реки на время строительства нового моста. Когда же 1 мая 1938 года был торжественно открыт новый Крымский мост, конструкции его старого соседа-предшественника погрузили на баржи и отбуксировали, но отнюдь не на слом. Он оказался в Заозерье Раменского района Московской области, где послужил до 1964 года.

Новый Крымский мост журналисты назвали «металлическим кружевом Москвы-реки». Такого сооружения Москва ранее не видела: архитектор Александр Власов (на тот момент занимавшийся также перепланировкой ЦПКиО, получившего имя Максима Горького) и инженер Борис Константинов, обращавшиеся за консультациями к Николаю Стрелецкому, разработали проект висячего моста, то есть лишенного промежуточных опор. Его дорожное полотно подвешено на металлических тросах – вантах. Общая длина моста составила 688 метров, а ширина – 38,5 метра, что в два с лишним раза больше, чем у его предшественника! Благодаря подвесной конструкции мост создает впечатление легкости, хотя масса его металлических деталей достигает 10 тыс. тонн. Сверхпрочная сталь, из которой выполнены детали Крымского моста, предназначалась и для строительства Дворца Советов.

Внимание властей к возведению моста породило множество слухов и легенд. Самая известная байка гласит, будто бы Иосиф Сталин лично ввинтил в Крымский мост одну из заклепок, выполненную из чистого золота. Но это, конечно, не имеет никакого отношения к действительности. А особая забота и выделение лучших материалов объясняются просто: необходимость в современных коммуникациях давно назрела и строительство моста осуществлялось в рамках Генерального плана реконструкции и развития Москвы 1935 года.

По сравнению с предшественником новый Крымский мост был существенно продлен: на правом берегу Москвы-реки он берет начало от главного входа в парк, а на левом завершается на уровне Остоженки. Эстакада моста проходит в непосредственной близости от здания бывшего Катковского лицея.

3 октября 1993 года Крымский мост оказался в центре событий, развернувшихся в столице после обнародования президентского указа № 1400 о роспуске парламента. Начавшийся неподалеку, на Октябрьской (ныне Калужской) площади, митинг в поддержку Верховного Совета России перерос в столкновения с ОМОНом, выступавшим на стороне Бориса Ельцина. Демонстранты двинулись к Крымскому мосту, где их встретили солдаты внутренних войск и милицейский кордон. Вскоре цепь была прорвана манифестантами, продолжившими шествие к Белому дому. До кровавой развязки политического кризиса оставалось менее суток…

Район Крымского моста преобразился в 2013 году. Одноименная набережная стала пешеходной, здесь высажены липы, проложены велосипедные дорожки, появились «сухой» фонтан и смотровая площадка. И конечно, сохранилась давняя традиция этих мест – вернисаж московских художников. Не забыли и про сам мост, который реконструировался дважды – в 2001 и 2012 годах.

Что прочитать и что увидеть в ноябре

октября 29, 2018

Леонид Брежнев. Величие и трагедия человека и страны

Шаттенберг С.

М.: Политическая энциклопедия, 2018

Книга, написанная профессором Бременского университета Сюзанной Шаттенберг, претендует на то, чтобы стать первой подлинно научной биографией Леонида Брежнева (1906–1982). В своей работе автор опирается на разнообразные, критически разобранные ею источники, в том числе архивные, относящиеся к жизни и деятельности советского лидера.

Шаттенберг определяет весьма широкую исследовательскую рамку для изучаемого ею персонажа. «Через личностный конфликт между актером-любителем и “рыцарем” холодной войны, между тягой к дружескому общению и не подлежавшим сомнению 18-летним господством, между склонностью к пикантным анекдотам и преследованием инакомыслящих, между мужественностью молодых лет и физическим распадом с 1975 года следует рассматривать биографию Брежнева», – пишет она.

По мнению немецкого историка, секрет политического успеха лидера СССР заключался в том, что он сумел объединить две тенденции, зародившиеся в среде партийной элиты в послесталинский период. С одной стороны, эта элита стремилась к большей самостоятельности и независимости от «вождя». Брежнев дал и то и другое, подчеркнуто советуясь с соратниками на протяжении всего срока пребывания на посту генсека. С другой стороны, бюрократы еще слишком хорошо помнили сталинские времена, чтобы открыто перечить руководителю государства, а потому демонстрировали высокую степень лояльности.

Безусловное достоинство книги состоит в том, что Шаттенберг не ставит цели «разоблачить» Брежнева, чего можно было бы ожидать от автора с Запада, где на историю Советского Союза зачастую смотрят только через призму его распада. Не пытается она и подогнать биографию генсека под свои размышления, чем грешат многие публицисты.

Наоборот, автор вполне благожелательно относится к советскому лидеру и сожалеет о том, что его искреннее стремление улучшить жизнь своего народа натолкнулось на невозможность прорыва при сохранении существующей политико-экономической системы. Без радикального изменения отношений с теми самыми элитами добиться этого было нельзя, считает историк.

Впрочем, книга не лишена и определенных недостатков. Так, например, Шаттенберг довольно критически оценивает предшествующие биографические работы о Брежневе, отмечая, что им зачастую не хватает качественной и подтвержденной источниковой базы. И тем не менее сама время от времени ссылается на эти работы, причем особенно часто делает это в тех местах, где речь идет о советском властном закулисье, что, безусловно, заставляет осторожнее относиться к ее собственным выводам и оценкам.

5 октября – 10 декабря

Запечатлевшие историю: византийские и древнерусские печати из частных собраний

Музей древнерусской культуры и искусства имени Андрея Рублева

Москва, Андроньевская площадь, 10

В экспозиции представлено около ста византийских печатей, созданных с VII по XIV век в разных уголках Восточной Римской империи. Большинство из них никогда не демонстрировались широкой публике. Печати в Византии делали из свинца, золота и серебра, при этом золотые и серебряные изготавливались в ограниченном количестве и использовались лишь в особых случаях. Так, золотая печать была зарезервирована за императором и применялась только для определенного вида документов. Обычными свинцовыми печатями пользовались как светские деятели – представители знати, чиновники, так и духовные лица – митрополиты, епископы, игумены монастырей. Небольшой раздел выставки посвящен древнерусским печатям.

27 сентября – 3 февраля 2019 года

Искусный властитель: император Александр I

Музей-заповедник «Коломенское», выставочные залы Сытного двора

Москва, проспект Андропова, 39, стр. 6

В 1825 году по приказу Александра I в подмосковном Коломенском на фундаменте обветшавшего дворца времен бабушки императора Екатерины II был построен новый летний дворец. Архитектор сконструировал его в модном тогда стиле ампир. Но в том же году Александр скончался, так и не посетив предназначенную для него резиденцию. По дороге из Таганрога в Петербург гроб с телом царя на одну ночь был оставлен в церкви Казанской иконы Божией Матери в Коломенском. Сам дворец простоял чуть больше полувека: его разобрали в 1878-м. До наших дней сохранились только дворцовый павильон и деревянный макет. Выставка рассказывает о том, как в начале XIX века в массовом сознании формировались образы Российской империи и верховной власти. В центре внимания – диалог монарха и подданных, который проходил посредством печатных и рукописных манифестов и панегириков.

17 октября – 14 января 2019 года

Карл Маркс навсегда?

Русский музей, корпус Бенуа

Санкт-Петербург, набережная канала Грибоедова, 2

Карл Маркс никогда не бывал в нашей стране, и никто из художников, чьи произведения представлены на выставке, его не видел. Тем не менее его иконография зародилась в русском искусстве задолго до победы большевиков. Еще в 1905 году по заказу московской организации РСДРП скульптор Анна Голубкина, в студенческие годы посещавшая социал-демократические кружки, создала первый в России портрет Маркса в бронзе. После Октябрьской революции образ немецкого философа, запечатленный на значках, медалях, открытках, плакатах, стал частью советской повседневности. Сформировался изобразительный канон, который позже был пародийно переосмыслен нонконформистами. Современные интерпретации колеблются от проклятий до новых панегириков, от проекций внутренних процессов и личных историй художников до попыток объективно взглянуть на личность Маркса.

11 октября – 25 ноября

Энергия созидания: 100 лет комсомолу

Музей современной истории России

Москва, Тверская улица, 21

ВЛКСМ был не только важной частью советской политической системы, но и важным социальным лифтом, помогавшим укрепить общественную солидарность. Комсомольцы строили Днепрогэс и «Магнитку», прокладывали первые линии московского метро, миллионы из них сражались на полях Великой Отечественной войны, участвовали в возрождении страны в послевоенный период, поднимали целину и отправлялись на БАМ. Неидеологизированная составляющая движения – взаимовыручка, честность и бескорыстие – не потеряла актуальности и сегодня. Не случайно 2018 год был объявлен в России Годом добровольца.

2 ноября – 22 мая 2019 года

Я расскажу вам анекдот…

Музей политической истории России

Санкт-Петербург, улица Куйбышева, 2–4

В 1922 году Виктор Шкловский уверял, что «обилие советских анекдотов в России объясняется не особенно враждебным отношением к власти, а тем, что новые явления жизни и противоречия быта осознаются как комические». С точки зрения современной науки комическое переосмысление реальности позволяет противостоять социальному шоку и укрепляет внутригрупповую солидарность. Менее комплиментарное высказывание Иосиф Бродский вложил в уста Владимира Набокова, который, послушав несколько русских анекдотов от одного эмигранта, долго смеялся, а потом произнес: «Все это мне напоминает шутки дворовых или рабов, которые издеваются над хозяином, в то время как сами они заняты тем, что не чистят его стойло». На выставке в Музее политической истории тексты анекдотов сопровождаются фотографиями, документами, листовками, плакатами, карикатурами, сатирическими журналами, брошюрами и различными предметами. Посетители смогут сами решить, какое восприятие анекдота им ближе – весело-расслабленное или задумчиво-философское.

Сергий Радонежский. Личность и эпоха

Аверьянов К.А.

М.: Центрполиграф, 2018

Если в начале XIV века Московское княжество было едва заметным среди своих более сильных соседей, то уже в 1380 году московский князь Дмитрий Иванович смог собрать на Куликовом поле силы почти всех русских земель. Но возраставшее могущество Москвы обуславливалось не только ратными трудами и дипломатическими усилиями властителей. Немалая заслуга в том, что именно Москва стала столицей Русского государства, принадлежала основателю Троице-Сергиевой лавры Сергию Радонежскому – одному из самых заметных деятелей отечественной средневековой истории. В книге доктора исторических наук Константина Аверьянова представлен современный взгляд на личность и эпоху преподобного Сергия.

Первое противостояние России и Европы

Филюшкин А.И.

М.: Новое литературное обозрение, 2018

Война, которую обычно называют Ливонской, относится к «бесславным» войнам России. Вспоминая о ней, говорят о неудаче, поражении и даже провале. Считается, что Россия с треском проиграла развязанную ею же самой агрессивную войну из-за бездарности политиков и полководцев. Доктор исторических наук Александр Филюшкин, подробно разбирая каждое из этих утверждений, доказывает, что ни одно из них в полной мере не соответствует действительности. В территориальном отношении Москва не приобрела, но и не потеряла ничего существенного. За громкими военными и дипломатическими поражениями следовали не менее громкие успехи. Наконец, Россия была далеко не единственным государством, устремлявшим взоры на прибалтийские земли. И в этом главный вывод историка: до сих пор недооценено общеевропейское значение Ливонской войны.

Дмитрий Михайлович Пожарский

Эскин Ю.М.

М.: Квадрига, 2018

Точных, документально подтвержденных сведений о князе Пожарском крайне мало: к примеру, достоверно неизвестны ни дата рождения, ни место захоронения освободителя Отечества от интервентов. Историкам часто приходится сталкиваться с подобными проблемами, когда речь идет о деятелях средневековой Руси. При создании первой научной биографии Пожарского заместитель директора Российского государственного архива древних актов Юрий Эскин стремился избежать двух крайностей, обычных в таких случаях: вписывать то немногое, что доподлинно известно, в широкую картину эпохи и дополнять научные факты литературными фантазиями. Реконструкция жизни князя не прекращается, и это лишний раз подтверждается тем, что во второе издание книги вошли сведения из источников, которые были обнаружены уже после первой публикации.

История России в трудах Н.М. Карамзина

Свердлов М.Б.

СПб.: Нестор-История, 2018

Историограф Николай Карамзин (1766–1826) был истинным сыном европейского Просвещения, уверен доктор исторических наук Михаил Свердлов. Отсюда возникший у него еще в юности интерес к самопознанию и представление о том, что в центре исторического процесса находятся человек и взаимоотношения между людьми. Карамзин внимательно следил за развитием философской мысли на протяжении всей своей жизни. И если раннее его творчество проникнуто идеей о единстве человечества и исторического процесса, то в дальнейшем он, подобно европейским современникам, начал осмыслять историю с позиций романтизма, то есть стал придавать особое значение народу как исторической целостности, которой свойственны уникальные особенности культуры и духа. Сочетание этих идей нашло отражение в созданной Карамзиным многотомной «Истории государства Российского».

Германия Бисмарка. Империя в центре Европы

Власов Н.А.

СПб.: Наука, 2018

Вопрос, на который попытался ответить кандидат исторических наук Николай Власов, состоит в том, можно ли провести прямую, как стрела, линию преемственности «от Бисмарка к Гитлеру»? Иными словами, в какой степени решения, принятые сразу после образования единого немецкого государства во второй половине XIX века, повлияли на историю Германии в XX столетии? По мнению автора, эпоха Бисмарка не сделала «германскую катастрофу» неизбежной, однако многое в тогдашней политике значительно увеличило вероятность трагедии. При попустительстве властей политический антисемитизм и регулярная мобилизация граждан на борьбу с «врагами империи» вошли в норму. Чиновничество стало оплотом консерватизма, а армия – государством в государстве. Два этих обстоятельства предопределили крах Веймарской республики полстолетия спустя.

Порт-Артур и Дальний, 1894–1904 ГГ.: Последний колониальный проект Российской Империи

Сост. И.В. Лукоянов, Д.Б. Павлов

М.; СПб.: Центр гуманитарных инициатив, 2018

В марте 1898-го Россия подписала с Китаем конвенцию об аренде южной оконечности Ляодунского полуострова площадью примерно 3,2 тыс. квадратных километров, где проживало около 250 тыс. человек. Несмотря

на то что срок аренды был ограничен 25 годами, российские власти немедленно приступили к строительству на новой территории укрепленной военно-морской базы и современного города европейского типа. В сборник вошло порядка 300 документов, прежде всего нормативных актов и различных проектов, свидетельствующих о преимущественно модернизационном характере колониального управления этими землями.

Первая мировая война. Историко-биографические очерки

Базанов С.Н.

М.: ИРИ РАН; Центр гуманитарных инициатив, 2018

Книга доктора исторических наук Сергея Базанова посвящена кавалерам георгиевских наград, которые вручались только за непосредственное участие в боевых действиях. В издание вошли биографии верховных главнокомандующих, выдающихся командующих фронтами и армиями, талантливых военных инженеров, чьи умения оказались особенно востребованы именно в ходе Первой мировой войны, а также рядовых героев сражений, среди которых были женщины-командиры и летчики, продолжившие летать, даже став инвалидами.

Расстрелянный Ярославль. Историческая панорама трагедии города НА Волге. Июль 1918

Соловьев Е.А.

Ярославль: Академия 76, 2018

Книга краеведа Евгения Соловьева рассказывает об истории Ярославского восстания – вооруженного противостояния отрядов Северной Добровольческой армии и подразделений недавно созданной Красной армии в июле 1918 года. Это было одно из первых крупных

антибольшевистских выступлений в Советской России. Красную власть попытались свергнуть люди, у которых изначально имелось всего 12 револьверов. Более двух недель Ярославль находился в руках повстанцев. Они дрались отчаянно и не сдавались, даже когда город был окружен со всех сторон и подвергался беспрерывным обстрелам артиллерийских батарей, трех бронепоездов и двух самолетов.

Взлет и падение адмирала Колчака

Смолин А.В.

М.: Наука, 2018

«Я знал борьбу, но не знал счастья победы», – говорил Александр Колчак, имея в виду, очевидно, свое участие в Первой мировой войне. Но с еще большим основанием эти слова могут быть отнесены к его деятельности в годы Гражданской войны. Как отмечает доктор исторических наук Анатолий Смолин, Верховному правителю России отчаянно не хватало управленческого опыта, чтобы заниматься ежедневной административной работой. При этом фанатичный антибольшевизм Колчака вызывал неприязнь даже у его собственных солдат, которые с какого-то момента искали не победы, а «замирения». Попытка адмирала управлять Сибирью, опираясь на воинский устав, привела к тому, что военные вытеснили гражданскую администрацию, а порки, бессудные расстрелы и карательные акции оттолкнули от него население.

Убийцы Хатыни. 118-й украинский батальон охранной полиции в Белоруссии, 1943–1944 гг.

Сост. И.А. Валаханович, А.Р. Дюков, Н.В. Кириллова, В.Д. Селеменев

М.: Пятый Рим, 2018

22 марта 1943 года немецкие каратели и их пособники окружили белорусскую деревню Хатынь. Всех жителей согнали в большой сарай, после чего облили его бензином и подожгли. В огне погибли 149 человек, из них 75 детей. Ответственность за преступление несут два подразделения – батальон СС «Дирлевангер» и 118-й украинский батальон охранной полиции. Сборник документов позволяет увидеть, как украинские боевики прошли стремительный путь от борьбы за независимость своей страны к соучастию в геноциде.

Как в СССР принимали высоких гостей

Захарова О.Ю.

М.: Центрполиграф, 2018

В первые годы советской власти представители рабоче-крестьянского правительства пытались игнорировать правила дипломатического протокола и этикета, мотивируя это тем, что они основаны на нормах «чуждой» буржуазной морали. Однако уже в начале 1920-х стало ясно, что невозможно выстраивать партнерские отношения с другими странами, не обращая внимания на общепринятые нормы и условности международного общения. Ситуацию спасли бывшие сотрудники МИДа царской России, оставшиеся на службе при большевиках. Систематические правила встречи иностранных гостей сложились только к концу 1950-х годов. Тем не менее доктору исторических наук Оксане Захаровой не удалось найти свидетельств того, чтобы члены зарубежных делегаций были недовольны приемом, оказанным им в СССР.

Крымская власть (от Багрова к Аксёнову). Т. 1

Форманчук А.А.

Симферополь: Доля, 2017

Почти 40 лет проработал Александр Форманчук в органах власти Крыма, а после ухода с госслужбы в 2008 году стал одним из самых известных крымских политологов. Опираясь на личный опыт, он решил рассказать об истории полуострова за последние несколько десятилетий. Главный вопрос, которым задается автор, – было ли это время временем развития или же вырождения автономии? Первая книга, охватывающая период до середины 1990-х, посвящена деятельности Николая Багрова – последнего руководителя крымской компартии при СССР и председателя крымского парламента в первые годы после распада Советского Союза.

Праздник возрождения

октября 28, 2018

Птица феникс, которая сгорает, но возрождается из пепла, – это замечательный образ. Он известен в разных культурах и, конечно, имеет отношение не только к русской истории. Не только Россия – человечество не раз падало в бездны, но спасалось и выходило на новый виток – с помощью Божьей. Так было в нашей стране в начале XVII века.

О том, как Россия преодолела Смуту, я, как и все, узнал школьником, однако по-настоящему оценил подвиг Дмитрия Пожарского и Кузьмы Минина, когда углубился в отечественную историю и стал чувствовать красоту русской цивилизации, ключи от которой – в византийской культуре. Когда Византию разграбили сначала европейцы, а затем турки, наша страна оказалась преемницей Константинополя. Православная церковь явилась стержнем возрождения России после Смуты. И Дмитрий Пожарский, в отличие от западных военных вождей, не стал бороться за власть, когда спас Отечество. Он победил – и уступил истинной православной демократии, подготовил избрание царя.

Все глобальные кризисы отчасти похожи, но к историческим аналогиям нужно относиться осторожно. Не модернизировать, не обобщать. Внимательнее присматриваться к тому, что было. На мой взгляд, любая революция – это сбой в развитии человечества. Я всегда был сторонником мирной эволюции. Этот путь предлагал Александр Солженицын в «Письме вождям», а если углубиться в XIX век, то и Александр Пушкин в письме Петру Чаадаеву, Пушкин после написания «Бориса Годунова»…

Один из первых признаков общественного раскола в XIX веке – восстание декабристов. Конечно, это движение нельзя считать однородным по воззрениям. Многие из его участников были большими почвенниками и меньшими либералами, чем тогдашние царские вельможи. Но и кровь Французской революции текла в жилах у многих из них. И в программе Южного общества предполагалось истребление царской семьи… Вторая веха – революционный терроризм, заявивший о себе в правление императора Александра II. Я часто перечитываю «Бесов» Федора Достоевского и каждый раз открываю новые глубины этого пророческого романа. В ХХ веке Россия пережила два трагических падения – в 1917 и 1991 годах. Странно было бы не задумываться о причинах этих исторических поражений. Однако можно сказать и в двух словах: «Бога забыли».

В юности я отверг советскую идеологию, когда убедился в несправедливости системы. Либеральным диссидентом я не был – был инакомыслящим. Для меня всегда много значила публицистика Солженицына, а она – несмотря ни на что! – даже в те годы была оптимистична и энергична. В этом есть какая-то религиозная тайна. И даже в самые свинцовые годы я верил, что Россия возродится на христианских началах и сбросит коммунистический намордник. И когда я оказался на Западе, Солженицын ободрил меня: «Вы вернетесь в Россию через восемь лет». Так и случилось, в точном соответствии с предсказанием Александра Исаевича, в 1990 году. Но первое десятилетие после возвращения на родину не было радостным.

Ни при советской власти, ни в эмиграции я никогда не был так одинок, как в 1990-е. Кажется, почти все друзья моей молодости ушли тогда в услужение олигархическому режиму. Из России в те годы вымывалась культура. Общество существовало по принципу одного из персонажей тех же «Бесов»: мы, мол, провозгласим «право на бесчестие» и все к нам перебегут. Выздоровление началось лишь в начале нового века. Восстанавливается чувство государственного достоинства. Исчезло то ощущение унижения России и во внешних, и во внутренних делах, от которого трудно было отделаться в смутные годы. Но это медленное, постепенное выздоровление.

При всех язвах нынешних лет в России все-таки никогда так хорошо не жили, как сейчас. Не только в столицах. И по сравнению с советским временем, и тем более по сравнению с развалом 1990-х. Нет той нищеты, того пьянства, той зачуханности. Я бываю во многих городах, знаю провинциальную Россию с детства и вижу, как она преобразилась.

На Западе – глубокий кризис морали. В Англии всерьез обсуждают вопрос о запрете понятия «беременная женщина»: британское правительство предложило заменить термин «беременные женщины» на «беременные люди». По западной мысли, это – борьба за права человека, цивилизация и прогресс. То, что Россия сопротивляется этому, там вызывает не просто отторжение, а неистовство. К тому же мы сохраняем независимую внешнюю политику. Россия защитила Крым, не дала заглотнуть куски русского мира…

Как и в Смутное время, против нас сегодня многое – почти весь западный мир. Но за нами – правда и справедливость.