Archives

Жизнь за царя

июля 9, 2018

Сто лет назад, в ночь с 16 на 17 июля 1918 года, в Екатеринбурге была расстреляна семья последнего русского императора Николая II. С наших нынешних высот – бесчеловечное преступление, с позиций тех лет – боюсь ошибиться, но, скорее всего, обычное дело… «Смерть тиранам!» – с этого, как известно, начинается всякая революция.

Возможно, кого-то заденет фатализм этой фразы, но я почти уверен, что участь Николая и его семьи была предрешена им самим в тот весенний день 2 (15) марта 1917 года, когда он принял решение отречься от трона. Став в этот момент «гражданином Романовым», ни он сам, ни его жена, ни их дети, ни кто-либо из тех, кто решил остаться с ним до конца, уже не имели шансов на спасение. Надеяться прожить остаток дней тихим обывателем в кругу своей семьи после 20 с лишним лет правления в России, в условиях, когда тебя не просто ненавидят, а когда ты сам смирился с этой ненавистью, уступив своим врагам власть, – это либо высшая степень политической наивности, либо проявление поистине борисоглебского смирения, готовности к добровольному закланию и жертве.

Был ли Николай наивен или же еще при жизни свят? Не буду судить ни о том ни о другом. Тем более что в действительности возможно и то и другое. Гораздо важнее, на мой взгляд, совсем иное. А именно – фактическое безразличие всего общества к судьбе того, чье имя ежедневно в течение десятилетий поминалось с церковных амвонов и легитимность власти которого была освящена вековой традицией, верой предков и всем укладом русской жизни.

Не будем лукавить: России середины 1918 года в лучшем случае было все равно, как закончит свою земную жизнь последний ее император. А в худшем… В худшем – огромные массы людей жаждали самой суровой кары для царя и его семьи. И забрасывали сначала Временное правительство, а затем и Совет народных комиссаров петициями и резолюциями, смысл которых был по-революционному прост: «Раздавить гадину!» И хотя ни одно из обвинений – ни в адрес императора (в измене Родине), ни в адрес императрицы (в измене и Родине, и супругу) – так и не подтвердилось, фактическая сторона вопроса уже никого не интересовала.

Очевидно, что и те, кто стрелял в царя и его детей в доме инженера Ипатьева в Екатеринбурге, и те, кто санкционировал это убийство (заранее или постфактум – в данном случае не имеет значения), совершили чудовищное преступление. Уверен, что они и сами это в глубине души понимали. Однако беда еще и в том, что вина за эти смерти лежит не только на этих людях, но в определенном смысле и на всем российском «народе-богоносце» той поры – народе, отвернувшемся от царя, презиравшем его, ненавидевшем его и желавшем смерти ему, его жене и детям.

Мог ли Николай предотвратить столь ужасный финал?

Думаю, мог. Для этого ему не следовало отдавать власть. Для этого нужно было бороться до конца за те принципы и те ценности, которые он считал значимыми на протяжении всей своей жизни, не отталкивая от себя тех немногих, но верных, кто готов был сражаться со злокачественной опухолью надвигавшейся революции.

Возможно, это был бы еще более страшный путь. Потому что уже в феврале-марте 1917-го если что-то и могло удержать страну на краю пропасти, то только жесточайшая диктатура, самый настоящий «белый террор». Не факт, что этот сценарий можно было бы реализовать, не факт, что это спасло бы империю и монархию. Но, не решившись на такой шаг, отказавшись от борьбы, Николай II проиграл сразу и все. Свою жизнь, жизнь своих родных, жизнь сотен тысяч своих подданных, наконец, свою страну, которую искренне любил и ради победы которой в войне, как он полагал, решился на отречение. Шанс был упущен, Россия покатилась под откос «мировой революции»…

Впрочем, зная все, что произошло с ним потом, невозможно осуждать Николая. Своей жертвенной смертью он и его близкие воистину искупили все свои грехи, все свои политические и человеческие ошибки, проявляемые порой слабость и малодушие, недопонимание того, чем в реальности живет их собственная страна и как в действительности следует ею управлять.

Однако, как бы там ни было тогда, сегодня, сто лет спустя после трагедии, произошедшей в Екатеринбурге, мы можем лишь молиться за этих людей – и за тех, кто принял мученическую смерть в Ипатьевском доме, и за тех, кто в ту страшную ночь был за его стенами.

Не будем забывать: это была гражданская война – самая настоящая катастрофа, жертвами которой в конечном счете стали не только те, кто сгинул в ее кровавом водовороте, но и те, кто заварил всю эту кашу. Будем же помнить о катастрофическом опыте русской истории. Мне кажется, именно это и будет лучшей памятью о последнем русском императоре, его семье и тех людях, которые были безвинно убиты вместе с ним в подвале дома инженера Ипатьева.

Новости о прошлом

июля 8, 2018

Найден легендарный «Новик»

Лучший эсминец Первой мировой войны обнаружен на дне Финского залива

Российская экспедиция «Поклон кораблям Великой Победы» совместно с финской поисковой командой SubZone обнаружила в районе мыса Юминда затонувший в самом начале Великой Отечественной войны эскадренный миноносец «Новик». Он лежит на глубине 75 метров, его носовая часть перевернута вверх килем, на корме четко видны герб СССР и название корабля на момент гибели – «Яков Свердлов».

Это именно тот корабль, который стал головным в серии передовых эсминцев императорского, а затем советского флота первых десятилетий XX века. «Его значение для истории нашего флота трудно переоценить», – сказал «Историку» руководитель российской экспедиции Константин Богданов. По его словам, установить место гибели судна помог историк Михаил Иванов: в немецких архивах он обнаружил данные об ошибочном бомбометании в 1943 году по некоему объекту, который гитлеровцы приняли за советскую подводную лодку Щ-406, к тому моменту уже затонувшую.

Проектирование «Новика» началось после Русско-японской войны, наглядно показавшей многочисленные преимущества миноносцев, которые не только выполняли торпедные атаки и несли разведывательное дежурство, но также закладывали мины и даже поддерживали сухопутные войска с моря. Спуск эсминца на воду состоялся в 1911 году.

К началу Первой мировой войны по мореходным и скоростным качествам «Новик» превосходил в своем классе корабли всех воюющих стран, говорит Богданов. В межвоенный период он был переименован в «Яков Свердлов», дважды модернизирован и вошел в отряд учебных кораблей. После нападения гитлеровской Германии на СССР эсминец вновь заступил на боевое дежурство в составе Балтийского флота. Во время эвакуации основных сил Балтфлота и населения из Таллина в Кронштадт 28 августа 1941 года корабль подорвался на мине, переломился пополам и затонул в 10 милях от острова Мохни в Финском заливе. В момент взрыва на борту находилось 114 человек.

«Уже этим летом мы планируем организовать еще одну экспедицию к месту гибели корабля, чтобы произвести всю необходимую съемку в хорошем качестве. Это позволит создать 3D-музей «Новика»», – поделился Константин Богданов дальнейшими планами.

Императорская коллекция

Шестнадцать похищенных нацистами полотен возвращены в Гатчину

Музею-заповеднику «Гатчина» переданы 16 портретов, которые были украдены из исторической коллекции дворца во время Великой Отечественной войны. Вернуть картины из зарубежных собраний, где они находились на протяжении семи десятилетий, удалось благодаря совместным усилиям целого ряда ведомств, в том числе российских спецслужб.

Среди возвращенных полотен – портреты императриц Елизаветы Петровны и Екатерины II, великих князей Павла Петровича и Николая Павловича (будущих императоров Павла I и Николая I), графа Кирилла Разумовского и адмирала Григория Спиридова, а также нескольких европейских монархов. Не эвакуированные в начале Великой Отечественной, эти произведения до сегодняшнего дня считались утраченными.

До войны дворец в Гатчине являлся самым крупным из всех пригородных дворцов Петербурга как по площади, так и по количеству художественных ценностей. В фондах музея насчитывалось свыше 54 тыс. экспонатов, часть из которых успели эвакуировать, а часть была вывезена оккупантами в Европу. В итоге из 52 портретов, украшавших Гатчинский дворец перед войной, до настоящего времени там оставался только один.

Итальянские строители Боголюбского храма

Археологи предположили, кто воздвиг один из древних храмов Северо-Восточной Руси

Ученые Института археологии РАН закончили многолетние раскопки в церкви Рождества Богородицы в поселке Боголюбово Владимирской области. Храм был возведен в XVIII столетии на месте собора XII века, воздвигнутого по приказу владимирского князя Андрея Боголюбского (ок. 1111 – 1174). Собранные материалы дают основание предполагать, что строителями первого, древнего храма были мастера из Северной Италии, прибывшие на Русь из Ломбардии и Эмилия-Романьи.

Нынешний цикл работ начался в 2015 году, когда археологи приступили к изучению ранее неизвестных частей собора – части северного портала и основания угловой колонки лестничной башни, а также обследовали его ленточный фундамент. Выяснилось, что угловые колонны, поставленные по диагонали, напоминают те, что можно увидеть в кафедральных соборах Модены и Феррары (регион Эмилия-Романья). В свою очередь, полуколонны на стенах, дополненные по сторонам малыми колонками, похожи на украшающие базилику Сан-Микеле в Павии (регион Ломбардия).

Раскопки этого года помогли более точно представить очертания древнего храма. Ученые открыли новые участки в северо-восточном углу церкви и в северной части центральной апсиды тройного алтаря. Кроме того, они обнаружили резной цоколь и мощную угловую колонну со скругленной «подушкой» базы, украшенной романскими «когтями» там, где северный фасад переходит в боковое полукружие алтаря.

Тест

июля 8, 2018

Внимательно ли вы читали этот номер?

Попробуйте ответить на эти вопросы до и после прочтения журнала

1. В своей знаменитой оде поэт Гаврила Державин уподобил императрицу Екатерину…

1. …Семирамиде.

2. …царевне Киргиз-Кайсацкой орды.

3. …царице Савской.

4. …Венере Милосской.

2. Приговоренный к казни Людовик XVI заказал в библиотеке и читал в последние два дня своей жизни…

1. …книгу об убийстве Цезаря.

2. …Евангелие.

3. …том с описанием казни английского короля Карла I.

4. …«Песнь о Роланде».

3. Чье имя носил московский Музей изящных искусств?

1. Профессора Ивана Цветаева.

2. Императора Николая II.

3. Императора Александра II.

4. Императора Александра III.

4. Этот политик в 1964 году брал интервью у остававшихся в живых участников расстрела Николая II и членов его семьи.

1. Юрий Андропов.

2. Эдуард Шеварднадзе.

3. Арвид Пельше.

4. Александр Яковлев.

5. Этот драматург в 1989 году опубликовал в «Огоньке» статью о расстреле семьи Романовых.

1. Леонид Зорин.

2. Эдвард Радзинский.

3. Михаил Рощин.

4. Виктор Розов.

6. Герой России Анатолий Лебедь начал боевую биографию…

1. …в Анголе.

2. …в Афганистане.

3. …в Чеченской республике.

4. …в Абхазии.

Правильные ответы на тест от «Историка»:

1. Царевне Киргиз-Кайсацкой орды. 2. Том с описанием казни английского короля Карла I. 3. Императора Александра III. 4. Александр Яковлев. 5. Эдвард Радзинский. 6. В Афганистане

«Царя никто не хотел защищать»

июля 7, 2018

Несмотря на то что к лету 1918-го Николай II перестал быть значимой политической фигурой, ненависть в политических кругах к бывшему императору и его семье, культивируемая в течение всего революционного 1917 года, оставалась предельно высокой. Именно поэтому казнь Романовых не взбудоражила российское общество, которое к тому моменту давно уже погрузилось в кровавое месиво Гражданской войны.

«Он виноват со всех сторон»

– Популярность императора в год 300-летия династии Романовых и в начале Первой мировой войны была достаточно высока. Но к 1917 году от нее не осталось и следа. Почему?

– Не следует думать, что Николай II совсем ничего не понимал в том, что касается выстраивания собственного образа. Он старался бороться за свой авторитет и для этого применял различные тактики, и не всегда они были неуспешными. Но надо отдавать себе отчет и в том, что, когда мы говорим о росте популярности императора в начале Первой мировой войны, мы все-таки допускаем неизбежное упрощение. У кого-то это действительно были искренние монархические чувства. Кто-то считал нужным поддержать главу своего государства во время войны. Кто-то использовал эту популярность из каких-то конъюнктурных соображений, потому что различные проекты – не только экономические, но и культурные, этнические и многие другие – иногда проще продвигать, апеллируя к авторитету власти. А когда мы обращаемся к авторитету, мы тем самым вносим некоторый вклад и в его усиление, не так ли?

– Как изменялось отношение лично к Николаю II и к императорской семье в целом в последние годы его правления?

– К тому времени получили широкое распространение антимонархические, антидинастические и просто антиниколаевские слухи. В каких-то из них он представал как предатель России, который готовит сепаратный мир, а иногда даже действует в сговоре с врагом. Порой – как пассивный деятель, который является игрушкой в руках своей супруги императрицы Александры Федоровны или Григория Распутина. В результате накануне Февральской революции даже многие монархисты, которые хотели бы любить своего императора, уже не могли этого делать – чувство было бы неискренним. И подчас по этому поводу они очень переживали: вот мы – монархисты, мы хотим быть верными, лояльными своему государю, мы желаем искренне любить его, но это невозможно.

В общественном мнении постепенно стала формироваться точка зрения, что царь виноват. Он виноват «профессионально», потому что он царь. Царь виноват как тиран. Царь виноват как плохой политик. Царь виноват как предатель. Царь, наконец, виноват потому, что бросает вызов моральным и религиозным представлениям народа – это опять же возвращаясь к слухам о влиянии Распутина. А если миллионы людей верят в какой-то слух и к тому же его еще подтверждают авторитетные «эксперты», это существенно. Это более реально, чем «реальность».

Кстати говоря, левые, в том числе большевики, распутинскую тему и до революции, и во время революции не очень-то педалировали, поскольку, с точки зрения левых, царь плох просто потому, что он царь. А вот для людей консервативных взглядов все это было очень сильным ударом.

– Как на авторитете императора сказалось убийство Распутина? Ведь это был заговор монархистов в поддержку монархии. Но вот главного объекта ненависти не стало, а ситуация на фронтах и внутри страны не улучшилась. Перекинулась ли агрессия по отношению к «старцу» на его царственных покровителей?

– Что можно сказать определенно и совершенно точно – убийство Распутина способствовало делегитимации власти. Почему? Потому что совершено убийство – и ничего не происходит. Никто не наказан. И царь не может ничего сделать. Не может наказать убийц, например. Или их помиловать. Он не может даже дать приказ провести расследование. Убийство и реакция на него продемонстрировали, что власть еще слабее, чем казалось.

«Революционная культура предполагала цареубийство»

– К февралю 1917 года нелюбовь к царю уже включает в себя идею его наказания?

– На этот вопрос очень сложно ответить. Мне неизвестно, был ли какой-то план, что монарха надо казнить. Да, отдельные разговоры зафиксированы. В уголовных делах об оскорблении царской семьи, например, встречаются указания на пожелание ему смерти, причем очень жестокой, иногда это буквально садистские вещи. Но к этому следует относиться осторожно. Мы же знаем, что люди подчас в разговорах, в каком-то эмоциональном состоянии чего только не наговорят. И нужно делать поправку на особенности источника: любой человек может быть оболган, слова ему могут быть приписаны. Короче говоря, я не думаю, что существовал какой-то план убийства царя и тем более царской семьи.

– Но в среде радикальных революционеров эта идея витала уже почти столетие, начиная с декабристов?

– В политической культуре революционного подполья, конечно, имели место и идея тираноубийства, и ориентация на предшествующую революционную традицию, то есть на английский «Великий мятеж» и, главное, на Французскую революцию. Эта культура не только не исключала цареубийства, но даже предполагала. А если мы вспомним, что немалая часть молодежи прошла через увлечение «Народной волей», то поймем, почему в 1917 году революционно-политическая культура в разных популяризированных, адаптированных версиях была влита в общественное сознание.

Россия платила высокую цену за многие годы отчуждения от политики. Огромная масса населения в условиях революции стремительно политизировалась, используя в качестве инструмента те образцы, в которых насилие, включая антимонархический революционный террор, было довольно важным компонентом. Сотни тысяч молодых и жестоких мужчин, представителей так называемого «комитетского класса» (новой группы людей, которые становились членами различных комитетов, многообразных советов), получили в 1917 году именно такую политическую прививку.

– Получается, что общество восприняло единственную существовавшую альтернативную политическую культуру, а в ее рамках отношение к монарху было вполне определенным?

– Да, но это один источник. Второй очень важный источник – это конспирология и шпиономания эпохи Первой мировой войны. Поражения русской армии нередко объясняли заговорами. Казнили сколько-то реальных шпионов, но мы знаем, что в разных странах, и в России в том числе, из каких-то людей иногда просто делали козлов отпущения. И вот тут все это вернулось бумерангом: многие люди, скажем, были совершенно уверены в существовании секретной радиотелеграфной станции в царском дворце, которая передает какие-то сигналы в Берлин.

Газеты и журналы эти настроения подхлестывали, и далеко не только левая печать. Тут велика была роль либеральной, а порой и консервативной прессы. Символическая политика ведь может играть своего рода компенсирующую роль, и как раз некоторые консервативные издания пытались нарастить свой политический авторитет с помощью антимонархического творчества. Так, газета «Русская воля», которая стремилась сосредоточить вокруг себя силы правее кадетов, начала атаку на символику монархии. Пропагандировала демонтаж монументов царям, в частности замечательного с точки зрения своих художественных характеристик памятника императору Николаю I перед Исаакиевским собором в Петрограде. А защищала этот и другие монументы, кстати, газета Максима Горького «Новая жизнь», отражавшая взгляды левых социалистов. С ней сотрудничал художник, историк искусства Александр Бенуа, который, наоборот, был одержим идеей сохранения художественного прошлого, и он пользовался в этом отношении полной поддержкой Горького.

«Жаль, что я не знал вас раньше»

– Временное правительство и лично Александра Керенского как министра юстиции с первых дней начали забрасывать требованиями суда над Николаем…

– Сначала у новой власти была идея выслать Николая II за пределы России. Зондированием, насколько я понимаю, занимался лидер кадетов Павел Милюков, возглавлявший тогда Министерство иностранных дел. Но это оказалось невозможно по двум причинам.

Во-первых, Петроградский совет рабочих и солдатских депутатов, который обладал авторитетом и реальной властью, такое решение точно заблокировал бы, и, более того, оно спровоцировало бы очень серьезный политический кризис. Действительно, представим себе с точки зрения прагматики революции: что последовало бы за отъездом царя в Англию? Он тут же стал бы центром эмиграции. А все революционеры знали на примере Французской революции, что любой из членов королевской семьи, который оказывался за границей, представлял собой огромный ресурс для антиреволюционной деятельности. Нет, такого бы никто не допустил, конечно.

А во-вторых, и само правительство Великобритании в конце концов отказалось принять Николая, поскольку опасалось за свою собственную королевскую семью. Ведь некоторые обвинения в адрес Николая II могли быть легко спроецированы и на британскую правящую династию, которая носила название Саксен-Кобург-Готской и только во время Первой мировой войны была переименована в Виндзорскую, чтобы убрать этот немецкий элемент в названии. А одним из лозунгов Февральской революции был такой: «Победили немца внутреннего – победим немца внешнего». Каким это кризисом могло обернуться на английской почве? Там рисковать тоже никто не хотел.

– Какова была позиция самого Керенского?

– Его потом нередко обвиняли в том, что судьба Романовых сложилась так, как сложилась. Но понимаете, на Керенского и на Временное правительство давили со всех сторон. Многие люди были возмущены тем, что и после отречения император продолжает жить в императорском дворце в Царском Селе в достаточно комфортабельной обстановке. Они требовали, чтобы его, а то и всю царскую семью, перевели в Петропавловскую крепость или даже в Кронштадт. А Кронштадт – это красный остров уже весной 1917 года: там в ужасных условиях томились десятки офицеров, арестованных во время свержения монархии. Представляете, что стало бы с семьей императора, если бы такое решение было продавлено!

Думаю, изначально Керенский имел в виду организацию процесса над Николаем II. Этой цели было подчинено учреждение Временным правительством Чрезвычайной следственной комиссии для расследования так называемых «преступлений старого режима». Но оказалось, что многие из расхожих обвинений основывались исключительно на слухах. И это само по себе создавало проблему: как строить на таком суде линию обвинения?

Это один аспект. А другой состоит в том, что многие из тех, кто был верен царю до конца, хорошо отзывались о Керенском. Они чувствовали, что он искренне старается защитить Николая. На мой взгляд, личное общение Керенского с Николаем II сыграло здесь важную роль, потому что до этого у него было карикатурное представление об императоре, а тут он встретил человека, который обладал несомненным даром завоевывать сердца людей. И вместе с тем Николаю приписывают слова, которые были якобы обращены к Керенскому: «Жаль, что я не знал вас раньше». В дневнике бывшего императора встречаются лестные характеристики Керенского. Нужный человек на нужном месте – вот одна из них.

История этих отношений – в известной степени приговор дореволюционной политической системе, которая не смогла организовать диалог различных сил. В итоге представители этих сил имели карикатурное взаимное видение и демонизировали друг друга.

В общем, Керенский использовал свой революционный авторитет для того, чтобы сдерживать общественное негодование в адрес царя. И он часто подвергался критике за свою мягкость. Но к моменту отправки в Сибирь членов царской семьи его авторитет был еще так высок, что особых репутационных потерь в связи с этим он не понес. Для левых же политических сил уже важны были другие противники. Они занимались актуальной политической борьбой, и у них появились новые фигуры, персонифицирующие врага. Сначала министры Временного правительства Александр Гучков и тот же Милюков, потом Верховный главнокомандующий генерал Лавр Корнилов, а потом и сам Керенский. Судьба Николая была уже в некотором смысле вопросом истории.

– Почему было принято решение отправить царскую семью в Тобольск?

– Можно выделить два важных мотива. С одной стороны, нужно было снять с повестки дня раздражающий всех вопрос. С другой – к этому времени ситуация в столице становилась все менее и менее стабильной. Представим себе, что Николай и его семья оставались бы в Царском Селе во время выступления Корнилова. Многие воспринимали это выступление как монархический мятеж, и революционный комитет какого-то полка мог запросто сотворить что угодно. Опасность реально существовала, и, я думаю, она не была преувеличена. В этих условиях послать бывшего царя и его семью в тихую далекую провинцию могло казаться неплохим решением.

«Фирменный стиль» большевизма

– Непосредственную ответственность за убийство царской семьи несет вполне конкретная политическая сила – партия большевиков. Почему они пошли на этот шаг? И кто вообще принимал решение – центральное руководство или местные активисты?

– На мой взгляд, отрицать участие центрального руководства партии невозможно. Едва ли кто-то на месте решился бы действовать, если бы не был уверен, что в Москве это одобрят.

Политическая культура большевиков была очень жесткой, и это отличало их от других, даже революционных партий. «Фирменный стиль» большевизма – это жесткость, переходящая в жестокость, в сочетании с очень хорошей по российским меркам способностью к организации и некоторой грубостью действий. Все только болтают, обсуждают – а мы немедленно делаем, и жестко делаем. Мы настоящие революционеры, а они ненастоящие. И если уже 5 (18) января 1918 года большевики решились на расстрел демонстрации в защиту Учредительного собрания, в которой участвовали, между прочим, рабочие Обуховского завода, являвшегося одним из символов революционного социалистического движения; если многих людей арестовывали только за имущественное положение или социальное происхождение; если брали заложников, а потом ставили к стенке в алфавитном порядке, то почему они должны были сделать исключение для буквы «Р» – для Романовых? Для большевиков это не была выдающаяся жестокость.

– Изменилось ли к тому времени отношение к Николаю со стороны жителей России?

– Мы очень часто говорим о России, имея в виду русских, и русских в основном православных. Но вообще-то Россия состояла не только из русских и не только из православных. Если отношение православных к монархии в известном смысле было сакральным, то, например, для старообрядцев оно таковым не было. Более того, мы знаем, что некоторые старообрядцы долгое время воспринимали царя как Антихриста. Потом, к началу XX века, их отношение смягчилось, прагматизировалось.

В архивных делах по оскорблению царской семьи мне встречались случаи, когда какие-то старообрядцы повторяли, что царь – Антихрист. Как вы думаете, как эти люди реагировали на убийство царской семьи? Ну, как-то иначе, чем какие-то другие. А Урал, где происходило убийство, – это регион с большим старообрядческим населением. Кто-то одобрял казнь, потому что он был рабочим и имел антимонархические взгляды, а кто-то одобрял или, лучше сказать, принимал цареубийство, потому что был старообрядцем. Ну а если и рабочий, и одновременно старообрядец…

Если говорить о ненависти, то можно вспомнить мемуары эсера Василия Панкратова, который был отправлен Временным правительством в Тобольск для охраны Николая и его семьи с задачей в том числе проверять письма, адресованные бывшему императору. Масса писем представляла собой жестокие обвинения, иногда тексты и сопровождающие их рисунки были совершенно неприличными, порнографическими, если угодно. Потом, насколько мне известно, были обнаружены и рисунки непристойного свойства на стенах Ипатьевского дома в Екатеринбурге. К слову, применительно к Французской революции историки используют термин «политическая порнография», и французские гравюры конца XVIII века – не для слабонервных. В России все-таки, что касается печатных изданий, была более сильная самоцензура, но в самодеятельном творчестве можно обнаружить нечто схожее.

– То есть кольцо в любом случае сжималось?

– Царя либо ненавидели, либо не испытывали никакого желания его защитить. Но вот что важно. Произошло ужасное событие, которое для наших современников является символом ужасов Гражданской войны, – убийство царской семьи. Однако для людей, живших в то время, оно таковым не было. Одна из причин – это то, о чем я говорил, делегитимация, слухи о разврате императорской семьи и ее предательстве.

Но есть и другая очень важная вещь: к этому моменту люди своими глазами видели уже очень много убитых детей. Сотни тысяч людей погибли на фронтах Первой мировой войны. Сотни тысяч людей были насильно депортированы, иногда в достаточно тяжелых условиях. Событие, значение которого мы недооцениваем, – восстание в Средней Азии в 1916 году, когда тысячи русских поселенцев были вырезаны, подчас самым жестоким образом. И никто не знает, сколько киргизов и казахов тогда погибло. В общей сложности там речь могла идти не о десятках, а тоже о сотнях тысяч человек. Для всех, кто это видел, Гражданская война, пришедшая в их дом, в их семью, началась раньше.

Есть некоторые индикаторы. Насколько я знаю, на территории Советской России органы не регистрировали повышения протестных настроений в связи с убийством царской семьи. То есть поводом для политической мобилизации это не стало. К примеру, разгон Учредительного собрания – стал. Заключение Брестского мира – стало. Попытки введения продовольственной диктатуры или мобилизация в Красную армию тоже были поводами для недовольства. А убийство царской семьи – нет. Отчасти это связано с тем, что многие противники большевиков были врагами монархии и (или) боялись обвинений в монархизме.

Более того, на территориях, которые красные не контролировали, мы также не фиксируем какого-то особого возбуждения. Допустим, в Киеве, который до революции был одним из центров русского монархического национализма, а в это время контролировался гетманом Павлом Скоропадским, симпатизировавшим монархистам, была организована панихида по погибшей царской семье. И присутствовавшие на ней были удивлены тем, как мало людей пришло на службу.

– Тем не менее факт убийства царя использовался в антибольшевистской агитации…

– Действительно, Верховный правитель России Александр Колчак инициировал расследование убийства членов царской семьи. Но, как мне кажется, это был именно что способ дискредитации большевиков, а не акция по сакрализации семьи императора. Понимаете, летом 1918 года идеологическое отождествление с Николаем II было равнозначно политическому самоубийству. Многие силы, которые мы по-прежнему по советской привычке называем контрреволюционными, выступали как антимонархические. Даже те из них, что не были левыми. В боевой песне Корниловского полка есть строки: «Мы былого не жалеем // Царь нам не кумир».

При этом главными противниками большевиков были те, кого в советское время называли «демократической контрреволюцией», хотя они себя считали демократическими революционерами. Это и состоявший из эсеров Комитет членов Всероссийского Учредительного собрания в Самаре, союзниками которого были еще более радикально настроенные ижевские рабочие. Вот окажись Николай II в Ижевске, как повели бы себя эти рабочие, которые сражались против красных под красным знаменем? У меня нет ответа на этот вопрос. Но одно я могу сказать уверенно: сегодняшние попытки сделать трагедию царской семьи символом трагедии всей Гражданской войны – это само по себе некоторое искажение истории. Для современников это было не так. Трагедий было много, и разных, и они начались задолго до расстрела в Ипатьевском доме.

 

Что почитать?

Жук Ю.А. Исповедь цареубийц. Подлинная история великой трагедии. М., 2008

Колоницкий Б.И. «Трагическая эротика»: образы императорской семьи в годы Первой мировой войны. М., 2010

Смиренные арестанты

июля 7, 2018

Надежды бывшего российского самодержца тихо и спокойно прожить остаток дней в кругу близких ему людей не оправдались. Под бдительным присмотром охраны Романовы находились сначала в Царском Селе, потом в Тобольске и, наконец, в Екатеринбурге.

В Царском Селе

В судьбоносные дни Февральской революции императрица Александра Федоровна была полностью поглощена заботой о заболевших детях. Впоследствии она очень переживала, что ей не довелось быть рядом с мужем в тот момент, когда он принял решение отречься от престола.

Утром 8 (21) марта 1917 года в Ставке Верховного главнокомандующего в Могилеве Николай II простился с чинами штаба и представителями охранявшего его Сводного пехотного полка. В полдень он встретился со своей матерью вдовствующей императрицей Марией Федоровной. Они провели вместе четыре с половиной часа. Словно предчувствовали, что видят друг друга в последний раз…

Между тем в Могилев для сопровождения бывшего императора прибыли посланцы Временного правительства – члены Государственной Думы Александр Бубликов, Василий Вершинин, Семен Грибунин и Савелий Калинин. В их присутствии около 17 часов Николай II и 47 следовавших вместе с ним лиц сели в поезд, который совершенно обыденно тронулся в путь. «При отъезде не было ни приветствий, ни враждебных возгласов», – сообщили посланники в докладе Временному правительству. По пути к ним в вагон приходили депутации, вручавшие пожертвования «на пользу революции». Историк Генрих Иоффе утверждает: «Такие пожертвования внесли даже бывшая царская прислуга и чины дворцовой полиции, ехавшие в поезде вместе с отрекшимся царем. Еще несколько дней тому назад холуйствовавшая перед Николаем Романовым, эта мелкая царедворческая сошка сегодня уже холуйствовала перед Временным правительством. Впрочем, не только лакеи и охранники бросили своего вчерашнего повелителя. Точно так же вскоре поступили и царедворцы «с положением»».

Перемены в тот день произошли и в Царском Селе, где находилась Александра Федоровна с детьми. Прибывший туда командующий войсками Петроградского военного округа генерал-лейтенант Лавр Корнилов приказал построить офицеров Сводного пехотного полка и конвоя, которые несли службу в Александровском дворце. Когда приказ был исполнен, он огласил постановление Временного правительства об аресте бывшей императрицы. «Никто не шелохнулся. Все застыли как мертвые – так неожиданно и буднично все произошло», – вспоминал впоследствии один из офицеров.

На страницах дневника Александра Федоровна кратко записала, как Корнилов «объявил, что мы находимся взаперти» и что «с этого момента присутствующие [во дворце] считаются изолированными, не должны видеться ни с кем посторонним». Слуги и приближенные могли сами решать, уйти им или остаться рядом с семьей бывшего самодержца.

В 16 часов со всех постов сняли солдат Сводного пехотного полка и конвоя, заменив их часовыми из запасных батальонов. Воспитатель наследника Алексея Пьер Жильяр печально констатировал, что «солдаты стоят на часах уже не для того, чтобы нас охранять, а с тем, чтобы нас караулить».

На следующий день в 11 часов 30 минут в Царское Село прибыл поезд с Николаем II. На платформе бывшего императора встретил полковник Евгений Кобылинский, позже вспоминавший: «Государь вышел из вагона и очень быстро, не глядя ни на кого, прошел по перрону и сел в автомобиль. С ним был гофмаршал князь Василий Александрович Долгоруков. Ко мне же на перроне подошли двое штатских, из которых один был член Государственной Думы Вершинин, и сказали мне, что их миссия окончена: государя они передали мне. В поезде с государем ехало много лиц. Когда государь вышел из вагона, эти лица посыпались на перрон и стали быстро-быстро разбегаться в разные стороны, озираясь по сторонам, видимо проникнутые чувством страха, что их узнают. Прекрасно помню, что так удирал тогда генерал-майор Нарышкин и, кажется, командир железнодорожного батальона генерал-майор Цабель. Сцена эта была весьма некрасивая».

В те дни горькие слова: «Кругом измена, и трусость, и обман», занесенные Николаем II в дневник после отречения, в ночь на 3 (16) марта 1917 года, нашли множество подтверждений. Царскую семью покинули люди, которых император и императрица давно знали и в чьей верности не сомневались. Но нашлись и те, кто до конца оставался с ними, разделив все выпавшие на их долю тяготы и лишения.

21 марта (3 апреля) в Царском Селе побывал министр юстиции Временного правительства Александр Керенский. Он переговорил с Николаем II, обошел Александровский дворец и представил нового начальника Царскосельского караула – полковника Кобылинского.

Ближайшие несколько дней бывший император разбирался в своих вещах и книгах, откладывая те, которые хотел взять с собой в Англию. 27 марта (9 апреля) в Царское Село опять приехал Керенский. Неожиданно для всех он попросил бывших царя и царицу ограничить их общение друг с другом исключительно временем еды. Министр объяснил это тем, что необходимо держать в спокойствии относительно отрекшегося императора Петроградский совет рабочих и солдатских депутатов. «Пришлось подчиниться, во избежание какого-нибудь насилия», – констатировал Николай II.

Если верить дневнику Александры Федоровны, то и ее реакция на это ограничение оказалась сдержанной: «Ники и мне разрешается встречаться только за едой, не разрешается спать вместе». Однако за этой лаконичностью скрывалась буря эмоций. Жильяр вспоминал, что Александра Федоровна была в ярости. «Поступать так с государем, сделать ему эту гадость после того, что он принес себя в жертву и отрекся, чтобы избежать гражданской войны, – как это низко, как это мелочно!» – с негодованием восклицала она.

Правда, уже 12 (25) апреля ситуация изменилась. «Утром чай в моей комнате, и сейчас спим опять вместе», – записала Александра Федоровна. Находясь под арестом в Царском Селе, Романовы гуляли, много читали, по вечерам часто играли в карты и домино. В конце апреля, когда стало тепло, решили разбить в парке огородик. Участие в этом начинании приняли все желающие, в том числе несколько охранявших царскую семью солдат, заскучавших по крестьянскому труду.

Романовы исправно посещали церковь, что нашло отражение в дневнике настоятеля Феодоровского государева собора в Царском Селе Афанасия Беляева. Вот одна из записей протоиерея: «Всенощная началась в дворцовой церкви в свое время. Молилась вся царская семья, кроме бывшего наследника Алексея Николаевича. В воскресенье за литургией присутствовала вся царская семья и слушала мое слово на Евангелие о смирении и кротости как высших христианских добродетелях и жизнь преподобного Николы Святителя».

Когда надежда уехать в Англию рухнула, возникла мечта перебраться в Крым. Увы, и ей не суждено было сбыться. 28 июля (10 августа) от обер-гофмаршала двора графа Павла Бенкендорфа Романовы узнали, что их отправляют «не в Крым, а в один из дальних губернских городов в трех или четырех днях пути на восток».

В Тобольске

31 июля (13 августа) 1917 года семья Николая II и их слуги готовились к отъезду, час которого все время откладывался. Утром попрощаться с отъезжающими родственниками Керенский привез Михаила Романова, младшего брата бывшего императора. Братья увиделись в последний раз… «Очень приятно было встретиться, но разговаривать при посторонних было неудобно», – записал в дневнике Николай II.

Наконец в шестом часу утра следующего дня снова появился Керенский. Все погрузились в автомобили и через 15 минут были уже на станции. На прощание Керенский поцеловал руку Александре Федоровне, а ее мужу сказал: «До свидания, ваше величество. Я придерживаюсь пока старого титула». В 6 часов 10 минут Николай II с супругой и детьми в сопровождении 39 слуг отбыли в Тобольск на двух поездах под флагом японской миссии Красного Креста. В первом находились сама семья бывшего императора, его свита, прислуга и рота 1-го лейб-гвардии Стрелкового полка, во втором – остальная охрана и три представителя Временного правительства.

Поздним вечером 4 (17) августа поезда прибыли в Тюмень, где все пересели на пароход «Русь». Николаю II, Александре Федоровне и Алексею предоставили по каюте 1-го класса, дочерям – одну пятиместную. Погрузка вещей продолжалась долго. Только ранним утром «Русь» отправилась в Тобольск. После обеда пароход прошел мимо села Покровского – родины Григория Распутина. Это дало повод членам императорской семьи предаться воспоминаниям.

Вечером 6 (19) августа они были уже в Тобольске, который Николай, будучи еще наследником престола, посетил летом 1891 года по пути из Японии. «Вспомнил вид на собор и дома на горе», – записал он в дневнике. В том доме, где Романовым предстояло жить, еще шел ремонт, и они целую неделю оставались на пароходе. Лишь утром 13 (26) августа Николай II с семьей и слугами перебрались в губернаторский дом, который после Февральской революции стали называть домом Свободы. В нем царская семья расположилась на втором этаже. Там же поселились старый камердинер Николая II Терентий Чемодуров, горничная Анна Демидова, камеристка (младшая камер-юнгфера комнат Александры Федоровны) Мария Тутельберг и няни детей Александра Теглева и Елизавета Эрсберг. Остальные разместились через дорогу, в доме купца Корнилова.

В полдень местный священник отслужил молебен и окропил все комнаты святой водой. Так началась жизнь в Тобольске. Она протекала по следующему распорядку. Вставали около 9 часов утра и после чая занимались каждый своим делом. Николай II со старшей дочерью, как правило, читали, другие дети делали уроки. Жильяр преподавал им французский язык, а англичанин Чарльз Сидней Гиббс – английский. В 11 часов все выходили на прогулку в огороженный высоким деревянным забором маленький сад, примыкавший к дому. В час отправлялись завтракать. Во второй половине дня опять гуляли. С 16 до 17 часов Николай II занимался с сыном историей. В 19 часов 30 минут подавался обед. Потом бывший император читал, играл в карты и домино с членами свиты. С ним и Александрой Федоровной завтракали и обедали гофлектриса Екатерина Шнейдер, фрейлина Анастасия Гендрикова, генерал-адъютант Николая II Илья Татищев, генерал-майор свиты Василий Долгоруков, лейб-медик Евгений Боткин, а также Жильяр и Гиббс.

Однажды бывший император пожаловался ставшему начальником особого отряда охраны в Тобольске Кобылинскому на недостаток физических упражнений. Тот распорядился привезти бревна и купил пилы и топоры. С этого момента Николай II усердно занимался заготовкой дров для печей и кухонных плит. Вскоре к нему присоединились дети и Жильяр.

18 (31) августа в Тобольск по собственной инициативе приехала бывшая фрейлина императрицы Маргарита Хитрово, ровесница и близкая подруга великой княжны Ольги. Она привезла с собой около двух десятков писем. На улице Маргарита встретила Анастасию Гендрикову, которая привела ее к себе в комнату в доме купца Корнилова. Но не прошло и получаса, как туда с солдатами явился Кобылинский, получивший приказ Керенского арестовать прибывшую из Петрограда девушку. У Маргариты отобрали все привезенные письма. Николай II записал в дневнике, что уже на следующий день «бедная Рита Хитрово должна была выехать обратно с вечерним пароходом».

Выполнивший приказ Кобылинский, по свидетельству Елизаветы Эрсберг, не отличался ни неприязнью, ни тем более ненавистью к семье бывшего императора: «Он их любил, и они хорошо все относились к нему. Он был весьма предупредителен к ним и заботился о них. Но ему было очень тяжело ладить с распущенными солдатами и приходилось быть весьма осмотрительным. Он, однако, проявлял большой такт. Не будь около них Кобылинского, я уверена, много худого они могли бы пережить при ином человеке».

1 (14) сентября в Тобольск прибыли новый комиссар от Временного правительства Василий Панкратов и его помощник Александр Никольский. Панкратов был народовольцем, отсидевшим 14 лет в Шлиссельбургской крепости; ему дважды пришлось пройти через якутскую ссылку (второй раз уже после его вступления в партию эсеров). Александра Теглева впоследствии так охарактеризовала вновь прибывших: «Про Панкратова я должна по совести сказать, что он был человек по душе хороший. <…> Он был человек добрый и сердечный. К семье, в особенности к княжнам, и особенно к Марии Николаевне, он относился хорошо. Марию Николаевну он любил больше всех. Государь при встречах разговаривал с ним. Никольский же был груб и непорядочен. Он был противоположностью Панкратову».

В пришедшем вскоре из Царского Села дополнительном грузе, по признанию Николая II, оказалось «три-четыре ящика с винами». Никольский собственноручно разбил топором все бутылки. «Его даже солдаты за это ругали идиотом», – вспоминала потом Эрсберг. Довелось Романовым испытать и другие унижения. Вот одно из свидетельств Кобылинского: «Государь надел черкеску, на которой у него был кинжал. Солдаты подняли целую историю: «Их надо обыскать. У них есть оружие». Кое-как мне удалось уговорить эту потерявшую всякий стыд ватагу не производить обыск».

В Екатеринбурге

Утром 23 апреля 1918 года в бывший дом генерал-губернатора явился приехавший из Москвы особоуполномоченный ВЦИК Василий Яковлев. Николай II рассказал об этом в дневнике: «Он вошел, бритое лицо, улыбаясь и смущаясь, спросил, доволен ли я охраной и помещением. Затем почти бегом зашел к Алексею, не останавливаясь, осмотрел остальные комнаты и, извиняясь за беспокойство, ушел вниз. Так же спешно он заходил к другим в остальных этажах».

25 апреля Яковлев сообщил, что получил приказание увезти бывшего императора уже на следующий день рано утром. Он не дал никаких объяснений, место назначения оставалось неизвестным. В это время Алексей был серьезно болен. В результате было принято решение выехать вместе с Александрой Федоровной, дочерью Марией, Долгоруковым, Боткиным, а также с Демидовой, Чемодуровым и лакеем Иваном Седневым. Перед отъездом Александра Федоровна поручила дочерям Ольге и Татьяне спрятать в одежде фамильные драгоценности. Девушки выполнили наказ матери.

Выехали в 4 часа утра. Двигались на тарантасах быстро, почти без остановок. 27 апреля бывший император и его спутники из-за ожидавшегося ледохода вынуждены были переходить реку Тобол пешком по доскам. Николай II писал, что «только у другого берега пришлось переехать сажень 10 на пароме». Оказавшись в селе Покровском, он, Александра Федоровна и Мария, пока перепрягали лошадей, долго стояли у дома Распутина, который прежде видели на фотографиях. В окнах они заметили членов его семьи, внимательно наблюдавших за арестантами.

30 апреля в 8 часов 40 минут поезд доставил Романовых из Тюмени в Екатеринбург. Их привезли в дом Ипатьева, который теперь называли Домом особого назначения. «Дом хороший, чистый. Нам были отведены четыре большие комнаты: спальня угловая, уборная, рядом столовая с окнами в садик и с видом на низменную часть города и, наконец, просторная зала с аркою без дверей. Долго не могли раскладывать своих вещей, так как комиссар, комендант и караульный офицер все не успевали приступить к осмотру сундуков. А осмотр потом был подобный таможенному, такой строгий, вплоть до последнего пузырька походной аптечки Аликс. Это меня взорвало, и я резко высказал свое мнение комиссару», – излил негодование на страницах своего дневника Николай II. Комендантом был Александр Авдеев, сквозь пальцы смотревший на то, что солдаты обворовывали арестантов. Через два месяца его сменил Яков Юровский, которого Романовы поначалу считали доктором.

23 мая комиссар Павел Хохряков привез в Екатеринбург детей Николая II – Алексея, Ольгу, Татьяну и Анастасию. С ними приехало 27 человек. Позже Юровский поделился своими впечатлениями о Романовых: «Заносчивости в семье, кроме Александры Федоровны, не замечалось ни в ком. Если бы это была не ненавистная царская семья, выпившая столько крови из народа, можно бы их считать как простых и незаносчивых людей. Девицы, например, прибегали на кухню, помогали стряпать, заводили тесто или играли в карты в дурачки, или раскладывали пасьянс, или занимались стиркой платков. Одевались все просто, никаких нарядов. Николай вел себя прямо «по-демократически»… Немалое удовольствие представляло для них полоскаться в ванне по несколько раз в день. Я, однако, запретил им полоскаться часто, так как воды не хватало. Если посмотреть на эту семью по-обывательски, то можно было бы сказать, что она совершенно безобидна».

Но смотреть «по-обывательски» на совершенно безобидную семью Юровский и его подчиненные не собирались. В ночь с 16 на 17 июля 1918 года Николай II, Александра Федоровна, их сын Алексей, дочери Ольга, Татьяна, Мария, Анастасия, доктор Евгений Боткин, камердинер Алексей Трупп, повар Иван Харитонов и горничная Анна Демидова были убиты в подвале Дома особого назначения.

 

Что почитать?

Иоффе Г.З. Революция и судьба Романовых. М., 1992

Жук Ю.А. Вопросительные знаки в «царском деле». СПб., 2013

Расправа в доме Ипатьева

июля 7, 2018

Николай II и его супруга Александра Федоровна с дочерью Марией прибыли в Екатеринбург 30 апреля 1918 года. Через некоторое время к ним присоединились остальные дети – Ольга, Татьяна, Анастасия и Алексей. В общей сложности члены царской семьи провели в Доме особого назначения, как тогда официально назывался дом Ипатьева, 78 дней.

Таинственные послания

Не все приехавшие вместе с Романовыми из Тобольска лица, добровольно сопровождавшие их в ссылке, смогли остаться с ними до конца. Генерал-адъютанта Николая II Илью Татищева, генерал-майора свиты князя Василия Долгорукова, фрейлину императрицы графиню Анастасию Гендрикову, гофлектрису Екатерину Шнейдер и камердинера Алексея Волкова арестовали по прибытии в Екатеринбург (позднее они были расстреляны, лишь Волкову удалось бежать). Остальным сохранили свободу, но многим не позволили жить в доме Ипатьева. Среди таковых оказались преподаватели детей Пьер Жильяр и Чарльз Сидней Гиббс, а также лечащий врач Алексея Владимир Деревенко.

Вскоре нескольким верным царской семье слугам, которые поначалу были допущены в Дом особого назначения, по разным причинам пришлось его покинуть. Так, Николай II отпустил со службы по болезни своего камердинера Терентия Чемодурова (после чего тот сразу же оказался в екатеринбургской тюрьме, в одной камере с Волковым), а в дальнейшем были арестованы лакей детей императора матрос Иван Седнев и дядька цесаревича матрос Климентий Нагорный. Еще один человек, поваренок Леонид Седнев, оставил дом Ипатьева 16 июля, буквально накануне расстрела царской семьи.

В последней дневниковой записи Александры Федоровны есть такие строки: «Внезапно прислали за Ленькой Седневым, чтобы он пошел и попроведовал своего дядю [Ивана Седнева. – Н. Б.], и он поспешно убежал; гадаем, правда ли все это и увидим ли мы мальчика снова…» 15-летний Ленька был почти ровесником Алексея, его другом и товарищем по играм. Конечно, никакого свидания поваренка с дядей в тот день не последовало: его намеренно отозвали из Ипатьевского дома, благодаря чему мальчику удалось избежать участи остальных узников. Сведения о том, кому принадлежала такая инициатива, противоречивы: то ли это был комендант Дома особого назначения Яков Юровский, то ли уральский военный комиссар Филипп Голощекин, то ли комиссар снабжения Уральского совета Петр Войков. Так или иначе, в роковой день 16 июля кроме императорской четы и их детей в доме Ипатьева находилось еще четыре человека: лейб-медик Евгений Боткин, повар Иван Харитонов, горничная Анна Демидова и камердинер Алексей Трупп, сменивший отпущенного Николаем II Чемодурова.

Примерно за месяц до кровавого финала членам царской семьи тайно передали несколько писем на французском языке, написанных якобы «офицером русской армии». В этих посланиях речь шла о побеге. 14 июня Николай II отметил на страницах своего дневника: «…на днях мы получили два письма, одно за другим, в которых нам сообщали, чтобы мы приготовились быть похищенными какими-то преданными людьми!» Согласно некоторым источникам, в дальнейшем даже был написан ответ неизвестным «доброжелателям», в котором говорилось об усиленном режиме заключения, исключавшем любую возможность побега. Тем не менее одну или две ночи Романовы провели одетыми и не ложились в постель, оставаясь начеку, как того просил неизвестный «офицер».

Спустя много лет, уже после обнародования воспоминаний участников расстрела царской семьи, выяснилось, что в действительности никакого заговора с целью освобождения Николая II не существовало, а письма от имени «офицера» были написаны большевиками в провокационных целях. Авторами этих посланий стали уже упомянутый Петр Войков, который несколько лет жил в эмиграции в Женеве и хорошо владел французским языком, и Исай Родзинский, обладавший образцовым почерком. Провокация вполне удалась. Во-первых, наблюдая за Романовыми, ожидавшими по ночам «похищения», руководители Уральского совета удостоверились в том, что бывший император готов при случае бежать. А во-вторых, история с письмами предоставляла удобный предлог для оправдания расправы в Ипатьевском доме. Этого было достаточно, чтобы ускорить ее организацию. Наконец, бумаги, «изобличающие заговор», впоследствии использовались большевиками в качестве одного из аргументов, обосновывавших необходимость расстрела.

Впрочем, со стороны о надвигавшейся трагедии догадаться было трудно. 4 июля сменилась команда охранников, комендантом Дома особого назначения стал Яков Юровский. Он начал с того, что пресек воровство, давно уже бывшее обычным делом в доме Ипатьева. Прежняя охрана систематически грабила царскую семью, воровала продукты и драгоценности, но при Юровском это прекратилось. И все же, хотя на тот момент окончательное решение о сроках и методах расправы, по всей видимости, еще не было принято, новый комендант явно стремился подготовиться к предстоящему расстрелу. Кстати, замена охраны – яркое тому подтверждение: прежде всего, старая команда уже успела привыкнуть к арестантам (Юровский отмечал «простоту нравов», установившуюся между его предшественником на посту коменданта Александром Авдеевым и бывшим императором), а кроме того, прежних охранников в силу их сребролюбия нетрудно было бы подкупить в случае реальной попытки побега Романовых. Вот почему «ненадежная» команда была полностью заменена.

Расстрел

Довольно точная картина произошедшего в ночь с 16 на 17 июля 1918 года в Ипатьевском доме восстанавливается на основе целого ряда источников. Существуют воспоминания непосредственных участников расстрела Романовых, хотя во многих деталях они между собой не совпадают. Огромная работа была проведена следователем Николаем Соколовым, назначенным в 1919 году правительством Александра Колчака вести расследование убийства царской семьи. Соколов собрал немало вещественных доказательств, опросил свидетелей, сравнил их показания и перепроверил. Полученные им сведения наряду с воспоминаниями цареубийц позволяют реконструировать ход событий.

По свидетельству Григория Никулина, помощника Юровского, существовала директива Уральского совета «сделать это без шума, не афишировать этим, спокойно». Поэтому поначалу обсуждался вариант просто убить всех Романовых спящими – застрелить или даже заколоть. Или же набросать к ним в комнаты бомб. Но в итоге был выбран другой вариант.

Около половины второго ночи доктора Евгения Боткина разбудили люди Юровского и сообщили, что в городе, к которому подступают белые, накаляется обстановка, на дом может быть совершено нападение и оставаться на верхних этажах далее нельзя. Примерно за полчаса или чуть более доктор разбудил всех остальных узников, они собрались и перешли в полуподвал. Небольшая, тесная комната, выбранная убийцами в качестве расстрельной, была абсолютно пустой, так что Александра Федоровна спросила: «Что же, и стула здесь нет? Разве и сесть нельзя?» После этого принесли два стула – для нее и Алексея, который из-за травмы не мог самостоятельно ходить. Другие арестанты по приказанию Юровского выстроились в ряд. Тогда и вошла поджидавшая в соседней комнате расстрельная команда.

Согласно ряду источников, чуть ли не все стрелявшие, за исключением Юровского, были латышами, но тогда нередко так называли любых нерусских большевиков (по аналогии с латышскими стрелками). Более того, существуют воспоминания, согласно которым как раз латыши, напротив, отказались участвовать в расстреле. Сейчас установлено, что в полуподвальной комнате дома Ипатьева среди непосредственных исполнителей помимо Юровского находились Григорий Никулин, представитель Уральской областной ЧК Михаил Медведев (Кудрин), военный комиссар Верх-Исетского района Екатеринбурга Петр Ермаков, начальник внешней охраны Дома особого назначения Павел Медведев, еще один сотрудник ЧК Алексей Кабанов (именно его некоторые очевидцы записали в латыши) и, возможно, «правая рука Ермакова» Степан Ваганов и Ян Цельмс (единственный этнический латыш). На восьмерых участников расстрела указывал, в частности, Никулин, назвавший шестерых по фамилиям. Вероятно, было в комнате и еще несколько человек, которые несли охрану.

Удостоверившись, что все члены команды на месте, Юровский зачитал «приговор» царской семье. Этот произнесенный, видимо, в качестве экспромта текст не был зафиксирован документально, и различные участники событий впоследствии передавали его по-разному, хотя смысл в целом остается неизменным. Михаил Медведев в воспоминаниях привел такие слова Юровского: «Николай Александрович! Попытки ваших единомышленников спасти вас не увенчались успехом! И вот, в тяжелую годину для Советской республики… на нас возложена миссия покончить с домом Романовых!» Никулин запомнил прозвучавшие тогда слова так: «Ваши друзья наступают на Екатеринбург, и поэтому вы приговорены к смерти». Реакция Николая II также передана в различных источниках по-разному. Возможно, он успел лишь сказать: «Что?»; «А?» или «Как? Как? Перечитайте». По свидетельству Михаила Медведева, Боткин задал вопрос: «Так нас никуда не повезут?» (в других воспоминаниях эта деталь отсутствует). После чего по Романовым был открыт беспорядочный огонь…

Первым погиб Николай, сраженный пулей Юровского. Впрочем, эту «славу» у коменданта Дома особого назначения оспаривал Михаил Медведев, утверждавший, что пять пуль в царя выпустил именно он. Александра Федоровна, занесшая руку, чтобы перекреститься в последний раз, тоже была убита в числе первых. Затем наступил черед других узников… Участники событий вспоминали, что дольше всего не удавалось расправиться с великими княжнами, которые кричали и метались по комнате, будто заколдованные от пуль. Позже выяснилось, что в их нижнем белье были зашиты драгоценные камни, сыгравшие роль своеобразного «бронежилета». Но в конце концов были убиты и царские дочери: им стреляли в голову.

По воспоминаниям участников расстрела, последней погибла Анна Демидова. Пули, направленные в нее, увязли в пуховой подушке, которую она прижимала к груди. Тогда Ермаков несколько раз вонзил женщине в грудь штык своей винтовки, а затем ее добили прикладами ружей (Никулин, однако, говорил, что Демидову пристрелили). Схожим образом Ермаков расправился и с остальными узниками, еще подававшими признаки жизни, – Анастасией и Алексеем. Последним актом этого чудовищного преступления стало убийство поднявших вой собак, принадлежавших дочерям Николая II, – французской бульдожки Ортино и королевского спаниеля Джимми.

Спаниель Джой Алексея выжил, потому что в момент расстрела не выл. Позже Джоя увез в Великобританию один из офицеров-белогвардейцев.

Закалывая собак, убийцы членов царской семьи и их слуг руководствовались опасениями, что вой привлечет внимание и тогда тайна произошедшего в доме Ипатьева быстро станет известна. Выстрелы попытались заглушить ревом мотора, для чего рядом с домом завели грузовик. Но это не слишком помогло: следователь Соколов впоследствии разыскал тех, кто все-таки слышал ночные залпы.

После расстрела

Трупы убитых, завернутые в сукно, были перенесены в грузовик, дожидавшийся снаружи (он сильно опоздал, и из-за этого расстрел был отложен на полтора часа). Некоторые из исполнителей попытались присвоить себе принадлежавшие убитым вещи и ценности, что тут же было пресечено Юровским. Оставив Павла Медведева для уборки помещений и сокрытия следов совершенного преступления, комендант Дома особого назначения с небольшой группой людей отправился за город, чтобы уничтожить трупы. Позже Юровский говорил, что «правильно сделал», иначе бы останки Романовых достались белым. «Операция» по уничтожению трупов осложнялась многими обстоятельствами: сначала долго не могли найти подходящее место, потом и вовсе застряла машина, а затем в белье девушек и женщин обнаружились драгоценности, которые команда вновь попыталась разворовать. Приставив к грузовику своих охранников, Юровский отослал большую часть людей в город. Наконец решено было обезобразить трупы и сжечь их, для чего Войков распорядился о выдаче 11 пудов серной кислоты. После долгих проволочек только 18 июля останки Романовых были свалены в яму. Место их захоронения постарались замаскировать: накрыли шпалами и несколько раз проехались здесь грузовиком, чтобы скрыть любые следы.

Власти объявили о казни одного Николая II, о судьбе его семьи сообщалось, что она была «перевезена в надежное место». Вплоть до начала 1920-х годов эта ложь продолжала распространяться газетами Советской России и официальными лицами. Большевики признали факт расстрела не только бывшего императора, но и императрицы с детьми и слугами лишь после публикации за рубежом результатов следствия, которое было проведено Соколовым.

Сами участники расстрела впоследствии ничуть не раскаивались в содеянном и находили своему преступлению многочисленные оправдания. Наиболее распространенным аргументом было то, что дети Николая II могли претендовать на престол и стать во главе контрреволюционного движения. Юровский в 1934 году в публичном выступлении сказал: «Молодое поколение нас может не понять. Могут упрекнуть, что мы убили девочек, убили наследника-мальчика. Но к сегодняшнему дню девочки-мальчики выросли бы… в кого?..» Ему вторил и Никулин, который в беседе, записанной в Радиокомитете в 1964 году, указывал на «гуманность» (!) проведенного расстрела: «Я, например, считаю, что с нашей стороны была проявлена гуманность. Я потом, когда, понимаете, воевал, вот в составе третьей армии, 29-й стрелковой дивизии, я считал, что если я попаду в плен к белым и со мной поступят таким образом, то я буду только счастлив. Потому, что вообще с нашим братом там поступали зверски».

Дом, где была расстреляна царская семья, после вступления белой армии в Екатеринбург вернули его прежнему хозяину инженеру Николаю Ипатьеву, но он не решился снова в нем поселиться. Здание перешло в ведение военных, а при отступлении из города стену, возле которой был произведен расстрел, белогвардейцы разобрали и увезли с собой. В 1923 году в Ипатьевском доме устроили филиал Музея революции и Антирелигиозный музей, восстановив утраченную стену в той самой полуподвальной комнате. Площадь по соседству с бывшим Домом особого назначения переименовали поначалу в площадь Народной Мести (позже она стала Комсомольской). Уже после Великой Отечественной войны музеи были закрыты и в печально известном здании разместился ряд контор и учреждений. В 1974-м Ипатьевскому дому придали статус историко-революционного памятника, однако годом позже Политбюро ЦК КПСС по предложению тогдашнего председателя КГБ Юрия Андропова приговорило здание к сносу, опасаясь излишнего внимания к нему со стороны иностранных туристов. Впрочем, реализация этого постановления, подписанного Михаилом Сусловым, затянулась. В сентябре 1977 года под предлогом реконструкции городского квартала снос дома Ипатьева организовал занимавший тогда пост первого секретаря Свердловского обкома КПСС Борис Ельцин (Екатеринбург назывался Свердловском с 1924 по 1991 год).

В 1981 году Русской православной церковью за границей были причислены к лику святых все расстрелянные 17 июля 1918 года в Екатеринбурге – и члены царской семьи, и их слуги, включая Алексея (Алоиза) Труппа, который был католиком. В 2000 году Архиерейский собор Русской православной церкви (РПЦ) в Москве прославил как страстотерпцев в сонме новомучеников и исповедников российских императора Николая II, императрицу Александру и их детей. Спустя 16 лет, в 2016 году, РПЦ также был канонизирован Евгений Боткин. В 2003-м на месте Ипатьевского дома вырос величественный пятиглавый храм на Крови, посвященный памяти царской семьи. 16 октября 2009 года Генеральная прокуратура РФ приняла решение о реабилитации 52 приближенных семьи Николая II, подвергшихся репрессиям.

 

Выстрелы под Мотовилихой

После революции первым из Романовых был убит великий князь Михаил Александрович – младший брат императора Николая II. Это произошло в ночь с 12 на 13 июня 1918 года.

Весной 1917-го великий князь Михаил Александрович – истинный джентльмен и отважный боевой генерал – неожиданно оказался на гребне исторической драмы. 2 (15) марта Николай II отрекся от престола в пользу своего младшего брата. А на следующий день Михаил подписал акт «о непринятии верховной власти», в котором призвал всех соотечественников «подчиниться Временному правительству» и уповать на «созванное в возможно кратчайший срок» Учредительное собрание, которое должно определить будущее России.

После этого в течение нескольких месяцев Михаил Александрович свободно жил в Гатчине, не вмешиваясь в политические события. Во время выступления генерала Лавра Корнилова его заключили под домашний арест. Уже после прихода к власти большевиков, 7 марта 1918 года, бывшего кандидата в императоры арестовали и несколько дней продержали в Петроградской ЧК. На заседании Совнаркома было принято решение выслать Михаила в Пермскую губернию «вплоть до особого распоряжения». Ему разрешили взять с собой довольно обширный багаж (в том числе большую библиотеку), а также шикарный автомобиль «роллс-ройс». Свою морганатическую жену Наталью Сергеевну Брасову Михаил уговорил остаться в Гатчине. Друг и секретарь великого князя англичанин Николай (Брайан) Джонсон с трудом добился от новых властей права следовать за своим патроном. По приезде они поселились в пермской гостинице «Эрмитаж», а потом переехали в «Королевские номера» – одну из лучших гостиниц на Урале.

Первое время в Перми Михаил Александрович располагал определенной свободой. Но в конце мая 1918 года, после начала восстания Чехословацкого корпуса, обстановка накалилась. В стране разгоралась Гражданская война, и сам аристократический образ жизни пермского пленника, привыкшего каждый вечер посещать театры и концерты, раздражал революционных активистов. Многие из них опасались, что Михаил II, как его иногда называли, может стать знаменем контрреволюции. Начальник пермской милиции Василий Иванченко решил «избавиться от Романова». В Губисполкоме его идею не поддержали. Но Иванченко нашел единомышленника в лице сотрудника Пермской ЧК Гавриила Мясникова. Они тайно втянули в дело нескольких энтузиастов, раздобыли два крытых фаэтона с хорошими лошадьми и приступили к исполнению своей миссии (именно так воспринимал происходящее Мясников). 12 июня поздно вечером вооруженные «комиссары» ворвались в гостиничный номер Михаила Александровича и предъявили ему фальшивый ордер на арест. Под дулом револьвера ему пришлось проследовать в роковой фаэтон. Джонсон до последней минуты не покидал друга. Повозки следовали к Мотовилихе – рабочему предместью Перми, но вскоре свернули в лес и остановились на тихой поляне. Там Михаила Александровича и его секретаря вывели из экипажей и расстреляли. Золотые часы, портсигары, штиблеты и пальто убийцы поделили между собой.

Власти использовали инициативу пермских активистов в пропагандистских целях. Началась кампания дезинформации. В уральских газетах появилась информация о похищении Михаила Романова группой неизвестных «в солдатской форме». Считалось, что монархисты организовали побег бывшего великого князя. Казнь царской семьи в Екатеринбурге произошла на этом информационном фоне. Фальсифицированное исчезновение Михаила Александровича стало также поводом к арестам и даже расстрелам людей из его близкого окружения, в числе прочих были казнены шофер Петр Борунов и камердинер Василий Челышев. Правду о пермском убийстве через несколько лет раскрыл Мясников: он выпустил брошюру, в которой хвастливо рассказывал о расправе, с которой началось физическое уничтожение «бывшей правящей династии». Останки великого князя и его секретаря не найдены до сих пор.

 

Алапаевские мученики

Примерно через сутки после убийства царской семьи, произошедшего в Екатеринбурге, близ Алапаевска было совершено еще одно чудовищное преступление.

20 мая 1918 года из Екатеринбурга в Алапаевск были доставлены великий князь Сергей Михайлович, великая княгиня Елизавета Федоровна, князья императорской крови Константин, Иоанн и Игорь Константиновичи, князь Владимир Палей (сын великого князя Павла Александровича от морганатического брака), а также Федор Ремез (управляющий делами великого князя Сергея Михайловича) и сестра Марфо-Мариинской обители Варвара (Яковлева), сопровождавшая Елизавету Федоровну. Всех арестованных разместили в Напольной школе на окраине города. Поначалу режим их содержания был относительно свободным, но после официального объявления властями о «похищении» великого князя Михаила Александровича 13 июня в Перми (на самом деле он был убит) режим ужесточился.

В ночь с 17 на 18 июля узники Напольной школы были вывезены в неизвестном направлении за пределы города. Как и в случае с Михаилом Александровичем, власти обвинили белогвардейцев в организации побега членов дома Романовых. Но это была инсценировка. Василий Рябов, один из участников убийства близ Алапаевска, впоследствии вспоминал, что Романовым и их слугам, заявив о необходимости их эвакуации, завязали глаза, связали руки за спиной (когда великий князь Сергей Михайлович попытался оказать сопротивление, ему прострелили руку) и повезли на подводах к заброшенным шахтам. После ударов обухом топора по голове узников живыми скинули в шахту, которую забросали камнями и бревнами и засыпали землей. Позднее, когда Алапаевск заняли сторонники Александра Колчака, началось следствие, показавшее, что некоторые из жертв не погибли при падении, а умерли позже от ран и голода. В октябре 1918 года все тела были извлечены из шахты и опознаны.

Останки Романовых и их слуг отступавшие под натиском красных белогвардейцы перевозили по стране, а потом вывезли за пределы России. Гробы с телами великой княгини Елизаветы Федоровны и ее келейницы Варвары доставили в Иерусалим, где они были погребены в церкви Святой Марии Магдалины в Гефсимании. Остальных жертв алапаевской трагедии похоронили в Пекине, их последним прибежищем стал храм Всех Святых Мучеников на территории Русской духовной миссии. Позже эта территория перешла в ведение советского посольства, и в 1957 году церковь снесли. Судьба останков захороненных там членов дома Романовых на сегодняшний день доподлинно неизвестна: есть предположения, что они либо остались нетронутыми под уцелевшим фундаментом храма, либо были перенесены на православное кладбище.

В 1981 году Русской православной церковью за границей были канонизированы все погибшие в шахте под Алапаевском. В 1992 году Архиерейский собор Русской православной церкви в Москве причислил к лику святых новомучеников российских великую княгиню Елизавету и инокиню Варвару.

 

Казнь в Петропавловске

Убийства в Екатеринбурге и Алапаевске не стали последними в череде расправ над Романовыми. Следующими жертвами были внуки императора Николая I – великие князья Дмитрий Константинович, Павел Александрович, Георгий и Николай Михайловичи.

После Октябрьского переворота они жили в Петрограде. В марте 1918 года троих из них – Дмитрия Константиновича, Георгия и Николая Михайловичей – отправили в ссылку в Вологду. Там 1 июля их вновь арестовали и доставили обратно в Петроград, где они стали узниками тюрьмы на Шпалерной. В заключение попали также остававшиеся в Северной столице великий князь Павел Александрович и князь императорской крови Гавриил Константинович. Поводом для этих арестов послужило якобы «исчезновение» Михаила Александровича 13 июня в Перми, которое власти официально объявили побегом. 9 января 1919 года президиум ВЧК принял решение о казни заключенных Романовых.

От смерти удалось спасти Гавриила Константиновича: за него заступился Максим Горький. Ходатайства за других Романовых были тщетными. Приговор в отношении четверых великих князей был приведен в исполнение во дворе Петропавловской крепости в конце января 1919 года. Точная дата расстрела остается неизвестной: это произошло в ночь с 23 на 24 или с 29 на 30 января. Об их казни сообщила 31 января «Петроградская правда»: было объявлено, что это ответ на убийство лидеров немецких коммунистов Карла Либкнехта и Розы Люксембург. Впрочем, президиум ВЧК вынес постановление о приговоре великим князьям еще 9 января, за шесть дней до случившегося в Берлине.

Тела расстрелянных Романовых в Петропавловской крепости были захоронены там же, в братской могиле – вместе с другими жертвами красного террора. Их останки до сих пор не идентифицированы.

 

 

Молчание – знак согласия

июля 7, 2018

Действительно, в руках историков нет документов за подписью Владимира Ленина или Якова Свердлова, санкционирующих казнь царской семьи. Отсюда спор о том, кто в итоге принял решение о цареубийстве – местные партийные начальники или лидеры большевиков. Историк Евгений Пчелов полагает, что и без соответствующих документов ясно, кто санкционировал расстрел.

«Развернуть картину всего царствования»

– Существует версия, что лидеры большевистской партии до последнего надеялись провести показательный суд над бывшим царем и поэтому его расстрел якобы противоречил их установкам.

– Организация такого суда обсуждалась с начала 1918 года, в том числе на заседаниях Совета народных комиссаров. Об этом известно и по протоколам этих заседаний, и по воспоминаниям разных лиц, в частности левого эсера Исаака Штейнберга, который до марта 1918-го был наркомом юстиции в коалиционном советском правительстве. Мария Спиридонова, лидер левых эсеров, тоже участвовала в обсуждении этого вопроса.

Сторонником суда был Лев Троцкий. «Я предлагал открытый судебный процесс, который должен был развернуть картину всего царствования», – писал бывший председатель Реввоенсовета уже в эмиграции. Причем ход процесса, по его мысли, должен был чуть ли не транслироваться по радио по всей стране. «Ленин откликнулся в том смысле, что это было бы очень хорошо, если б было осуществимо. Но… времени может не хватить…» – подчеркивал Троцкий.

Изначально суд предполагалось устроить в Москве, а потом, возможно, даже возникла идея организовать процесс в Екатеринбурге. Царя собирались судить всенародно за все преступления, которые якобы совершил «кровавый царский режим». То есть планировали придать всему этому идеологическую окраску: речь шла не просто о конкретных действиях бывшего императора, но о царизме в целом. Конечно, большевики тем самым действовали по примеру Французской революции.

Но нужно было обвинить Николая II и в чем-то конкретном. А это была проблема: мы помним, что Чрезвычайная следственная комиссия, созданная Временным правительством весной 1917 года для расследования так называемых «преступлений старого режима», не пришла ни к каким удовлетворительным выводам. Однако у большевиков была своя революционная «законность».

– Есть еще предположение, что кто-то из членов царской семьи – императрица или дочери – мог быть предметом торга большевиков с западными державами…

– Да, есть сведения, что такое было. Но мне представляется, что, хотя западные державы и посылали запросы о судьбе царской семьи, на самом деле судьба этих людей мало кого на Западе интересовала. Англия, как мы знаем, еще весной 1917 года отказалась принимать семью российского императора. Какой интерес могли представлять дочери Николая II для германской стороны – не очень ясно. Ведь они не являлись близкими родственниками кого-либо из членов семьи кайзера Вильгельма II, да и сама политическая ситуация в Германии была к тому времени достаточно сложной, фактически предреволюционной. Так что, мне кажется, это в большей степени относится к области некоторых конструкций и гипотез.

Телеграмма без ответа

– Сегодня, спустя 100 лет, можем ли мы на основании источников уверенно говорить о том, кто именно принял решение об убийстве царской семьи – центральное руководство большевистской партии или местные власти?

– Прежде всего я хочу сказать, что, на мой взгляд, этот вопрос особенного значения не имеет, поскольку и центр, и большевистские руководители Екатеринбурга представляли собой звенья одной цепи – советской власти, красного режима. И этот режим был террористическим по своей сути.

Поэтому принимал ли решение, условно говоря, Уральский областной совет и Уральская ЧК или санкцию на расстрел дали лично Ленин со Свердловым либо кто-то еще – все это определяющей роли не играет. В любом случае это коллективное преступление советской власти, коммунистического режима, большевистской партии и всех ее органов. В этом нет никакого сомнения.

Но в советское время этому вопросу, конечно, придавали значение. Почему? Потому что нужно было любыми средствами доказать, что это был самосуд местных большевиков, а Ленин – «самый человечный человек» – узнал обо всем только постфактум. То есть был как будто бы ни при чем. И даже некоторые участники этого убийства, которые были еще живы в 1950–1960-е годы, в своих воспоминаниях писали о том, что нет, центр, наоборот, этого не разрешал. Якобы Свердлов, когда уральский военный комиссар Филипп Голощекин в начале июля 1918 года приезжал в Москву на съезд Советов, категорически отказался дать санкцию на расстрел.

– А как было на самом деле?

– Центр, безусловно, был в курсе событий, которые происходили в Екатеринбурге. У нас есть сведения, что еще весной 1918 года была установлена прямая телеграфная связь между Екатеринбургом и Кремлем. По-видимому, уже тогда шло активное обсуждение, что делать дальше, после прибытия царской семьи в Екатеринбург, и Москва старалась держать эту ситуацию под контролем настолько, насколько это возможно.

Голощекин, который приезжал в Москву в начале июля, несомненно, должен был обсуждать положение дел со Свердловым, а может быть, и с Лениным. Обсуждать в первую очередь в связи с тем, что обстановка в Екатеринбурге уже была сложной, кольцо белых вокруг города сжималось и в этих условиях было понятно, что рано или поздно придется решать вопрос о царской семье.

– Можно ли реконструировать процесс принятия решения? На что опираются историки, утверждая, что казнь бывшего царя не была инициативой снизу?

– Мы знаем, что 16 июля 1918 года состоялись заседания Уральского областного совета и Уральской ЧК, первое из них утром, второе – вечером. На втором заседании до членов коллегии ЧК было доведено утреннее решение Уралсовета.

Самого текста постановления в нашем распоряжении нет. Есть разные варианты текстов, в том числе те, что отправлялись в качестве доклада в Москву и предлагались для официальной публикации в прессе. По реконструированному тексту мы можем прежде всего понять, как принятое решение объяснялось: «Ввиду приближения контрреволюционных банд [или в другом варианте – «неприятеля»] к красной столице Урала Екатеринбургу и ввиду возможности того, что коронованному палачу удастся избежать народного суда», а также ввиду того, что «раскрыт заговор белогвардейцев с целью похищения бывшего царя и его семьи» [или даже – «раскрыт большой белогвардейский заговор с целью похищения бывшего царя и его семьи»]. И результирующая часть: «Президиум Уральского совета, исполняя волю революции, постановил в ночь с 16 на 17 июля [в некоторых текстах – «в ночь на 16 июля»] расстрелять Николая Романова», а семья, содержащаяся вместе с ним, должна быть «эвакуирована из Екатеринбурга в надежное место в интересах обеспечения общественного спокойствия».

Итак, возвращаясь к событиям 16 июля. Известная так называемая «Записка» коменданта Ипатьевского дома Якова Юровского, представляющая собой его воспоминания о расстреле царской семьи, начинается такими словами: «16/VII/1918 была получена телеграмма из Перми на условном языке [то есть шифрованная], содержащая приказ об истреблении Романовых». И Голощекин распорядился в шесть часов вечера привести приказ в исполнение. Что это за телеграмма, о которой упоминает Юровский, совершенно неясно, она не найдена. Писатель Эдвард Радзинский пишет, что, возможно, телеграмму направил Рейнгольд Берзин, который командовал советским фронтом на Урале и в Сибири, но почему именно через него пришли указания – это, конечно, вопрос.

Однако о том, что какое-то распоряжение из центра было получено, говорили и некоторые другие участники убийства царской семьи. Петр Ермаков, например, свидетельствовал, что все-таки была санкция от Свердлова на расстрел. Хотя человек он был малограмотный и к тому же склонный приписывать себе главную роль в событиях, так что мог, разумеется, и приврать.

– Есть на этот счет и свидетельство Троцкого…

– Да, в апреле 1935 года он записал в дневнике то, что помнил о «деле царской семьи». Троцкий рассказал о том, что из-за своего отсутствия в столице узнал обо всем уже позже от Свердлова. Тот в приватной беседе сообщил ему, что решение о расстреле было принято в Москве. Троцкий так передал слова Свердлова: «Ильич считал, что нельзя оставлять нам им живого знамени, особенно в нынешних трудных условиях». Это свидетельство Троцкого иногда пытаются дезавуировать, ссылаясь на то, что он писал о тех событиях задним числом и вообще, возможно, в момент расстрела сам находился в Москве. Но я, честно говоря, не вижу достаточных оснований, чтобы не доверять самому рассказу.

– Однако это все либо косвенные, либо более поздние свидетельства…

– Есть и другие. Например, известна телеграмма от 16 июля 1918 года, которая была получена на Московском телеграфе на Мясницкой улице в 21 час 22 минуты. В Екатеринбурге, соответственно, было на два часа больше, 23 часа 22 минуты.

Вот ее текст: «Москва, Кремль, Свердлову, копия Ленину. Из Екатеринбурга по прямому проводу передают следующее: сообщите [в] Москву, что условленного с Филипповым суда по военным обстоятельствам не терпит отлагательства, ждать не можем. Если ваши мнения противоположны, сейчас же, вне всякой очереди сообщите. Голощекин, Сафаров». И приписка: «Снеситесь по этому поводу сами с Екатеринбургом. Зиновьев».

Филиппов – это партийный псевдоним Голощекина. Мне представляется, что в начале июля в Москве он мог договориться о проведении суда над бывшим царем или чего-то подобного, но на случай каких-то экстраординарных событий, тех же самых «военных обстоятельств», получил право действовать самостоятельно. То есть Ленин или Свердлов либо они оба могли дать карт-бланш Уральскому совету на решение этого вопроса при ухудшении обстановки. Так, скорее всего, и обстояло дело.

– Получил ли Голощекин какой-то ответ?

– Ответа никакого нет. Но, собственно говоря, из самого текста этой телеграммы следует: если мнения Свердлова и Ленина противоположны мнению Уральского совета, об этом надлежало немедленно сообщить. И если бы они действительно были против, тогда расстрел отменили бы.

Ведь Голощекин не спрашивает санкции. Он просит только сообщить, не против ли центр. А если не против, то он будет действовать так, как уже договорились раньше. На это почему-то не обращают внимания и ищут ответную телеграмму, которой на деле могло и не быть. Потому что отсутствие реакции само по себе в данном случае значило: делайте так, как вы считаете нужным. Как говорится, молчание – знак согласия.

– Таким образом, единственный вариант, при котором можно было бы говорить о самосуде, – это если бы Москва потребовала отложить решение, а Николая и его семью все равно расстреляли бы?

– Да, если бы были эти «противоположные мнения», а на месте все равно отдали бы такой приказ. Но Голощекин, видимо, решил перестраховаться и уведомить Григория Зиновьева, чтобы тот тоже мог быть в случае чего в курсе дела. Это лишний раз свидетельствует против всяких допущений по поводу самосуда.

В 23 часа 22 минуты по местному времени Голощекин передал телеграмму, сколько-то времени потребовалось, чтобы с почтамта она дошла до Кремля. Вероятно, в течение получаса, то есть примерно к полуночи или чуть позже, Голощекину мог прийти ответ. А на полночь было назначено прибытие к Ипатьевскому дому грузовика, который должен был в том числе заглушить звуком мотора выстрелы. Но Юровский вспоминал, что грузовик задержался и приехал только в половине второго ночи. Очевидно, Голощекин еще какое-то время ждал реакции Москвы. Я думаю, он подождал около часа, после чего отправил грузовик.

Истребить всех

– Что происходило после расстрела?

– В полдень 17 июля Ленину доставили телеграмму из Екатеринбурга от президиума Уральского совета. В 13 часов 10 минут ту же информацию получил уже Свердлов. Согласно этой телеграмме, ввиду приближения неприятеля и раскрытия заговора, документы о котором, как писали местные большевики, «в наших руках», по постановлению президиума в ночь был расстрелян Николай Романов, его семья эвакуирована в надежное место. Дальше говорилось: «По этому поводу нами выпускается следующее обращение». То есть члены президиума Уралсовета запрашивали санкцию, какое опубликовать сообщение. А затем уже была знаменитая шифрованная телеграмма, полученная в 21 час. «Москва. Кремль. Секретарю Совнаркома Горбунову с обратной проверкой. Передайте Свердлову, что все семейство постигла та же участь, что и главу. Официально семья погибнет при эвакуации».

Ну а дальше, 18 июля вечером, в 18 часов, началось заседание ВЦИК под председательством Свердлова. Главный вопрос – событие, случившееся в Екатеринбурге. И было вынесено постановление одобрить сообщение, присланное Уралсоветом, то есть на заседании была зачитана полученная днем 17 июля телеграмма. Тем же вечером, 18 июля, состоялось заседание Совнаркома, на котором также рассматривался этот вопрос, причем, как записано в протоколе, по докладу Свердлова, и на следующий день уже было опубликовано соответствующее сообщение о расстреле Николая Романова в центральной прессе.

Вся эта история сразу же оказалась окутана тайной, разными недостоверными слухами, которые были спровоцированы дезинформацией, циркулировавшей и на местном, и на центральном уровне. Шла Гражданская война. Большевикам нужно было замести следы, запутать, чтобы не дать точных, достоверных сведений в руки противника. Прежде всего им важно было, чтобы не нашли тела. В конечном счете так и не было официально объявлено об убийстве всей семьи.

– По вашему мнению, большевики в какой-то момент пришли к решению уничтожить всех представителей дома Романовых?

– Я абсолютно убежден в том, что это так, что они руководствовались логикой уничтожения, физического истребления всей династии. Все факты укладываются в эту интерпретацию. Убили Алексея, убили дочерей – наследника престола, всех, кто мог бы продолжить монархическую традицию. Еще в июне 1918 года в Перми убили великого князя Михаила Александровича, который тоже мог бы претендовать на престол, ведь именно ему Николай II в марте 1917-го этот престол, собственно, и передал.

Но давайте посмотрим на эти события в более широком контексте. В ночь с 16 на 17 июля 1918 года происходит это зверское убийство в Екатеринбурге. А в ночь с 17 на 18 июля, примерно через сутки, аналогичное убийство в Алапаевске. Кого убивают? Убивают великую княгиню Елизавету Федоровну, убивают великого князя Сергея Михайловича, убивают князей Иоанна, Игоря и Константина Константиновичей, князя Владимира Палея. Что это за люди? Они что, представляли какую-то реальную угрозу? Кто из них мог возглавить какую-то борьбу? Великая княгиня Елизавета Федоровна, которая жила вне, так сказать, какого-либо политического контекста? Князь Владимир Палей, который даже формально к дому Романовых не принадлежал?

Я считаю, что это было не убийство конкретных людей, а убийство монархии, уничтожение монархической идеи и символов царизма, символов старого мира.

– В основе был революционный фанатизм большевиков?

– На мой взгляд, для Троцкого это в самом деле был вопрос идеологического принципа – устроить суд, казнить по приговору. А вот Ленин был прагматиком. Он понимал, что действовать нужно по ситуации. Ведь местный, низовой актив большевиков, по сути, давно уже требовал как раз самосуда – расстрелять на месте. Еще когда царскую семью перевозили из Тобольска в Екатеринбург, была реальная опасность именно этого…

 

Программа максимум

Еще в декабре 1911 года лидер большевиков Владимир Ленин давал понять, что в случае победы революции в России судьба Романовых будет весьма и весьма незавидна.

Это был период спада революционного движения. И хотя человека, сумевшего обуздать Первую русскую революцию 1905–1907 годов, – председателя Совета министров Петра Столыпина – убили за несколько месяцев до того, в сентябре 1911-го, Ленин вряд ли тогда мог предполагать, что монархия скоро падет.

Тем не менее в статье «О лозунгах и о постановке думской и внедумской с.-д. работы» он отмечал: «Либеральные дурачки болтают о примере конституционной монархии вроде Англии. Да если в такой культурной стране, как Англия, не знавшей никогда ни монгольского ига, ни гнета бюрократии, ни разгула военщины, если в такой стране понадобилось отрубить голову одному коронованному разбойнику, чтобы обучить королей быть «конституционными» монархами, то в России надо отрубить головы по меньшей мере сотне Романовых, чтобы отучить их преемников от организации черносотенных убийств и еврейских погромов».

По злой иронии судьбы возможность реализовать свои давние планы у большевиков появилась уже через шесть с половиной лет. В период с июня 1918-го по январь 1919 года ими было казнено 18 из 65 представителей династии Романовых. Остальные навсегда покинули родину…

Версия Троцкого

июля 7, 2018

Известно, что Троцкий сам хотел быть главным обвинителем на процессе века по «делу бывшего императора Николая II» и поэтому проявлял неподдельный интерес к судьбе царской семьи. Впрочем, летом 1918 года у председателя Реввоенсовета было немало куда более важных забот, связанных прежде всего со строительством регулярной Красной армии и руководством ее действиями в ходе разгоравшейся Гражданской войны.

Если верить дневниковой записи Троцкого, сделанной им уже в эмиграции, получается, что он узнал о казни царской семьи постфактум, со слов Якова Свердлова, поскольку в те дни его не было в Москве. Между тем в протоколе № 159 от 18 июля 1918 года в списке присутствующих на заседании Совета народных комиссаров, на котором рассматривались «внеочередное заявление председателя ЦИК тов. Свердлова о казни бывшего царя Николая II по приговору Екатеринбургского совета» и вопрос об «утверждении этого приговора Президиумом ЦИК», значится… Троцкий. Таким образом, согласно этому документу, он должен был узнать о произошедшем в Ипатьевском доме вовсе не из приватной беседы со Свердловым спустя несколько дней, а непосредственно на заседании Совнаркома. Правда, можно допустить, что имя Троцкого было занесено в число присутствующих по ошибке, просто автоматически. Такое иногда случалось.

Есть и другие обстоятельства, дающие основания не слишком доверять записи в дневнике председателя Реввоенсовета, посвященной расстрелу царской семьи. В биографии «Моя жизнь» он писал, что выехал из Москвы на фронт под Свияжск только 7 августа 1918 года, то есть 18 июля он действительно мог быть в столице. Стоит обратить внимание и на собственное признание Троцкого, что его «воспоминания о деле царской семьи имеют отрывочный характер», равно как и не следует забывать, в какой военной обстановке происходили все эти события.

Наконец, интересующая нас запись Троцкого о его разговоре со Свердловым датируется 9 апреля 1935 года – после казни царской семьи прошло уже 17 лет. Тем не менее его рассуждения «не только о целесообразности, но и о необходимости» принятого тогда решения, видимо, в наибольшей степени отражают тот подход, которым руководствовались лидеры большевиков в своем отношении к бывшему императору и его семье. И в этом смысле свидетельство Троцкого, несомненно, представляет особую историческую ценность. Предлагаем вниманию читателей журнала «Историк» отрывки из этой дневниковой записи.

9 апреля [1935 г.]

Белая печать когда-то очень горячо дебатировала вопрос, по чьему решению была предана казни царская семья… Либералы склонялись как будто к тому, что уральский исполком, отрезанный от Москвы, действовал самостоятельно. Это неверно. Постановление вынесено было в Москве. Дело происходило в критический период Гражданской войны, когда я почти все время проводил на фронте, и мои воспоминания о деле царской семьи имеют отрывочный характер. Расскажу здесь, что помню.

В один из коротких наездов в Москву – думаю, что за несколько недель до казни Романовых, – я мимоходом заметил в Политбюро, что ввиду плохого положения на Урале следовало бы ускорить процесс царя. Я предлагал открытый судебный процесс, который должен был развернуть картину всего царствования (крестьянск[ая] политика, рабочая, национальная, культурная, две войны и пр.); по радио (?) ход процесса должен был передаваться по всей стране; в волостях отчеты о процессе должны были читаться и комментироваться каждый день. Ленин откликнулся в том смысле, что это было бы очень хорошо, если б было осуществимо. Но… времени может не хватить… Прений никаких не вышло, так [как] я на своем предложении не настаивал, поглощенный другими делами. Да и в Политбюро нас, помнится, было трое-четверо: Ленин, я, Свердлов… Каменева как будто не было. Ленин в тот период был настроен довольно сумрачно, не очень верил тому, что удастся построить армию…

Следующий мой приезд в Москву выпал уже после падения Екатеринбурга. В разговоре со Свердловым я спросил мимоходом:

– Да, а где царь?

– Конечно, – ответил он, – расстрелян.

– А семья где?

– И семья с ним.

– Все? – спросил я, по-видимому, с оттенком удивления.

– Все! – ответил Свердлов. – А что?

Он ждал моей реакции. Я ничего не ответил.

– А кто решал? – спросил я.

– Мы здесь решали. Ильич считал, что нельзя оставлять нам им живого знамени, особенно в нынешних трудных условиях.

Больше я никаких вопросов не задавал, поставив на деле крест. По существу, решение было не только целесообразным, но и необходимым. Суровость расправы показывала всем, что мы будем вести борьбу беспощадно, не останавливаясь ни перед чем. Казнь царской семьи нужна была не просто для того, чтоб запугать, ужаснуть, лишить надежды врага, но и для того, чтобы встряхнуть собственные ряды, показать, что отступления нет, что впереди полная победа или полная гибель. В интеллигентных кругах партии, вероятно, были сомнения и покачивания головами. Но массы рабочих и солдат не сомневались ни минуты: никакого другого решения они не поняли бы и не приняли бы. Это Ленин хорошо чувствовал: способность думать и чувствовать за массу и с массой была ему в высшей мере свойственна, особенно на великих политических поворотах…

«И мальчики кровавые в глазах…»

июля 7, 2018

В июле 1918 года этот 40-летний убежденный большевик был назначен комендантом Ипатьевского дома и без колебаний выполнил приказ сверху о расстреле Романовых. Позже он работал в органах ВЧК, руководя, в частности, вывозом в центр реквизированных на Урале ценностей. В мирное время карьера палача не задалась: он стал замдиректора московского завода «Красный богатырь», выпускавшего калоши, а потом – директором Политехнического музея. Есть версия, что после совершенного убийства он страдал душевной болезнью, но это не мешало ему гордиться содеянным и возвращаться к нему – вновь и вновь – в воспоминаниях. В 1938 году Яков (Янкель) Юровский умер в муках от прободения язвы в Кремлевской больнице; его прах был погребен в колумбарии Донского монастыря.

Так называемая «Записка» Юровского, дошедшая до нас в трех редакциях (самая полная составлена в 1922 году при участии известного историка Михаила Покровского), интересна еще и тем, что разрушает популярную доныне версию о ритуальном характере убийства Романовых. Эта версия основана главным образом на том, что Ипатьевский дом в Екатеринбурге охраняли служившие большевикам «инородцы» – австрийцы, венгры и латыши. Один из них, Иоганн Мейер, перечислил семерых членов «команды особого назначения», список которых вошел в книгу под редакцией эмигранта Евгения Алферьева «Письма Царской Семьи из заточения» (впервые опубликованную в США в 1974 году). В перечне значится некий Над Имре – это породило слухи, что в казни царя участвовал будущий премьер социалистической Венгрии Имре Надь (он и правда находился тогда в Советской России, но совсем в другом месте). Еще один список, обнародованный в годы перестройки, составил латышский коммунист Ян Свикке: в него вошли 11 латышей, Юровский и его заместитель Григорий Никулин. Правда, ни в одном из этих источников не сказано, что все, кто был упомянут в списках, принимали участие в расстреле: скорее многие из них лишь охраняли узников.

Судя по различным документам, Романовых убили совсем другие люди, и все они, кроме самого Юровского, имели чисто русское происхождение. Их перечислил Никулин в устных воспоминаниях 1964 года: «…нас было исполнителей восемь человек: Юровский, Никулин, Медведев Михаил, Медведев Павел – четыре, Ермаков Петр – пять, вот я не уверен, что Кабанов Иван [имя названо неточно, надо – Алексей. – И. И.] – шесть. И еще двоих я не помню фамилий». Этими двумя, как считает ряд историков, были члены охраны Степан Ваганов и Виктор Нетребин (другие их участие отрицают). В белогвардейских кругах участником преступления называли и комиссара снабжения Уральского совета Петра Войкова, который будто бы лично добивал штыком раненых великих княжон, а позже украл у одной из них перстень с рубином. Доказательств этому нет: известно лишь, что Войков приказал выдать серную кислоту для уничтожения трупов казненных, но именно его как «цареубийцу» застрелил на варшавском вокзале молодой эмигрант Борис Коверда. Не лучше сложилась судьба и других руководителей Уралсовета, отдавших роковой приказ. Александр Белобородов, Филипп Голощекин, Борис Дидковский, Георгий Сафаров – все они стали жертвами репрессий 1930-х годов. Кроме Николая Толмачева: он застрелился на фронте, чтобы не попасть в руки белых.

А что же прямые исполнители? Мучились ли они угрызениями совести, мерещились ли им «мальчики кровавые в глазах»? Похоже, что нет: почти все они прожили долго и относительно благополучно, охотно вспоминали об убийстве царской семьи и не считали его чем-то недостойным. Кто-то служил в ЧК, другие ушли на хозяйственную работу, но особых успехов они не добились: мешали малограмотность и склонность к пьянству, проявившаяся уже в день ипатьевского расстрела. 34-летний Петр Ермаков напился так сильно, что ему не доверили револьвер – зато он деятельно добивал раненых. По свидетельству караульного Александра Стрекотина, «удары штыком он делал так сильно, что штык каждый раз глубоко втыкался в пол». Позже Ермаков работал в милиции, с 1927 года руководил местами заключения в Уральской области, а через пять лет был досрочно отправлен на пенсию – возможно, тоже по причине пьянства. Как утверждает легенда, когда после войны в Свердловск (ныне снова Екатеринбург) приехал Георгий Жуков, возглавивший Уральский военный округ, Ермаков пытался пообщаться с ним, но маршал громко заявил: «Я палачам руки не подаю!» Умер Ермаков в 1952 году и похоронен на центральном кладбище Екатеринбурга, где его могилу не раз обливали красной краской.

Заместителю Юровского Григорию Никулину на момент цареубийства было 23 года; императрица называла его «очень приятным молодым человеком». Именно он активнее всех стрелял в Романовых, а потом обыскивал их тела в поисках драгоценностей, которые вскоре по приказу своего начальника вывез в Пермь, а оттуда в Москву. Там Никулин устроился в уголовный розыск, но в 1924 году «по состоянию здоровья» перевелся на более легкую работу в Госстрах. Дружил с Юровским, вместе с которым к десятилетию расстрела царской семьи захотел издать воспоминания об этом, но получил переданный ему от самого Иосифа Сталина приказ «ничего не печатать и вообще помалкивать». Много лет Никулин добросовестно работал в управлении московского водопроводного хозяйства, заслужил персональную пенсию. После смерти в 1965 году упокоился на Новодевичьем. В 30 метрах от него – могила другого цареубийцы, Михаила Медведева (настоящая фамилия – Кудрин). Этот 27-летний большевик тоже служил в охране Ипатьевского дома: по его утверждению, он первым выпустил пять пуль в Николая II и убил его. Позже Михаил Медведев сделал успешную карьеру в органах, дослужился до полковника НКВД и в 1950-х вышел на пенсию. Незадолго до смерти, в 1964 году, он завещал тогдашнему вождю Никите Хрущеву браунинг, из которого был убит царь. Хрущев от подарка отказался, и пистолет был передан в Свердловский краеведческий музей.

Другой Медведев, 30-летний Павел Спиридонович, возглавлял внешнюю охрану Ипатьевского дома. Именно он стал автором доноса на первого коменданта дома Александра Авдеева, которого за разгильдяйство заменили Юровским. Павел Медведев оказался единственным из исполнителей, кому пришлось отвечать за участие в цареубийстве. В боях с белыми под Пермью он был взят в плен и проболтался санитарке, что служил в Ипатьевском доме. Его отвезли в Екатеринбург, где работала следственная группа по делу убийства царской семьи. На допросе арестованный заявил, что в ночь расстрела он был в подвале, но не стрелял, поскольку Юровский послал его на улицу посмотреть, «нет ли посторонних людей», и послушать выстрелы, «слышно будет или нет». Эти неуклюжие отговорки не убедили следствие, и Павла Медведева ждала бы казнь, если бы в марте 1919-го он не умер в тюрьме от тифа.

27-летний Алексей Кабанов служил в пулеметной команде Ипатьевского дома вместе с братом Михаилом. В ночь убийства он добровольно спустился в подвал и несколько раз выстрелил в Романовых. «Результаты моих выстрелов я не знаю, – признавался он, – так как вынужден был сразу же пойти на чердак, к пулемету». Он еще успел поучаствовать в добивании прикладами горничной Анны Демидовой и в убийстве царских собак, которые подняли дикий вой. Позже Кабанов служил в ЧК, участвовал в расправе над белогвардейцами в Крыму и работал там же в органах юстиции. Впоследствии он перевелся на Дальний Восток, где и умер в 1975-м. Его воспоминания, опубликованные в 1992 году в газете «Труд», содержат интересные детали: например, в них говорится о том, что Юровский хотел привлечь к расстрелу четверых латышей из охраны, но они сказали, что нанимались караульными, а не палачами. Сын Михаила Медведева утверждал со слов отца, что в расстреле все же принял участие латыш – Август Паруп (он же Биркенфельд), а также чекист Сергей Бройдо. Ермаков называл еще одного участника – латыша Яна Цельмса, а Виктор Нетребин упоминал и какого-то «студента горного института». О них ничего неизвестно, а сам Нетребин, которому было тогда всего 17 лет, служил позже в ЧК, уехал учиться в Москву и там в 1935 году бесследно исчез. 32-летний бывший матрос Степан Ваганов, еще один подручный Юровского, в документах следствия по делу об убийстве царской семьи упоминается как «хулиган и бродяга добрый». В ночь расстрела он нес со своими людьми охрану Ганиной ямы, где в спешке хоронили тела расстрелянных. Уже через месяц Ваганов погиб в бою с белыми.

Судьба убийц бывшего императора и членов его семьи сложилась по-разному, но участие в ипатьевской бойне уравняло их всех. Они могли быть хорошими работниками, примерными мужьями и отцами, однако запомнились лишь как исполнители одного из самых страшных преступлений в истории России.

В поисках правды

июля 7, 2018

Официальная советская версия цареубийства начала складываться непосредственно после этого события. Суть ее сводилась к простой формуле: большевики готовили открытый судебный процесс над бывшим самодержцем и лишь чрезвычайные обстоятельства (а именно приближавшиеся к Екатеринбургу белогвардейские части) помешали исполнению этого замысла.

Под таким углом писали о случившемся, например, столичные «Известия», официальный орган ВЦИК, в номере от 19 июля 1918 года. В сообщении «Расстрел Николая Романова» говорилось: «В последнее время предполагалось предать бывшего царя суду за все его преступления против народа, и только события последнего времени помешали осуществлению этого». При этом на первых порах, понимая, какой негативной может быть реакция на убийство всей царской семьи, включая детей, большевики прибегали к прямой дезинформации. «Жена и сын Николая Романова отправлены в надежное место», – констатировали «Известия».

Другой характерной чертой официальной версии произошедшего было дистанцирование центральной власти от ответственности за окончательное решение судьбы царской семьи. Так, в сообщении «Известий» читаем: «Президиум Уральского областного совета постановил расстрелять Николая Романова, что и было приведено в исполнение 16 июля».

Вслед за Карлом I и Людовиком XVI

Вскоре версия газеты «Известия» получила свое развитие. Общая схема была такова. Большевистские идеологи, обращаясь к историческим примерам, недвусмысленно давали понять, что казнь монарха – абсолютно закономерный этап в ходе революции, а открытый суд и публичный характер цареубийства – необходимые составляющие этого процесса. В молодой же Советской России лишь неблагоприятные внешние обстоятельства помешали проведению процесса над Николаем II. Впрочем, если бы такой процесс состоялся, царя все равно ждала бы неминуемая кара, и поэтому способ исполнения наказания, с точки зрения идеологов, не имел особого значения.

Уже в 1918 году вышло несколько брошюр, посвященных истории цареубийств. Одна из них была прямо названа: «Карл I – Людовик XVI – Николай II». То есть гибель последнего русского царя ставилась в один ряд с казнями других европейских монархов, павших жертвами революций.

Автором брошюры значился некто Н. Антонов. Это был псевдоним, под которым скрывался участник революции Николай Лукин, в будущем – академик АН СССР, в 1930-е годы – глава советских историков, директор института истории Коммунистической академии, первый директор Института истории АН СССР. В 1938-м он был репрессирован и погиб двумя годами позже в заключении.

Сжато рассказав об основных событиях Английской и Французской революций, судах над королями и их казнях, Лукин переходил к описанию событий, связанных с убийством Николая II. По его мнению, отсутствие других примеров казни монархов в мировой истории связано с половинчатостью и незавершенностью остальных буржуазных революций, имевших место в XIX столетии. «Но вот пришла вторая русская революция семнадцатого года, которая сразу покончила с монархией, – писал будущий академик. – Но правительство Керенского, «не желавшего быть Маратом русской революции», не собиралось судить Николая II, как судили в свое время Карла I и Людовика XVI».

Ситуацию изменил Октябрь. «Новая советская власть, – подчеркивал автор, – поместила царскую семью в более надежное место, под охрану революционного пролетариата Екатеринбурга. В то же время советское правительство собирало материалы для суда над Николаем II, совершившим за свое царствование куда больше преступлений против народа, чем Карл I или Людовик XVI».

Будущий академик был лаконичен. «Но Николаю не пришлось дождаться народного суда, который, несомненно, приговорил бы его к смертной казни: Екатеринбургский исп. комитет вынужден был расстрелять бывшего царя ввиду новых попыток к его освобождению со стороны контрреволюционеров и близкого подхода к городу чехословацких банд. Так погиб один из самых гнусных коронованных палачей, и ни один сознательный рабочий или крестьянин не будет жалеть о смерти человека, столько лет купавшегося в народной крови!» – кровожадно восклицал автор революционной брошюры.

«Назначить гласный суд в Екатеринбурге»

Мыслью о неизбежности уничтожения царской семьи проникнута и книга видного деятеля советской власти на Урале, первого председателя Совета рабочих и солдатских депутатов Екатеринбурга Павла Быкова, который был одним из участников тех трагических событий.

Первое издание «Последних дней Романовых» вышло в Свердловске (ранее и теперь Екатеринбург) в 1926 году, затем было несколько переизданий. На долгие десятилетия эта книга стала, пожалуй, самым подробным изложением событий, связанных с убийством семьи бывшего императора и добровольно оставшихся с Романовыми слуг.

Создание «версии Быкова», по всей видимости, было инициировано сверху сразу после появления в эмигрантской печати множества материалов, рассказывающих о расправе в доме Ипатьева. Прежде всего речь идет о фундаментальном труде следователя Николая Соколова «Убийство царской семьи», напечатанном в Берлине в 1925 году (Быков ссылается на него, как, впрочем, и на некоторые другие зарубежные публикации).

Автор «Последних дней Романовых» писал, что в начале июля 1918 года Уральский областной совет единодушно высказывался за расстрел бывшего царя, но не хотел брать на себя всю полноту ответственности за принятие решения. Тогда в Москву от Уралсовета был командирован Филипп Голощекин: он должен был поставить этот вопрос перед ЦК и ВЦИК. О разворачивавшихся вслед за тем событиях Быков рассказал так: «Президиум ВЦИК склонялся к необходимости назначения над Николаем Романовым открытого суда. В это время созывался V Всероссийский съезд Советов. Предполагалось поставить вопрос о судьбе Романовых на съезде – о том, чтобы провести на нем решение о назначении над Романовыми гласного суда в Екатеринбурге. Как главный обвинитель бывшего царя в его преступлениях перед народом на суд должен был выехать Л. Троцкий. Однако по докладу Голощекина о военных действиях на Урале, где в связи с выступлением чехословаков положение не было прочно и можно было ожидать скорого падения Екатеринбурга, вопрос был перерешен. Было постановлено на съезде, который мог затянуться, вопроса не ставить. Голощекину предложено было ехать в Екатеринбург и к концу июля подготовить сессию суда над Романовыми, на которую и должен был приехать Троцкий».

Согласно «версии Быкова», по возвращении Голощекина из Москвы 12 июля стало понятно, что суд организовать не получается. «Военное командование сделало в Областном совете доклад, из которого видно было, что положение чрезвычайно плохое, – отмечал автор «Последних дней Романовых». – Чехи уже обошли Екатеринбург с юга и ведут на него наступление с двух сторон. Силы Красной армии недостаточны, и падения города можно ждать через три дня. В связи с этим Областной совет решил Романовых расстрелять, не ожидая суда над ними. Расстрел и уничтожение трупов предложено было произвести комендатуре охраны с помощью нескольких надежных рабочих-коммунистов. На предварительном совещании в Областном совете был намечен порядок расстрела и способ уничтожения трупов».

Быков привел основные факты, связанные с трагедией в доме инженера Ипатьева. В частности, о событиях в ночь с 16 на 17 июля он писал: «Когда все они [«лица, назначенные Областным советом к исполнению приговора над Романовыми»] были переведены в нижний этаж, в намеченную для исполнения приговора комнату, им было объявлено постановление Уральского областного совета. После чего тут же все 11 человек: Николай Романов, его жена, сын, четыре дочери и четверо приближенных – были расстреляны».

После казни, по данным Быкова, Уралсовет командировал в Москву Голощекина и коменданта Дома особого назначения, как называли тогда дом Ипатьева, непосредственного участника убийства Якова Юровского, которые доставили в столицу наиболее ценные вещи и документы семьи Романовых (письма, дневники и т. д.). Получивший же из Екатеринбурга телеграмму Президиум ВЦИК одобрил действия местных большевиков, признав их правильными.

Таким образом, Быков со многими подробностями еще раз подтвердил официальный взгляд на казнь в Екатеринбурге, сложившийся еще в 1918 году. Большевики готовили открытый суд, но чрезвычайные обстоятельства заставили их ускорить ход событий. Однако в его книге уже говорилось о расстреле всей царской семьи, а не одного только Николая II. После публикаций за рубежом замалчивать этот факт стало невозможно.

В книге Быкова важна еще одна линия. А именно тема ненависти к членам семьи Романовых в разных слоях революционно настроенных масс.

Рассказывая об этом, автор исподволь подчеркивал неизбежность трагического исхода для бывшего царя и его детей. Так, если верить книге, Голощекин застал в Москве у председателя ВЦИК Якова Свердлова лидера левых эсеров Марию Спиридонову, которая настаивала «на выдаче Романовых эсерам для расправы с ними». А в самом Екатеринбурге, по утверждению автора, левые эсеры и анархисты и вовсе планировали захват дома Ипатьева с целью стихийного расстрела царской семьи.

Последнее советское издание книги Быкова вышло в 1930 году. К этому времени из текста уже исчезло имя опального Льва Троцкого и некоторые другие подробности.

Короны и шахты

В последующий период советская пропаганда не предпринимала попыток скрыть факт казни не только бывшего царя, но и других жертв того расстрела. Но вспоминали об этом событии нечасто. Его не считали важной вехой в истории Гражданской войны. К тому же расправу над детьми и слугами Николая II трудно было полностью оправдать даже с позиций суровой революционной законности. Вот и предпочитали не заострять внимания на той ночи в Ипатьевском доме.

Один из редких примеров противоположного свойства – стихотворение Владимира Маяковского «Император» (1928), необычайно резкое и потому, вероятно, не попавшее в список обязательных для прочтения произведений классика советской поэзии.

Прельщают

Многих

Короны лучи.

Пожалте,

дворяне и шляхта,

корону

можно

у нас получить,

но только

вместе с шахтой.

Школьникам, да и студентам про эти застенки и шахты не рассказывали. Так, авторы «Краткого курса истории ВКП(б)», изданного в 1938 году, не сочли расстрел Романовых событием, заслуживающим внимания.

В учебной литературе о екатеринбургской казни если и сообщали, то лаконично. «Чехословацкий мятеж и контрреволюционные мятежи кулаков и эсеров усилили активность монархической контрреволюции, связавшей свои надежды с последним царем, находившимся в это время с семьей под арестом в Екатеринбурге. Поэтому Уральский областной совет постановил расстрелять бывшего царя и его семью, и они были в июле 1918 года расстреляны». Это цитата из учебника «История СССР» для 10 класса средней школы, изданного в 1952 году (авторы – К.В. Базилевич, С.В. Бахрушин, А.М. Панкратова, А.В. Фохт).

«У них не было смысла лгать…»

История последних дней и часов Николая II и его семьи неожиданно заинтересовала ЦК КПСС весной 1964 года. Поводом стало письмо, с которым обратился к первому секретарю ЦК Никите Хрущеву сын одного из участников екатеринбургского расстрела Михаила Медведева (Кудрина). Отец завещал сыну передать в ЦК свои воспоминания, а также личное оружие, включая браунинг, из которого, как утверждалось в сопроводительном письме, был расстрелян Николай II.

Хрущев попросил секретаря ЦК, председателя Идеологической комиссии Леонида Ильичева подробно разобраться в этом вопросе, а тот поручил это дело инструктору отдела пропаганды ЦК Александру Яковлеву – одному из будущих «прорабов перестройки», соратников Михаила Горбачева. Яковлев, историк по образованию, попытался досконально воссоздать картину расстрела. Он собрал архивные выписки, материалы прессы, существовавшие воспоминания, в том числе умершего в 1938 году Юровского. А кроме того, обратился к зарубежным и белоэмигрантским исследованиям и поговорил под магнитофон со всеми остававшимися в живых участниками тех событий.

Наиболее ценными оказались многочасовые беседы с Григорием Никулиным, бывшим заместителем коменданта Ипатьевского дома, и Исаем Родзинским, в 1918 году служившим в Уральской ЧК. Яковлев много лет спустя так прокомментировал эти диалоги: «Я уверен, что они говорили правду. Они расстреливали именно царскую семью. О своих действиях они говорили без восторга, но и не сожалели о содеянном. У них не было никакого смысла лгать».

Обзор воспоминаний и документов получился убедительный. Даже в наше время, когда вышли десятки томов, посвященных трагедии в доме Ипатьева, записка 1964 года не выглядит наивной или куцей. Яковлев, в соответствии с изученными источниками, обстоятельно описал последние минуты жизни казненных: «Решение расстрелять семью Романовых принял Уральский областной совет в ночь с 16 на 17 июля 1918 года. Исполнение было возложено на коменданта Дома особого назначения Юровского. Приказ о расстреле отдал Голощекин.

По плану ровно в полночь во двор особняка должен был приехать на грузовике (для вывоза казненных) рабочий Верх-Исетского завода Ермаков. Машина пришла с опозданием на полтора часа. Обитатели дома спали. Когда приехал грузовик, комендант разбудил доктора Боткина. Ему сказали, что в городе неспокойно, а потому необходимо перевести всех из верхнего этажа в нижний (полуподвал). Боткин отправился будить царскую семью и всех остальных, а комендант собрал отряд из 12 человек, который должен был привести приговор в исполнение. Юровский свел по лестнице царскую семью в комнату, предназначенную для расстрела. Романовы ни о чем не догадывались. Николай нес на руках сына Алексея, который незадолго перед этим повредил ногу и не мог ходить. Остальные несли с собой подушки и разные мелкие вещи.

Войдя в пустую нижнюю комнату, Александра спросила:

– Что же, и стула нет? Разве и сесть нельзя?

Комендант приказал внести два стула. Николай посадил на один из них сына. На другой, подложив подушку, села царица. Остальным комендант приказал встать в ряд. В комнате было полутемно. Светила одна маленькая лампа. Когда все были в сборе, в комнату вошли остальные люди из команды.

– Ваши родственники в Европе, – сказал Юровский, обращаясь к Николаю, – продолжают наступление на Советскую Россию. Исполком Уральского совета постановил вас расстрелять!

После этих слов Николай оглянулся на семью и растерянно спросил:

– Что, что?»

Ильичев переработал яковлевский «трактат» в лаконичную записку и передал ее Хрущеву. О судьбе своего исследования Яковлев в 1998 году в интервью газете «Труд» вспоминал так: «И вот однажды, спустя довольно продолжительное время, улучив момент, я поинтересовался у Ильичева, что слышно по нашему делу. В ответ он как-то неопределенно махнул рукой и заметил, что, судя по всему, Никита Сергеевич потерял интерес к этому делу». А уже осенью 1964-го Хрущева отправили в отставку, и дело похоронили в архиве. Никаких новых серьезных публикаций после этих изысканий не последовало.

«23 ступени вниз»

Первый, еще робкий всплеск интереса к судьбе «последнего Романова» наблюдался в начале 1970-х. К этому времени Николая II уже не демонизировали с первозданной революционной яростью. Потребовался аналитический подход…

В 1972 году ленинградский литературный журнал «Звезда» начал публикацию «с продолжениями» художественно-документального повествования Марка Касвинова «23 ступени вниз», которое позже вышло отдельным изданием. Название многозначительное: 23 года правил последний русский император и 23 ступени вели к расстрельному подвалу Ипатьевского дома. В аннотации говорилось прямо: «Книга М.К. Касвинова повествует о жизни и бесславном конце Николая Кровавого, дает достойный отпор тем буржуазным фальсификаторам, которые старались и стараются представить его безвинной жертвой».

О расстреле Николая II Касвинов написал достаточно подробно: «Группа вооруженных рабочих, сопровождаемая уполномоченными совета, поднимается около полуночи на второй этаж. Ермаков и Юровский будят спящих, предлагают им встать и одеться. Юровский объявляет Николаю: на Екатеринбург наступают белые армии, в любой момент город может оказаться под артиллерийским обстрелом. Следует всем перейти из верхнего этажа в нижний. Один за другим выходят в коридор семь членов семьи Романовых и четверо приближенных (Боткин, Харитонов, Трупп и Демидова). Они спускаются за Авдеевым вниз – двадцать три ступени между вторым и первым этажами. Выйдя во двор, поворачивают к входу в нижний этаж и переступают порог угловой полуподвальной комнаты. Площадь ее 6 х 5 метров. На стенах обои в косую клетку. На окне – массивная металлическая решетка. Пол цементный. После того как все вошли в эту комнату, стоявший у входа комиссар юстиции Юровский выступил вперед, вынул из нагрудного кармана гимнастерки вчетверо сложенный лист бумаги и, развернув его, объявил: «Внимание! Оглашается решение Уральского совета рабочих, крестьянских и солдатских депутатов». Под низкими сводами полуподвала громко, отчетливо прозвучали первые слова: «Именем народа…» И так же прозвучали последние… И сразу после этого под низкими сводами загремели выстрелы. В час ночи 17 июля все было кончено…»

Описание достаточно эффектное и близкое к исторической реальности. Однако читатели Касвинова не проникались сочувствием ни к царю, ни даже к его убитым дочерям и слугам. Такова волшебная сила контекста! Касвинов эмоционально готовил читателя к такому финалу, доказывал его закономерность.

После книги Касвинова образ Николая II чаще стал появляться и в массовой культуре. Достаточно упомянуть романы Валентина Пикуля «У последней черты» («Нечистая сила», 1972–1975) и Василия Ардаматского «Последний год» (1977), а также кинофильм «Агония» (1974, вышел в широкий прокат в 1985-м). Идеологически эти произведения намертво связывали образ царя с феноменом распутинщины. В этом проглядывала метафора глубокого кризиса империи. Тогда, в 1970-е, вряд ли кто-то предполагал, что казнь в доме Ипатьева станет настоящей сенсацией 1989 года.

Время покаяния

На четвертом году перестройки выяснилось, что еще в 1979-м писатель Гелий Рябов начал поиски места захоронения останков царской семьи. Рябов в молодости работал следователем, а потом стал образцовым летописцем советских служб: он (вместе с соавторами) написал сценарии телесериалов о милиции («Рожденная революцией»), КГБ («Тайник у Красных камней») и пограничниках («Государственная граница»). Но главным его увлечением, как оказалось, была трагическая история Романовых. По некоторым сведениям, в расследовании обстоятельств екатеринбургского расстрела ему покровительствовал министр внутренних дел СССР Николай Щелоков.

В апрельском номере журнала «Родина» за 1989 год вышел очерк Рябова «Принуждены вас расстрелять…». А в мае миллионы читателей до дыр зачитывали номер популярнейшего «Огонька» со статьей драматурга Эдварда Радзинского «Расстрел в Екатеринбурге». За публикациями последовали телевизионные сюжеты в программах «Взгляд», «Пятое колесо», «До и после полуночи». Вроде бы все они мало что добавили к сведениям Касвинова. Да и «Записка» Юровского, которую Радзинский представил как свою находку, содержалась еще в яковлевском досье. Но интонация и идеологический контекст подчас важнее фактологии. Радзинский и Рябов, как и положено драматургам, преподносили материал эффектно и били во все колокола: совершено чудовищное преступление, Советское государство построено на крови… Каждую публикацию переполнял разоблачительный пафос: нам 70 лет лгали, а вот теперь мы открываем историческую правду! В те годы многие пытались порвать с коммунистическими идеалами – и трагический екатеринбургский сюжет пришелся ко двору.

Эдвард Радзинский вспоминал: «Начался шквал писем, адресованных мне. Среди них были письма, в которых содержалась информация о том, где хранятся документы и показания других цареубийц, участвовавших в расстреле Николая II и его семьи. Причем в этих письмах сообщались не только конкретные адреса местонахождения записок членов команды Юровского, но даже их копии. И когда я собрал и соединил все эти показания цареубийц, то картина той невозможной нечеловеческой ночи возникла как бы из небытия. Я будто видел расстрел глазами самих убийц».

Александр Яковлев не мог не заметить, что авторы «сенсаций» многое черпают из его заветной папки 1964 года. В ход пошли и воспоминания Юровского, и магнитофонные бобины с интервью… В мемуарной книге «Омут памяти» Яковлев сетовал: «Время от времени сообщалось о каких-то находках. Я не хотел вмешиваться в это дело. Мне не нравилась суета, напичканная всякими спекуляциями. Но потом стали раздражать случаи, когда цитировались в качестве новых открытий отдельные пассажи из моей записки без ссылок на источник. И уж окончательно лопнуло терпение, когда я услышал по телевидению магнитофонные записи, сделанные в мае 1964 года. Они преподносились как неожиданная сенсация, но снова без ссылок. Тогда я позвонил Евгению Киселеву на НТВ, который провел встречу со мной в эфире. Я узнал там, что кто-то в архиве продает за большие деньги кусочки пленки, тщательно вырезая при этом мои вопросы Родзинскому и Никулину. Всего компания купила пленки на два часа, а я-то записал более чем на десять часов. Где остальное?» Но журналисты заботились о броской обличительной подаче больше, чем о полноте исторического расследования.

Николаевская тема стала поворотной для перестроечной прессы. Именно в 1989 году самые популярные СМИ того времени перешли от разоблачений сталинизма поначалу к осторожной, а потом и к всеобъемлющей критике более раннего периода советской истории. События первых лет советской власти, включая екатеринбургскую трагедию, отныне трактовались как повод к покаянию, а не к гордости.

 

Документы о расстреле

Сегодня с материалами, имеющими отношение к расстрелу царской семьи, может ознакомиться любой желающий. Полный массив документов, касающихся жизни Николая II после его отречения от престола, а также трагедии в Екатеринбурге в июле 1918 года и расследования этого преступления, выложен на сайте Государственного архива РФ (statearchive.ru/docs). Один из разделов сайта содержит воспоминания нескольких участников расстрела в Ипатьевском доме, в том числе так называемую «Записку» Якова Юровского (в нескольких редакциях). Большой интерес представляют выложенные там аудиофайлы, позволяющие услышать записанные в Радиокомитете в 1964 году интервью с Исаем Родзинским (в 1918-м сотрудник Уральской ЧК) и Григорием Никулиным (помощник Юровского). Кроме того, обширнейшую информацию о том, как расследовалась екатеринбургская трагедия, предоставляет каталог выставки «Следствие длиною в век: гибель семьи императора Николая II», проходившей в Петербурге в Петропавловской крепости в 2014 году. В прошлом году издательство «Кучково поле» выпустило сборник документов «Гибель членов дома Романовых на Урале летом 1918 года. Материалы предварительного следствия судебного следователя по особо важным делам при Омском окружном суде Н.А. Соколова». В этой книге приводятся полные тексты документов, собранных в рамках расследования убийства не только семьи последнего российского императора в Екатеринбурге, но и других представителей династии Романовых, погибших в 1918 году близ Перми и Алапаевска. Многие из этих материалов, позволяющих детально восстановить картину произошедших на Урале трагедий, были опубликованы впервые.

Королевские казни

июля 7, 2018

Первая публичная казнь монарха состоялась в Лондоне. Карлу I, королю Англии и Шотландии, отрубили голову 30 января 1649 года после того, как специально назначенный суд признал его виновным как тирана, изменника и врага отечества и приговорил к смерти.

Эта казнь стала историческим прецедентом, к которому обращались последующие поколения революционеров. Суд над английским монархом вдохновлял членов французского революционного Конвента, когда они готовились осудить Людовика XVI. 15 января 1793 года на голосование был поставлен вопрос: «Виновен ли Людовик Капет в заговоре против общественной свободы и в покушении на безопасность нации?» Положительно на этот вопрос ответили почти все депутаты Конвента. А вот голосование по вопросу о мере наказания оказалось долгим и драматичным. Оно шло около суток (с вечера 16-го до вечера 17 января). Каждый депутат поднимался на трибуну и объявлял свое мнение, многие выступали с пространными речами. В итоге 387 депутатов высказались за смертную казнь, а 334 – за тюремное заключение. 19 января Конвент голосовал по вопросу о возможности отсрочки смертной казни для бывшего короля. 380 депутатов поддержали немедленное приведение приговора в исполнение.

Сам Людовик XVI помнил о том, кто был его предшественником на эшафоте. Известно, что после оглашения ему смертного приговора он заказал из библиотеки том с описанием казни своего британского коллеги и читал его на протяжении двух последних дней жизни. Людовика казнили 21 января 1793 года. Его последними словами были: «Я умираю невинным, я невиновен в преступлениях, в которых меня обвиняют. Говорю вам это с эшафота, готовясь предстать перед Богом. И прощаю всех, кто повинен в моей смерти».

Трагически сложилась и судьба членов семьи Людовика XVI. 16 октября 1793 года после недолгого заседания Революционного трибунала на эшафот взошла его супруга Мария-Антуанетта, а вскоре была казнена и сестра Елизавета. Восьмилетнего сына короля Луи-Шарля еще летом 1793 года разлучили с матерью, и он находился в заключении в замке Тампль. По решению Конвента здесь его отдали на «революционное перевоспитание» бездетному сапожнику Антуану Симону и его жене. Они должны были приучить мальчика к труду, вырастив из него простого ремесленника. Сохранился целый ряд свидетельств о крайне жестоком их обращении с ребенком. Его итогом стала кончина десятилетнего Людовика XVII в июне 1795 года.

Призраки династии

июля 7, 2018

О гибели царской семьи Россия и мир узнали уже через неделю, когда Екатеринбург заняла белая армия. По делу об убийстве началось следствие, но тела погибших найти не удалось, что сразу же породило слухи о чьем-то чудесном спасении. И если в охваченной Гражданской войной стране «воскресшие» Романовы объявляться не спешили, то в Европе, где у царской династии было множество родственников, заявили о себе очень скоро.

Женщина из канала

В феврале 1920 года в Берлине двое полицейских вытащили из Ландвер-канала бросившуюся туда молодую женщину. У нее не было ни денег, ни документов, на вопросы она отвечала невпопад, и ее отвезли в дом умалишенных Дальдорф, где записали как «неизвестную фройляйн». Ее тело было покрыто ранами, передние зубы выбиты, она страдала от сильного истощения и вдобавок была больна туберкулезом.

Заговорила она только через два года, когда русский офицер, оказавшийся среди пациентов, обнаружил, что девушка понимает его слова. Он первым услышал, что она будто бы является царской дочерью Анастасией, а затем об этом узнали и другие эмигранты. «Неизвестная фройляйн» рассказала, что солдат Александр Чайковский, которому поручили закопать ее после расстрела, увидел, что она еще дышит, и решил спасти. На телеге он вывез ее в Румынию (с Урала!), где она вышла замуж за своего спасителя, но вскоре его убили. Брат Чайковского отвез ее в Берлин и там бросил; поголодав неделю, она с отчаяния прыгнула в канал.

Эта жалостная история убедила далеко не всех. Многие обращали внимание, что самозваная Анастасия не говорит ни по-русски, ни по-французски – только по-немецки с сильным славянским акцентом. Да и манеры у нее были далеко не царскими, хотя некоторых эмигрантов это не отпугивало. Одни хотели использовать претендентку для возвращения монархии, другие – для доступа к счетам Романовых в западных банках. «Анастасию» забрали из лечебницы и стали возить из одного аристократического дома в другой. Сами представители династии отнеслись к ней враждебно: с ней согласился встретиться лишь любопытный Феликс Юсупов, муж племянницы Николая II. После встречи он писал жене: «Если бы ты ее увидела, то отшатнулась бы в ужасе при мысли, что это существо может быть дочерью нашего царя». Ему вторил воспитатель наследника Алексея Пьер Жильяр: «Ни единая черта не заставила нас поверить, что перед нами Анастасия».

Брат последней российской императрицы великий герцог Эрнст Людвиг Гессенский устроил настоящее расследование и выяснил, что «Анастасия» была полькой по имени Франциска Шанцковская, работавшей на немецком военном заводе. Изуродованная взрывом и потерявшая ребенка от случайной связи, она скиталась и голодала, пока не решила выдать себя за русскую наследницу.

Правда, эта версия не объясняла ни сходства почерка претендентки и настоящей Анастасии, ни наличия у обеих искривленного большого пальца на ноге, ни знания ею таких деталей жизни царской семьи, о которых никак не могла знать польская работница. Подлинность Анастасии признали (впрочем, с вполне практическими целями) кузен Николая II Кирилл Владимирович, дети погибшего в Ипатьевском доме лейб-медика Евгения Боткина, великая княжна Ксения Георгиевна. Последняя пригласила ее в Америку, где претендентка поселилась под именем Анны Андерсон и затеяла процесс с целью доказать свои права на имя Анастасии. Суд длился целых 37 лет с перерывом на войну, когда нацисты пригласили Анну в Германию – она могла им пригодиться в случае победы над Россией. С трудом выбравшись из горящего Берлина, она вернулась в Штаты и в 1961 году окончательно проиграла дело.

Вскоре Анна-Анастасия вышла замуж за чудаковатого профессора Джона Мэнахана и поселилась у него в городе Шарлоттсвилле, штат Вирджиния. Ее здоровье, физическое и психическое, продолжало ухудшаться, и ее снова поместили в клинику, откуда муж ее похитил. После погони с собаками и вертолетами беглянку вернули. Она умерла в феврале 1984 года. По завещанию ее тело кремировали, а прах был предан земле на кладбище близ баварского замка Зеон, где ее когда-то принимал родственник царя герцог Дмитрий Лейхтенбергский. На надгробии по ее желанию написали: «Анастасия Мэнахан»; свое настоящее имя претендентка унесла в могилу.

Парад самозванцев

Слава Анастасии-Анны, воплотившаяся в романах, фильмах и диснеевских мультиках, вдохновила новых претендентов на роль Романовых. Хотя следует отметить, что первый из них появился еще до нее в далекой Сибири, а именно в алтайском селе Кош-Агач.

Оттуда в сентябре 1918 года командование белых войск получило телеграмму от якобы наследника Алексея Николаевича. Он писал, что чудом спасся из Ипатьевского дома и укрылся в глуши под именем Алексея Пуцято. Самозванца с почетом доставили в Омск, где встретили хлебом-солью. На его беду, в городе оказался уже упомянутый Пьер Жильяр, который с удивлением заметил: «Моему взгляду явился мальчик совершенно мне незнакомый, куда выше цесаревича и более плотного сложения». Разоблаченного Пуцято с позором прогнали; он бежал к атаману Григорию Семенову, где снова пытался выдать себя за наследника. На этот раз он угодил в тюрьму, был освобожден красными как «жертва белого террора» и даже вступил в партию. Его дальнейшая судьба неизвестна, так же как неизвестной осталась тайна его происхождения.

«Цесаревичи Алексеи» – явные чемпионы среди самозванцев. Их было не менее восьмидесяти, хотя многие жили в СССР и о «правах на трон» заявили уже в наши дни их дети и внуки. С теми, кто поторопился, случалось то же, что с ровесником Алексея, экономистом Филиппом Семеновым, отбывавшим несколько раз срок за хищения. Во время очередной отсидки он попал в психиатрическую больницу в Петрозаводске, где объявил себя чудом спасшимся царевичем. Очевидцы уверяли, что Семенов был хорошо образован, владел тремя языками, много знал о дворцовой жизни Романовых и, что удивительно, как и Алексей, страдал гемофилией (правда, никаких документов на этот счет не сохранилось). Когда им заинтересовались органы, сообразительный расхититель тут же отрекся от прав на престол. Освободившись, он уехал в Ленинград, где взялся за ум, женился и спокойно прожил до 1979 года. Его приемный сын утверждал, что отчим долгие часы проводил в Зимнем дворце и уверял, что многое там узнает.

Бурную активность в 1990-е годы проявили потомки еще одного «цесаревича» – Николая Дальского. По словам его сына Николая, комендант Яков Юровский позволил вывести Алексея из Ипатьевского дома накануне расстрела царской семьи под видом поваренка Леонида Седнева. «Верные люди» (как же без них?) отвезли «наследника» в Суздаль, где его усыновила семья Объектовых, присвоившая ему фамилию Дальский (от «Суз-дальский»). Николай-Алексей стал командиром Красной армии, а после войны осел в Саратове и занялся агрономией. В 1992 году его сын написал письмо в ООН с заявлением, что отец (к тому времени уже покойный) был законным наследником русского трона. Вскоре 50-летний Николай Николаевич, прежде работник Саратовского облоно, издал манифест «о восстановлении монархии в России», попытался стать депутатом и даже президентом. Ходили слухи, что за ним стоит руководитель Службы безопасности президента Александр Коржаков, желавший с помощью Дальского добиться возвращения из Европы золота Романовых. Николай III Романов-Дальский, как он себя называл, скончался в 2001 году. Его вдова утверждала, что сделанная в Англии генетическая экспертиза подтвердила его родство с Николаем II, но выводы этой экспертизы, как на грех, куда-то подевались.

Лже-Романовы за рубежом

За границей имелись свои лже-Алексеи. Например, эстонец Эйно Таммет (Веерман), который бежал после войны в Канаду и там объявил себя спасенным царевичем, сменив фамилию на Романов. Его историю раздул канадский журналист Джон Кендрик, тоже приписавший «спасение наследника» Юровскому: тот будто бы расстрелял Алексея холостыми патронами, а потом велел проезжавшему мимо крестьянину-эстонцу Веерману забрать «труп» и позаботиться о нем.

Похожую историю рассказывал офицер польской разведки Михаил Голеневский, перебежавший в 1958 году на Запад (среди сданных им советских разведчиков был и знаменитый Конон Молодый). Голеневский заявил, что Юровский тайно вывез за границу не только Алексея, но и всю царскую семью, а себя самого выдал за наследника (хотя и родился только в 1922-м). Известно, что Голеневский встречался с несколькими «коллегами», включая Анну Андерсон и Эжени Смит. И если первая отнеслась к нему благосклонно, то вторая, также выдававшая себя за Анастасию, назвала его самозванцем.

Сама Эжени была полькой из Буковины по имени Эугения Сметишко, приехавшей в США в 1920-е годы. Позже она объявила себя Анастасией и в 1963 году выпустила книгу о своем чудесном спасении, имевшую большой успех. Однако русская эмиграция отвергла новую претендентку, тест на детекторе лжи она провалила, а от анализа ДНК отказалась. В дальнейшем Эжени-Анастасия, всеми забытая, жила в маленьком городке и занималась живописью.

Одна из самых экзотических самозванок – филиппинка Кэтрин Патерсон, заявившая в 2010 году, что ее покойная бабушка Тася Кажухина была не просто русской эмигранткой (что вполне возможно), но и великой княжной Анастасией. Выйдя замуж за филиппинца и родив ему девятерых детей, она, по словам внучки, с тоской вспоминала жизнь во дворце, сестер и брата Алексиса. Понятно, что претензии Кэтрин, будто бы названной в честь Екатерины Великой, были смехотворны, равно как и попытки других авантюристок (далеко не только русских) выдать себя за царских дочерей. Тем не менее эти попытки порой имели успех: так, голландка Марга Бодтс, объявившая себя великой княжной Ольгой, сумела обаять принца Ольденбургского и других представителей немецкой знати и почти до самой смерти в 1976 году получала от них пенсию.

Куда печальнее была участь других претенденток, в частности Натальи Меньшовой-Радищевой, бежавшей в Польшу, перешедшей там в католичество и выдававшей себя за великую княжну Татьяну. С началом войны она перебралась во Львов, под крыло главы Украинской униатской церкви митрополита Андрея (Шептицкого), который поддержал ее притязания. После освобождения города советскими войсками Наталья-Татьяна работала в монастырском госпитале, лечившем раненых бандеровцев. Очевидно, ничем хорошим для нее это не кончилось.

Грузинский след Романовых

По странному совпадению популярность лже-Романовых началась с Анастасии и кончилась ею же. В смутные времена распада СССР журналист из Риги Анатолий Грянник обнаружил в Тбилиси 93-летнюю Наталью Билиходзе, будто бы дочь последнего российского царя Анастасию. По ее словам, некий Петр Верховский еще до революции подготовил всем членам императорской семьи двойников. В канун расстрела в Ипатьевском доме Верховский якобы сумел доставить в Екатеринбург двойника Анастасии и вовремя подменить великую княжну, которую он вывез в Грузию. В 1930-е годы она вышла замуж за некоего Билиходзе, но он был убит НКВД, а потом много лет работала на заводе, ничем не выдавая своего царского происхождения.

В 1990-е о существовании Билиходзе узнал и известный историк Владлен Сироткин, пылко поддержавший ее притязания на родство с Николаем II, а также на вклады Романовых в западных банках (объем которых он непонятным образом оценил в 400 млрд долларов). Ссылаясь на поддельный дневник одного из возможных участников расстрела царской семьи Степана Ваганова, профессор утверждал, что в Ипатьевском доме были убиты не Романовы, а члены семьи купца Филатова, который был родственником царя (!) и потому имел с ним сходную ДНК. Романовых же по тайному соглашению с кайзеровскими властями будто бы вывезли в Грузию, чтобы потом отправить в Германию, но план сорвался. Сам Николай II якобы умер в Сухуми в 1957 году и похоронен на местном кладбище под именем Сергея Давыдовича Березкина. В надиктованной книге «Я, Анастасия Романова…» Наталья Билиходзе утверждала, что в 1930-е годы встречалась со своим братом Алексеем, работавшим бухгалтером на одном из тбилисских предприятий.

Для поддержания ее притязаний был создан Межрегиональный общественный благотворительный христианский фонд великой княжны Анастасии Романовой со штаб-квартирой в Москве. Престарелую претендентку перевезли в Россию и спрятали в «надежном месте», чтобы оградить от неких могущественных врагов. Было проведено 22 экспертизы по отождествлению Билиходзе с Анастасией. Эксперты сравнивали строение лица, носа, ушных раковин, почерк, составляли психологические портреты, провели и молекулярно-генетическое исследование. Выводы таковы: «Митотип Билиходзе Н.П., который характеризует матрилинейную ветвь ее родословной и в норме должен присутствовать у всех ее кровных родственников по материнской линии, не совпадает с профилем мтДНК (митотипом) российской императрицы А.Ф. Романовой». Этот вердикт руководители фонда замолчали, но и заключения других исследований неутешительны. Экспертов смущало, что женщина ничего не знает о придворной жизни, не помнит членов императорской фамилии, не говорит на иностранных языках.

В погоне за царским золотом деятели фонда «не заметили», что в конце 2000 года жившая в Подольске Наталья Билиходзе скончалась в одной из московских больниц. Родных у нее не осталось, а борцы за права Анастасии помогать не спешили: ее тело два месяца не забирали из морга и в конце концов женщину похоронили за казенный счет. Еще в 2002 году фонд пытался опровергнуть этот факт, заявляя, что великая княжна вот-вот отсудит у западных банкиров триллион долларов, который пожертвует России. Но со временем сенсация развеялась: после смерти профессора Сироткина в 2005 году обосновывать претензии «грузинских Романовых» стало некому.

Появлению новых самозванцев мешает не только обнаружение под Екатеринбургом останков царской семьи, но и неумолимый ход истории. Столетие спустя после трагедии в Ипатьевском доме на корону Российской империи могут претендовать уже не сами «Алексеи» и «Анастасии», а их внуки и даже правнуки, что делает их права совсем уж призрачными.

События июля и августа

июля 7, 2018

290 лет назад

«Коломбы российские»

Состоялась Первая Камчатская экспедиция Витуса Беринга

Петр Великий много лет мечтал о путешествии, которое уточнило бы восточные границы Российской империи и Евразии. Незадолго до смерти, в декабре 1724 года, император составил инструкцию для офицера русского флота Витуса Беринга, который возглавил экспедицию: «1. Надлежит на Камчатке или в другом там месте сделать один или два бота с палубами; 2. На оных ботах [плыть] возле земли, которая идет на норд…; 3. Для того искать, где оная сошлась с Америкою… и самим побывать на берегу… и, поставя на карту, приезжать сюды». Это была первая в истории нашей страны морская научная экспедиция. Исполнить царское повеление Беринг сумел только летом 1728 года, когда российский престол занимал император Петр II. К этому времени был построен бот «Святой Гавриил», который 13 (24) июля вышел из устья реки Камчатки в море и взял курс на север. Правой рукой Беринга был лейтенант Алексей Чириков – не только самоотверженный моряк, но и талантливый картограф.

Мичман Петр Чаплин тщательно вел записи в бортовом журнале: «Провианту положено: муки 458 пуд 29 фунтов, сухарей 116 пуд 25 фунтов, круп 57 пуд, мяса 70 пуд, рыбы соленой 10 бочек 21 вязка, жиру рыбьего 2 бочки, соли 2 пуда, сала говяжьего 7 пуд 20 фунтов, пороху 7 пуд 27 фунтов, воды 35 бочек, квасу 2 бочки, гороху 2 пуда, дров сажен с 5 или 6». Первое географическое открытие команда «Святого Гавриила» совершила через четыре дня после начала путешествия: на карту был нанесен остров Карагинский. Среди других открытий того плавания – Карагинский залив, залив Креста, бухта Провидения, остров Святого Лаврентия. Михаил Ломоносов заслуженно называл Беринга и его соратников «Коломбами российскими». 11 (22) августа первопроходцы вошли в пролив, отделяющий Азию от Америки и ныне носящий имя Беринга. В трудных погодных условиях капитан-командор повернул назад. Увидеть Аляску путешественники не смогли. Но задание покойного императора Беринг посчитал выполненным, убедившись, что азиатское и североамериканское побережья не соединяются.

 

185 лет назад

Рукопожатие двух империй

Россия и Турция подписали договор о мире, дружбе и оборонительном союзе

Две соседние империи – Российская и Османская – не раз воевали. Но в 1833 году Россия протянула Турции руку помощи. Османская империя тогда оказалась на грани распада: в 1830 году Франция оккупировала Алжир, а в 1831-м войну за независимость Египта начал недавний вассал турецкого султана Мухаммед Али, войска которого разбили турецкую армию в нескольких сражениях. Смута в Османской империи могла привести к большой европейской войне. К тому же усиление Египта, находившегося под французским влиянием, было невыгодно России.

Император Николай I направил в помощь турецкому султану экспедиционный корпус, который в апреле 1833 года преградил египтянам путь к Стамбулу. Турция предложила России заключить союзное соглашение. Русские и османские дипломаты встретились в местечке Ункяр-Искелеси близ турецкой столицы. Там они обсудили и подписали договор о мире, дружбе и оборонительном союзе, по которому стороны обязывались в течение восьми лет «согласовываться откровенно касательно всех предметов, которые относятся до их обоюдного спокойствия и безопасности, и на сей конец подавать взаимно существенную помощь и самое действительное подкрепление». Согласно секретному пункту этого договора, датируемого 26 июня (8 июля) 1833 года, Турция брала на себя обязательство в качестве помощи Петербургу в случае таковой необходимости закрывать пролив Дарданеллы для прохода военных судов всех стран, кроме России. Со стороны Российской империи соглашение подписали дипломаты Алексей Орлов и Аполлинарий Бутенев и уже прославивший русский флот многими победами контр-адмирал Михаил Лазарев; со стороны Турции – великий визирь Хюсрев Мехмед-паша, начальник султанской гвардии маршал Февзи Ахмед и министр иностранных дел Хаджи Мехмед Акиф.

Ункяр-Искелесийский договор вызвал протесты Великобритании и Франции, но оборонительный союз двух черноморских держав – России и Османской империи – оставался незыблемым до начала 1840-х годов.

 

120 лет назад

Дворец изящных искусств

В Москве на Волхонке началось строительство здания нового музея

Еще с 1830-х годов частными лицами не раз озвучивались предложения создать в Москве общедоступный музей изящных искусств, однако реализация этих планов оказалась возможной только в конце XIX века. Идейным вдохновителем и основателем нового музея стал профессор кафедры теории и истории искусства Московского университета Иван Цветаев, отец знаменитой поэтессы. Музей изначально учредили при Московском университете. Архитектором был выбран 38-летний Роман Клейн. Технический надзор за строительством доверили Ивану Рербергу, а также к проекту был привлечен талантливый инженер Владимир Шухов, создавший уникальную систему стеклянных перекрытий здания. Для музея определили свободный участок земли на улице Волхонке, в давние времена относившийся к Государеву Колымажному двору. В XIX веке этот участок использовали для выездки лошадей.

17 (29) августа 1898 года состоялась церемония торжественной закладки здания музея в присутствии членов императорской фамилии, ректора и профессоров Московского университета и многих других почетных гостей. Одним из условий проекта было следование единому архитектурному стилю в противовес модной в то время эклектике: по замыслу Цветаева, музей призван был напоминать либо античные храмы, либо дворцы эпохи Возрождения. В итоге главный фасад украсила колоннада, в увеличенном масштабе воспроизводящая пропорции колоннады восточного портика Эрехтейона – древнего храма, находящегося на афинском Акрополе.

Из государственной казны по ходатайству московского генерал-губернатора великого князя Сергея Александровича на создание музея было выделено 200 тыс. рублей. Но наибольший вклад в строительство и комплектование музейной коллекции внес фабрикант, владелец стекольных заводов, известный меценат Юрий Нечаев-Мальцов: он потратил в этих целях около 2 млн рублей. В частности, благодаря ему фасады и интерьеры получили оформление различными видами мрамора, на его средства были приобретены первые оригинальные памятники культуры Древнего Египта. Музей изящных искусств имени императора Александра III открылся для публики 31 мая (13 июня) 1912 года.

 

115 лет назад

Раскол социал-демократов

На II съезде Российской социал-демократической рабочей партии (РСДРП) были приняты ее программа и устав

Съезд начал работу в Брюсселе 17 (30) июля 1903 года. Открывая его, первый русский марксист Георгий Плеханов источал оптимизм: «Положение дел настолько благоприятно теперь для нашей партии, что каждый из нас, российских социал-демократов, может воскликнуть и, может быть, не раз уже восклицал словами рыцаря-гуманиста: «Весело жить в такое время!»». Делегаты без долгих споров рассмотрели и приняли подготовленную Плехановым и Владимиром Лениным программу РСДРП. Конечной целью деятельности партии объявлялись революция, установление диктатуры пролетариата и построение социализма.

Проблемы начались при обсуждении первого параграфа устава: из-за расхождения во мнениях съезд раскололся почти пополам. В результате большинством в шесть голосов победила формулировка одного из редакторов газеты «Искра» Юлия Мартова. Согласно ей для членства в партии достаточными считались признание программы, материальная поддержка РСДРП и регулярное личное содействие ей под руководством одной из парторганизаций. Ленин же, желая защитить партию от наплыва случайных людей, настаивал на обязательном непосредственном участии члена РСДРП в деятельности одной из парторганизаций, дабы отделить работающих от «болтающих». Сторонники Ленина взяли реванш, собрав большинство голосов при выборах редакции «Искры» и Центрального комитета партии, в состав которого вошли Глеб Кржижановский, Владимир Носков и Фридрих Ленгник. С этого времени ленинцев стали называть большевиками, а сторонников Мартова, в том числе Павла Аксельрода и Александра Потресова, – меньшевиками.

Из-за преследований со стороны брюссельских властей после нескольких проведенных заседаний делегатам пришлось спешно перебраться в Лондон, где они и завершили свою работу 10 (23) августа. II съезд, созванный с целью окончательного организационного оформления партии, привел к ее расколу на фракции большевиков и меньшевиков.

 

100 лет назад

Первая в России

Всероссийский съезд Советов утвердил Конституцию РСФСР

В январе 1918 года началась разработка первой отечественной Конституции. В ее основу легли декреты, принятые II Всероссийским съездом Советов сразу после Октябрьского переворота, а также Декларация прав трудящегося и эксплуатируемого народа. Работу над проектом вела конституционная комиссия под председательством Якова Свердлова, а окончательный текст подготовила комиссия ЦК РКП(б), которую возглавлял Владимир Ленин. Конституция РСФСР была принята V Всероссийским съездом Советов 10 июля 1918 года.

Она состояла из 6 разделов и 90 статей. Авторы подчеркивали, что Конституция носит временный характер и рассчитана на «переходный момент». Россия провозглашалась Республикой Советов рабочих, солдатских и крестьянских депутатов как федерация Советских национальных республик. Были закреплены отмена частной собственности на землю, национализация банков и всеобщая трудовая повинность. Высшим органом государственной власти объявлялся Всероссийский съезд Советов рабочих, крестьянских, красноармейских и казачьих депутатов, который должен был созываться не реже двух раз в год, а в период между съездами – избираемый съездом Советов Всероссийский центральный исполнительный комитет (ВЦИК). Схожая схема устанавливалась Конституцией на местном уровне, где также создавались съезды Советов. При этом никакого разделения властей не предусматривалось: ВЦИК образовывался одновременно как законодательный и исполнительный орган.

В Основном законе отмечалось, что в будущем, при социализме, «не будет ни деления на классы, ни государственной власти», но сам документ носил классовый характер. Это нашло отражение в определении категорий «лишенцев» – некоторых слоев населения, у которых отнималось избирательное право. К таковым были отнесены «лица, прибегающие к наемному труду с целью извлечения прибыли» и живущие на нетрудовые доходы, а также частные торговцы, торговые и коммерческие посредники, «монахи и духовные служители церквей и религиозных культов», бывшие сотрудники жандармерии, полиции и охранных отделений. Введенные ограничения в избирательном праве впоследствии были сняты только сталинской Конституцией 1936 года. Кроме того, первая Конституция в России закрепила многоступенчатую систему выборов в Советы. Прямыми были лишь выборы в сельские и городские Советы, а делегаты всех последующих уровней избирались на соответствующих съездах Советов на основе представительства и делегирования. К тому же городские и сельские Советы посылали разное число делегатов. Таким образом, выборы не были прямыми, равными и всеобщими – точно так же, как и до революции, только теперь уже в пользу неимущих классов.

Срок действия Конституции РСФСР 1918 года оказался небольшим: уже через семь лет она была заменена новой, принятой в связи с образованием СССР.

80 лет назад

«На границе тучи ходят хмуро…»

Красная армия разбила японских милитаристов у озера Хасан

Вооруженная провокация на границе у озера Хасан в Приморье была спланированной и подготовленной акцией Японии. Осудивший японских военных преступников Токийский трибунал 1946–1948 годов так определил цель этой операции – «желание прощупать силу Советского Союза в этом районе либо захватить стратегически важную территорию».

Конфликт получил развитие в июле 1938 года. Сначала временный поверенный в делах Японии в СССР Ниси Харухико, а затем и японский посол Сигэмицу Мамору в связи с тем, что по соглашению с Маньчжоу-Го Япония обязалась защищать границы этого государства, потребовали незамедлительного отвода советских войск с высот Заозерная и Безымянная в районе озера Хасан. Нарком иностранных дел СССР Максим Литвинов ответил на их заявления отказом, заверив представителей Страны восходящего солнца, что Советский Союз «посягательств на свою территорию не допустит». Несмотря на предупреждение, 29 июля командир 19-й японской дивизии генерал-лейтенант Суэтака Камэдзо отдал приказ захватить высоту Безымянная. Воспользовавшись туманом, японцы вторглись на советскую территорию, где встретили сопротивление со стороны 11 пограничников. Пятеро из них, в том числе лейтенант Алексей Махалин, пали в неравном бою. Остальные вынуждены были оставить позиции. Но вскоре подоспевшие на помощь бойцы и офицеры соседней погранзаставы и частей 40-й стрелковой дивизии заставили агрессоров отступить.

31 июля японцы, бросив в бой три пехотных дивизии, механизированную бригаду, кавалерийский полк и три пулеметных батальона, захватили Заозерную и Безымянную высоты. Подтянув артиллерию, танки и авиацию, 6 августа части Красной армии под началом командира 39-го стрелкового корпуса Дальневосточного фронта комкора Григория Штерна нанесли контрудар. Лишь в полдень 11 августа, после двухнедельных развязанных японцами боевых действий, по предложению Токио огонь в зоне конфликта был прекращен, на границе восстановлен статус-кво. В ходе этих столкновений в Приморье погибло более 700 советских военнослужащих. 26 участников боев были удостоены звания Героя Советского Союза.

 

Как Мамай прошел

июля 7, 2018

Русские войска на реке Воже (ныне это территория Рязанской области) 640 лет назад, 11 августа 1378 года, разбили ордынский отряд во главе с посланным Мамаем мурзой Бегичем. По сути, это была первая крупная победа над монголо-татарами почти за полтора столетия, прошедших с момента установления зависимости русских земель сначала от Монгольской империи, а потом от Золотой Орды. Отцом этой победы стал московский князь Дмитрий Иванович, который спустя два года разгромил войско Мамая на Куликовом поле и вошел в историю как Дмитрий Донской.

Впервые за полтора века

– О сражении на реке Воже говорят как о первом открытом столкновении русского князя с Ордой. В одной из своих книг вы даже пишете, что это был первый открытый конфликт фактически за полтора столетия. Это действительно так?

– Смотря что считать открытым конфликтом. Были случаи противостояния в рамках междоусобной борьбы между русскими князьями, в которой ордынские войска могли принимать участие на той или иной стороне.

Но их, я думаю, в данном контексте не имеет смысла брать в расчет: все-таки это были столкновения не с Ордой, а друг с другом.

В 1360-е годы, в период начавшейся в Золотой Орде «великой замятни», случалось, что русские князья разбивали ордынские отряды, что называется, один на один. Первый раз это был рязанский князь Олег Иванович, второй – весьма влиятельный суздальский и нижегородский князь Дмитрий Константинович. Однако они сражались не с войсками, посланными правителем Орды. Важный момент здесь заключается в том, что это были войска правителей окраинных территорий, которые фактически тогда действовали независимо от центральной власти. А так чтобы сам правитель Золотой Орды послал войско и русский князь решился на полевое сражение с ним – это действительно был первый случай почти за полтора столетия, такого не было со времен Даниила Галицкого.

– Как вы считаете, почему до этого не воевали? Почему практически полтора столетия не было подобных прецедентов?

– Дело в том, что на протяжении всего этого периода власть хана признавалась русскими князьями, поэтому открытых выступлений против законных правителей и не могло быть. Другой вопрос, что был период в конце XIII века, когда Золотая Орда фактически разделилась на две части. Западной частью (от Днепра до Дуная) правил Ногай: он был представителем рода Чингисидов, но не был ханом всей Орды. Восточной же частью правили сарайские ханы, де-юре являвшиеся правителями всей Золотой Орды. В итоге одни русские князья ориентировались на Ногая, а другие – на хана, сидевшего в Сарае. И Ногай, и сарайские ханы неоднократно посылали войска для поддержки тех князей, которые были на их стороне. Но в целом верховная власть ордынского хана – «царя», как его называли на Руси, – признавалась всеми князьями в качестве легитимной.

– Что изменилось в 1370-е годы?

– Сложилась несколько иная ситуация, поскольку фактическая власть в Орде принадлежала Мамаю – нелегитимному с точки зрения понятий того времени правителю. Безусловно, это давало основания для того, чтобы ему противодействовать, ведь он не являлся законным «царем», но при этом держал в своих руках всю власть в Орде.

Причина «розмирия»

– Что лежало в основе конфликта между Московским княжеством и ордынскими властями в 70-е годы XIV века?

– Это было время смуты в Орде, или «великой замятни», как говорили на Руси. На протяжении 20 лет – в 1360–1370-е годы – за власть там боролись несколько правителей. Контроль над западной частью Золотой Орды (той территорией, которая простиралась к западу от Волги) установил Мамай. Он был фактическим правителем, но не мог занять ханский престол, поскольку не принадлежал к роду Чингисхана. Поэтому он правил от имени ханов – законных Чингисидов, которых неоднократно менял по своему усмотрению. Долгое время великий князь Московский и Владимирский Дмитрий Иванович такое положение дел признавал, и даже сам ездил к Мамаю в 1371 году. Именно тогда благодаря щедрым дарам ему удалось получить ярлык на великое княжение Владимирское: формально ярлык был выдан ханом, от имени которого правил Мамай.

Конфликт между Дмитрием и Мамаем начался в 1374 году. Причины его источник не называет, только указывает: «Князю великому Дмитрию Московскому бышет розмирие с татары и с Мамаем». Имеется в виду с теми татарами, которых возглавлял Мамай.

Выдвигают разные точки зрения на то, что же побудило к этому «розмирию». Согласно одной – причиной стал непомерный денежный запрос от Мамая, который вел борьбу за обладание Сараем, столицей Золотой Орды на Нижней Волге, и поэтому крайне нуждался в дополнительных финансовых ресурсах.

– То есть все из-за размера дани?

– Это одна из версий. Но я думаю, что, скорее всего, главная причина конфликта была связана с другим. Мамай не хотел идти на то, чего добивался Дмитрий Иванович, что являлось его заветной целью, а именно он не хотел признать великое княжение Владимирское наследственным достоянием московских князей. Подчеркиваю, наследственным, то есть являющимся прерогативой именно московской княжеской династии.

Дмитрий Иванович целенаправленно шел к этому. Еще в 1360-е годы он добился того, что подобное положение вещей признал уже упомянутый нами князь Дмитрий Константинович, который ранее сам претендовал на великокняжеский престол и даже одно время его занимал. В 1372 году при заключении с Москвой мирного соглашения и Ольгерд Литовский признал великое княжение «отчиной», то есть наследственным владением, московского князя. Добивался Дмитрий Иванович этого и от тверского князя Михаила Александровича, который до того дважды получал в Орде ярлык на великое княжение. Мамай же, по всей видимости, был категорически против такого развития событий. Он хотел оставить за правителями Орды прерогативу по своему усмотрению менять великого князя. Полагаю, что эта разница в подходах и могла привести в конце концов к конфликту. Но конкретные обстоятельства, при которых происходил разрыв мирных отношений, до сих пор остаются неясными.

«Гневался люто Мамай»

– Как бы вы оценили масштаб столкновения на Воже?

– Численность войск в источниках не приводится. Сам Мамай в сражении не участвовал, рать возглавлял воевода Бегич. Выступление ордынцев было направлено прежде всего на Москву, их путь лежал через Рязанское княжество.

С московской стороны участвовали, конечно же, гораздо меньшие силы, чем два года спустя во время похода на Куликово поле, когда были собраны войска со всей Северо-Восточной Руси и частично со Смоленской и Черниговской земель. В летописном рассказе о битве на Воже упоминается лишь, что центром войска командовал сам великий князь Дмитрий Иванович («ударил в лицо»), одним флангом – Тимофей, его окольничий, а другим – князь Даниил Пронский из рязанских князей. Таким образом, можно полагать, что выступали московские и рязанские полки, об участии каких-либо других сил сведений в источниках нет.

– Получается, что поражение ордынского войска на Воже сделало неизбежным новое столкновение – Куликовскую битву?

– Современники это так и оценивали. Они писали, что «гневался люто Мамай» на то, что его войска были перебиты на Воже. Правда, в следующем году – 1379-м – не было никаких столкновений. Более того, претендент на митрополию Митяй, посланный в Константинополь великим князем Московским, был по пути захвачен Мамаем, но затем отпущен. При этом он не только продолжил свой путь, но и получил ярлык от имени формально правившего в тот момент хана – ставленника Мамая. Из этого ярлыка следовало, что Митяй обещал, когда станет митрополитом, молиться за правителей Орды.

– Можно ли говорить о том, что войско Мамая, двигавшееся на Куликово поле, было беспрецедентным по численности, по мощи? Что это была сила, сопоставимая, например, с нашествием Батыя на Русь?

– Нет, конечно. Походы 1378 и 1380 годов абсолютно несопоставимы с нашествием Батыя 30-х годов XIII века. Напомню, что Батый возглавлял войско всей Монгольской империи – гигантского государственного образования, раскинувшегося до берегов Тихого океана. В его походе участвовало большое число представителей рода Чингисхана. А Мамай был всего лишь правителем Золотой Орды – одной из частей расколовшейся в 60-е годы XIII века Монгольской империи, да и то не всей Орды, а фактически только ее западной части, простиравшейся к западу от Волги. Да и правителем он был не вполне легитимным… Так что, разумеется, масштабы были совсем другие.

– Но при этом у нас до сих пор говорят: «Как Мамай прошел». Хотя Мамай нигде и «не прошел»: на собственно Русскую землю он не вступил, потерпев сокрушительное поражение за ее пределами – на Куликовом поле…

– Да, налицо парадокс. Батый по Руси прошел, но в поговорках это никак не отразилось. Гораздо менее успешному в ратных делах Мамаю в этом смысле повезло больше.

Неслыханное дело

– Как вы считаете, готов ли был князь Дмитрий в ситуации 1380 года пойти на переговоры с Мамаем или же для него это был тот самый «последний и решительный бой» с врагом, с которым никакие компромиссы невозможны?

– В «Летописной повести о Куликовской битве» сохранились сведения о том, что накануне всех этих событий, летом 1380 года, какие-то переговоры все-таки велись. В частности, послы от Мамая передали Дмитрию требование платить дань в том размере, что был «при царе Джанибеке», то есть до начала междоусобицы в Орде, в 1340–1350-е годы. Великого князя такой вариант, как нетрудно предположить, не устраивал: он соглашался на то, чтобы восстановить выплату дани, прекращенную в 1374 году, но, как сказано в «Летописной повести», «по своему докончанию» – по тому договору, который был заключен им в 1371 году во время визита к Мамаю. Вероятно, они тогда условились о сумме, которая была ниже той, что существовала при хане Джанибеке. Между тем послы Мамая, по всей видимости, не имели полномочий на то, чтобы в данном вопросе идти на уступки. В итоге переговоры закончились ничем.

– В одной из своих книг вы пишете о том, что Мамай, двигаясь на Русь, совершил несколько роковых ошибок. И одна из этих ошибок – это как раз фактический отказ от торга с Дмитрием…

– Действительно, у Мамая был шанс решить дело миром. И Дмитрий, судя по всему, был к этому готов.

– Другая ошибка Мамая, как вы пишете, состояла в том, что он решил атаковать войско Дмитрия, не дожидаясь подхода своих союзников, в первую очередь литовского князя Ягайло.

– Совершенно верно.

– Почему, как вы думаете, были совершены эти ошибки? Дал знать о себе темперамент Мамая или за его ошибочными шагами все-таки стоял какой-то расчет, который впоследствии не оправдал себя?

– Понятно, на что рассчитывал Мамай во время переговоров: он стремился путем угрозы вторжения добиться возобновления выплаты дани. Что же касается союзников…

Понимаете, то, что Дмитрий вывел свои войска за пределы Московского княжества и даже, более того, перешел на правый берег Дона, оказавшись тем самым и вовсе на ордынской территории, было воспринято как вызов. Мамай не мог не отреагировать на эту ситуацию, когда войска одного из ордынских вассалов (а именно таким был статус всех без исключения русских князей) пришли на территорию Орды с целью помериться силою. Это, конечно, было делом неслыханным. И если бы в этих условиях Мамай выбрал оборонительную, выжидательную тактику, то, наверное, его в Орде многие бы не поняли. Видимо, поэтому ему пришлось действовать быстро, не дожидаясь подхода союзников.

К тому же нельзя забывать, что в это время Мамаю уже противостоял завладевший восточной частью Орды хан Тохтамыш – законный Чингисид, претендовавший на то, чтобы установить контроль над всей территорией Золотой Орды. Именно он после поражения в Куликовской битве и добил временщика, на какой-то срок объединив Орду и положив конец «великой замятне».

Так что ситуация у Мамая была очень непростой. И если бы, повторюсь, он занял выжидательную позицию, это было бы воспринято как слабость, его положение среди ордынской знати заметно пошатнулось бы. Что, собственно говоря, вскоре и произошло: после поражения Мамая на Куликовом поле ордынские эмиры тут же перешли на сторону его врага Тохтамыша. Они не хотели выступать на стороне того, кто проиграл сражение ордынскому вассалу. Кто знает, если бы Мамай не атаковал войско Дмитрия, может быть, они уже тогда подумали бы о том, чтобы отступиться от него.

– Почему князь Дмитрий победил Мамая? Средневековая трактовка, которая нашла отражение в источниках, понятна: заступничество Божие, помощь свыше стала залогом победы русского войска. А как обстояло дело с точки зрения современной науки? Какие, на ваш взгляд, факторы сделали возможной эту военную победу? Перевес в численности? Тактика?

– По поводу численности русского войска точных сведений в источниках нет, но очевидно, что Дмитрию удалось собрать достаточно серьезные силы. И безусловно, главным фактором, обеспечившим успех, стал союз многих князей под его руководством. Что же касается тактики, то, насколько можно судить по имеющимся данным, решающим оказался удар резерва, находившегося в засаде, – так называемого Засадного полка во главе с князьями Владимиром Андреевичем Серпуховским и Дмитрием Боброком-Волынским. Это был перелом в битве.

Пересвет, Челубей и другие

– Самые востребованные, как оказалось, и в науке, и в общественном сознании рассказы о Куликовской битве одновременно самые поздние. Прежде всего это «Сказание о Мамаевом побоище».

– Да, это так.

– А насколько можно доверять «Сказанию»? Ведь именно из него мы узнаем и о встрече князя Дмитрия Ивановича с преподобным Сергием Радонежским накануне сражения, и об ударе Засадного полка, и о ряде других деталей.

– Вы правы, «Сказание о Мамаевом побоище» действительно памятник поздний, созданный, как ныне установлено, в начале XVI века, то есть спустя почти полтора столетия после Куликовской битвы. Первая половина XVI века – время появления художественного осмысления многих исторических событий. Если раньше какие-то сведения летописцами и другими книжниками могли реконструироваться исходя из их представлений о том, как это могло бы быть, то с начала XVI столетия в целом ряде произведений мы сталкиваемся уже с прямым художественным вымыслом. В частности, это касается «Сказания о Мамаевом побоище». Условно говоря, это что-то вроде исторического романа.

– А что в «Сказании» можно считать достоверной информацией?

– Там есть сведения, почерпнутые из более ранних источников. В частности, о том, что удар Засадного полка имел место, есть намек в более ранней «Задонщине». Поэтому информация об этом может считаться в основе своей достоверной.

Если же говорить о визите князя Дмитрия к преподобному Сергию, то соответствующее известие есть также в «Житии Сергия Радонежского», созданном Епифанием Премудрым в начале XV века. Другое дело, что в науке существует мнение, согласно которому этот визит был как раз перед сражением на реке Воже, а не перед Куликовской битвой. Однако сам факт встречи московского князя с Сергием Радонежским сомнений не вызывает.

Вместе с тем некоторые детали описания Куликовской битвы в «Сказании о Мамаевом побоище» не подтверждаются более ранними источниками. К их числу можно отнести, например, поединок русского воина Пересвета с ордынским богатырем, имя которого по-разному дается в разных редакциях «Сказания» (известное всем со школьной скамьи имя Челубей появляется лишь в источниках середины XVII века – спустя два с половиной столетия после битвы!). По ранним же источникам, Пересвет противостоял врагам во время самой битвы и погиб в гуще сражения, а не в самом его начале, во время поединка один на один. Информация о якобы имевшем место переодевании Дмитрия Ивановича, когда князь поменялся одеянием со своим боярином, также не находит подтверждения в ранних источниках, хотя этот эпизод стал популярным при изложении событий Куликовской битвы.

Компромисс с Тохтамышем

– Можно ли считать, что последовавший два года спустя поход хана Тохтамыша на Москву, как это зачастую трактовалось в советской историографии, был своеобразной местью князю Дмитрию за победу на Куликовом поле?

– Но ведь получается, что, разгромив Мамая, Дмитрий помог Тохтамышу завладеть властью во всей Орде. И в этом смысле мстить Дмитрию Ивановичу хану было не за что. Скорее наоборот, он должен был быть благодарен московскому князю. Другое дело, что в войска Тохтамыша влились остатки Мамаевой орды: на сторону хана перешли эмиры, которые ранее участвовали в Куликовской битве. У них, конечно, был мотив мести наверняка. Но вряд ли такой мотив был у самого Тохтамыша.

– Чем же тогда объяснить поход 1382 года?

– Тем, что не была возобновлена выплата дани. Когда Тохтамыш пришел к власти, в Москве его воцарение признали и к нему отправились послы от Дмитрия, но выплату дани великий князь возобновлять не спешил. Он начал ее платить только после того, как Тохтамыш сжег Москву, и то не сразу, а годом позже, в 1383-м, когда в Орду было направлено посольство во главе со старшим сыном Дмитрия Ивановича 11-летним Василием (будущим Василием I). Тогда было заключено соглашение, по которому Тохтамыш сохранял великое княжение за московским князем, а тот брал на себя обязательство выплачивать дань. Видимо, после этого был выплачен и долг Москвы за предыдущие годы.

– Почему Дмитрий пошел на битву с Мамаем в 1380-м, но отказался выступить против Тохтамыша в 1382 году? Не было ресурсов для противостояния, потому что слишком ощутимыми оказались потери на Куликовом поле, или же собрать полки против Тохтамыша не позволял статус законного «царя», коим тот, в отличие от Мамая, обладал?

– Безусловно, потери были очень значительными, и во второй раз за такое короткое время собрать столь крупное войско не представлялось возможным. Но и статус Тохтамыша, вы правы, тоже сыграл свою роль, потому что против законного «царя» выступать было сложнее. Еще сложнее было создать коалицию князей. Весьма показательно, что тот же суздальский и нижегородский князь Дмитрий Константинович (до определенного момента союзник Дмитрия, хотя и не участвовавший в Куликовской битве) направил к Тохтамышу, когда хан приблизился к границам Руси, в качестве послов своих сыновей (они приходились шуринами Дмитрию Ивановичу, который был женат на их сестре). То есть даже князья, явно зависимые от Дмитрия, в тот момент не были настроены воевать с законным «царем».

Наконец, Тохтамыш действовал стремительно, его поход был хорошо организован, и у московского князя просто даже времени не оставалось на то, чтобы попытаться что-либо сделать.

– Тем не менее его поражение в 1382 году какое-то странное, потому что, с одной стороны, после этого возобновилась выплата дани, но с другой – статус Дмитрия Ивановича как великого князя не был поставлен под сомнение Тохтамышем. Это не очень вписывается в традиционные представления о победе и поражении, правда же? Почему так произошло?

– Вы правы. Разгадка, думаю, заключается в том, что это не было в буквальном смысле слова полное поражение Дмитрия Ивановича. Да, была разгромлена столица, но что касается остальной территории, то из крупных городов Северо-Восточной Руси только Переславль-Залесский подвергся разорению. Скажем, в 1408 году во время похода Едигея, который не привел к взятию Москвы (хотя был на это направлен), ордынцы разорили гораздо больше русских городов, чем в 1382-м.

Кроме того, хан Тохтамыш, находясь в Москве, не продиктовал великому князю «условий капитуляции», а довольно быстро из города ушел. Кстати, в конце того же 1382 года Дмитрий Иванович нанес удар по Рязанской земле, князь которой Олег Иванович фактически принял сторону Тохтамыша в его походе на Москву. То есть Дмитрий наказал его за сотрудничество с самим «царем».

Есть еще один момент. В конце 1382 года в Москву прибыл посол от Тохтамыша. Получается, что тот первым снарядил посольство, и только после этого, уже весной 1383 года, Дмитрий отправил своего сына с «боярами старейшими» в Орду. Это означает, что разорением Москвы конфликт не завершился, он продолжался и лишь позднее стороны пришли к обоюдовыгодному соглашению.

– То есть своеобразный компромисс все-таки был достигнут?

– Да. По-видимому, Тохтамыш понял, что даже если он отдаст ярлык, скажем, Михаилу Александровичу Тверскому, который в надежде на это еще в 1382 году отправился в Орду, то к прекращению конфликта с Москвой это все равно не приведет. Михаил был слабее Дмитрия, а значит, гораздо выгоднее было договориться с Москвой и возобновить получение дани от московского князя.

Внутреннее дело московских князей

– В завещании Дмитрия Донского есть фраза: «А переменит Бог Орду», которую часто трактуют как предсказание будущего свержения ига. Это действительно так?

– Разумеется, победы, одержанные Дмитрием Ивановичем и на Куликовом поле, и на реке Воже, оказали сильное воздействие на современников, а еще больше – на следующие поколения русских людей, поскольку показали, что войска Орды можно одолеть в открытом бою.

Что же касается формулировки завещания, то здесь, вероятнее всего, имелось в виду не свержение ига как такового, а повторение той ситуации, которая была в 1360–1370-е годы. Очевидно, эту фразу следует читать так: если в Орде опять настанет какое-нибудь неустроение, новая «замятня», как это было во времена Мамая, то, соответственно, дань снова можно будет не платить. И вскоре, кстати, такая ситуация действительно сложилась. После 1395 года, когда Тохтамыш был разгромлен Тимуром, фактическая власть на долгий период опять оказалась в руках нелегитимного правителя – на этот раз эмира Едигея. Он правил с перерывами примерно 20 лет, и, пока у власти был Едигей, великий князь Василий – сын и преемник Дмитрия Донского – не выплачивал дань. Это и привело к состоянию войны с Едигеем, которая длилась несколько лет. Но потом, когда к власти в Орде вновь пришли законные ханы, выплата дани была возобновлена. Подчиняться законному «царю» в то время считалось нормальным.

– Как бы вы оценили историческое значение самого Дмитрия Донского и его антиордынской политики?

– Основная цель политики Дмитрия не была связана с полной ликвидацией власти Орды. Его главной целью было добиться такого порядка вещей, при котором великое княжение Владимирское стало бы наследственным владением московского княжеского дома. И в конце концов он смог этого добиться – и от своих соседей, и, что еще важнее, от правителя Орды.

Иными словами, Дмитрий не собирался свергать ханскую власть как таковую. Он стремился к тому, чтобы ордынский хан признал великое княжение «отчиной» московских князей – Дмитрия и его потомков. Именно это и вынужден был сделать Тохтамыш. Произошло это в 1383 году. В итоге шесть лет спустя – в 1389-м – Дмитрий Донской перед смертью первым из московских князей передал великое княжение Владимирское своему сыну по завещанию в качестве «отчины».

Этого не могли сделать ни его отец – Иван Иванович Красный, ни его дед – Иван Данилович Калита. Они передавали по наследству только Московское княжество, а Дмитрий добился существенно большего. И в дальнейшем если и велась борьба за великое княжение, то только между князьями московского семейства. В XV веке это уже было внутреннее дело московских князей.

Долгосрочные последствия этого достижения трудно переоценить. По сути, оно означало, что территория Московского и Великого Владимирского княжеств (а это очень значительная часть Северо-Восточной Руси) оказалась под единой властью. Собственно, это та территория, вокруг которой в будущем и сформировалось государство, получившее затем название Россия. Вот в чем состоит главное достижение Донского, к которому ему пришлось идти через многие войны, в которых он лично участвовал, – и с рядом сопредельных княжеств, и с Литвой, и прежде всего, конечно, с Ордой.

 

Что почитать?

Горский А.А. Москва и Орда. М., 2000

Трепавлов В.В. Золотая Орда в XIV столетии. М., 2010

 

Почекаев Р.Ю. Мамай. История «антигероя» в истории. СПб., 2010

Борисов Н.С. Дмитрий Донской. М., 2014 (серия «ЖЗЛ»)

 

Лента времени

1350

Рождение Дмитрия Донского.

1357

Начало «великой замятни» в Золотой Орде.

1359

Смерть великого князя Ивана Красного, его девятилетний сын Дмитрий становится московским князем.

1362

Получение Дмитрием великого княжения Владимирского.

1367

Начало строительства белокаменного Кремля в Москве.

1371

Поездка Дмитрия Московского в Орду на встречу с Мамаем.

1378

Победа над ордынским отрядом на реке Воже.

1380

Разгром Мамая в Куликовской битве.

1382

Разорение Москвы войсками хана Тохтамыша.

1389

Смерть Дмитрия Донского.

 

Поэт у трона

июля 6, 2018

Державин стал не только классиком русской литературы, но и крупным государственным деятелем в царствование Екатерины Великой, Павла I и Александра I, полноправным соавтором золотого века Российской империи – от первых побед екатерининских времен до эпохи Венского конгресса. В XIX столетии он первым из писателей удостоился настоящего академического собрания сочинений, а в советские годы именно с державинского тома началась уникальная книжная серия «Библиотека поэта».

«В забавном русском слоге…»

«Богоподобная царевна Киргиз-Кайсацкия орды!» – так аллегорически обратился безвестный поэт к Екатерине Великой в своей «Фелице». В 1782 году он включился в литературную игру, которую затеяла сама государыня: в сказках, которые она писала для своего обожаемого внука – будущего императора Александра I, действовала богиня блаженства Фелица. Себя сочинитель аттестовал «татарским мурзою, издавна поселившимся в Москве, а живущим по делам своим в Санкт-Петербурге».

К тому времени автор оды не ходил в баловнях фортуны. Державин отличился во время подавления мятежа Емельяна Пугачева, но достойной награды не получил. Перешел на статскую службу – и томился в канцелярии строгого генерал-прокурора Александра Вяземского. Поэту было уже под сорок, а стихи его еще мало кому были известны. Разве что в карты он поигрывал удачно, особенно в «коммерческие игры» вроде преферанса.

Именно в этот период своей жизни Державин решился на рискованный ход – написать оду императрице в ироническом ключе. Друзья не советовали ему публиковать эти стихи. Даже под псевдонимом. Смущали сатирические нападки на влиятельных сановников. Но рукопись случайно попала к Осипу Козодавлеву, прыткому деятелю на ниве народного просвещения, а тот, восхитившись, передал «Фелицу» Екатерине Дашковой. Без сомнения, то, что было известно Дашковой, тут же становилось известно и другой Екатерине. Вот здесь и подстерегла Державина царская милость. В этих прославивших его строках он если и льстил, то изысканно. В частности, с прозрачными намеками на непросвещенные обычаи предшественниц Екатерины II – императриц Анны Иоанновны и Елизаветы Петровны:

Там свадеб шутовских не парят,

В ледовых банях их не жарят,

Не щелкают в усы вельмож;

Князья наседками не клохчут,

Любимцы въявь им не хохочут

И сажей не марают рож.

Именно такой оценки ждала государыня. Недаром она сразу же разослала «Фелицу» своим «мурзам» – Григорию Потемкину, Григорию и Алексею Орловым, вышеупомянутому Вяземскому. И каждый получил экземпляр, в котором августейшая рука подчеркнула строки, которые могли уязвить адресата. К примеру, своего начальника Вяземского Державин удостоил следующей аттестации: «Полкана и Бову читаю; // За Библией, зевая, сплю».

Осыпанная бриллиантами золотая табакерка, в которой лежали 500 червонцев, стала не единственной наградой за эти стихи. Волей монархини Державин превратился в крупного государственного деятеля, и оказалось, что он вполне способен «вьючить бремя должностей». После «Фелицы» императрица возвысила его на губернаторский уровень. Правда, служба во главе сперва Олонецкой, а потом Тамбовской губернии принесла нашему герою целую череду мытарств… В обоих случаях он – губернатор – не поладил с местными генерал-губернаторами, которых подозревал во мздоимстве. В итоге его отдали под суд за превышение полномочий. Наказания он избежал только благодаря «премудрой Фелице».

Зато позже в столице Державин последовательно занимал важные должности: стал кабинет-секретарем Екатерины II, сенатором, президентом Коммерц-коллегии. Поэт славился честностью и въедливым подходом к службе, и ему часто поручали расследовать щекотливые дела, которые мы сегодня назвали бы антикоррупционными. Он регулярно конфликтовал с другими чиновниками, отстаивая свою правду. Так, когда в должности президента Коммерц-коллегии Державин чуть не угодил в опалу, он написал фавориту императрицы Платону Зубову: «Зная мое вспыльчивое сложение, хотят, я думаю, вывесть меня совсем из пристойности… я не запустил нигде рук ни в частный карман, ни в казенный. Не зальют мне глотки ни вином, не закормят фруктами, не задарят драгоценностями и никакими алтынами не купят моей верности монархине». Автор «Фелицы» не без гордости признавался в стихах, «что горяч и в правде черт».

Это проявлялось и в творчестве. Каноны классицизма Державину мешали, он их не замечал. Тайна его поэзии – смешение высокого с низким, площадного юмора с патетикой, иронии с молитвой. Иногда он впадал в косноязычие, но «неправильности» лишь придавали его стихам очарование непринужденного разговора. А по смелости философских озарений, по колоритности бытовых деталей с ним не мог сравниться никто из современников. Потому и удалось ему – впервые в русской литературе – сохранить в стихах собственный характер. Простодушный, правдолюбивый, горячий. Державин создал формулу религиозного мировоззрения: «Я царь – я раб – я червь – я Бог!» И он же оставил нам исповедь великолепного эпикурейства:

Шекснинска стерлядь золотая,

Каймак и борщ уже стоят;

В графинах вина, пунш, блистая

То льдом, то искрами, манят;

С курильниц благовоньи льются,

Плоды среди корзин смеются…

В бытность кабинет-секретарем ему довелось коротко познакомиться с императрицей, которую он так изобретательно воспевал. Не замедлило прийти разочарование, которое трудно было скрывать даже под париком. Поэт замечал в государыне и эгоизм, и лицемерие, и мелочность, и пристрастное отношение к фаворитам, вступающее в противоречие с государственными интересами. Так родились гневные стихи, которые не без оснований показались Екатерине «якобинскими»:

Цари! Я мнил, вы боги властны,

Никто над вами не судья,

Но вы, как я подобно, страстны

И так же смертны, как и я.

В этих строках – и обида, и ярость. А новые рифмованные комплименты царице выглядели натужно. Сам поэт признавался, что, приблизившись к трону, он «не собрался с духом и не мог таких императрице тонких писать похвал, каковы в оде Фелице и тому подобных сочинениях, которые им писаны не в бытность еще при дворе: ибо издалека те предметы, которые ему казались божественными и приводили дух его в воспламенение, явились ему, при приближении ко двору, весьма человеческими». Сильных мира сего легче любить на расстоянии. И все-таки в «Памятнике», подводя итоги и литературному, и государственному служению, Державин так сказал о своих главных свершениях:

Что первый я дерзнул в забавном русском слоге

О добродетелях Фелицы возгласить,

В сердечной простоте беседовать о Боге

И истину царям с улыбкой говорить.

В «забавном слоге» – то есть непринужденно, без тяжеловесных словес. А Фелица, несмотря ни на что, осталась для него «первой после Бога».

«За все берется круто, строго…»

С великим князем Павлом Петровичем Державин познакомился задолго до того, как «русский Гамлет» стал императором. Теща поэта, Матрена Дмитриевна Бастидон, была кормилицей наследника, и тот впоследствии привечал ее семейство. К тому же в 1773 году, еще до собственной женитьбы, Державин написал пространную оду «На бракосочетание великого князя Павла Петровича с Натальею Алексеевною». Мало кто знал эти стихи, но Павел не забыл державинского красноречия.

Став императором, он незамедлительно приблизил старинного знакомца и на первой же аудиенции провозгласил его «правителем своего верховного совета» с дозволением являться к государю во всякое время. Державин ликовал, ощущая себя вторым человеком в империи.

Но на следующий день вышел указ, в котором должность Державина трактовалась куда скромнее – «правитель канцелярии Совета». Это уже скорее секретарь, нежели визирь… На очередной аудиенции поэт не сумел скрыть обиду, попытался поспорить с императором. Павел взорвался: «Поди назад в Сенат и сиди у меня там смирно, а не то я тебя проучу». Выскакивая из залы, Державин в забытьи выпалил достаточно громко, так что многие услыхали: «Ждите, будет от этого царя толк!» Последовал указ: «Тайный советник Гаврила Державин, определенный правителем канцелярии Совета нашего, за непристойный ответ, им пред нами учиненный, отсылается к прежнему его месту».

Все познается в сравнении. С годами Державин снова стал выше оценивать свою Фелицу. Он видел, что необузданное своеволие Павла не идет на пользу государству. Но несмотря на природное правдолюбие, «татарский мурза» отчасти смирился с придворными ритуалами и иногда, по выражению сенатора Александра Храповицкого, «полы лощил». Действительно, муза частенько помогала Державину устоять под царским гневом. Решил пиит «возвратить к себе благоволение монарха посредством своего таланта», как признался он сам в своих «Записках». Появилась ода «На новый 1797 год», в которой Державин воспел все лучшее, что было в Павле.

Да мы под Павловым владеньем

Еще светлее процветем… –

заключал он. Император отдарился табакеркой с алмазами. Подоспела и Аннинская лента. Оно и ясно: сладкая правда всегда желаннее горькой. В стол поэт писал про Павла в ином ключе: «Всторжествовал – и усмехнулся // Внутри души своей тиран». А незадолго до гибели «тирана» Державин так отозвался «На характер императора Павла»:

В нем воли доброй, мудрой много;

Остер в решениях, легок,

За все берется круто, строго;

Все б сделал вдруг, коль был бы бог.

«Слишком ревностно!»

Новый император Александр I не жаловал своим вниманием русскую словесность. Державин велеречиво приветствовал его «Одой на всерадостное на престол восшествие императора Александра Перваго, случившееся 12-го марта, когда солнце в знак Овна, на путь весны вступило и началося новое столетие, 1801 года». Однако стихотворению не дали ход. Слишком откровенны были державинские намеки на обстоятельства «восшествия на престол» молодого Александра, вдовствующая императрица могла бы обидеться за такую трактовку кончины супруга:

Умолк рев Норда сиповатый,

Закрылся грозный, страшный взгляд…

Хотя перстень от царя Державин за эту оду все-таки получил. Правда, входящего в моду Николая Карамзина одарили щедрее. Стоило насторожиться: Александр I понимал, что все считают Державина «певцом Екатерины», и не собирался держать его при себе как придворного поэта. Императору требовались новые лица. Тем не менее в системе управления обойтись без стареющего, но все еще расторопного автора «Фелицы» он не смог.

В 1802 году Державин вошел в состав первого российского кабинета министров. Быть может, государь рассчитывал, что старый поэт удовлетворится регалиями, а вершить делами станут его молодые сотрудники. Но Державин взялся за дело рьяно. Трудился не по-фамусовски («Подписано, так с плеч долой»), а на совесть. На здоровье не жаловался. К тому же Державин считал себя в правительстве первым среди равных. Причем не по возрасту: трое из восьми министров (чинных, «как при бабушке») были старше 59-летнего поэта. Дело в том, что он совмещал портфель министра юстиции с должностью генерал-прокурора.

Главными противниками Державина в первые годы царствования Александра были молодые либералы с их мечтами освободить дворянство от обязательной службы. Соответствующую записку подал в Сенат Северин Потоцкий – польский граф, входивший в узкий круг приближенных императора. Державин увидел в этом начинании попытку аристократии ослабить единодержавную власть. И с открытым забралом встал на защиту петровской системы, которая держалась не на вольностях, а на обязанностях. Опытный сановник считал, что «попущением молодого дворянства в праздность, негу и своевольство без службы подкапывались враги отечества под главную защиту государства».

Вольнолюбивые дворяне постарались в ответ устроить травлю – в худшем «охотничьем» стиле. В ход пошли пасквили и завиральные слухи. На столичном перекрестке выставили бюст Державина, замазанный конским навозом. Своевольная ватага охмелела. Но поэт продемонстрировал выдержку и в конце концов победил. Александр I несколько раз менял решение, попытался перевести ответственность на Сенат, однако впоследствии поддержал точку зрения Державина. Хотя и сделал это с неохотой.

А потом министр юстиции скептически отнесся к указу о вольных хлебопашцах и даже попробовал положить под сукно эту идею императора. Финал известен. Державин получил рескрипт, в котором царь хвалил его за исправную службу, но просил сдать министерский пост из-за множества жалоб… При личной аудиенции Александр вздохнул: «Ты слишком ревностно служишь!» И предложил Державину продолжить работу в Сенате. Оставаясь сенатором, поэт гарантировал бы себе высокое министерское жалованье (16 тыс. рублей в год) и высший орден империи – Андреевскую ленту – к почетной отставке. Но тут взыграла гордость. «Сенат? Мне там нечего делать». Решительный отставник получил лишь 10 тыс. ежегодного пансиона. И никаких орденов по окончании службы.

Отставка Державина была не просто блажью Александра I. Министр юстиции невольно стал вождем оппозиции – если не напрямую по отношению к престолу, то уж точно по отношению к «молодым друзьям императора» и к реформаторам круга Михаила Сперанского, считавшегося фаворитом царя. Державин рассматривал их идеи в общеевропейском контексте и не сомневался, что отечественные реформаторы мало чем отличаются от французских революционеров. Он понимал: привилегии дворянства обоснованы только обязанностями, первая из которых – военная служба. А единомышленники Потоцкого мечтали удалиться «под сень струй», сохранив поместья.

Державин несколько раз пытался вернуться в большую политику – благодаря поддержке матери и сестры Александра I, в которых примечал патриотические устремления. Помимо стихов он сочинял обстоятельные прожекты – «Мнение об обороне империи на случай покушений Бонапарта», «Мечты о хозяйственном устройстве военных сил Российской империи», «Записка о мерах к обороне России во время нашествия французов»… Но император пренебрегал его записками и даже внешних почестей отставному министру не оказывал.

К тихой старости Державин не стремился. В его петербургском доме на Фонтанке собиралось общество под названием «Беседа любителей русского слова» – весьма представительное, где блистали не только стихами, но и орденами. Адмирал Александр Шишков, баснописец Иван Крылов, писатели и поэты Сергей Ширинский-Шихматов, Александр Хвостов и многие другие… Там накануне войны 1812 года прозвучали первые патриотические воззвания. Там ждали визита императора. Державин даже написал стихи, которыми крепостной хор должен был чествовать царя. Но Александр Павлович предпочитал другие аудитории.

Державин был последовательным противником Французской революции и ненавистником Наполеона. Когда-то саму Екатерину II критиковал за то, что она поначалу недооценивала опасность парижских шалостей. Когда Наполеон вошел в Москву, поэт на какое-то время впал в уныние. В беседах со старыми друзьями он обвинял в предательстве и министров, и генералов – молодых выдвиженцев Александра. Но когда тот же Александр на белом коне въехал в покоренный Париж – Державин первый в стихах назвал его Благословенным.

«Река времен»

На закате дней поэт гордился, что «в долгу оставил трех царей». То есть служил честно и плодотворно. Его мемуары несколько ворчливы: Державин скептически оценивал многих видных управленцев тех лет.

В новгородском имении Званка на стене в его кабинете висела популярная тогда таблица-карта «Река времен, или Эмблематическое изображение всемирной истории от древнейших времен по конец XVIII столетия». Составил эту карту немецкий ученый Фредерик Страсс, схематически изобразив историю цивилизаций в виде речных потоков.

Державина захватывал образ истории, где все взаимосвязано, где в общем бурлении – и тленность всего земного, и бессмертие. Об этом он думал в свои последние часы, в июле 1816-го:

Река времен в своем стремленьи

Уносит все дела людей…

«Какое в нем было нетерпение творить добро!» – сказала на похоронах его племянница, Прасковья Львова…

Однажды он набросал для себя самого надгробную надпись: «Здесь лежит Державин, который поддерживал правосудие; но, подавленный неправдою, пал, защищая законы». Но есть у него и такие горделивые строки:

Меня ж ничто вредить не может,

Я злобу твердостью сотру;

Врагов моих червь кости сгложет,

А я пиит – и не умру.

Так и сбылось.

 

Что почитать?

Грот Я.К. Жизнь Державина. М., 1997

Ходасевич В.Ф. Державин. М., 2011

Оборонительный мятеж

июля 6, 2018

Самыми известными на данный момент работами о событиях тех дней являются монография советского историка Леонида Спирина «Крах одной авантюры» и книга историка-эмигранта Юрия Фельштинского «Большевики и левые эсеры». Первая вышла в 1971 году в партийном «Политиздате», вторая – в 1985-м в парижском издательстве YMCA-Press в серии «Исследования новейшей русской истории» под общей редакцией Александра Солженицына.

Родившийся в год революции и создания партии левых эсеров Спирин был приверженцем традиционных взглядов, сформировавшихся в советской историографии. «Провокаторы хотят втянуть Россию в войну», «Подготовка разгрома мятежников», «Логический конец авантюры», «Партия обреченных» – названия глав и главок в его книге говорят сами за себя. Фельштинский выступил антагонистом по отношению к маститому советскому автору. Как точно заметили в предисловии к сборнику «Левые эсеры и ВЧК» Альтер Литвин и Лев Овруцкий, позиция Фельштинского «представляет собой как бы зеркальное отражение позиции Спирина: если последний исходил из правильности большевистской политики, то первый считал, что большевики вообще правыми быть не могут». Будучи большим поклонником конспирологических версий, Фельштинский попытался обосновать точку зрения, согласно которой ВЧК во главе с Феликсом Дзержинским выступила в роли чуть ли не коллективного провокатора, подтолкнувшего левых эсеров к выступлению. По мнению историка-эмигранта, провокация была нужна Дзержинскому, чтобы разделаться с последней легальной партией в России, мешавшей установлению однопартийной большевистской диктатуры.

Вторая партия Октября

Партия левых социалистов-революционеров (интернационалистов) – ПЛСР – возникла как самостоятельная политическая сила 19 ноября (2 декабря) 1917 года. Это произошло спустя несколько недель после того, как представители левого крыла эсеров, оставшиеся вместе с большевиками на историческом II Всероссийском съезде Советов рабочих и солдатских депутатов, который открылся в Смольном в ночь с 25 на 26 октября (с 7 на 8 ноября), были исключены из эсеровской партии.

Тогда же, 19 ноября, Съезд крестьянских депутатов санкционировал вхождение левого эсера Андрея Колегаева в состав Совета народных комиссаров в качестве наркома земледелия. Впоследствии, в течение декабря 1917-го, еще семь левых эсеров были утверждены в качестве наркомов. В результате советское правительство стало двухпартийным. Кроме того, левые эсеры вошли в состав всех региональных советских правительств, пополнили коллегии народных комиссариатов, возглавили ключевые органы управления Красной армии.

В январские дни 1918 года благодаря инициативе левых эсеров произошло слияние всероссийских съездов рабоче-солдатских и крестьянских депутатов Советов. При этом был принят левоэсеровский вариант «Основного закона о социализации земли». В то время легендарная Мария Спиридонова – один из лидеров партии левых эсеров – стала, по сути дела, вторым человеком во ВЦИК Советов после Якова Свердлова. «Самая популярная и влиятельная женщина в России», как называл ее американский журналист Джон Рид, возглавляла исполком Крестьянской секции ВЦИК, обладавшей собственным аппаратом и своей газетой.

Вместе с тем вторым человеком в ВЧК после Дзержинского стал его заместитель левый эсер Вячеслав Александрович (настоящее имя – Петр Дмитриевский). Позже Железный Феликс так характеризовал своего зама: «Права его были такие же, как и мои, он имел право подписывать все бумаги и делать распоряжения вместо меня. У него хранилась большая печать. <…> Александровичу я доверял вполне». Именно Александровичу предстояло оказаться одним из главных действующих лиц того события, которое большевики потом назовут «мятежом левых эсеров». За это он и будет расстрелян на следующий день после подавления выступления в числе 13 наиболее активных его участников.

«Выпрямить линию советской политики»

Начало разрыва левых эсеров с большевиками случилось в конце февраля 1918 года. 23 февраля на заседании ВЦИК левые эсеры проголосовали против подписания Брестского мира с Германией, а затем, на IV Чрезвычайном съезде Советов, проходившем 14–16 марта, выступили против его ратификации. Поскольку их мнение не было принято во внимание, левые эсеры вышли из состава Совнаркома и объявили о расторжении коалиции с большевиками. Однако они продолжали работать во ВЦИК и других советских учреждениях.

Со временем напряженность в отношениях между двумя партиями лишь нарастала. С одной стороны, этому способствовал рост эскалации насилия в зоне оккупации (куда левые эсеры забрасывали диверсионные группы, и одной из них в конце концов был ликвидирован немецкий фельдмаршал Герман фон Эйхгорн в Киеве) и в пограничной полосе вдоль захваченных германскими войсками территорий, где под влиянием левоэсеровских агитаторов красноармейцы нарушали демаркационную линию и вступали в боестолкновения с немцами. С другой стороны, рост напряженности был обусловлен продавливанием большевиками через ВЦИК антикрестьянских по своей сути декретов (в частности, декретов о комитетах бедноты и продовольственной диктатуре).

Уже на апрельском II съезде ПЛСР экс-нарком юстиции Исаак Штейнберг выдвинул в ходе развернувшейся дискуссии платформу: «Раз мы идем к власти, мы должны идти к власти», а III съезд левых эсеров, открывшийся 28 июня, и вовсе постановил, «чтобы партия… выпрямила линию советской политики».

Дополнительными стимулами к углублению противоречий между бывшими партнерами по коалиции послужили затопление по требованию германской стороны близ Новороссийска кораблей Черноморского флота в июне 1918-го, выплата контрибуций Германии в размере 6 млрд марок и манипуляции в ходе выборов депутатов на V Всероссийский съезд Советов.

Открытие этого съезда Советов и стало отправной точкой выступления левых эсеров.

В начале было слово

Съезд открылся во второй половине дня 4 июля 1918 года в Большом театре в Москве. По замыслу большевиков, главным в повестке съезда был вопрос о принятии Конституции, которую левые эсеры расценивали как ущемляющую избирательные права крестьян (последние могли выбирать депутатов в Советы в пропорции 1:100 000 человек, рабочие же – в пропорции 1:25 000).

Впрочем, левоэсеровских делегатов судьба первой республиканской Конституции интересовала далеко не в первую очередь. Делегаты ПЛСР выступали против всей большевистской внешней и внутренней политики. Главный спикер партии Борис Камков, полемизируя с Владимиром Лениным, пригрозил «выбросить вон за шиворот» из деревни продотряды и «ваши комитеты бедноты». Одновременно с этим левые эсеры намеревались в корне изменить ситуацию с «похабным» Брестским миром: не случайно основной мишенью для левоэсеровских ораторов стал германский посол Вильгельм фон Мирбах.

Освещавший работу съезда репортер Константин Паустовский на всю жизнь запомнил, а потом запечатлел в «Повести о жизни» такую сценку: «На съезде Советов в боковой ложе сидел германский посол граф Мирбах – высокий, лысеющий и надменный человек с моноклем. <…>

В первый же день съезда слово взял левый эсер Камков. Он прокричал гневную речь против немцев [ошибка памяти, Камков выступил с этой речью во второй день съезда, 5 июля. – Я. Л.]. Он требовал разрыва с Германией, немедленной войны и поддержки повстанцев. Зал тревожно шумел. Камков подошел почти вплотную к ложе, где сидел Мирбах, и крикнул ему в лицо:

– Да здравствует восстание на Украине! Долой немецких оккупантов! Долой Мирбаха!

Левые эсеры вскочили с мест. Они кричали, потрясая кулаками. Потрясал кулаками и Камков. Под его распахнувшимся пиджаком был виден висящий на поясе револьвер.

Мирбах сидел невозмутимо, не вынув даже монокля из глаза, и читал газету. Крик, свист и топот ног достигли неслыханных размеров. Казалось, сейчас обрушится огромная люстра и начнут отваливаться со стены театрального зала лепные украшения.

Даже Свердлов своим мощным голосом не мог справиться с залом. Он непрерывно звонил, но этот звонок слышали только журналисты в оркестре. До зала он не доходил, остановленный волной криков.

Тогда Свердлов закрыл заседание. Мирбах встал и медленно вышел из ложи, оставив газету на барьере».

Стенограмма заседаний съезда Советов передает и другие пассажи из речи Камкова, окрашенные обуревавшими его гневом и страстью: «…у нас оказалась не самостоятельная советская власть, а лакеи германского империализма. (Шум.) Да, лакеи германского империализма…»

Вечером 5 июля левые эсеры провели в центре столицы демонстрацию. Как сообщалось в их партийной прессе, они «вышли на Театральную площадь с пением революционных песен и с возгласами: «Долой империалистов и соглашателей», «Долой Мирбаха», «Да здравствует восстание на Украине», «Да здравствует мировая революция»».

Одновременно с энергичной агитационно-пропагандистской кампанией велась организационно-техническая подготовка к убийству германского посла, а также к возможным последствиям такого шага.

Убийство в Денежном

Накануне, еще 4 июля, 20-летний заведующий отделом по борьбе с международным шпионажем левый эсер Яков Блюмкин был вызван на заседание ЦК ПЛСР, где от него потребовали подробнейшей информации о германском посольстве, в здании которого он не раз бывал. Из беседы, как рассказывал потом сам Блюмкин, выяснилось, что ЦК планирует организовать покушение на Мирбаха. Целью акции было переломить настроения делегатов съезда Советов по вопросу о разрыве договора с Германией.

Предполагалось, что убийство совершит член рязанской организации партии, студент историко-филологического факультета Московского университета Владимир Шеварев. Однако Блюмкин предложил в качестве исполнителей себя самого и своего друга по одесской организации левых эсеров Николая Андреева. ЦК согласился с этим предложением.

Утром в день покушения Блюмкин посвятил в свои планы Александровича и потребовал, чтобы тот поставил печать ВЧК на подложном удостоверении, выделил автомобиль для поездки в германское посольство, а также остался дежурить у телефона (это было нужно на случай, если бы немцы захотели проверить мандат Блюмкина и Андреева).

Александрович, по словам Блюмкина, был противником покушения, но из соображений партийной дисциплины подчинился. По дороге в германское посольство Блюмкин и Андреев заехали в 1-й Дом Советов (бывшую гостиницу «Националь»), где от экс-наркома почт и телеграфа Проша Прошьяна получили бомбы.

В третьем часу дня, убив Мирбаха, исполнители теракта покинули здание посольства Германии в Денежном переулке. При бегстве из посольства Блюмкин был ранен в ногу охраной. Вероятно, Андреев мог использовать для перевязки раны свою одежду. Находившийся поблизости в ожидании исполнения задания член ЦК ПЛСР Владимир Карелин запомнил, как после убийства Мирбаха у Смоленского рынка заметил мчащийся автомобиль. «Сидевшие в нем два полуголых человека в упоении что-то кричали и махали шапками. Это были торжествовавшие победу Блюмкин и Андреев», – констатировал он.

«Штаб обороны партии»

Впрочем, несмотря на это, Юрий Фельштинский настаивает: «…никаких документов, подтверждающих причастность ЦК ПЛСР к организации убийства германского посла, нет». В действительности таких документов более чем предостаточно, да и никто из самих левых эсеров никогда не ставил роль своего ЦК в этом деянии под сомнение. Поэтому «сенсационный» вывод Фельштинского о том, что «Мирбах не был убит по постановлению ЦК ПЛСР, который не знал о планируемом покушении», представляется абсолютно абсурдным.

Однако и советские историки лукавили: «мятеж» был не вполне мятежом. После досконального изучения всего комплекса документов архива ЦК ПЛСР в РГАСПИ можно с уверенностью утверждать: нет никаких оснований говорить о том, что левые эсеры готовили восстание против большевиков.

Но если мятежа на самом деле не было, что же тогда происходило накануне и в ночь на Ивана Купалу – с 6 на 7 июля 1918 года? Судя по действиям левых эсеров, они готовились… защищать свою партию. На проводившихся ежедневно в начале июля заседаниях ЦК ПЛСР был даже сформирован так называемый «штаб обороны партии» во главе с бывшим прапорщиком Юрием Саблиным.

От кого же собирались обороняться? В воспоминаниях левые эсеры утверждали: защищать партию они намеревались не столько от большевиков, сколько… от немецких агентов и вооружаемых ими военнопленных. И поводы для подобных опасений у них как будто имелись. В последних числах июня в газетах появилось сообщение об обнаружении в помещении ЦК левых эсеров в Леонтьевском переулке четырех бомб с запалом, заложенных под залом на первом этаже. Можно, конечно, допустить, что это был розыгрыш, фейк или даже элемент спецоперации с целью воздействия на общественное мнение. Однако позднее на этот факт указывал, выступая с воспоминаниями в 1921 году, уже упоминаемый выше Карелин. По его словам, германские спецслужбы устроили форменную слежку за его соратниками. И закладка взрывчатки в помещении ЦК ПЛСР казалась эсерам еще одним подтверждением происков немцев.

Существуют многие указания на то, что левые эсеры просчитывали разнообразные варианты развития событий. Например, они заранее обзавелись фальшивыми паспортами для перехода на нелегальное положение, явочными и конспиративными адресами, подготовили завидную финансовую базу. По их мнению, большевики вполне могли выступить против них в интересах германских властей. Известно представляющее интерес упоминание советского писателя Сергея Мстиславского, тогда члена левоэсеровского ЦК, о том, что в утренние часы 6 июля в помещении в Леонтьевском переулке казначей партии Лазарь Голубовский занимался изъятием каких-то важных бумаг. После вопроса Мстиславского: «Что случилось?» – Голубовский отвел его в сторону: «Есть сведения, что большевики в связи со вчерашней речью Камкова готовят налет на наше помещение: на всякий случай вывозим архив ЦК и вообще более ценное имущество».

Силы и бессилье левых эсеров

В Москве находилась своеобразная гвардия в виде отряда особого назначения дружины Всероссийской боевой организации партии левых социалистов-революционеров (Спирин определял его численность в 199 штыков, хотя в заключении обвинительной коллегии Верховного ревтрибунала говорится лишь о 132 бойцах), который в оперативном отношении подчинялся начальнику Московского военного округа большевику Николаю Муралову. Кроме того, существовали небольшие партийные дружины при районных комитетах (по подсчетам Спирина, в общей сложности 119 боевиков). Несмотря на это, левоэсеровское руководство здраво оценивало незначительность своих военных сил.

Лидеры партии надеялись на поддержку частей Московского гарнизона. Однако на деле к левым эсерам присоединилось совсем небольшое число солдат из 1-го Московского советского полка имени 1-го марта (назывался так по дате убийства народовольцами императора Александра II) и 16-го летучего боевого отряда особого назначения. При этом сами командиры частей – бывший поручик Иван Мамайлов и Яков Винглинский, хотя и были вызваны в левоэсеровский штаб на совещание, не выразили горячего желания поддержать лидеров ПЛСР с оружием в руках (Винглинский даже был задержан). Не удалась и попытка разагитировать и склонить на свою сторону латышских стрелков.

Таким образом, левые эсеры располагали крайне незначительными, сугубо партийными силами. И в этом плане их самым большим подспорьем оказался Боевой отряд ВЧК, насчитывавший около тысячи штыков. Своеобразный «спецназ» ВЧК под командованием убежденного левого эсера Дмитрия Попова был весомой силой и в принципе был способен на преторианский переворот. Как удачно выразился Мстиславский, «долго уговаривать Попова «прикрыть ЦК» не пришлось».

После того как в полном соответствии с решениями высших партийных органов Блюмкин и Андреев убили германского посла, а потом укрылись в левоэсеровском штабе, собравшиеся тут же, в особняке Морозовых в Большом Трехсвятительском переулке, руководители партии сошлись на том, чтобы Спиридонова отправилась на съезд Советов для заявления о принятии левыми эсерами ответственности за убийство Мирбаха.

Как только она с трибуны съезда изложила мотивы теракта, коммунисты-большевики внезапно удалились из Большого театра под предлогом фракционного совещания, а остальные делегаты оказались в положении заложников. В ответ на это левые эсеры арестовали Дзержинского, прибывшего в поисках убийц Мирбаха прямо в особняк Морозовых, где находился в том числе и штаб Попова. Кроме того, левые эсеры заняли здания ВЧК на Лубянке и Центрального телеграфа на Мясницкой, развернув агитацию в казармах красноармейских частей, дислоцировавшихся по соседству с контролируемым ими районом.

Впрочем, «штаб обороны партии» фактически бездействовал. Оказалось, что ключевое слово в названии штаба – «оборона». Своей пассивностью и нерешительностью левоэсеровское выступление больше всего напоминало стояние декабристских полков на Сенатской площади в 1825 году. Левые эсеры с самого начала нацеливались на вялотекущий переворот и не были психологически готовы к решительным действиям (за исключением отдельных фигур). Этим объясняется и то, что солдаты получили приказ окапывать бульвары и переулки на подступах к Большому Трехсвятительскому. Наступательных же операций левые эсеры не проводили, поскольку не считали свое выступление направленным на вооруженное свержение правящей партии и рассматривали его всего лишь как самооборону.

Между тем большевики сразу стали действовать решительно. Обычным солдатам из частей Московского гарнизона лидеры РКП(б) не доверяли и поэтому срочно вызвали в Кремль комиссара Латышской стрелковой дивизии Карла Петерсона, наркома юстиции Петра Стучку и еще одного влиятельного латыша из числа делегатов съезда Советов – Карла Данишевского. Последнему вместе с начдивом Иоакимом Вацетисом было поручено организовать зачистку Москвы от левых эсеров.

Вацетис разделил части на три группы войск. Одна из них (1-й Латышский стрелковый и Образцовый полки с артиллерией) была сосредоточена у храма Христа Спасителя, другая (2-й Латышский стрелковый полк и курсанты артиллерийских училищ с четырьмя орудиями) – у стен Страстного монастыря, а третья группа (латышские стрелки из 3-го полка дивизии) – на Таганке. Также одна из рот 9-го Латышского стрелкового полка была выдвинута из Кремля на Варварку, а вторая – на Ильинку.

Поповцы же так и не получили приказа о наступлении. Бой с латышскими стрелками продолжался несколько часов, и в итоге часть поповцев сложила оружие. Впрочем, находившиеся в отряде боевики под прикрытием броневиков «Гарфорд» вывели партийное руководство в район Курского вокзала, где левые эсеры намеревались захватить подвижной состав. Но и этот план не удался. Бросив в районе вокзала два орудия и один бронеавтомобиль, около 300 поповцев ушли из Москвы по Владимирскому шоссе. Вскоре преследовавшим их войскам удалось заблокировать отступавших. После непродолжительного боя деморализованные «мятежники» сдались.

Послесловие к выступлению

Уже 7 июля для расследования событий была создана Особая следственная комиссия (ОСК) во главе с Петром Стучкой. При этом главный чекист страны Дзержинский в расследовании не участвовал. Он написал заявление об отставке с поста председателя ВЧК ввиду того, что является «несомненно одним из главных свидетелей по делу об убийстве германского посланника гр. Мирбаха».

Задержанные в Большом театре и в помещении Крестьянской секции ВЦИК 517 левых эсеров и им сочувствующих были разделены на три категории. Большую часть арестованных освободили уже через несколько дней, в период с 10 по 13 июля, после заполнения анкет ОСК об отношении к «мятежу». Достаточно быстро обрели свободу и 444 пленных поповца: их перевели в другие части Красной армии.

В те июльские дни вооруженные столкновения происходили не только в Москве. Вечером 7 июля после непродолжительного, но кровавого боя была разоружена Петроградская боевая организация левых эсеров, базировавшаяся в бывшем Пажеском корпусе на Садовой улице. Все задержанные в Северной столице также вскоре были освобождены, дела в отношении них закрыты. Было принято политическое решение о сохранении в составе Советов и на командных должностях в Красной армии тех левых эсеров, которые официально отреклись от позиции своего ЦК и осуждали убийство Мирбаха. Все же солидарные с ЦК ПЛСР и колеблющиеся отныне изгонялись из Советов.

В сентябре 1918 года Стучка освободил последних арестантов, доведя до суда только двоих – Спиридонову и Саблина. 27 октября Верховный революционный трибунал вынес им приговор (один год тюремного заключения), но уже 29-го числа они были амнистированы ВЦИК. При этом, несмотря на начавшуюся Ноябрьскую революцию в Германии, трибунал заочно приговорил восьмерых членов ЦК, Блюмкина, Андреева, а также изготовившего для них бомбы Якова Фишмана (будущего начальника Военно-химического управления РККА) к трем годам заключения, а Попова объявил «врагом трудящихся, стоящим вне закона» и подлежащим при поимке расстрелу (что и произошло в 1921 году).

Так что это было? Три десятилетия, потраченные автором на изучение темы, позволяют со всей уверенностью утверждать, что никакой «провокации ВЧК» с убийством Мирбаха, конечно же, не было. Романтики революции, левые эсеры сами стремились к «выпрямлению», как они говорили, советской внешней и внутренней политики, возвращению лозунгов Октября, отказу от пресмыкания перед германским империализмом и пресечению натравливания рабочих и батраков на крестьян среднего достатка. Своими предполагаемыми союзниками они считали левых коммунистов в Советской России и спартаковцев в Германии. А большевистский агитпроп, воспользовавшись их авантюристскими замашками, немедленно объявил левых эсеров «агентами» Антанты.

Что же касается Дзержинского, то его истинная роль в этом странном мятеже и по сей день остается загадкой. В одном из рассказов Блюмкина о событиях 6 июля (он делал сообщение на заседании исторической секции Дома печати в марте 1921 года, запись секретаря секции) есть и такой эпизод: «Разговор [о подготовке к убийству Мирбаха. – Я. Л.] проходил в кабинете председателя ВЧК. По окончании его Александрович и Блюмкин заметили, что за ширмами спит Дзержинский. Они испугались, что он слышал разговор; однако выяснилось, что он крепко спал и ничего не слышал». Впрочем, кто знает, может быть, сон Железного Феликса и в этот день был весьма чуток. Просто убежденный левый коммунист, принципиальный противник мира с кайзеровской Германией и к тому же человек, чья малая родина, Польша и Виленский край, была оккупирована немцами, он решил не мешать Блюмкину. Полностью исключать такой сценарий было бы слишком самонадеянно.

«Об убийце графа Мирбаха»

июля 6, 2018

Написанный 7 марта 1920 года на основе беседы с исполнителем теракта Яковом Блюмкиным очерк Виктора Сержа, хранящийся в архиве Дома Плеханова Российской национальной библиотеки (АДП РНБ), был атрибутирован и переведен совсем недавно. Фактически этот источник еще не введен в научный оборот. Машинописный 17-страничный документ на французском языке отложился в собрании историка, библиографа, философа-анархиста, автора трудов по истории международного революционного движения Ивана Сергеевича Книжника-Ветрова (1878–1965). В описи документ озаглавлен: «Об убийце графа Мирбаха в 1918 г. с.-р. Блюмкине. Статья неустановленного лица».

Известно, что сюжет об убийстве Мирбаха и неудачном выступлении левых эсеров 6 июля 1918 года, приведшем к их политической смерти, очень интересовал деятеля Коминтерна, французско-русского журналиста и писателя Виктора Сержа (Виктора Львовича Кибальчича, 1890–1947), с юных лет связанного с эсерами и анархистами. В основе его известной книги «От революции к тоталитаризму. Воспоминания революционера» лежат записи, которые он вел на протяжении всей своей жизни. Одной из таких записей и является очерк о встрече с Блюмкиным.

Сходство документа из фонда Книжника-Ветрова (вплоть до прямых текстуальных совпадений) с содержащимся в мемуарах Сержа описанием беседы с Блюмкиным, которая состоялась во 2-м Доме Советов (бывшей гостинице «Метрополь»), позволяет точно установить его авторство. «Я знал и любил Якова Григорьевича Блюмкина с 1919 года», – писал Серж в воспоминаниях. Предлагаем вниманию читателей журнала «Историк» отрывки из недавно обнаруженного в архиве Дома Плеханова очерка.

Казнь посла Германии графа Мирбаха (Москва, 6 июля 1918 года)

…Яков Григорьевич Блюмкин роста скорее высокого, с желтовато-бледным лицом, обрамленным шкиперской бородкой, густой и коротко подстриженной. Орлиный нос, рот несколько великоват, с тонкими губами, подвижный и выразительный. Слегка удлиненные черные глаза смотрят прямо и пристально. Голова красивой, правильной формы. Быть может, такое впечатление создают прическа и бородка? Он похож на романтика 1830-го или 1848 года. На участника тех восстаний, пламенных и рыцарственных поэтов. Он в расцвете лет: ему не более тридцати. Его подруга, заурядная молодая женщина, черноволосая, с правильными чертами лица, рассеянно слушает наш разговор. <…>

Мы говорили о покушении 6 июля. <…> «Этот акт был необходим. Последующие события доказали, что мы были правы… Впрочем, сразу после него, какой бы гнев ни поднялся против нас, атмосфера словно очистилась. V съезд Советов закрылся, совершенно подавленный… А потом стало понятно, что мы смыли пятно с революции…» <…>

– Мы прежде всего хотели, – продолжал Яков Григорьевич, – очистить атмосферу после позорного договора, показать миру, что наша революционная мощь не ослабла… И потом, мы точно знали, каким было внутреннее положение Германии. Мы знали, что она не могла развязать новую войну против России, так как находилась в преддверии краха. В этом отношении были совершенно правы мы, а не большевики, которые все поняли лишь гораздо позднее, а в тот момент оказались ослеплены военным всесилием Германии. Мы хотели показать, что она больше не могла отомстить ни за одно оскорбление. Мы рассчитывали также на эффект, который покушение произведет в Германии, ибо там следовало ускорить процесс внутреннего распада, который с каждым днем приближал революцию… <…>

Он взял со стола маленькую фотокарточку в темной деревянной рамке – фото молодого человека с открытым лицом рабочего, твердым, немного тяжеловатым подбородком, определенно блондина…

«Андреев, – произнес Яков Григорьевич, – мой товарищ по 6 июля. Потом он был убит на Украине, где работал, кажется, в штабе армии партизан-анархистов Махно».

Мой собеседник хочет в нескольких словах рассказать мне о том трагическом 6 июля. Я вспоминаю небольшой особняк в Денежном переулке, где тогда находилось посольство Германии. Улица, пролегающая среди садов, такая спокойная и приятная летом, с богатыми домами и особняками, как правило одноэтажными, где прежде жили очень богатые люди; посольство с кованой железной оградой, над которой нависала густая зеленая листва, небольшое элегантное здание из тесаного камня, темноватый подъезд, выложенный мраморными плитами вестибюль, а затем великолепный холл в полуготическом, полурусском стиле, вызывающий в памяти старинные палаты Кремля: деревянная резьба, высокая галерея на уровне второго этажа, гобелены – и перед входом в парадную гостиную дверной тамбур, служивший для оповещения о посетителях… <…>

Сюда приехали на автомобиле Андреев и Блюмкин 6 июля 1918 года, около 3 часов дня.

– У нас были бумаги, изготовленные в ЧК (Чрезвычайной комиссии по борьбе с контрреволюцией), разумеется фальшивые, которые уполномочивали нас вести переговоры с графом Мирбахом… Но он нам не доверял. Четверть часа нам пришлось настаивать на встрече. Впрочем, мы сами создали себе трудности, предупредив его по телефону, чтобы он никого не принимал, не посоветовавшись предварительно с председателем ЧК Дзержинским. Мы опасались какого-нибудь неудачного покушения, которое бы все испортило… Мне пришлось настаивать на встрече. Мы пришли по делу огромной важности, касавшемуся семьи посла… Предлог был неплох, поскольку за шпионаж только что арестовали лейтенанта Мирбаха, племянника или кузена графа. Разговор происходил в гостиной, окна которой выходили на улицу…

Красивый зал, отделанный светлым мрамором в розовых, тускло-гранатовых, оранжевых, ореховых тонах… Он с тех пор не изменился. Цветы и аллегорические фигуры, голубая роспись потолка сохранили яркость. Вдоль стен стояли кресла с высокими спинками в сильно модернизированном старорусском стиле, обитые красивой гранатовой и светло-желтой тканью. Неподалеку от окна такой же диван с деревянной резьбой по бокам, представляющей сладострастные фигуры обнаженных женщин под легкими покрывалами. Зал богато убран, очень светлый… Повреждения от взрыва бомбы так и не ликвидированы. Лепнина на потолке отбита, мраморные уголки посечены осколками; на стыке стен видны трещины. На полу – красно-коричневое пятно. Возможно, кровь – Андреев и Блюмкин находились в этом зале, когда посол, уступив их настояниям, вышел к ним и позвал в кабинет по соседству.

Они расселись вокруг стола: граф Мирбах, один из его секретарей, немецкий офицер, два террориста. И именно тогда, рассказывал Блюмкин, настал самый тревожный момент. У Андреева в кармане была граната, но, если бы он протянул за ней руку, это привлекло бы внимание присутствующих, которые пристально наблюдали за ним. Нужно было ждать подходящего момента. Разговор затягивался, посол начал нервничать и выказывал безразличие к судьбе арестованного шпиона Мирбаха…

«Так продолжалось двадцать минут, – вспоминал Яков Григорьевич, – двадцать адских минут. Все время я смотрел этому человеку в глаза, говорил весомо, вежливо, искал один предлог за другим, напрягал воображение, добавляя новые подробности, – и все время меня неотступно занимала мысль: я должен убить его, убить, убить…»

Наконец Блюмкин нашел предлог, чтобы достать свой портфель, резким движением открыл его со словами: «Смотрите, вот документ, который…» – достал оттуда браунинг и открыл огонь по послу.

Присутствующих тут же охватила паника. Секретарь и офицеры сразу попытались найти укрытие, спрятаться за мебелью, покинуть комнату. Пока они, «распластавшись по ковру», ползли к двери, граф Мирбах поднялся из-за стола и метнулся через зал к выходу. Он был ранен и упал, не достигнув цели. Андреев бросил бомбу, но она не взорвалась. Блюмкину пришлось рвануться вперед, схватить ее и со всей силы бросить второй раз на пол. И в эту минуту он увидел обращенный к нему умоляющий, отчаянный взгляд человека, лежавшего у его ног, полумертвого, который сейчас будет разорван в клочья…

От взрыва вдребезги разлетелись стекла. Блюмкина выбросило в окно. Андреев уже был снаружи. При падении Яков Григорьевич сломал ногу. Ранее оба террориста условились о том, что если один будет ранен, то другой прикончит его и будет думать только о своем спасении. Но Андреев твердо решил помочь товарищу, которому пуля, выпущенная часовым, угодила в бедро. Им обоим удалось бежать. Автомобиль унес их прочь под свист пуль. Погони, по сути, не было, слишком велика оказалась паника.

* * *

В тот же день Ленин был на месте. Дзержинский хотел арестовать Марию Спиридонову и комитет эсеров, но сам был разоружен и взят под стражу: с этого момента события развивались неотвратимо, вплоть до исчезновения партии левых эсеров с политической сцены.

– Но вы, по крайней мере, должны были подумать о возможности подобных последствий? – спросил я.

– Разумеется… Только нам нечего было терять. Мирбах с каждым днем все больше наглел, держался победителем, в центре Москвы вел себя как диктатор и после казни Эйхгорна [ошибка памяти, убийство немецкого фельдмаршала Германа фон Эйхгорна произошло 30 июля 1918 года. – Я. Л.] хотел уничтожения нашей партии. Он уже почти добился этого от Совета народных комиссаров – и угрозами, и политическими средствами. Он потребовал выдачи организаторов покушений на Украине. Если совесть большевиков и возмущалась, это вполне соответствовало их интересам как правящей партии, которая хотела властвовать единолично… Короче, обоснованно или нет, но мы полагали, что нас вот-вот разгромят…

Хотя в интересах революции, благо которой является высшим законом, Яков Григорьевич работал и работает с большевиками, в глубине души он относится к ним с непримиримой враждебностью…

Москва, 7 марта 1920 г.

АДП РНБ. Ф. 352. Оп. 1. Д. 1187. Л. 1–17. На фр. яз. Пер. Ю.В. Гусевой

Белое дело черного барона

июля 6, 2018

В одной из самых популярных песен о Красной армии, впервые исполненной в 1920 году, барону Врангелю была посвящена ключевая строка:

Белая армия, черный барон

Снова готовят нам царский трон,

Но от тайги до британских морей

Красная армия всех сильней.

Русский немец

В России Врангелей причисляли к немецкому (остзейскому) дворянству, хотя их предки происходили из Дании. Первый из них, Туки Вранг, служил в 1219 году в гарнизоне основанного датчанами Ревеля, нынешнего Таллина. От Вранга пошел разветвленный род, потомки которого жили в Швеции, Дании, Австрии, Пруссии, Голландии, Испании и России, сражаясь за своих монархов – порой друг против друга.

Уже в XIX веке один из родственников «черного барона», генерал Александр Евстафьевич Врангель, взял в плен Шамиля, другой – адмирал Фердинанд Петрович Врангель – открыл в Северном Ледовитом океане остров, носящий его имя. Были в роду и те, кто изменил военному делу, в том числе Николай Егорович Врангель, ставший успешным финансистом. В 1877-м он женился на Марии Дмитриевне Дементьевой-Майковой, а через год в Новоалександровске (ныне Зарасай в Литве) родился их первенец Петр. Тогда же из-за рискованных операций с военными поставками отец будущего генерала разорился, едва не попав под суд; пришлось уехать в Ростов-на-Дону и начать там новое дело.

Маленькие Врангели (в семье родилось еще два сына) росли как все дворянские дети: игры, гувернеры, домашний театр. Отец вспоминал: «У моего старшего сына была одна бросающаяся в глаза способность – быть верховодом над маленькими мальчиками и девочками и подчинять их своей воле. Другой сын любил дрессировать котов… и мог бы, наверно, стать соперником известного Дурова». Этот другой, Николай, стал искусствоведом, основал журнал «Старые годы» и ушел из жизни в 1915-м, руководя санитарным поездом. Младший брат Всеволод умер в детстве от дифтерита – эта трагедия заставила семью покинуть Ростов и перебраться в столицу. Там Николай Врангель, пользуясь знакомством с министром финансов Сергеем Витте, быстро разбогател: бакинские нефтепромыслы и добыча золота в Сибири принесли ему миллионы.

Поступивший в Горный институт Петр стал завидным женихом, к тому же он был высок (почти два метра), строен, имел безупречные манеры. Однако романов не заводил – то ли из-за моральных убеждений, то ли потому, что все свое внимание уделял карьере.

После института он поступил в лейб-гвардии Конный полк, где по традиции служили все Врангели, но пробыл там только год, уйдя на чиновничью службу. Однако с началом Русско-японской войны Петр вернулся в армию – уже навсегда. Он оказался в казачьем полку, сражавшемся в Маньчжурии. В июле 1904-го его наградили за храбрость орденом Святой Анны, а в годы Первой русской революции (и за ее подавление) – орденом Святого Станислава. Потом он возвратился в свой Конный полк, к позабытой уже светской жизни столицы. Старый друг генерал Павел Шатилов, в Гражданскую войну бывший начальником штаба армии Врангеля, вспоминал о нем: «Это был любивший общество светский человек, прекраснейший танцор и дирижер на балах и непременный участник офицерских собраний… Он обыкновенно не воздерживался высказывать откровенно свои мнения, почему уже тогда имел недоброжелателей». В 1907 году Врангель поступил в Николаевскую академию Генерального штаба и тогда же женился. Его избранница – фрейлина Ольга Михайловна Иваненко – была не только дочерью богатого помещика, но и признанной красавицей. Их брак оказался долговечным, в нем родилось четверо детей. Все они – Елена, Петр, Наталья и Алексей – прожили долгую жизнь, дождались конца советского строя, но на родину так и не вернулись.

Окончив академию, Врангель продолжил службу в Конном полку и вместе с ним в чине ротмистра отправился на фронт Первой мировой войны. Уже 6 августа 1914 года у деревни Каушен в Восточной Пруссии он возглавил атаку на немцев. Под ним убили коня, но эскадрон под его началом захватил две пушки, за что Врангель получил орден Святого Георгия IV степени. В следующем году он, уже полковник, был награжден золотым Георгиевским оружием за рейд в тыл противника в Литве. Осенью его перевели на Юго-Западный фронт командиром полка, дав такую характеристику: «Выдающейся храбрости. Разбирается в обстановке прекрасно и быстро, очень находчив». В 1916 году Врангель со своим полком участвовал в знаменитом Брусиловском прорыве в австрийской Галиции. Подчиненные его любили: он не садился ужинать, пока не убедится, что все солдаты накормлены, а спать ложился последним, обязательно проверив посты. При этом был строг, требовал точного выполнения приказов и говорил: «Если офицер отдал приказание и оно не выполнено, он уже не офицер».

Против красных… и белых

В январе 1917-го Врангеля произвели в генерал-майоры: его карьерный рост был самым быстрым в русской армии. В Кишиневе, где стоял его полк, он без особого удивления узнал о Февральской революции. «Они не могут править, потому что не хотят, – говорил Врангель о Романовых. – Они потеряли вкус к власти».

Шокированный, как и многие офицеры, приказом № 1, поставившим армию под контроль солдатских комитетов, он еще пытался выполнять свой долг; в июле командовал 7-й кавалерийской дивизией на Юго-Западном фронте. Врангель разделял взгляды генерала Лавра Корнилова, но не принял участия в его выступлении, считая это дело заведомо провальным. После большевистского переворота барон уехал с семьей на свою дачу в Ялте, откуда собирался бежать за границу. Там его арестовали красные матросы, но жена отправилась в тюрьму вместе с ним. Председатель ревтрибунала великодушно заявил: «Не у всех такие жены – идите оба, вы свободны!»

Скоро Крым заняли немцы, и Врангель уехал сначала в Киев, а потом в Екатеринодар (ныне Краснодар), где генерал Антон Деникин собирал Добровольческую армию. Оставаясь ярым врагом большевистской власти, Врангель не нашел общего языка и с белыми, а точнее – с их лидерами. О Деникине барон вспоминал: «Говоря с войсками, он не умел овладевать сердцами людей. Самим внешним обликом своим, мало красочным, обыденным, он напоминал среднего обывателя. У него не было всего того, что действует на толпу, зажигает сердца и овладевает душами». Врангель не одобрял упрямой приверженности Деникина лозунгу «единой и неделимой России», выступая за союз с украинскими, кавказскими и прочими националистами в борьбе против большевиков. Расходились они и в стратегических военных вопросах: так, летом 1919 года главнокомандующий Вооруженными силами Юга России Деникин хотел наступать на Москву, чтобы одним махом покончить с красными, а Врангель – идти на соединение с силами Верховного правителя России Александра Колчака.

Но не барон определял тогда стратегию белых. Еще в 1918-м во главе 1-й конной дивизии он выступил в поход на Кубань. Врангель действовал быстро и беспощадно, пленных не брал (впрочем, в годы Гражданской войны так поступали и белые, и красные), грабителей и дезертиров безжалостно вешал. Серия кавалерийских атак привела к падению советской власти на всем Северном Кавказе, после чего барон стал командующим Кавказской армией. В начале 1919 года он едва не умер от сыпного тифа, долго лечился, а потом возглавил поход на Царицын для соединения с Колчаком. В июне его армия взяла город, но Колчак к тому времени уже был отброшен красными за Урал.

Деникин, обвинив Врангеля в провале его плана, настоял на участии барона в походе на Москву. Это распыляло силы белых, которым пришлось наступать сразу в пяти направлениях. Войска под командованием Врангеля двигались по Волге на север, но далеко не ушли: красные организовали контрнаступление и отбросили части Добровольческой армии к Харькову, который барону поручили оборонять. Тут у него возник другой план – отправиться в Европу и потребовать у Антанты помощи для борьбы с большевиками. Белой армии он предлагал пока закрепиться в Крыму. Деникин это предложение отверг и отстранил Врангеля от командования. Вскоре белые и в самом деле отступили в Крым; барон попытался захватить власть на полуострове, но потерпел неудачу и отбыл в Константинополь, предоставив оборонять Крым своему сопернику – генералу Якову Слащову.

Деникин отправил Врангелю вслед гневное письмо: «Для подрыва власти и развала Вы делаете все, что можете… Пусть Бог простит Вас за сделанное Вами русскому делу зло». Однако уже весной 1920 года Деникин понял, что ошибался. Теперь Врангель многим представлялся единственным человеком, способным сплотить остатки белых сил и продолжить борьбу. Так считали и британские власти, спешно переправившие барона в Крым, где он 22 марта (4 апреля) сменил Деникина на посту главнокомандующего.

Суровыми мерами восстановив порядок в деморализованной армии, он отбил атаки красных и двинулся в причерноморские степи, навстречу наступавшим на Киев полякам. Попытался создать союз с националистами Украины и Кавказа, одобрил федеративное устройство России, принял наконец закон о передаче земли крестьянам. Но все эти меры явно запоздали, а помощь извне вовремя не пришла. Польское наступление было отбито, а англичане преследовали свои цели, посоветовав Врангелю напоследок договориться с большевиками «о достойных условиях сдачи». Договариваться, разумеется, ни одна из сторон не собиралась. В ноябре 1920 года Красная армия преодолела перекопские укрепления и ворвалась на полуостров. В сложнейших условиях Врангель сумел эвакуировать из Крыма 150 тыс. человек, но многие тысячи пришлось оставить – практически на верную смерть. Сам главнокомандующий покинул город 14 ноября; перед этим он встал на колени и трижды поцеловал родную землю, которую ему не суждено было больше увидеть.

После России

По решению стран Антанты, оккупировавших тогда Константинополь, русским беженцам выделили для проживания пустынный полуостров Галлиполи. Военные жили в палатках, получая от союзников скудный паек; гражданские постепенно перебрались в город, зарабатывая на жизнь кто чем мог – мелочной торговлей, проституцией, знаменитыми тараканьими бегами. Врангель с семьей поселился на яхте «Лукулл», которую ему разрешили покидать только в штатском костюме; знаменитую черкеску пришлось снять. План «черного барона» был прост: сохранить армию до момента, когда власть большевиков начнет рушиться, а потом снова двинуться в Крым и оттуда в Москву. Барон не хотел замечать, что советская власть, победив своих врагов, укрепляется с каждым годом, тогда как его голодающая армия тает и все смелее за границей действуют большевистские агенты. Вскоре он вместе с остатками армии перебрался в Королевство сербов, хорватов и словенцев, будущую Югославию, власти которой (как и соседней Болгарии) согласились приютить русских «братушек».

В 1922 году барон вместе с 2 тыс. русских беженцев обосновался в сербском городе Сремски-Карловцы. Там с ним встретились чудом выжившие и бежавшие из России родители (мать всю Гражданскую войну умудрилась проработать под своей фамилией в ставшем музеем Аничковом дворце в Петрограде). Пытаясь сплотить эмиграцию, Врангель в 1924 году создал Русский общевоинский союз (РОВС), в который по всей Европе вступали солдаты и офицеры бывшей царской армии. Он подчинил союз великому князю Николаю Николаевичу – претенденту на трон, но отказался от лозунга восстановления монархии, чтобы не отталкивать республиканцев (их было немало и среди военных).

ГПУ (а потом ОГПУ), считавшее барона главным врагом, не раз ставило задачу его устранения. Еще в 1923 году на его виллу в Сремски-Карловцах под видом французских репортеров пытались проникнуть киллеры во главе со знаменитым Яковом Блюмкиным, в чьем кофре вместо кинокамеры лежали гранаты и пистолеты. Покушение сорвалось только потому, что «французов» не пропустила бдительная охрана. Как и прежде, не меньше хлопот барону доставляли свои, особенно зампред РОВС генерал Александр Кутепов, требовавший активных действий в борьбе с большевиками (в том числе терактов, против которых выступал осторожный Врангель). В конце концов раздоры генералов утомили их «верховного вождя» Николая Николаевича, и он отказал союзу в финансировании. Барону пришлось отправиться в Брюссель, где его взяли горным инженером в одну бельгийскую фирму, а Ольга Михайловна открыла шляпную мастерскую.

Нудная работа увлекала Врангеля гораздо меньше, чем война, его неиссякаемая ранее энергия таяла. Видный деятель РОВС Алексей фон Лампе писал после встречи с ним в октябре 1927 года: «…его настроение на этот раз показалось мне мало энергичным, пассивным», от «многих дел и дрязг… он в стороне не только на словах, но и в душе». Врангель тосковал еще и потому, что не мог помочь тем солдатам и офицерам белой армии, что по-прежнему верили ему и жили впроголодь в чужой, равнодушной Европе. В 1928 году он обратился к ним в новогоднем воззвании: «Час падения советской власти недалек. Наши силы понадобятся родине, и тем ценнее будут они, чем сплоченнее сохранится наша спайка, чем крепче останется дух». Но недалек оказался час смерти самого барона: в марте у него внезапно поднялась температура, его состояние ухудшалось с каждым днем. Врачи диагностировали сначала инфлюэнцу, потом скоротечный туберкулез. Мать Врангеля, дежурившая у постели сына вместе с его женой, вспоминала: «Его силы пожирала 40-градусная температура… Он метался, отдавал приказания, порывался вставать. Призывал секретаря, делал распоряжения до мельчайших подробностей».

Утром 25 апреля 1928 года Врангель скончался, прошептав: «Боже, храни армию!» Многие обвиняли в его смерти чекистов; дочь Наталья утверждала, что отца отравил брат его денщика, приехавший из России. В это можно поверить, ведь агенты советской разведки впоследствии убили преемников Врангеля на посту председателя РОВС – Кутепова и Евгения Миллера. Но более вероятно, что барон умер своей смертью: в последние годы он часто болел, эмигрантские скитания и склоки подорвали здоровье. Его похоронили в Брюсселе, но уже через год перенесли прах в русскую церковь Святой Троицы в Белграде. На предложение перезахоронить Врангеля в Москве его внук Петр Базилевский ответил, что это невозможно, пока «почетное место рядом с Кремлем занимают Ленин и Сталин». Без сомнения, такую не терпящую компромиссов твердость одобрил бы «черный барон», проявлявший ее всю свою жизнь.

«Левая политика правыми руками»

июля 6, 2018

После свержения монархии в 1917 году на Крым, как и на остальные регионы бывшей Российской империи, распространилась власть Временного правительства. После Октябрьского переворота полуостров оказался под контролем созданного там военно-революционного комитета, затем – после оккупации немецкими войсками – в Крыму на время воцарилось марионеточное правительство Матвея (Магомета) Сулькевича, ориентировавшегося на Германию. Сразу после признания Германией поражения в Первой мировой войне, в середине ноября 1918 года, Сулькевич сложил полномочия. Новое краевое правительство возглавил феодосийский землевладелец и предприниматель кадет Соломон Крым. Тогда в состав правительства вошли и другие известные кадеты: Максим Винавер стал министром иностранных дел, а Владимир Набоков (отец знаменитого писателя) – министром юстиции.

Весной 1919 года власть на полуострове вновь перешла в руки большевиков. И опять ненадолго. Уже летом 1919-го Крым оказался под контролем белых. В апреле 1920 года главнокомандующий Вооруженными силами Юга России (ВСЮР) генерал-лейтенант Антон Деникин, один из основателей Белого движения, «сдал команду» генерал-лейтенанту барону Петру Врангелю.

Став правителем Юга России, Врангель явился, пожалуй, единственным белым генералом, развернувшим на контролируемой им территории масштабные преобразования, затрагивавшие коренные интересы широких слоев населения. Все его предшественники делали ставку в первую очередь на военную победу над красными и поэтому откладывали реформы «до решения Учредительного собрания». Он же всерьез взялся за общественное переустройство, что позволяет оценивать не только его слова, но и дела.

«Врангель считал, что Крым нужно сделать своеобразным примером для всей страны, продемонстрировав всем, что можно наладить совсем другую жизнь, нежели в Советской России, – жизнь без голода, ВЧК и красного террора», – говорит профессор Василий Цветков. Впрочем, время играло против него. Белые в Крыму продержались до середины ноября 1920 года: когда части Красной армии под командованием Михаила Фрунзе прорвали оборону на Перекопе, врангелевцам ничего другого не оставалось, кроме как либо сдать оружие, либо покинуть родину.

Наследник Деникина

– Как складывались отношения Деникина с будущим правителем Юга России бароном Врангелем?

– Хотя в июне 1919-го Деникин подчинился адмиралу Александру Колчаку как Верховному правителю России, на юге страны конкурентов у него в качестве руководителя Белого движения не было до конца этого года. Разногласия с Врангелем у него возникали, но они не тревожили главнокомандующего ВСЮР, поскольку касались главным образом военных вопросов. В частности, Врангель считал, что наступать надо на соединение с Колчаком, хотя летом 1919-го сделать это было уже невозможно, поскольку колчаковские войска отступали. Деникин выбрал северное направление, поставив перед своей армией задачу прорваться к Москве.

Серьезные конфликты между Деникиным и Врангелем начались после провала похода на Москву. Деникин связывал все усиливавшееся напряжение в отношениях с честолюбием барона, а тот, в свою очередь, утверждал впоследствии, что не мог терпеть развала в тылу. Врангель писал рапорты, которые потом распространялись на фронте и в тылу и использовались для агитации в его пользу.

Деникин стал терять популярность. Этому способствовали и военные поражения. К началу 1920 года, после сдачи Новочеркасска и Ростова-на-Дону, ВСЮР оказались разделены на три части: первая находилась под Одессой (генерал-лейтенант Николай Шиллинг), вторая – в Крыму (генерал-майор Яков Слащов), третья – на Кубани (здесь были сосредоточены основные силы Добровольческой, Донской и Кубанской армий во главе с самим Деникиным). Но еще в ноябре 1919-го командующим Добровольческой армией Деникин назначил Врангеля. Очевидно, что главком действовал по принципу: «Ты хотел этой должности – вот и командуй. Посмотрим, что получится».

– Получилось?

– Врангель начал перегруппировку частей армии, отступавшей после провала деникинского похода на Москву. Рассчитывал, что это даст эффект, но ошибся. Ситуация только ухудшилась. Одни полки белых попали под удар красных, другие – в окружение в Донбассе. За Дон из всей Добровольческой армии отошел лишь один корпус. Поскольку этим 1-м армейским корпусом командовал генерал-лейтенант Александр Кутепов, Врангель оказался не у дел. Его новые рапорты стали принимать оскорбительный для Деникина характер. После таких – откровенно оппозиционных – действий главнокомандующий ВСЮР отправил Врангеля в отставку. Тот покинул Россию и уехал в Константинополь.

– При каких обстоятельствах он потом вернулся?

– Врангеля продвигали правые политики во главе с Александром Кривошеиным, в свое время занимавшим пост главноуправляющего землеустройством и земледелием, соратником Петра Столыпина. Правые вообще были недовольны «засильем кадетов-либералов» при Деникине. Они считали Врангеля монархистом. В принципе у Деникина был бы еще шанс сохранить должность главнокомандующего ВСЮР, если бы его войска оставались на Кубани. Однако удержаться там не удалось. Кубанские казаки не стремились на фронт, мобилизации опаздывали. Во время эвакуации частей ВСЮР из Новороссийска Деникину доставили рапорт Кутепова, выражавшего косвенное недоверие главкому в связи с его способностью хорошо организовать переезд в Крым 1-го добровольческого корпуса. А еще Деникину донесли, что высшие офицеры-дроздовцы (офицеры полка, который носил имя своего создателя генерал-майора Михаила Дроздовского), утратившие веру в успех Белого дела, зондируют почву для перехода на службу Королевству сербов, хорватов и словенцев, которое образовалось после распада Австро-Венгрии.

Все эти факторы в совокупности, а также утрата поддержки со стороны Антанты сильно повлияли на Деникина. По свидетельствам очевидцев, пережив большой психологический стресс, в марте 1920 года он решил, что пора уходить. Деникин не назвал имени своего преемника. Для выбора нового главнокомандующего 22 марта (4 апреля) в Севастополе был созван Военный совет. Традиция проводить такого рода советы существовала в русской армии с петровских времен. Так на высокую должность был избран харизматичный генерал-лейтенант Врангель, получивший большинство голосов.

Реформы «крымского хана»

– Претерпела ли при Врангеле изменение структура органов государственной власти по сравнению с тем, что было при Деникине?

– Да. Был более четко реализован принцип военной диктатуры, при которой решающее слово при утверждении законов оставалось за Врангелем. Являясь главнокомандующим ВСЮР, он получил также титул правителя Юга России. Но Врангель позиционировал себя не в качестве преемника Колчака или Деникина, а в качестве регионального лидера – условно говоря, «крымского хана». При нем было сформировано правительство Юга России. У Деникина было Особое совещание, которое иногда называли правительством, но все-таки оно являлось совещательным органом, который только обсуждал, а не утверждал законопроекты. Правительство при Врангеле имело больше самостоятельности: его статус повысился. Во главе министров стоял Кривошеин. Начальником штаба врангелевской армии стал генерал-лейтенант Павел Шатилов.

Правительство Юга России создавалось с тем расчетом, что со временем в его состав войдут представители регионов. В частности, казачьи атаманы. В августе 1920 года Врангель подписал с казаками договор, по существу утвердив модель федеративного государства. Предполагалось, что, когда войска Врангеля окажутся на территории Украины, в состав правительства войдет и украинский представитель. Конечно, не Симон Петлюра. Впоследствии из представителей уездов, а не партий мог быть образован региональный парламент.

Перемены коснулись также нижних этажей властной пирамиды. Врангель и Кривошеин выступали за укрепление структур местной гражданской власти, основой которой в результате земской реформы стало волостное земство. Кривошеин отмечал, что эту идею поддерживал Столыпин, но не успел ее реализовать. Причем Врангель отстаивал создание чисто крестьянского земства по принципу: «Кому земля, тому и распоряжение земским делом».

– Какой социально-экономический курс проводило правительство Юга России? Отличалась ли чем-то принципиально внутренняя политика Врангеля от политики других белых режимов?

– Главными в Крыму стали земельная и земская реформы, связанные между собой. Суть первой реформы состояла в том, что был фактически признан захват земли крестьянами, произошедший в результате ленинского Декрета о земле.

Бывшие землевладельцы должны были получить компенсацию от государства, которое брало на себя роль посредника между помещиками и крестьянами. С захваченной земли крестьянин в течение нескольких лет обязывался отдавать государству с десятины одну двадцать пятую часть урожая. И рассчитываться с помещиками предстояло именно государству, которое на стабильной основе получало бы с крестьян зерно. Предполагалось, что проводить земельную реформу будут волостные и уездные земельные советы, выбранные из крестьян. Позже они должны были передать свои полномочия волостному и уездному земствам.

С экономической точки зрения эта земельная реформа была перспективной. Но требовались деньги, а ситуация с финансами у Врангеля была тяжелой. Деникинский рубль («колокольчик», как его называли из-за изображения на тысячерублевой купюре Царь-колокола) продолжал обесцениваться. Франция обещала займы, но их надо было чем-то обеспечивать. Решили обеспечить их зерном, часть которого вывезли французам. Однако произошло это лишь осенью. В результате французская помощь – и деньгами, и оружием – пришла поздно.

В целом Врангель проводил разумную политику. Но начатые им преобразования помимо денег требовали времени, хорошей подготовки и продуманной пропаганды. Если взять ту же земельную реформу, то убедить крестьян, что белые стали другими, в одночасье вряд ли было возможно. Крестьянину необходимо было это увидеть и почувствовать. А для начала хотя бы получить информацию о планах правительства.

– Сильно ли влияли на внутреннюю политику Врангеля представители кадетской партии?

– Нет. В Крыму считали, что кадеты дискредитировали себя неудачной политикой, проводившейся при Деникине. Намеченный правительством Кривошеина и другими бывшими царскими чиновниками курс точно и лаконично охарактеризовал Врангель: «Левая политика правыми руками».

Крым, Париж и Лондон

– Как строились отношения Врангеля с государствами Антанты? В какой степени он зависел от Лондона и Парижа?

– Отношения с англичанами Врангель быстро испортил, и в итоге никакой поддержки от Великобритании правительство Юга России не получало. Грубо говоря, барон англичан обманул. В начале 1920 года Великобритания попыталась выступить посредником, чтобы усадить за стол переговоров большевиков и Врангеля…

– С какой целью?

– Я не вижу здесь для англичан большой выгоды. Скорее всего, с их стороны это был пиар-ход с целью улучшения своего имиджа в мире. По примеру, быть может, президента США Вудро Вильсона, создавшего себе имидж «миротворца». Свой ультиматум с требованием в течение двух месяцев провести переговоры с большевиками англичане вручили Врангелю в Константинополе, когда тот готовился отплыть в Севастополь, чтобы принять власть от Деникина. Они рассчитывали, что барон договорится с Советской Россией о том, чтобы спокойно увести свою армию из Крыма. Врангель на словах пообещал начать переговоры. В апреле и мае серьезные боевые действия на подступах к Крыму действительно не велись. А летом Врангель неожиданно развернул наступление в Северной Таврии!

Англичане, поняв, что их обманули, разорвали отношения с правительством Юга России.

Иное дело французы. Париж проводил курс на создание Малой Антанты – буфера из государств, которые изолируют Советскую Россию и Германию. Главным звеном в этом буфере французам представлялась Польша. Кроме того, в составе Малой Антанты они видели прибалтийские страны, Румынию и Крымский полуостров. А для этого Франция должна была признать Крым как самостоятельное государственное образование. Врангелю удалось то, чего не смогли сделать Колчак и Деникин. В августе правительство Юга России де-юре признала Франция. В Крым с верительными грамотами был отправлен посланник граф Дамьен де Мартель.

– Это произошло после того, как в разгар Советско-польской войны Врангель, заявив, что Юзеф Пилсудский воюет не с «русским народом, а с советским режимом», сам начал наступление в Северной Таврии, а потом еще высадил десант на Кубани. Он действовал по своему сценарию или по французскому?

– Врангель с Польшей не подписал ни одного договора и действовал по собственному сценарию.

– Какую цель он преследовал? Летом 1920 года в разговоре с известным общественным деятелем, бывшим депутатом Государственной Думы Василием Шульгиным Кривошеин признал, что «одна губерния не может воевать с сорока девятью». На что же рассчитывал Врангель?

– Одной из главных причин было желание получить зерно, которое сосредотачивалось на элеваторах Северной Таврии еще с 1914 года. Однако более важной, на мой взгляд, представляется другая причина. По мысли Врангеля и Кривошеина, Крым призван был, образно говоря, стать той «катушкой», на которую «намотается» вся Россия. Иными словами, врангелевский Крым должен был продемонстрировать, что можно наладить совсем другую жизнь, чем в Советской России, – жизнь без голода, дороговизны, ВЧК и красного террора.

На территории Советской России оставалось много недовольных властью большевиков, существовало антисоветское подполье. Всем этим силам нужен был ориентир, к которому они могли бы стремиться. Иначе речь шла бы только лишь о спорадических восстаниях, которые большевикам нетрудно подавить. А вот если появится, как думали на Юге России, такой центр, к которому устремятся все антибольшевистские силы, то Врангель мог бы этим движением руководить. Это очень значимый момент, здесь принципиально важное отличие политики Врангеля от политики Деникина, мало думавшего об антисоветском подполье и крестьянских восстаниях. Врангель же понимал, что его армия численно невелика, ей необходима массовая поддержка населения. Мобилизационный ресурс собственно Крыма был исчерпан. В строй ставили уже 19-летних. Людские ресурсы надо было получать извне.

Чтобы привлечь на свою сторону всех противников большевиков, Врангель начал наступление в Северной Таврии в тот момент, когда главные силы Красной армии сражались с поляками. Кроме того, он высадил десант генерал-лейтенанта Сергея Улагая на Кубани, где с весны вели борьбу с красными остатки антибольшевистских сил. Эти разрозненные части были объединены генерал-майором Михаилом Фостиковым в так называемую Армию возрождения России. С той же целью еще до Кубани Врангель высадил на Дону десант полковника Федора Назарова, а в августе начал Заднепровскую операцию. На расширение социальной базы была направлена и земельная реформа, в связи с этим продвигалась также идея федеративного устройства России. Все эти меры обеспечили приток сил в армию Врангеля. В ее ряды включали и попавших в плен красноармейцев.

Интересно, что в советской печати часто употреблялась якобы сказанная Врангелем беспринципная фраза: «Хоть с чертом, но против большевиков». На самом деле формула объединенного антибольшевистского фронта в устах барона звучала иначе: «С кем хочешь, но за Россию».

– Почему наступление белых быстро захлебнулось?

– Как и Деникин, Врангель наступал широким фронтом по всем направлениям и столкнулся в общем-то с той же проблемой, что и его предшественник. Получился удар не кулаком, а растопыренными пальцами. Хотя действовать по-другому у «черного барона», наверное, и не получилось бы. Главное стратегическое преимущество красных заключалось в численном превосходстве их войск. Как только война с Польшей закончилась, Красная армия всей своей мощью обрушилась на Врангеля.

О белом и красном терроре

– Был ли у белогвардейцев реальный шанс удержать полуостров под своим контролем? Или к концу 1920-го они были обречены?

– Некоторые шансы у белых удержаться в Крыму до весны 1921 года могли быть в том случае, если бы они заранее укрепили Перекопский перешеек, сделав из него «крымский Верден». К тому же Черноморский флот находился под контролем Врангеля. Впрочем, очевидно, что рано или поздно красные все равно бы взломали оборону и взяли Крым.

Тем не менее вплоть до наступления Красной армии во врангелевском тылу царила уверенность в том, что за Перекопом удастся отсидеться до будущей весны. Когда красные ворвались в Крым, люди испытали шок. Правда, за три года революционных потрясений психологически русский человек уже привык к потерям. Бегство в Турцию и вынужденная эмиграция стали очередным звеном в длинной цепи испытаний.

– Можно ли соотнести масштабы белого террора при Врангеле и красного террора после взятия Крыма красноармейцами?

– Масштабы отличались в разы. Дело в том, что большевистское подполье в Крыму практически ликвидировали уже при Деникине. Руководивший у Врангеля контрразведкой бывший директор Департамента полиции (еще в царской России) генерал-майор Евгений Климович зачистил остатки подполья. Красные и зеленые партизаны больше отсиживались в горах, нежели вели борьбу. Чтобы активизировать работу подполья, большевики в Крым направили Ивана Папанина, будущего советского героя-полярника. Поскольку недовольных белогвардейцами на полуострове уже фактически истребили, массового белого террора при Врангеле быть не могло. Счет жертв шел на десятки. Правда, во время боев в Северной Таврии были случаи, когда взятых в плен красноармейцев расстреливали. Хотя Врангель требовал привлекать их на сторону белых.

– Можно ли верить Михаилу Булгакову, который в «Беге» вывел образ генерала Романа Хлудова, активно использовавшего виселицы для наведения «порядка» в тылу? Ведь принято считать, что его прототипом послужил Яков Слащов. Или все-таки это преувеличение?

– Можно говорить об общих у Слащова с булгаковским Хлудовым чертах – это твердая воля, оппозиционные взгляды, популярность в войсках. Есть сходство и в том, что Слащов, правда еще до назначения главкомом Врангеля, беспощадно подавлял недовольство в тылу. Были и повешенные публично. Широкий резонанс и протесты Севастопольской думы вызвала казнь 14 членов подпольного ревкома, проведенная по повторному (в нарушение правовых норм) решению военно-полевого суда. Кроме того, Слащов без суда расстрелял своего подчиненного, штаб-офицера. В отношении Слащова врангелевская прокуратура начала расследование, и позднее, вероятно, это в определенной мере повлияло на его решение вернуться в Советскую Россию.

– Каковы были масштабы красного террора?

– Жертвы красного террора исчислялись тысячами. Расстреливали прежде всего тех, кто служил в контрразведке и комендатуре, тех, кто был, с точки зрения красных, «запачкан кровью». Сын писателя Ивана Шмелева Сергей погиб только потому, что числился писарем в комендантской команде, которая занималась расстрелами. Расстреливали и тех, кого с оружием в руках брали в горах. Ведь не все, кто хотел эвакуироваться вместе с Врангелем из Крыма, смогли это сделать. В частности, очень плохо была организована эвакуация в Феодосии, куда пришел один-единственный транспорт, и казачья Терско-Астраханская бригада ушла в горы. Точные цифры жертв красного террора в Крыму мы еще не скоро узнаем.

– Красный террор на полуострове связывают с именами Розалии Землячки и Белы Куна. Насколько мифологизирован образ Землячки?

– Ее образ мифологизирован примерно наполовину. Это была волевая, энергичная большевичка из «старой гвардии». Вожди партии ей полностью доверяли. Мифологизация касается степени ее жестокости. Землячку часто изображают садисткой, которой она не была. Психических отклонений у нее не наблюдалось. Но крови она не боялась и директиву председателя Реввоенсовета Льва Троцкого «очистить Крым от белогвардейцев» проводила в жизнь твердой рукой. С Куном сложнее. Им, одним из лидеров Венгерской революции 1919 года, по всей видимости, двигала месть за разгром Венгерской советской республики.

 

Что почитать?

Карпенко С.В. Белые генералы и красная смута. М., 2009

Кронер Э. Белая армия, черный барон: жизнь генерала Петра Врангеля. М., 2011

 

Спаситель Крыма Яков Слащов

Возможность белогвардейцам продолжить сопротивление после того, как в начале 1920 года красные взяли под свой контроль Северную Таврию, вытеснив белых из Одессы и Новороссийска, завоевал генерал-майор Яков Слащов (1885/1886–1929). Именно он не позволил частям Красной армии прорваться на полуостров. Отношения его с правителем Юга России Петром Врангелем испортились в августе 1920-го, и Слащов подал прошение об отставке. «Хороший строевой офицер, генерал Слащов, имея сборные, случайные войска, отлично справлялся со своей задачей. С горстью людей, среди общего развала, он отстоял Крым. Однако полная, вне всякого контроля, самостоятельность, сознание безнаказанности окончательно вскружили ему голову. Неуравновешенный от природы, слабохарактерный, легко поддающийся самой низкопробной лести, плохо разбирающийся в людях, к тому же подверженный болезненному пристрастию к наркотикам и вину, он в атмосфере общего развала окончательно запутался», – вспоминал о нем впоследствии Врангель.

Слащов считается прототипом генерала Романа Хлудова – героя пьесы Михаила Булгакова «Бег». В ноябре 1920-го Слащов в составе армии Врангеля эвакуировался из Крыма в Константинополь, но в конце следующего года, воспользовавшись амнистией участникам Белого движения, объявленной советской властью, вернулся в Россию, где преподавал в школе комсостава РККА «Выстрел». В начале 1929 года он был застрелен в своей московской квартире неким Лазарем Коленбергом, утверждавшим, что таким образом отомстил Слащову за репрессии в отношении мирного населения во время Гражданской войны, среди жертв которых был и его родной брат. Эмигрантская пресса назвала покойного генерала «одним из активных участников Белого движения, снискавшим весьма печальную память своей исключительной жестокостью и бесшабашностью».

Правая рука барона Врангеля

Ближайшим помощником и надежной опорой генерал-лейтенанта Петра Врангеля в управлении Крымом стал Александр Кривошеин (1857–1921), возглавивший правительство Юга России. К тому моменту он уже имел репутацию видного государственного деятеля и накопил большой управленческий опыт. При председателе Совета министров Российской империи Петре Столыпине Кривошеин активно участвовал в разработке аграрной реформы, в качестве товарища (заместителя) министра финансов руководил Дворянским и Крестьянским поземельным банками, а с 1908 по 1915 год возглавлял Главное управление землеустройства и земледелия.

Накопленные знания и опыт потребовались Кривошеину в Крыму при проведении земельной и земской реформ. Базовый принцип земельной реформы можно выразить одной фразой: «Земля – трудящимся на ней хозяевам». Председатель правительства Юга России добился создания на полуострове волостного земства. Выборы в него проводились на бесцензовой основе, что обеспечило крестьянский состав органов местного самоуправления. Кривошеин приложил немало усилий, чтобы решить финансовые проблемы Крыма, добиться его дипломатического признания правительством Франции и получить от нее оружие и боеприпасы. Кривошеин говорил бывшему депутату Государственной Думы Василию Шульгину, что хочет устроить «на этом клочке земли человеческое житье», слава о котором пойдет по всей России.

 

Крым в годы лихолетья

июля 6, 2018

Численность населения полуострова за годы Гражданской войны существенно возросла за счет притока беженцев, а в начале 1920-го еще и за счет эвакуации в Крым остатка Вооруженных сил Юга России из Одессы и Новороссийска. Точных подсчетов тогда никто не производил, однако, согласно оценкам специалистов, если накануне революции в Крыму проживало 800 тыс. человек, то в 1920-м – уже около 3,5 млн. Полуостров оказался заселен значительно плотнее, чем другая часть Таврической губернии – Северная Таврия. Основная масса беженцев осела в приморских городах – Севастополе, Ялте, Феодосии и Керчи. Причем многие беженцы в буквальном смысле слова сидели на чемоданах, ожидая скорого изменения ситуации – либо в ту, либо в другую сторону.

Изменился также состав населения. Стала куда большей доля интеллигенции, духовенства и военных. Как правило, приезжали в Крым целыми семьями. Из Северной Таврии на полуостров перебрались многие немцы-колонисты. Лето 1920 года запомнилось современникам скученностью населения приморских городов, жарой и дефицитом пресной воды. Речки пересыхали, и в ряде мест из-за плохо очищенной воды имели место вспышки холеры.

Уже находясь в эмиграции, бывший правитель Юга России барон Петр Врангель писал в воспоминаниях: «В городах Южного побережья – Севастополе, Ялте, Феодосии и Керчи – благодаря трудному подвозу с севера хлеба уже не хватало. Цены на хлеб беспрерывно росли. <…> Не было угля, и не только флот, но и железнодорожный транспорт были под угрозой. <…> Не хватало чая, сахара. Беспорядочные самовольные реквизиции войск еще более увеличивали хозяйственную разруху и чрезвычайно озлобляли население».

Не смог избежать Крым и дороговизны потребительских товаров. Взлетели цены на костюмы, пальто, шляпы, ботинки и т. д. Еще до революции эти товары в основном поставлялись сюда с «материка», но Северная Таврия теперь была в руках красных. Промышленность самого Крыма за время Гражданской войны пришла в полный упадок: в 1919–1920 годах производство сократилось на 75–85%. Зарплата катастрофически обесценивалась. Не прекратили работу лишь несколько предприятий, в том числе Севастопольский морской завод, который обслуживал Черноморский флот. В переработку шел металлолом со списанных кораблей. В поисках новых источников топлива правительство Юга России даже начало строительство Бешуйских угольных копей.

Несмотря на усилия властей, постановивших выдавать «кормовое довольствие» и «семейные прибавки» служащим государственных учреждений, даже этих средств явно не хватало. «На наши кормовые, – с горечью писал один из респондентов своим родственникам, – можно прокормить разве что цыпленка, а не человека».

В 1919 году на Юге России был очень высокий урожай, позволивший создать большие запасы зерна. Однако значительная часть этих запасов находилась в Северной Таврии: когда осенью 1919-го белые отступали, зерно в Крым вывезти не успели. Это также стало фактором роста цен и инфляции. Стоимость хлеба поднялась в апреле 1920 года на 480% (по отношению к январю) и на 8283% в октябре. Цена печеного пшеничного хлеба увеличилась с апреля по октябрь 1920 года в 15 (!) раз – с 35 до 500 рублей. Тем не менее считается, что имевшегося в Крыму хлеба хватило бы до весны 1921 года, а потом планировалось расширять пахотные земли на самом полуострове. Впрочем, все эти вопросы пришлось решать уже другой власти.

Битва на Огненной дуге

июля 6, 2018

Грандиозный успех не был улыбкой переменчивой фортуны и следствием стечения обстоятельств. Победа Красной армии в битве на Курской дуге стала результатом правильно выбранной стратегии и была подготовлена усилиями всего советского народа. Последние сомнения в том, что в войне произошел коренной перелом, были развеяны: стало ясно, что полный разгром Германии и ее сателлитов неотвратим.

Германский план летнего блицкрига

С планами на предстоящую летнюю военную кампанию противоборствующие стороны определились к середине весны 1943 года. 15 апреля Адольф Гитлер подписал оперативный приказ № 6, поставив перед вермахтом такую задачу: «Я решил, как только позволят условия погоды, провести наступление «Цитадель» – первое наступление в этом году. Этому наступлению придается решающее значение. Оно должно завершиться быстрым и решительным успехом, дать в наши руки инициативу на весну и лето текущего года… Каждый командир и каждый солдат должен проникнуться сознанием решающего значения этого наступления».

Такая задача потребовала мобилизации всех сил и ресурсов Третьего рейха и его сателлитов. Главный гитлеровский пропагандист Йозеф Геббельс, что называется, сменил пластинку и больше не скрывал от сограждан того, что «война закончится не скоро». Он обратился к ним с призывом «разумом и душой» готовиться к «предстоящим горьким испытаниям». Подчиненные Геббельса надрывно кричали о «тотальной войне», зазывая народы Европы под знамена «тысячелетнего рейха», чтобы противостоять большевистской угрозе. Мобилизации прошли в Германии, в ее странах-сателлитах, а также на оккупированной немцами территории Прибалтики.

К моменту подписания приказа № 6 после сокрушительного разгрома вермахта в битве на Волге минуло два с половиной месяца. Не только Гитлер, но и его генералы пришли в себя и горели желанием побыстрее взять реванш. Не стоит думать, что их надежды вернуть себе стратегическую инициативу в войне были абсолютно беспочвенными. Первая попытка сделать это, предпринятая немцами 19 февраля 1943 года, вселила в них определенный оптимизм. Маршал Советского Союза Александр Василевский впоследствии писал об этих событиях: «…удар противника для советских войск Юго-Западного фронта, продвинувшихся в ходе зимнего наступления к Днепру и стоявших недалеко от Запорожья, был крайне неожиданным. К концу февраля в ходе ожесточенных сражений врагу удалось оттеснить наши войска за Северский Донец». В середине марта под натиском крупных сил вермахта войска Воронежского фронта вынуждены были оставить недавно освобожденные Харьков и Белгород. И хотя за счет переброски в район Белгорода значительных резервов дальнейшее продвижение гитлеровцев наши войска сумели остановить (чему помогла весенняя распутица), ни у кого не возникало сомнений в том, что решающая схватка не за горами.

Подготовка к ней шла полным ходом. Германское командование перебросило на Восточный фронт из Западной Европы 33 свежие дивизии, чему способствовала позиция союзников: Великобритания и США второй год саботировали открытие Второго фронта. К началу Курской битвы противник укрепился модернизированными бомбардировщиками «Хейнкель-111», новыми истребителями «Фокке-Вульф-190А», штурмовиками «Хеншель-129», тяжелыми танками T-VI («Тигр»), более маневренными тяжелыми танками Т-V («Пантера») и противотанковыми самоходными установками «Фердинанд» (немцы называли их «слонами» – «Элефант») с мощной 88-миллиметровой пушкой с удлиненным стволом. Предстоящее сражение, по мнению военного историка Николая Шефова, немцы решили выиграть «за счет победы брони над снарядом». «В известном смысле, – подчеркивает историк, – Гитлер воспроизводил в новых исторических условиях старую немецкую тактику крестоносцев, когда закованные в доспехи всадники раскалывали таранным ударом строй противника и уничтожали его по частям».

Местом грядущего генерального сражения гитлеровское командование выбрало Курский выступ (или «Курский балкон», как еще называли его немцы). Эта территория, освобожденная Красной армией, простиралась достаточно далеко на запад и оказалась заключенной между двумя крупнейшими группировками противника. Правое крыло немецкой группы армий «Центр» нависало над нашими войсками Центрального фронта под командованием генерала армии Константина Рокоссовского, а группа армий «Юг» охватывала дислокацию Воронежского фронта под командованием генерала армии Николая Ватутина. Большой изгиб фронтовой линии делал советскую оборону уязвимой и подсказывал стратегам Третьего рейха идею использования их любимого приема – нанесения встречных ударов под основание Курского выступа в целях окружения и уничтожения войск сразу двух наших фронтов. Эта заманчивая идея и легла в основу плана немецкой операции «Цитадель».

Преднамеренная оборона

За два года тяжелейшей войны советские военачальники хорошо изучили стратегию и тактику противника. Да и утаить свой замысел гитлеровскому командованию на этот раз не удалось, что в немалой степени повлияло на ход и результаты Курской битвы. Историк Владимир Лота утверждает, что еще в начале марта 1943 года «в Центр поступили донесения военных разведчиков о подготовке очередного летнего наступления немцев на советском фронте в районе Курска». Информация о сосредоточении там мощных сил противника шла и от партизан.

Советское командование энергично готовилось к предстоящему сражению и в итоге смогло обеспечить себе превосходство в живой силе и технике. Оставалось только решить, как его использовать. 12 апреля 1943 года состоялось совещание в Ставке Верховного главнокомандования, на котором было принято нетривиальное решение встретить врага в преднамеренной обороне и лишь после уничтожения значительной части немецких сил в оборонительных боях перейти в контрнаступление. Фактически Курский выступ оказывался приманкой для противника. Принимая этот план, советское командование шло на риск, поскольку еще не было случая, чтобы заранее подготовленное крупное наступление вермахта захлебнулось на этапе прорыва оборонительных рубежей Красной армии.

Защищать северную и северо-западную части выступа протяженностью 306 км предстояло войскам Центрального фронта, а южную и юго-западную части протяженностью 244 км – войскам Воронежского фронта. Предусматривалось, что Степной фронт под командованием генерал-полковника Ивана Конева станет стратегическим резервом Ставки Верховного главнокомандования на случай прорыва немцев на одном из направлений их наступления. Маршал Советского Союза Георгий Жуков вспоминал: «Степному фронту отводилась весьма важная роль. Он не должен был допустить глубокого прорыва наступавшего противника, а при переходе наших войск в контрнаступление его задача заключалась в том, чтобы нарастить мощь удара наших войск из глубины». Кроме того, было принято решение, что после перехода трех фронтов в контрнаступление их должны поддержать Брянский и левое крыло Западного фронта.

Рокоссовский в воспоминаниях писал: «Планомерная подготовка обороны Курского выступа началась с апреля и продолжалась до самого вражеского наступления. Строительство укреплений главной полосы велось войсковыми частями. В сооружении второй и третьей полос обороны, а также тыловых армейских и фронтовой полос наряду с войсками активно участвовало местное население».

К началу немецкого наступления войска Центрального и Воронежского фронтов создали восемь мощных оборонительных полос, прорыли почти 10 тыс. км траншей и ходов сообщения, протянули около 700 км проволочных заграждений, построили более 9 тыс. командных и наблюдательных пунктов, установили свыше 500 тыс. противотанковых и около 450 тыс. противопехотных мин. Об объеме выполненных ими земляных работ можно судить по количеству изъятого грунта, которое оказалось сопоставимым с вынимаемым при строительстве судоходного канала длиной 2 тыс. км.

Дата перехода противника в наступление не была известна, что нервировало и вынуждало перестраховываться. Уже в начале мая 1943 года командующие Брянским, Центральным, Воронежским и Юго-Западным фронтами получили следующую директиву: «По некоторым данным, противник может перейти в наступление 10–12 мая на орловско-курском или на белгородско-обояньском направлении либо на обоих направлениях вместе. Ставка Верховного главнокомандования приказывает к утру 10 мая иметь все войска – как первой линии обороны, так и резервов – в полной боевой готовности встретить возможный удар врага. Особенное внимание уделить готовности нашей авиации, с тем чтобы в случае наступления противника не только отразить удары авиации противника, но и с первого же момента его активных действий завоевать господство в воздухе».

Сосредоточенные в районе Курска советские войска были готовы встретить врага, но тот в наступление 10–12 мая так и не перешел. Аналогичная история повторилась в 20-х числах мая.

Битва гигантов и ее итог

Днем 4 июля на одном из участков Воронежского фронта гитлеровцы произвели разведку боем с использованием танков и самолетов. Командующие фронтами были заранее предупреждены о том, что вражеское наступление может начаться в период с 3 по 6 июля. Внести уточнение удалось после того, как в ночь на 5 июля командующий 13-й армией генерал-лейтенант Николай Пухов сообщил в штаб Центрального фронта о том, что в районе села Верхнее Тагино разведгруппа 15-й Сивашской стрелковой дивизии захватила сапера 6-й пехотной дивизии вермахта ефрейтора Бруно Формелла (поляка по национальности), занимавшегося разминированием наших минных полей. «Язык» показал, что развертывание наступления ориентировочно было назначено на 3 часа утра 5 июля.

За 40 минут до указанного времени на гитлеровцев, планировавших, как потом выяснилось, через 10 минут начать свою артподготовку, во фронтовом масштабе обрушился огонь советской артиллерии. Эффективность этого упреждающего огневого удара военные историки оценивают по-разному. Надежно установленным является тот факт, что наступление немцев началось с опозданием. Несмотря на это, они нанесли по оборонительным порядкам Красной армии мощнейший удар. Это было начало битвы, полилась кровь. «Попадая на наши минные поля, вражеские танки подрывались один за другим. Следовавшие за ними машины оттаскивали подорвавшиеся и по их следам продолжали преодолевать заминированные участки. <…> Против танков наша пехота применяла и 45-миллиметровые пушки. Броню «Тигров» они пробить не могли. Стреляли с близкого расстояния по гусеницам. Саперы и пехотинцы под ураганным огнем подбирались к остановившимся вражеским машинам, подкладывали под них мины, забрасывали гранатами и бутылками с зажигательной смесью», – свидетельствовал Рокоссовский.

К концу недели сражения на северном фасе Курской дуги («Курского балкона») немцы продвинулись всего на 6–12 км, после чего их наступление выдохлось. Наибольшего успеха гитлеровцы добились на южном фасе Курской дуги, где им удалось вклиниться вглубь нашей обороны на 30–35 км. 12 июля под Прохоровкой, в 60 км севернее Белгорода, произошло крупное танковое сражение между 2-м танковым корпусом СС под командованием обергруппенфюрера Пауля Хауссера и 5-й гвардейской танковой армией генерал-лейтенанта Павла Ротмистрова. По оценкам некоторых военных историков, с обеих сторон в этом сражении участвовало около 1200 боевых машин.

Многие советские танки уступали мощным германским «Тиграм» и «Пантерам». Броня вражеских машин была крепче, калибр орудий больше, и стреляли они на более дальнее расстояние. Поэтому наши танкисты стремились действовать на скорости, приближаться к противнику на минимальное расстояние и лишь тогда стрелять в бортовую броню.

В невероятно тяжелых условиях свой долг исполняли санинструкторы и военфельдшеры. Они пытались отыскать раненых на поле боя в дыму, посреди взрывавшихся вокруг снарядов и доставить их в подвижной хирургический госпиталь. Действовать приходилось быстро, поскольку в условиях летней жары открытые и необработанные раны загнивали в течение нескольких часов. Среди многих отличившихся во время Курской битвы была Евгения Кострикова, дочь известного большевика Сергея Кирова. Военфельдшер 5-го гвардейского механизированного корпуса 2-й гвардейской армии, она сумела спасти жизнь 27 танкистам, пока сама не была ранена осколком снаряда, который попал девушке в правую щеку. После выздоровления Кострикова с отличием окончила ускоренные курсы Казанского танкового училища и вернулась в родной 5-й механизированный корпус уже командиром танка Т-34.

Ценой огромных усилий нескольких фронтов немецкое наступление на Курской дуге было остановлено. Гитлеровцы сочли правильным отступить на исходные позиции. Именно в этот момент Западный фронт понес неожиданную потерю. В ночь на 14 июля командир 16-го гвардейского стрелкового корпуса 11-й гвардейской армии Герой Советского Союза генерал-майор Афанасий Лапшов и командующий артиллерией корпуса генерал-лейтенант Лавр Мазанов отправились осматривать подбитые вражеские танки и по собственной неосторожности наскочили на немцев. В перестрелке Лапшов, его водитель и адъютант были убиты, а Мазанов попал в плен, где находился до конца войны.

Первыми еще 12 июля в наступление перешли войска Центрального фронта. Как утверждал позже Рокоссовский, контрудар не был вполне подготовленным, что отразилось на его темпах и глубине. Свою роль сыграло и то, что теперь уже красноармейцам пришлось преодолевать глубокоэшелонированную оборону противника. Тем не менее 5 августа 1943 года были освобождены Орел и Белгород. Вечером этого радостного дня в Москве был произведен первый в истории Великой Отечественной войны салют. 23 августа части Красной армии вошли в Харьков, поставив эффектную точку в Курской битве.

Оценивая ее итоги для Германии, унтер-офицер 18-го пехотного полка 6-й пехотной дивизии Алоиз Бахлер с горечью признал: «Это поражение сильнее подействовало на немецких офицеров, чем Сталинград. <…> После сталинградской катастрофы немецкое командование вело большую подготовку солдат к реваншу за Сталинград. Мы возлагали большие надежды на лето 1943 года. Наступление началось и провалилось. Это значит, что провалились все надежды немцев на благоприятный исход войны с Россией». К такому выводу к осени 1943-го пришли многие участники битвы на Огненной дуге. Что и неудивительно. Ведь если в 1941 году в результате летнего наступления гитлеровские войска оказались на подступах к Москве и Ленинграду, а в 1942-м – прорвались к Сталинграду и Кавказу, то в 1943-м немецкий летний блицкриг завершился провалом. И эту неудачу даже геббельсовская пропаганда уже не могла объяснить суровыми морозами, распутицей и бездорожьем.

Что почитать?

Ньютон С. Курская битва. Немецкий взгляд. М., 2006

Замулин В.Н. Прохоровка. Неизвестные подробности об известном сражении. М., 2013

 

Подвиг телефониста Яценевича

В ночь на 5 июля 1943 года, когда началась битва на Курской дуге, 19-летний телефонист роты связи 156-го стрелкового полка 16-й Литовской стрелковой дивизии 48-й армии Центрального фронта рядовой Виктор Яценевич (Викторас Яценявичус) дежурил на переднем наблюдательном пункте у деревни Семидворики Покровского района Орловской области. Красноармеец, до последней возможности передававший сведения о продвижении противника, попал в окружение и был захвачен немцами.

Рассчитывая получить от него интересовавшую их информацию, гитлеровцы подвергли телефониста изуверским пыткам. То, какую цену пришлось заплатить сыну литовского народа за верность присяге, нашло отражение в представлении Яценевича к званию Героя Советского Союза: «…нашими бойцами было найдено изуродованное тело Яценевича, повешенное на телефонном проводе в блиндаже за балку. Как было установлено, немецкие изверги подвергли его зверским пыткам: кололи ему руки, ноги, тело, оторвали руку (левую) и всю кисть правой руки искололи. Разрезали живот, вырезали половые органы и отрубили ноги. Все эти зверства гитлеровские бандиты проводили на костре».

4 июня 1944 года указом Президиума Верховного Совета СССР Виктору Яценевичу было посмертно присвоено звание Героя Советского Союза.

Непревзойденный рекорд летчика Горовца

6 июля 1943 года в небе над деревней Зоринские Дворы Ивнянского района Белгородской области 28-летний заместитель командира 1-й эскадрильи 88-го гвардейского истребительного авиационного полка 2-й воздушной армии Воронежского фронта гвардии старший лейтенант Александр Горовец установил рекорд по числу сбитых самолетов в одном воздушном бою.

Шел второй день Курской битвы. Горовец и его ведомый гвардии младший лейтенант Василий Рекунков, летевшие после выполнения боевого задания замыкающими, были атакованы «мессершмиттами», за которыми следовали «юнкерсы». Пока напарник вел неравный бой с истребителями, Горовец принялся методично выбивать бомбардировщики. К моменту, когда у заместителя командира полностью закончился боезапас, им было сбито восемь вражеских самолетов! Девятому бомбардировщику он нанес меткий удар винтом по хвостовому оперению. Но в конце боя удача отвернулась от отважного советского летчика. Его поврежденный и безоружный самолет попал под удар четырех немецких истребителей. Ни дотянуть до аэродрома, ни спастись, воспользовавшись парашютом, летчику не удалось…

28 сентября 1943 года указом Президиума Верховного Совета СССР Александру Горовцу было посмертно присвоено звание Героя Советского Союза.

Спасительная разведка лейтенанта Прудкого

15 июля 1943 года взвод разведчиков 89-й танковой бригады 1-го танкового корпуса 11-й гвардейской армии Западного фронта внезапно ворвался в занятую гитлеровцами деревню Крутицы Волховского района Орловской области. Производимая танкистами под командованием 21-летнего лейтенанта Николая Прудкого разведка боем оказалась более чем своевременной: именно в этот момент у здания немецкой комендатуры ждали отправки в Германию более сотни юношей и девушек, согнанных сюда оккупантами. Уничтожившему крутицкий гарнизон взводу в качестве трофеев удалось захватить бронемашину, две пушки, три мотоцикла и продовольствие, которое вместе с людьми должны были отправить в Третий рейх.

На следующий день, производя очередную разведку боем в районе деревни Красниково, танкисты попали в засаду. От вражеского снаряда загорелась машина Прудкого. Но, получив тяжелое ранение и задыхаясь от дыма, командир продолжал сражаться. Несмотря на то что у него были перебиты ноги, он держался до тех пор, пока не передал по рации данные о противнике. Когда подошли главные силы, механик-водитель вытащил обожженного и истекавшего кровью Прудкого из танка. Через полчаса лейтенант скончался на руках командира бригады полковника Константина Банникова.

4 июня 1944 года указом Президиума Верховного Совета СССР Николаю Прудкому было посмертно присвоено звание Героя Советского Союза.

Машенька из Мышеловки

14 июля 1943 года у деревни Орловка Ивнянского района Белгородской области погибла 17-летняя санинструктор 32-го гвардейского артиллерийского полка 13-й гвардейской стрелковой дивизии 5-й гвардейской армии Воронежского фронта гвардии старший сержант медицинской службы Мария Боровиченко.

В августе 1941 года, когда немцы рвались к Киеву, Мария пришла в штаб 5-й воздушно-десантной бригады полковника Александра Родимцева и попросила его взять ее санитаркой. Девушке не было и 16 лет, но она уже окончила восьмилетнюю школу и курсы медсестер. 11 августа Мария стала санинструктором 1-го стрелкового батальона. Через два дня во время боя девушка вынесла на себе восемь красноармейцев и, спасая комбата, застрелила двух немцев. На вопрос удивленных бойцов: «Ты откуда такая отчаянная, словно заколдованная от пуль?» – Мария ответила: «Из Мышеловки». Она имела в виду свой родной поселок под Киевом. С тех пор ее называли Машенькой из Мышеловки.

Увы, но пройти войну «заколдованной» ей не удалось. В ходе Курской битвы бойцы Родимцева участвовали в ожесточенных сражениях под Обоянью. Боровиченко, спасая раненого лейтенанта, прикрыла его своим телом и кинула гранату во вражеский танк. В тот же момент рядом разорвался снаряд. Его осколок оборвал жизнь юной Марии.

6 мая 1965 года указом Президиума Верховного Совета СССР Марии Боровиченко было посмертно присвоено звание Героя Советского Союза.

Танки Курской дуги

июля 6, 2018

Средний танк Т-34-76

Бронирование: лоб и борт корпуса – 45 мм, корма – 40–42 мм, лоб башни – 45–52 мм, борт и корма башни – 45 мм

Масса: 26,3–30,9 т (в зависимости от года и места выпуска)

Тип двигателя: дизельный, жидкостного охлаждения

Мощность двигателя: 500 л. с.

Скорость хода: по шоссе – 54 км/ч, по пересеченной местности – 36 км/ч

Орудие: калибр – 76 мм, боезапас – 77–100 снарядов (в зависимости от типа орудия)

Экипаж: 4 человека

Советский танк Т-34 первой модификации – с 76-миллиметровым орудием – ко времени сражения на Курской дуге уже потерял многие свои преимущества перед германскими бронированными машинами. Так, тяжелый танк «Тигр» превосходил его по толщине брони, а также по калибру, дальнобойности и эффективности орудия, а средний (по немецкой классификации) или тяжелый (по классификации стран антигитлеровской коалиции) танк «Пантера» – по таким характеристикам, как бронирование лба корпуса и башни, то есть самых опасных участков, а также по огневой мощи и бронепробиваемости.

При этом «тридцатьчетверка» сохраняла свое главное преимущество – подвижность, прежде всего по отношению к «Тиграм». Именно это обстоятельство и позволило советским танкистам в ходе Курской битвы выработать новую тактику борьбы. Танки Красной армии устраивали настоящую загонную охоту на врага, стремясь в первую очередь обездвижить машину противника (самым простым способом был обстрел гусениц) и тогда уже стрелять в ее бортовую броню с близкого расстояния.

Еще одним существенным преимуществом Т-34-76 перед немецкими машинами была высокая ремонтопригодность в полевых условиях. Батальонные, а тем более полковые и дивизионные танкоремонтные мастерские умудрялись в кратчайшие сроки возвращать в строй поврежденные машины, порой буквально собирая один танк из нескольких. Таким образом, советскому командованию удавалось быстро восстанавливать техническую базу понесших потери танковых подразделений пусть не до первоначального уровня, но все же до позволяющего сохранять боевую эффективность.

Слабым местом «тридцатьчетверки» была система приводов управления. Идеальная с точки зрения обслуживания и компактности схема с размещением коробки передач и двигателя в одном кормовом отсеке привела к тому, что тяги от рычагов управления имели длину до 5 метров! Оперировать такими тягами было непросто, к тому же они были подвержены неожиданным обломам и разрывам. В итоге экипаж зачастую принимал решение не переключать скорости во время боя, отдавая предпочтение некоторому снижению подвижности танка по сравнению с высоким риском внезапной полной остановки машины.

Тяжелый танк «Тигр» (Panzerkampfwagen VI Ausf. H1)

Бронирование: лоб корпуса – 100 мм, борт и корма корпуса – 80 мм, лоб башни – 100 мм, борт и корма башни – 80 мм

Масса: 57 т

Тип двигателя: бензиновый, жидкостного охлаждения

Мощность двигателя: 650–700 л. с. (в зависимости от года выпуска)

Скорость хода: по шоссе – 44 км/ч, по пересеченной местности – 25 км/ч

Орудие: калибр – 88 мм, боезапас – 92–120 снарядов (в зависимости от года выпуска и модификации)

Экипаж: 5 человек

Появление «Тигров» немедленно свело на нет практически все преимущества «тридцатьчетверок» и даже советских тяжелых танков КВ-1, которые в начале войны были почти неуязвимы в бою против германских машин. Мощное бронирование, скорострельная пушка достаточно большого калибра, характеризующаяся высокими показателями дальнобойности и бронепробиваемости, – одним словом, советским танкам, да и противотанковой артиллерии, оказалось нечего противопоставить этому зверю. Именно в связи с этим «Тиграм» на Курской дуге отводилась роль танков прорыва: за счет своего бронирования и эффективности орудия они достаточно легко прокладывали путь другим немецким машинам через боевые порядки советских войск.

Боевое отделение такого танка было просторным и удобным: в Т-VI, как его нередко именовали в советских документах, размещалось пять членов экипажа. Очень комфортно чувствовал себя на своем месте механик-водитель: во-первых, в его руках был настоящий штурвал, а не рычаги, а во-вторых, коробка передач была почти автоматической. Правда, обзор поля боя или даже просто дороги в случае перемещения тяжелой «кошки» в период между сражениями у водителя был крайне ограничен. Причем вплоть до того, что нередко кому-то из членов экипажа приходилось идти перед танком и знаками помогать механику-водителю с выбором правильного направления движения. Этим не преминули воспользоваться советские танкисты, стремившиеся буквально вскружить голову водителю T-VI и за счет этого подобраться к вражеской машине на дистанцию эффективного огня. Отметим, что эта дистанция у Т-34-76 составляла, если речь идет о противоборстве с «Тигром», всего 450–500 метров, тогда как немецкий тяжелый танк мог поражать «тридцатьчетверки» на расстоянии 1000–1200 метров.

Если же говорить о слабых местах T-VI, то следует обратить внимание на его двигатель и ходовую часть. Как вскоре выяснилось, 700-сильный мотор оказался слишком слабым для почти 60-тонной машины. К тому же его ремонт в полевых условиях был связан с немалыми сложностями: нередко требовалась разборка едва ли не всего моторно-трансмиссионного отделения, невозможная без специальных приспособлений, в том числе крановых. Кроме того, катки «Тигра», расположенные в шахматном порядке, с одной стороны, обеспечивали бронированной машине уникальную плавность хода, что позволяло стрелять во время движения, а с другой – крайне затрудняли обслуживание, особенно если приходилось менять катки внутреннего ряда. Наконец, T-VI имел очень небольшой запас хода и, будучи отрезанным от своих снабженцев, превращался в неподвижную огневую точку, пусть и по-прежнему весьма опасную.

Конец шахматного междуцарствия

июля 6, 2018

По давней традиции шахматный король сам выбирал себе соперника, в том числе и того, кто рано или поздно свергал его с трона. Но шахматный король Александр Алехин умер в Португалии в промозглую мартовскую ночь 1946 года. Умер, как и мечтал, непобежденным; как и боялся, – брошенным шахматным миром на краю земли. Наступило междуцарствие, наполненное смесью амбиций и растерянности – не только ведущих шахматистов, но и ведущих шахматных держав.

Уже была произнесена знаменитая фултонская речь Уинстона Черчилля, уже лязгал «железный занавес», и бывшие союзники день ото дня все больше становились соперниками во всех областях политики и культуры. Это напрямую задело и шахматы. В Соединенных Штатах зафиксировали необычное душевное расстройство: шахматный любитель вообразил, что между США и СССР идет война и при этом настоящий правитель России не Иосиф Сталин, а сильнейший советский шахматист Михаил Ботвинник. Американец считал, что ему непременно нужно ехать в Советский Союз, чтобы одержать шахматную победу над Ботвинником и добиться мира для Америки.

«Молодцы, ребята!»

Древняя настольная игра, признанное мерило интеллекта, сама стала фигурой на глобальной шахматной доске. Сейчас уже подзабыт тот шахматный бум, который переживала Америка в 1945 году. Американцы гордились тем, что четырежды побеждали в довоенных шахматных олимпиадах, что их лидеры – Ройбен Файн и Сэмюэл Решевский – добились мирового признания в турнирах с участием чемпионов и экс-чемпионов мира. Пресса тиражировала фотографию Марлен Дитрих: кинозвезда пристроилась рядом с игроками и не сводила взгляда с позиции на доске. На журнальных разворотах чемпион США Арнольд Денкер, заядлый курильщик, рекламировал сигареты Camel, якобы помогающие ему обдумывать сложные задачи. Главный покровитель американских шахмат мультимиллионер Морис Вертхейм не сомневался, что шахматная корона в ближайшее время приедет в США. Мечтая увериться в своих силах, американцы с 1943 года намеревались провести матч со сборной СССР, а чтобы проще преодолеть расстояния (пока географические), предложили, чтобы состязание прошло по радио.

Советский Союз не участвовал в довоенных шахматных («буржуазных», как тогда считали) олимпиадах, не признавал Международную шахматную федерацию – ФИДЕ (или ФИДЭ, как ее называли в СССР). Однако на радиоматч на 10 досках со сборной США в начале сентября 1945 года – в дни общей победы в мировой войне – согласие было дано на высоком правительственном уровне.

«Нет причин сомневаться в исходе грядущего поединка, – писала «Нью-Йорк таймс» накануне матча, – перспективы успеха американцев, мягко говоря, радужные». Но через неделю газете пришлось сообщать читателям, что американцы проиграли с треском – со счетом 4,5:15,5. Ботвинник дважды победил Денкера; легендарные Решевский и Файн набрали против советских шахматистов нового поколения Василия Смыслова и Исаака Болеславского всего пол-очка из четырех. Неофициально нашим участникам матча передали слова Сталина: «Молодцы, ребята!»

Стало ясно, что с русскими необходимо считаться. В канун 1946 года Файн написал личное письмо Ботвиннику (а тот его перевел и передал копию в Управление пропаганды и агитации ЦК). Американец предлагал свергнуть Алехина (он и Вертхейм поддерживали обвинения в его адрес в сотрудничестве с нацистами, до сих пор не доказанные) и решить вопрос о первенстве в поединке претендентов. Но кто и как разыграет титул, на каких основаниях? Вертхейм верил в Решевского и Файна; ЦК верил в Ботвинника, гроссмейстера-орденоносца, и восстановил в правах эстонца Пауля Кереса, во время войны оказавшегося на оккупированной территории (оба ранее бросали вызов на матч Алехину, обоим помешала война). Кроме того, свои претензии на шахматный трон имела маленькая Голландия – родина единственного здравствовавшего на тот момент экс-чемпиона мира Макса Эйве (в 1935 году отобравшего корону у Алехина, в 1937-м – ему ее вернувшего). Посреди послевоенной нужды Голландская шахматная федерация выделила Эйве стипендию в размере его средней преподавательской зарплаты (600 гульденов), чтобы он снова поборолся за звание чемпиона.

От ФИДЭ к ФИДЕ

Единственным арбитром в столь важном вопросе могла бы быть Международная шахматная федерация, но она еще не обладала достаточным авторитетом. После войны ФИДЕ лежала в руинах, как и вся Европа: на конгресс 1946 года удалось собрать только 6 делегатов из шести стран – вместо числившихся 44 стран-членов. Журнал «Шахматы в СССР» комментировал конгресс с иронией («неудачная попытка», «скромные результаты»), но к одному решению, осторожно названному самими делегатами рекомендацией, в Советском Союзе отнеслись серьезно. Речь шла о розыгрыше звания чемпиона в турнире сильнейших игроков, выбранных по предложениям федераций США, СССР и Голландии.

При новом главе Всесоюзного комитета по делам физкультуры и спорта Николае Романове от «классового» подхода, когда признавалось участие лишь в соревнованиях трудящихся (прежде всего в рамках Спортинтерна – детища Коминтерна), наметился поворот к пониманию необходимости работы в составе международных федераций. Стараниями Романова с лета 1946 года началась процедура вхождения различных всесоюзных спортивных секций в соответствующие международные организации (первым это удалось сделать советским футболистам, принятым в ФИФА). Но на каждый такой шаг требовалось разрешение свыше.

Через Управление пропаганды и агитации ЦК к Георгию Маленкову и Андрею Жданову пошли письма с просьбой разрешить начать подготовку к первенству мира по шахматам, наладив сотрудничество с шахматными федерациями других стран. Письма подкреплялись подробными отчетами Романова о международном турнире, проходившем в голландском Гронингене (там впервые после войны встретились Ботвинник, Эйве, Смыслов и Денкер). «Секретарю ЦК ВКП(б) товарищу Жданову А.А. Докладываю Вам о ходе международного шахматного турнира в Гронингене. На 29 августа сыграно 12 туров, до конца остается еще 7 туров. 1-е место занимает чемпион СССР М. Ботвинник. <…> На втором месте идет экс-чемпион мира М. Эйве. Эйве проиграл одну партию (Смыслову) и 3 партии свел вничью. <…> Уверенно ведет турнир второй представитель СССР гроссмейстер В. Смыслов. Он сейчас занимает третье место», – говорилось в одном из таких отчетов.

Ботвинник в конце концов победил, хотя и не без приключений (упорным трудом спас тяжелую позицию против Эйве, получилась ничья). Эйве пришел вторым, Смыслов третьим, а Денкер оказался только десятым, и его кандидатура в претенденты на звание шахматного короля отпала…

Окончательным козырем для советских шахматистов должен был стать исход нового матча СССР – США. Уязвленные американцы прилетели в Москву для личной встречи в сентябре 1946-го, едва дождавшись завершения турнира в Гронингене. Из-за океана в подарок товарищу Сталину привезли курительную трубку с изящной деревянной резьбой: ее украсили фигурки Иосифа Сталина и покойного президента США Франклина Рузвельта за шахматным столиком. «Не только для того, чтобы запечатлеть соединявшую их дружбу и дружбу американского и советского народов, – подчеркивалось в сопроводительном письме, – но также для того, чтобы символизировать наши будущие дружеские отношения во всех областях».

В упорной борьбе американцы «отыграли» три очка по сравнению с радиоматчем, однако этого не хватило даже для ничейного исхода. Сборная СССР победила со счетом 12,5:7,5. Посрамленный и расстроенный Вертхейм навсегда отказался от идеи продвигать американские шахматы, а его главный протеже Файн, проигравший микроматч Паулю Кересу, неожиданно осознал, что ему пора завершать докторскую диссертацию по психологии и вообще строить свое будущее вне шахмат.

Зато в СССР к началу 1947 года последовало решение сверху: «В письме на имя тов. Маленкова Г.М. председатель Всесоюзного комитета по делам физкультуры и спорта т. Романов просил разрешить советским шахматистам принять участие в матч-турнире на первенство мира по шахматам. Решение вопроса о матч-турнире было передано тов. Берия Л.П. Тов. Берия было разрешено Всесоюзному комитету по делам физкультуры вести переговоры с шахматными федерациями Великобритании, США и Голландии о сроке, месте и условиях проведения матч-турнира».

Но в Гааге на открытии нового конгресса Международной шахматной федерации советская делегация не появилась. Ее ждали день, ждали два, тянули время, объявив выходной для посещения международного турнира неподалеку. В предпоследний день конгресса специальная комиссия определила судьбу пустующего трона: раз русские молчат, а Файн от соревнований отказался, справедливо будет провозгласить чемпионом мира единственного экс-чемпиона Эйве, а дальнейшую судьбу высшего титула решить в его матче с американцем Решевским…

Советская делегация тем временем преодолевала бюрократическую волокиту в Москве, блуждала в руинах Берлина, ползла по Ганноверу на английском военно-санитарном поезде, на ходу вскакивала в вагоны местного сообщения на голландской границе… И появилась на последнем заседании конгресса прямо накануне окончательного голосования.

Пятеро

С тех пор Эйве подчас говорил о своем своеобразном рекорде: во второй раз он был чемпионом мира по шахматам кратчайший срок – один августовский день 1947 года, до приезда советской делегации. Ее прибытие на конгресс не только обозначило вступление СССР в ФИДЕ – оно превратило организацию в авторитетную «шахматную ООН», поднимающуюся из руин прежней «неограниченной монархии» чемпионов и отныне устанавливающую справедливое для всех «шахматное законодательство».

Теперь розыгрыш главного титула опирался на стройную систему отборочных соревнований. Но начаться все должно было с реализации «джентльменского соглашения» – проведения матч-турнира сильнейших игроков. После отказа от игры Файна их осталось пятеро: голландец Эйве, американец Решевский и три представителя СССР – Ботвинник, Керес и Смыслов. Каждый играл с каждым по пять партий. Проводили соревнование страны, финансировавшие матч, – надеявшаяся на Эйве Голландия (Гаага) и выбиравший между Кересом и Ботвинником Советский Союз (Москва). Долго зазывавшие к себе США (Лос-Анджелес) отпали вместе с Вертхеймом и его миллионами.

Президент ФИДЕ голландец Александр Рюб провел жеребьевку: протянул к советскому представителю Дмитрию Постникову зажатые кулаки. Постников ударил по правому и увидел в ладони белую пешку. Это означало, что соревнование начнется в Гааге и закончится в Москве, где и будет провозглашен новый чемпион мира.

Система Ботвинника

Михаил Ботвинник стал примером всепоглощающей подготовки к мировому первенству. Он жил по принципу «надо – значит хочу» и считал, что для победы нужны «твердый характер, способность к глубокой самокритике и напряженная творческая работа». Созданная, а можно сказать, выстраданная им на протяжении многих лет система подготовки к соревнованиям и обеспечила тот прорыв в профессиональной работе над шахматами, который приведет к господству «советской шахматной школы».

Ботвинник пришел к заключению, что «силу шахматиста определяют четыре фактора: талант, характер, здоровье и подготовка», и понял, что многие серьезные игроки не могли реализовать свой потенциал из-за слабости хотя бы в одном из этих компонентов. Его план подготовки учитывал каждое из четырех направлений работы. Все было тщательнейшим образом, по дням расписано (и исполнено!) – от «секретных» тренировочных партий, да еще и с включенным радио и «обкуриванием» папиросами покрепче, до ходьбы на лыжах с впервые освоенными жесткими креплениями.

Еще одна сторона «советской шахматной школы» – государственная поддержка. Наверху выделили автомашину с обслуживанием, нашли места для всей семьи шахматиста в лучшем санатории, усилили рацион дефицитными сливочным маслом, зернистой икрой, шоколадом, фруктами, обеспечили оплату труда спарринг-партнерам и тренерам…

Битва титанов началась 1 марта 1948 года. В первом же туре Керес разгромил Эйве и вскоре вырвался вперед с двумя очками из двух. Однако Ботвинник вычислил слабость Кереса (фактор номер два, «характер»: «в сложных позициях плавает, нервничает») и старался строить игру так, чтобы она шла «на нервах», требовала – пусть от обоих соперников – большого расхода психической энергии. Керес дважды проиграл, стал отставать…

Не менее важной оказалась победа Ботвинника над Эйве – первая в жизни: до этого советский чемпион проигрывал экс-чемпиону мира дважды и сделал несколько ничьих. К концу гаагской части турнира Ботвинник лидировал с шестью очками из восьми. Его преследовал Решевский. Поползли сплетни: «У Ботвинника больше очков, но у Решевского больше таланта».

Эта гонка и эти сплетни так взволновали советское руководство, что накануне московского этапа соревнования Ботвинника вызвали в ЦК. В кабинете Жданова – Климент Ворошилов, ведавший физкультурой в Совете министров, важный генерал Аркадий Аполлонов, только что сменивший Романова на посту главы Комитета по делам физкультуры и спорта, начальник Управления пропаганды и агитации Михаил Суслов… Жданов нервно вышагивал по кабинету и прямо на ходу начал с главного: «Мы опасаемся, что чемпионом мира станет Решевский». Затем, вежливо выслушав возражения шахматиста, ошарашил его идеей: «Как бы вы посмотрели, если бы советские участники стали проигрывать вам нарочно?»

Ботвинник потерял дар речи. Для него, ставившего принципом жизни добиваться всего самостоятельно, настоящим могло быть лишь звание чемпиона мира, завоеванное собственным трудом, а тут… Пережив минуты унижения, Ботвинник стал доказывать, что этого не нужно, что он с 1941 года берет в соревнованиях только первые места (и с большим отрывом!), что матч-турнир просто зафиксирует очевидное положение вещей… Жданов настаивал, и сошлись на компромиссе: «Давайте посмотрим, нужно это вообще или нет. Оставим вопрос открытым: может быть, и не понадобится?»

И вот – Колонный зал Дома союзов. Зал забит, билетов не достать, спекулянты предлагают их за десять, а то и за двадцать номиналов. Вокруг Дома союзов, в том числе на проезжей части Охотного ряда, такая толпа, что пробирающиеся сквозь нее троллейбусы напоминают корабли, медленно плывущие сквозь волны людского моря, а те неохотно расходятся и мгновенно смыкаются за кормой. По радио – неповторимый хрипловатый голос Вадима Синявского.

Ботвинник еще раз победил Эйве, но через два тура перед его мысленным взором всплыло круглое лицо Жданова: проиграл Решевскому! (А московская публика хлопала американцу не слабее, чем своим победителям.) Благо разрыв в очках сохранился, и потом Ботвинник обыграл Решевского дважды.

В том году 9 мая было праздничным, но рабочим днем. Работали и шахматисты. До конца соревнования оставалось еще четыре круга, но Ботвиннику с его отрывом от преследователей уже было достаточно не проиграть Эйве белыми фигурами. Он повел партию с большим запасом прочности, не давал противнику и намека на контригру. На 14-м ходу Ботвинник двинул белую пешку «b» на два поля – и предложил ничью. Дальнейшее он запомнил навсегда: «Здесь я почувствовал, что больше уже играть не могу. К этому времени турнирное положение экс-чемпиона было безрадостным, и я не сомневался, что он примет мое предложение. К моему удивлению, Эйве неожиданно ответил, что хотел бы еще поиграть. Я рассвирепел, боевое настроение вернулось. «Хорошо, – сказал я, – будем играть дальше». Тут Эйве тонко почувствовал перемену обстановки и протянул мне руку, поздравляя с победой в турнире».

Взрыв оваций часами молчавшего зала был таким, что судьи приостановили игравшуюся рядом партию Керес – Смыслов. Друг и покровитель Ботвинника министр электростанций Дмитрий Жимерин пригласил чемпиона к себе домой – праздновать, но предложил идти не через служебный вход, а «в народ», через выход Колонного зала, через море болельщиков. Ботвинник вспоминал: «Собственно, не шли, а качались из стороны в сторону в восторженной толпе, которая заполнила Охотный ряд. Как ни относились дружелюбно к нам окружающие, двигались мы с черепашьей скоростью». Увез Ботвинника автомобиль с символическим названием «Победа».

Счастливый чемпион мира покинул Колонный зал Дома союзов, а кинохроникеры спохватились, что последний ход партии, принесший Ботвиннику долгожданный титул, не увековечен на пленке. Несложно восстановить позицию, несложно воспроизвести ход… Но кто «сыграет» руку Ботвинника? Повезло демонстратору партии Якову Эстрину: у него костюм был того же цвета, что и у Ботвинника. Это его рука передвигает в кинохронике белую пешку. Пешка окажется волшебной: Эстрин впоследствии выиграет чемпионат мира в шахматной игре по переписке, а унесшая пешку домой в качестве талисмана Елизавета Быкова завоюет звание чемпионки мира среди женщин.

«Россию без войны не оставят»

июля 6, 2018

Один из самых прославленных офицеров современной российской армии, Герой России, кавалер трех орденов Красной Звезды, ордена «За службу Родине в Вооруженных Силах СССР» III степени, трех орденов Мужества, а также ордена Святого Георгия IV степени Анатолий Лебедь, по воспоминаниям сослуживцев, не раз говорил: «Я должен быть готов к службе, потому что Россию без войны не оставят».

«Кто здесь старший? Ко мне!»

14 августа 2008 года. Место действия – грузинская военно-морская база в Поти, корабли которой 10 августа попытались атаковать российский конвой, шедший из Севастополя в Абхазию. Грузинские спецназовцы и моряки настороженно ждали, как будут разворачиваться события в городах Зугдиди и Гори, до которых дошли российские войска. Неожиданно на территорию базы, практически не снижая скорости, въехал российский бронетранспортер с десантниками на броне. Один из них – крепкий бритоголовый мужчина с очень жестким взглядом – спрыгнул на асфальт, спокойно вышел вперед и негромко, но требовательно произнес: «Кто здесь старший? Ко мне! Сдавайте оружие, и с вами все будет нормально». Так без боя сдалась грузинская база в Поти. Бритоголовым командиром дозора был тогда еще гвардии майор Анатолий Лебедь.

«Нам поступили оперативные данные о Потийской базе, и их нужно было проверить, – рассказал журналу «Историк» генерал-лейтенант Валерий Яхновец, бывший в то время начальником разведки ВДВ России (позднее, в 2010–2015 годах, он занимал пост министра обороны Южной Осетии). – Причем информация пришла ночью, на все про все – лишь несколько часов. Кто был в тот момент ближе к месту, тех и направили – три группы на бэтээрах, и группа Лебедя тоже среди них была. Анатолий со своими поехал впереди в качестве дозора. У него вообще была удивительная способность: все разведгруппы будут ходить, что-то искать – и никто не найдет, а он отправится и найдет! Мы смеялись: «Ты, Толя, как гончая!»».

В тот день на базе в Поти российским десантникам удалось захватить воистину эксклюзивный трофей – пять автомобилей «Хаммер», недавно доставленных из США и напичканных секретной аппаратурой связи.

Сам Лебедь в одном из интервью так оценивал успех миротворческой операции 2008 года: «…грузины подготовлены хорошо, но подготовка к войне не всегда сможет помочь в реальном бою – надо еще уметь ею воспользоваться. Я думаю, проблема в том, что их современные правители никогда не имели боевого духа и просто не знают, что такое война с другим народом. Тем более с Россией».

Если бы грузинские военачальники могли своевременно услышать такие слова, не исключено, что события десятилетней давности развивались бы по-другому. Ведь сказано это офицером, прошедшим пять войн, не просто одним из самых знаменитых российских десантников, но настоящей легендой ВДВ.

«Толя много повоевал»

«Он человек особенный, всегда говорил правду в лицо, не смотрел ни на чины, ни на должности. Для руководства он неудобный был, но мне с ним было легко», – вспоминает о Лебеде Валерий Яхновец.

«Кто первым открывает прицельный, точный огонь, тот, как правило, в бою и побеждает. Это была «фишка» Анатолия Лебедя: он стрелял, а потом думал. Толя много повоевал. Он находил в себе мужество, самообладание для того, чтобы действовать хладнокровно и правильно», – говорит о нем председатель исполнительного комитета Союза десантников России гвардии полковник запаса Валерий Юрьев.

Человеку невоенному подобная характеристика: «Стрелял, а потом думал» – наверняка покажется сомнительной. Но именно такой подход в конце января 2005 года позволил Анатолию Лебедю одержать верх в схватке с боевиками под селом Сельментаузен в Веденском районе Чечни. Передовой дозор разведгруппы, которым он командовал, после долгих поисков наконец нашел засекреченную базу бандитов, охота за которыми шла несколько месяцев.

Четверо десантников с ходу вступили в бой с охранявшими базу боевиками, численно их во много раз превосходившими. Ошеломленные бандиты поначалу даже не поняли, что имеют дело всего лишь с четверкой спецназовцев. А когда спохватились, было поздно: подтянулась основная часть разведгруппы. База была уничтожена. Среди убитых боевиков оказались и крупные полевые командиры, и даже связной Шамиля Басаева. Этот невероятный успех был оценен по достоинству: 6 апреля 2005 года гвардии капитану Анатолию Лебедю присвоили звание Героя Российской Федерации. Вручал награду лично президент России Владимир Путин.

«Вот за них и воюю»

Анатолий Лебедь еще со времен войны в Афганистане, на которую он попал 24-летним в 1987 году, стремился лично участвовать в выполнении боевых задач. Рассказывали, что, только-только прибыв на место службы, он спросил тогда командира экипажа своего вертолета: «Может ли борттехник вступать в бой?» Ответ был: «Инструкция запрещает», но по интонации командира молодой человек понял, что тот ждет от него действий не по инструкции. И ходил в бой вместе с десантом, надолго опередив приказ командования Ограниченного контингента советских войск в Афганистане (ОКСВА), предписавший борттехникам вертолетов действовать именно так.

Что гнало Анатолия Лебедя в гущу сражения? Кто-то видел в этом неутоленное стремление мальчишки проявить себя, доказать, что ты – один из лучших. Но он, скорее всего, шел первым потому, что знал: его опыт и умения могут сберечь жизни тем, кто лишь начинает свою дорогу на войне. Герой России говорил: «Вон парни стоят. Чтоб не доставить радость врагу, надо успеть их научить. Таких, кто только пришел, сложности нет подловить – на засаде, в том же бою. Вот за них и воюю. За пацанов этих вот, чтобы не мычали, когда им глотки режут».

Эти слова – воинское кредо Лебедя, и он не раз подтверждал их в самых тяжелых боях. 9 января 2005 года его дозор попал в засаду чеченских боевиков, и передовая двойка бойцов упала на снег, срезанная пулями. Бандиты бросились вперед – не захватить, так добить! Но командир смел трех врагов очередью из ручного пулемета, а его товарищи вытащили раненых десантников. Две недели спустя, в уже упомянутом выше бою, он прикрыл собой подчиненного, попавшего под минометный обстрел. Анатолий Лебедь отделался легким ранением – осколком в поясницу, что не помешало ему вычислить минометчика, добраться до него и уничтожить.

«Я редко когда командую»

Он говорил о себе так: «Я редко когда командую, я вместе с группой всегда участвую» – и это было правдой.

«Я удивлялся этой его привычке: казалось бы, офицер, выпускник училища, пусть и вертолетного, должен стремиться расти по службе, продвигаться в должности, – рассказывает Яхновец. – Я ему не раз пытался

донести: «Толя, тебе надо расти!» А он отвечал: «У меня нет стремления командовать, у меня есть стремление воевать». Он действительно был человек-война, и его делом было ходить на боевые задания, встречаться с опасностью лицом к лицу, а не заниматься кабинетной работой».

При этом умел он многое. Например, Лебедь наряду с Яхновцом был инициатором разработки боевой машины разведки – вездехода облегченной конструкции, почти багги. «Мы с ним хотели создать боевую машину разведки, и Толя ездил на завод имени Лихачева, где нам помогали в решении этой задачи», – вспоминает Яхновец. На кадрах видеозаписи, где Анатолий обкатывает машину, хорошо видно, насколько продуманным и выверенным получился автомобиль, созданный спецназовцем для спецназа.

Почему спецавтомобиль вышел именно таким, понятно: как офицер с большим практическим опытом, Анатолий Лебедь хорошо знал, какая машина нужна ему самому. Другой вопрос, откуда у офицера-десантника, спецназовца столь глубокие технические познания, которые позволяли участвовать в разработке такого автомобиля. Ответ прост: по первому военному образованию Лебедь – борттехник вертолета Ми-8, выпускник Ломоносовского военного авиационно-технического училища. Именно после его окончания молодой лейтенант, прослуживший несколько месяцев в Забайкалье, был направлен в Афганистан.

Ломоносовское училище, которое провело первый набор курсантов в 1983 году (в его составе и учился Анатолий Лебедь), создавалось специально для обучения вертолетчиков под запросы ОКСВА. И хотя училище считалось средним, то есть фактически было своего рода военным техникумом, выпускники его получали лейтенантские погоны, как и курсанты высших училищ. Но самое главное – они получали глубокую практическую подготовку и если не могли починить свой вертолет прямо в воздухе, то уж сделать все, чтобы он, даже продырявленный душманскими пулями, вернулся на базу, точно могли. И Лебедь в Афганистане проявил себя не только как борттехник, идущий в атаку вместе со спецназом, но и как отменный специалист. Эту техническую жилку подмечали все его сослуживцы – и там, «за речкой», и много позже, в Чечне и в Грузии.

«Как можно оставаться в стороне!..»

Но как борттехник вертолета, лейтенант ВВС стал гвардии подполковником спецназа ВДВ? После вывода советских войск из Афганистана лейтенант Лебедь вернулся к месту постоянной службы в Могоче в Забайкалье (афганские события стали для него первой «спецкомандировкой» в последующей их долгой череде), а затем был переведен в Западную группу войск, в Германию.

«Служба в Германии пролетела быстро, – вспоминал он позднее. – Там все было поставлено таким образом, что без дела не посидишь. Боевая учеба шла постоянно: учения, полеты, работа над водой, буксировка, днем, ночью, в облаках, в тумане, выброска парашютистов, собственные прыжки. Словом, Германия – это было здорово, но недолго». Недолго – это пять лет: в 1994 году Лебедь вместе со своим вертолетным полком передислоцировался в Россию, в Бердск. И очень скоро, как многие офицеры той поры, подал в отставку, которую начальство с радостью приняло. Новой стране старая армия была не нужна…

Многие выброшенные на обочину офицеры-профессионалы не смогли забыть данной присяги и сидеть без настоящего дела, перебирая бумажки, работая охранниками и изредка демонстрируя награды на ветеранских встречах. Четыре года Анатолий Лебедь проработал в Фонде помощи ветеранам войны в Афганистане, а потом нашел возможность вернуться к военному делу. «Как можно оставаться в стороне, если товарищей, соседей наших православных давят авиацией, а у них – максимум танки, да и те не все рабочие!..» – так объяснял он свое решение отправиться добровольцем в Югославию.

Об этой войне сам Лебедь рассказывать не любил, как и его сослуживцы того времени. Известно лишь, что он стал командиром интернациональной группы добровольцев из семи человек, которая выполняла наиболее сложные и важные задания. В частности, есть данные, что Лебедь участвовал в подготовке Приштинского броска – операции по внезапному занятию российскими десантниками аэропорта Слатина в Приштине, которое привело в шок Америку и ее союзников на Балканах.

«Надо было помочь»

В 1999 году Анатолий Лебедь вернулся в Россию. Он уже знал, что без военной службы не сможет жить. Но на тот момент возвращаться в армию ему казалось странным, поэтому бывший вертолетчик и югославский доброволец нашел для себя другое дело. Делом Лебедь, кстати, всю жизнь называл именно службу в армии. В одном из интервью он сказал об ушедших в запас: «Просто у каждого трудности случаются, и главный бой еще впереди. Сегодня он уволился, а лет через пять, может, у него еще появится дело нормальное. Пусть готовится каждый день к этому делу – морально, физически. Нужно быть готовым всегда».

Когда в августе 1999 года боевики Шамиля Басаева и Хаттаба вторглись в Дагестан, только-только вернувшийся с Балкан отставник на свои деньги купил всю необходимую амуницию и добровольцем отправился на Кавказ. Анатолий Лебедь слишком хорошо понимал, кто именно стоит за спиной мусульманских радикалов – что в Косове, что в Чечне – и чем это грозит его собственной стране. «Кому-то делом надо заниматься. Нас взяли без проблем, потому что мы были подготовлены, свою экипировку привезли. А там народ… У них желание-то есть, а возможностей и опыта не очень-то, это же милиция, ополчение. А банды намного опытнее и вооруженнее. Поэтому надо было помочь», – говорил он.

Анатолия Лебедя и его товарищей прикомандировали к сводному отряду милиции. А как только боевые действия начали перемещаться на чеченскую территорию, он решил вернуться на действительную военную службу. О том, какие соображения привели его к этому решению, догадаться нетрудно. К началу Второй чеченской кампании стало ясно, что руководство страны теперь иначе смотрит на то, какая армия нужна государству. Такие профессионалы, как Анатолий Лебедь, вновь оказались востребованы. И отставной офицер это почувствовал.

В конце 1999-го он заключил контракт с Министерством обороны и в звании старшего лейтенанта, в котором пятью годами ранее ушел в отставку, вернулся на воинскую службу. Так Лебедь стал офицером 45-го отдельного полка спецназначения ВДВ – одной из самых легендарных десантных частей.

«Командующий сделал для него исключение»

Зачислить бывшего вертолетчика в элиту ВДВ могли только с учетом всего его предыдущего армейского опыта. А опыт был велик. Еще до поступления в Ломоносовское училище Лебедь успел пройти срочную службу в ВДВ, дослужившись до звания старшего сержанта. Потом – Афганистан, откуда уже старший лейтенант вернулся с тремя орденами Красной Звезды и орденом «За службу Родине в Вооруженных Силах СССР» III степени. Затем – Югославия: командование ВДВ России знало, кто участвовал в обеспечении марш-броска на Приштину.

За четыре неполных года службы на Кавказе Лебедь доказал, что решение о зачислении его в спецназ было совершенно оправданным. Он стал настолько ценным специалистом, что даже тяжелое ранение, когда после подрыва на противопехотной мине ему ампутировали правую ступню, оставив лишь пятку, не вычеркнуло его из рядов разведчиков.

«Командующий сделал для него исключение. Все думали, что Лебедь будет служить на второстепенных должностях, в подразделениях обеспечения, а он научился не только бегать на своем протезе, но и прыгать с парашютом, да еще и ходить по горам», – вспоминает Яхновец. Да, во время долгих маршей правая нога оставляла кровавые следы, а на привалах боевые товарищи видели, как их командир выливает кровь из протеза. Но это ни разу не помешало офицеру исполнить боевую задачу, и все его награды – тому подтверждение. За годы службы в Чечне он трижды был награжден орденом Мужества – редкий случай в российской армии. И как финал – звание Героя России. А в 2008 году он стал одним из первых в истории страны кавалеров возрожденного ордена Святого Георгия IV степени (знак ордена № 3).

«Он так и продолжал служить в разведке, занимался всем, что с этим было связано: придумывал новые методы и способы решения боевых задач, работал над боевым слаживанием групп, натаскивал бойцов, – рассказывает Яхновец. – Одним словом, вел боевую, а не штабную работу».

Гвардии подполковник спецназа ВДВ Анатолий Лебедь погиб 27 апреля 2012 года в Москве – разбился на мотоцикле. Не случись этого, он наверняка служил бы своей Родине еще не один год. Ему не было и 49 лет, а офицеры с таким опытом, даже если и перестают водить в бой разведгруппы, остаются на службе в качестве наставников. «Уже после его гибели мы узнали, что он втайне от всех, чтобы не повлияло на службу, сделал себе операцию на сердце. Оказалось, у него один клапан был не в порядке», – рассказывал бывший командир подполковника Лебедя.

Ему было чему научить молодых спецназовцев, и не только тому, что должен знать и уметь разведчик. Прежде всего – тому, каким должен быть настоящий мужчина и офицер.

Пять дней августа

июля 6, 2018

Первый раз грузинские войска едва не взяли столицу Южной Осетии Цхинвал в 1991 году. Тогда эскалацию конфликта остановило только вмешательство Москвы. Отключение поставок газа в Грузию вынудило Тбилиси сесть за стол переговоров. В итоге президент России Борис Ельцин и председатель Государственного совета Грузии Эдуард Шеварднадзе подписали в Сочи Соглашение о принципах урегулирования грузино-осетинского конфликта, а в зону конфликта ввели Смешанные силы по поддержанию мира, в которые вошли российские, североосетинские и грузинские военные.

Восемь процентов Мишико

Конфликт подспудно тлел 12 лет: за это время Цхинвал и Тбилиси почти научились мирному сосуществованию. Все изменила «революция роз» в Грузии и приход к власти Михаила Саакашвили, который опирался на националистические силы. В августе 2004 года произошли вооруженные столкновения, приведшие к потерям как с осетинской, так и с грузинской стороны. По указанию Тбилиси на приграничные территории непризнанной республики Южная Осетия были введены танки и прочая тяжелая техника, захвачен ряд спорных высот. Однако тогда конфликт не перерос в полномасштабную войну.

Грузинские власти понимали, что имевшиеся у них в распоряжении вооруженные силы не дают им радикального преимущества. Понятна стала и готовность жителей Южной Осетии защищать независимость своей республики с оружием в руках. Еще меньше шансов у Грузии было быстро справиться с более сильной в военном отношении Абхазией. В результате грузинские войска были отведены из Южной Осетии, а руководство Грузии приступило к проведению масштабных преобразований в армии (она была переведена на профессиональную основу, осуществлено ее перевооружение).

При Саакашвили наращивание военных расходов происходило беспрецедентными темпами и в невиданных не только для республик бывшего СССР, но даже для всего современного мира объемах. Накануне войны, в 2007–2008 годах, военные расходы Грузии составляли около 8% ее ВВП – направлять сопоставимую или большую долю национального богатства на военные цели сегодня себе могут позволить только нефтяные монархии Персидского залива (Саудовская Аравия, Оман) и, по мнению некоторых экспертов, КНДР.

Заручившись активной поддержкой Запада, правительство Саакашвили за счет резкого увеличения военного бюджета попыталось сформировать фактически новую армию. Перед ней ставилась задача вооруженным путем вернуть под контроль Тбилиси отделившиеся автономии бывшей Грузинской ССР – самопровозглашенные республики Абхазия и Южная Осетия. Именно с этой целью грузинская армия и была брошена в бой в августе 2008 года.

Помимо внутриполитических расчетов свою роль здесь играли внешнеполитические планы Саакашвили, сделавшего ставку на ускоренное вступление Грузии в НАТО. Запад неоднократно давал понять, что готов поддержать Саакашвили в данном вопросе. Но для этого нужно было как можно быстрее «урегулировать» вопрос с пророссийски настроенными и неподконтрольными Тбилиси территориями. Собственно, сочетание этих факторов и спровоцировало «августовскую» войну.

Основным требованием грузинского плана наступления на Южную Осетию была быстрота продвижения. Предполагалось в максимально краткие сроки разгромить главные силы непризнанной республики, занять Цхинвал и блокировать Транскавказскую магистраль для предотвращения переброски войск из России. Цели операции рассчитывалось достичь к исходу трех-четырех суток. Время для начала войны было выбрано, как казалось Саакашвили, весьма удачно…

Кровавые розы революции

Война началась 8 августа 2008 года – в день открытия летних Олимпийских игр в Пекине. Грузинские войска подвергли Цхинвал массированному обстрелу реактивной артиллерии, а затем предприняли неудачную попытку штурма города с применением танков.

Слабым местом грузинского плана операции являлось полное игнорирование возможности активного вмешательства в конфликт российской армии. По всей видимости, считалось, что, предложив гарантии ненападения на российский миротворческий контингент, Грузия сможет избежать вступления России в конфликт или по крайней мере максимально отдалить этот момент. Расчет, вероятно, основывался на том, что Москва первоначально попытается воздействовать на агрессора дипломатическими средствами, а выработка политического решения в отношении вооруженного вмешательства и развертывание войск займут несколько дней, к исходу которых большая часть Южной Осетии уже окажется под контролем грузинской армии. Однако такому сценарию не суждено было реализоваться. Военные планы Грузии, судя по всему, не остались тайной для Москвы – неизвестной была лишь точная дата начала вторжения. Поэтому, как полагают некоторые эксперты, политическое решение о защите республики было принято заранее.

Незадолго до штурма Цхинвала министр обороны Грузии Давид Кезерашвили по телефону объявил командующему Смешанными силами по поддержанию мира генерал-майору Марату Кулахметову, что Тбилиси отменяет перемирие с целью «восстановления конституционного порядка в зоне конфликта». И если сначала власти Грузии призывали Москву не вмешиваться в конфликт, а потом – проявить себя в роли «настоящего миротворца», то после того, как на обстрел грузинскими военнослужащими российских миротворцев был открыт ответный огонь и в воздух поднялись самолеты российских ВВС, они предпочли провозгласить Россию «страной-агрессором». В ответ Москва объявила о проведении операции по принуждению к миру в зоне ответственности миротворцев.

«После начала боевых действий и быстрого вступления в них российской стороны тщательно разработанный грузинский план, не учитывавший такой возможности, оказался бесполезен, – отмечает исследователь Антон Лавров в статье, вошедшей в сборник «Танки августа», который был выпущен в Москве в 2009 году. – Грузинскому командованию пришлось импровизировать». Российский же план прикрытия республик – и подвергшейся атаке Южной Осетии, и Абхазии – сработал успешно. Между тем грузинское командование, видимо поначалу ощущая свое превосходство в силах, решило на следующий день, 9 августа, повторить наступление.

В итоге, в то время как Россия наращивала свое военное присутствие в Южной Осетии, перебрасывая на помощь миротворцам десантников, при попытке деблокирования российских миротворцев в Цхинвале грузинские и российские военные вошли в прямое соприкосновение. Уже к вечеру 9 августа грузинская армия потеряла практически все позиции в Южной Осетии, занятые ею с утра, и начала отступление. На этом фоне Тбилиси обратился к Вашингтону с просьбой об экстренной переброске на родину двухтысячного грузинского контингента из состава 1-й пехотной бригады, действовавшей в Ираке.

К середине дня 10 августа грузинская армия полностью покинула территорию Южной Осетии, где шло развертывание российских подразделений. 11 августа, продолжая операцию по деблокированию и поддержанию миротворцев, российские войска приблизились к административным границам Южной Осетии и беспрепятственно перешли их, оказавшись на грузинской территории. К вечеру грузинские войска, дислоцировавшиеся в Гори, на который был нацелен основной удар российских подразделений, оставили город, преимущественно отступая в сторону Тбилиси. К исходу дня на территории Южной Осетии и прилегающих к ней грузинских районов было сосредоточено 14 тыс. российских военнослужащих, располагавших примерно 800 единицами бронетехники и 40 установками залпового огня. Тбилиси перестал контролировать ситуацию.

12 августа президент России Дмитрий Медведев объявил об окончании операции по принуждению Грузии к миру. Грузинские войска, отойдя на линию Тбилиси – Боржоми – Кутаиси, прекратили огонь; российские сделали это двумя часами позже. В тот же день в Москву прибыл президент Франции Николя Саркози (как лидер страны, председательствующей в Евросоюзе). В ходе его встречи с российским президентом был выработан план мирного урегулирования грузино-осетинского конфликта, который вошел в историю как «план Медведева – Саркози». Первоначально среди прочих он включал пункт, в котором речь шла о международных дискуссиях в отношении статуса и безопасности Абхазии и Южной Осетии. Однако Саакашвили заявил, что Грузия не обсуждает статус своих территорий, и этот пункт был исключен. Как отметил глава российского МИД Сергей Лавров, «это уточнение было принято, потому что оно в конечном итоге ничего не меняет».

Жеваный галстук

К 13 августа под фактическим контролем российских войск оказались грузинские города Гори и Зугдиди, а также база ВВС Грузии, расположенная под Сенаки. Именно в этот день грузинское телевидение показало растиражированный вскоре западным ТВ знаменитый «репортаж» о русских танках, наступающих на Тбилиси (в действительности колонна шла в Ленингорский район Южной Осетии).

На следующий день рано утром группа разведчиков 45-го отдельного гвардейского ордена Александра Невского полка специального назначения ВДВ, в которую входил и майор Анатолий Лебедь, без единого выстрела заняла Потийскую военно-морскую базу, уничтожив грузинские катера, уцелевшие или не участвовавшие в нападении 10 августа на боевую группу Черноморского флота. К вечеру 15 августа вооруженные подразделения России и Грузии уже не имели линии соприкосновения. Грузинская армия выдвинулась к границам буферной зоны, занятой российскими войсками, а те, в свою очередь, готовясь к отправке домой, занимались сбором и вывозом трофеев (число которых в эти дни существенно превысило число тех, что были захвачены в ходе собственно боевых действий).

Моральный дух грузинской армии – и не только ее – был крайне низким. 16 августа корпорация ВВС показала в своем эфире ставшие знаменитыми кадры, на которых Саакашвили жует свой галстук.

К этому моменту российские войска постепенно выдвигались к местам постоянной дислокации, хотя частично оставались на территории Южной Осетии для усиления миротворцев. 16 августа президент России последним поставил подпись под планом мирного урегулирования грузино-осетинского конфликта (главы Грузии, Южной Осетии и Абхазии завизировали документ чуть раньше). А 26 августа Дмитрий Медведев подписал указы о признании Российской Федерацией независимости республик Южная Осетия и Абхазия.

Потери, которые стороны понесли в эти августовские дни (с учетом военнослужащих, сотрудников сил правопорядка и мирных жителей), у Южной Осетии составили 1694 человека, у Грузии – 397, у России – 71. Две с лишним тысячи человеческих жизней – такой была страшная цена этой политической авантюры.

 

Журнал «Историк» выражает благодарность старшему научному сотруднику Центра проблем Кавказа и региональной безопасности МГИМО (У) МИД России, кандидату исторических наук Николаю Силаеву за помощь в подготовке материала

Триумфально-Маяковская площадь

июля 6, 2018

Первые ворота появились здесь в конце XVI века. Об их триумфальности говорить не приходилось: обычные ворота, являвшиеся частью укреплений Земляного города. После набега крымского хана Казы-Гирея Москва выросла до этих границ по указу царя Федора Иоанновича, и новые рубежи обозначил мощный земляной вал с деревянными стенами, башнями и защитным рвом.

«Вдоль по Питерской…»

Место будущей Триумфальной площади именовалось Тверскими воротами Земляного города (существовали также Тверские ворота Белого города, теперь это Пушкинская площадь). У этих ворот был особый статус – главного въезда в город. Еще в XIV веке тут проходила дорога на Тверь, имевшая важное торговое и международное значение. Именно по ней в Москву въезжали послы европейских держав, и здесь их торжественно встречали боярские депутации, войска и просто любопытствующие горожане.

Основание Петербурга изменило статус Тверской дороги, превратившейся в парадный путь из новой столицы в старую. Сменилось и название трассы: она стала Петербургской, или попросту Питерской. Ворота при этом не только сохранили свое наименование, но и приобрели куда большее значение. Так, по случаю победы над шведами и заключения Ништадтского мира была поставлена деревянная арка, украшенная скульптурной композицией с Фамой – фигурой Славы – наверху. В 1721 году тут торжественно въезжал в Москву Петр I, незадолго до этого получивший от Сената и Синода титул императора.

Вероятно, «врата Триумфальные на вход царского священнейшего величества императора Всероссийского, отца отечества Петра Великого с торжеством оконченной войны» послужили парадными воротами и при въезде в Москву на коронацию Петра II и Анны Иоанновны. В 1737 году деревянная арка сгорела, и к коронации Елизаветы Петровны в 1742-м возвели новые Триумфальные ворота. Они повторили судьбу предыдущих: огонь уничтожил их во время очередного пожара. Не стала исключением и третья арка, поставленная в 1762-м для Екатерины II.

Примечательно, что императрица, всегда стремившаяся подчеркнуть приверженность традициям Петра, в 1775 году повелела выстроить в Москве Триумфальные ворота по случаю военной победы. Для устраиваемого в старой столице празднования в честь завершения Русско-турецкой войны и подписания Кючук-Кайнарджийского мира она избрала Ходынское поле, а главным героем торжеств должен был стать, конечно, генерал-фельдмаршал граф Петр Румянцев-Задунайский. Для его въезда и предназначались новые ворота. Однако Румянцев отказался от триумфа, и тогда государыня сама проехала сквозь арку, следуя на празднование.

В последний раз Триумфальные ворота тут были поставлены в 1797 году – к коронации Павла I. Дело в том, что к началу XIX века граница города вновь сместилась и теперь проходила уже по Камер-Коллежскому валу. На его пересечении с Петербургской дорогой в районе нынешнего Белорусского вокзала появилась Тверская застава, к которой и перешла роль парадного въезда в город. В 1834-м там возвели арку в честь победы над Наполеоном, а заодно Тверская застава получила другое имя – площадь Новых Триумфальных ворот. Героиню нашего рассказа, чтобы не возникало путаницы, с тех пор стали называть площадью Старых Триумфальных ворот (а то и просто Старой Триумфальной), хотя от самих ворот на ней к тому моменту осталось лишь воспоминание.

Настоящий парижский канкан

На рубеже XVIII–XIX столетий земляной вал начали сносить, а окончательно он исчез после войны 1812 года. По его линии прошло Садовое кольцо. Там, где оно пересекалось с Тверской улицей, образовалась площадь с небольшими каменными домами, гостиницей, рынком и сквером. Садовое кольцо тогда оправдывало свое название: тут было множество палисадников, а место сегодняшнего сада «Аквариум» занимали пруд и огороды, принадлежавшие Новодевичьему монастырю.

Такой облик площадь в целом сохраняла до конца XIX века. В 1896 году здесь в последний раз встречали коронационную процессию, для чего были установлены трибуны и красочный терем-павильон. Но очень скоро наступило время больших перемен. Площадь стала стремительно застраиваться пышно украшенными зданиями, владельцы которых стремились привлечь как можно больше горожан в свои заведения. В чем, надо признать, весьма преуспели.

В 1902 году в доме на углу Тверской и Большой Садовой свой театр устроил француз Шарль Омон, которого в Москве прозвали «королем антрепризы». Еще в 1896-м газеты рекламировали его шоу «с настоящим парижским канканом и самой изысканной парижской порнографией». Ранее артисты Омона выступали на знаменитой сцене в Камергерском переулке, арендованной теперь Московским Художественным театром. «Плохое и банально-декадентское», по выражению поэта Валерия Брюсова, здание на Старой Триумфальной выстроил по заказу французского антрепренера архитектор Модест Дурнов, чья фамилия породила язвительные шутки, связанные с дурновкусием заказчика. Это, однако, не мешало публике валом валить на спектакли с молодыми шансонетками, щеголявшими перед зрителями в вызывающе откровенных платьях.

Через несколько лет Омон уехал из России. То ли он погряз в долгах и предпочел спасаться от кредиторов бегством, то ли был напуган революцией 1905 года (во время Декабрьского вооруженного восстания на площади перед театром выросли баррикады, а в саду «Аквариум» проводились митинги). В Париже, кстати, предприимчивый Омон устроился администратором в небезызвестное кабаре «Мулен Руж». А владельцем его заведения в Москве со временем стал антрепренер Игнатий Зон.

В 1911 году по соседству с уже бывшим театром Омона появилось здание с широким куполом, выдававшим его назначение. Это был цирк братьев Никитиных – Петра, Акима и Дмитрия. Гордостью цирка, оснащенного по последнему слову техники, стали вращающийся и опускающийся манеж и возможность устраивать здесь водяные пантомимы. Кроме того, через дорогу от цирка, в доме купца Гладышева, разместился театр-варьете «Альказар».

Но и это еще не все: в начале ХХ века на Старую Триумфальную площадь пришел новый вид искусства – кино. В 1902-м в театре Омона состоялся первый в Москве звуковой киносеанс. Впрочем, демонстрация аппарата «Биофонограф», воспроизводившего синхронно озвученную диалогами кинозапись сцены из театральной постановки «Проделок Скапена» Мольера, особого успеха, судя по всему, не имела.

Куда большая удача ожидала отставного подъесаула Александра Ханжонкова. В 1913 году он приобрел здание по северной стороне площади, где устроил кинофабрику и электротеатр (как назывались тогда кинотеатры) под вывеской «Пегас». В торжественный день открытия зрители увидели на экране не только «Страшную месть», снятую по мотивам повести Гоголя, но и… самих себя! Начало церемонии было зафиксировано на кинопленку, и всего два часа потребовалось на подготовку фильма «Торжество в Акционерном обществе», который и показали гостям мероприятия.

Театральное разнообразие

Вскоре после революции, в октябре 1918 года, площадь впервые украсил памятник: в рамках плана ленинской «монументальной пропаганды» здесь был установлен гипсовый бюст писателя Александра Радищева. С учетом того материала, из которого выполнен памятник, он простоял тут довольно долго – около 10 лет. В наши дни бюст хранится в фондах Музея архитектуры имени А.В. Щусева.

Есть еще один интересный и малоизвестный эпизод в истории этой площади: в 1920 году ее хотели переименовать в честь председателя Московского ревтрибунала и члена коллегии Московской ЧК Михаила Янышева, который погиб в одном из сражений Гражданской войны. Однако это название не прижилось.

В годы нэпа на Старую Триумфальную вернулись прежние «порядки»: по вечерам здесь снова толпилась публика, спешащая на представления. В бывшем «Альказаре» обосновался Театр сатиры, в цирке Никитиных – Мюзик-холл, а здание театра Омона занял не менее эксцентричный и эпатажный ГосТиМ – Государственный театр имени Вс. Мейерхольда, ставивший в том числе пьесы поэта Владимира Маяковского. Не исчез и кинотеатр Ханжонкова, сменивший несколько названий (наиболее известное из них – «Москва»).

В этом пространстве, на котором разместилось сразу несколько театров, разворачивается действие ряда произведений Михаила Булгакова, жившего неподалеку, на Большой Садовой. Театр «Варьете» из «Мастера и Маргариты» – это, скорее всего, Мюзик-холл, присутствует на страницах знаменитого романа и сад «Аквариум». Цирк братьев Никитиных посещает Шариков из «Собачьего сердца». А в повести «Роковые яйца» Булгаков, рассказывая о будущем, упоминает ГосТиМ, «предрекая» его создателю такой финал: «Театр покойного Всеволода Мейерхольда, погибшего, как известно, в 1927 году при постановке пушкинского «Бориса Годунова», когда обрушились трапеции с голыми боярами, выбросил движущуюся разных цветов электрическую вывеску…» Реальность оказалась трагичнее: в 1938-м был закрыт ГосТиМ, через год арестовали его основателя, а потом приговорили к расстрелу по обвинению в контрреволюционной деятельности…

Поворотным для Старой Триумфальной площади оказался 1935 год. Во-первых, она сменила имя, став площадью Маяковского. Во-вторых, вырубили сквер, все его пространство заасфальтировали. На месте бывшего театра Омона шло строительство дома, в котором еще до окончания работ был оборудован вход на станцию метро «Маяковская». Здание, предназначавшееся для театра Мейерхольда (после закрытия ГосТиМа строительство свернули, а проект впоследствии завершили архитекторы Дмитрий Чечулин и Константин Орлов), сегодня хорошо известно как Концертный зал имени П.И. Чайковского. Он распахнул свои двери для публики в 1940 году. Здесь всегда сохранялись театральные традиции: так, в доме на углу Тверской (ставшей улицей Горького) и Оружейного переулка в свое время размещался Государственный театр кукол под руководством Сергея Образцова.

14 апреля 1940 года на площади был торжественно открыт закладной камень будущего памятника Маяковскому, но реализации этих планов помешала война. Памятник поэту работы скульптора Александра Кибальникова появился только в 1958-м. Владимир Маяковский, словно обращаясь к нам, стоит в позе чтеца, в его левой руке – записная книжка. На волне оттепели здесь устраивали встречи любители поэзии, проводили чтения и митинги, которые позднее стали пресекаться властями.

В 1955 году по проекту Дмитрия Чечулина построили гостиницу «Пекин», ставшую одним из последних московских зданий эпохи сталинского ампира. Название гостиницы, как и декор ее ресторана, напоминает о советско-китайской дружбе: не случайно над часами на башне привлекает внимание цифра «1949» – в этом году было провозглашено создание Китайской Народной Республики.

Преобразования на одной из центральных московских площадей продолжались. В 1960 году под ней был проложен транспортный тоннель. В 1964-м в бывший цирк Никитиных переехал Театр сатиры, открывшийся на новой сцене показом пьесы Маяковского «Клоп». Здание при этом было сильно перестроено и утратило свой исторический облик, получив сухой фасад-экран в духе времени. Лишь купол, который хорошо виден от памятника Маяковскому, выдает в этой постройке ее прежнее назначение. Площадь ждали и другие потери: в 1971-м было снесено здание Театра кукол, а затем и бывшего «Альказара».

В 1994 году площади вернули ее «триумфальное» название, только без приставки «старая». Станция метро между тем осталась по-прежнему «Маяковской», хотя были планы переименовать и ее. Волна реконструкции, прокатившаяся по московским улицам, затронула в 2013 году и Триумфальную площадь. Теперь она пешеходная, здесь снова разбит сквер, установлены удобные скамейки. Но больше всего москвичам и гостям столицы полюбились «триумфальные» качели.

Что прочитать и что увидеть в июле-августе

июля 5, 2018

Елизавета Федоровна

Гришин Д.Б.

М.: Молодая гвардия, 2018

Имя великой княгини Елизаветы Федоровны (1864–1918), старшей сестры последней русской императрицы Александры Федоровны, супруги московского генерал-губернатора Сергея Александровича, значимо для каждого москвича. Даже если он ничего не знает о ней самой, то наверняка бывал или хотя бы слышал о Марфо-Мариинской обители, спрятавшейся в сердце Замоскворечья, на Большой Ордынке. Может даже показаться, что это древний, а не один из последних монастырей дореволюционной России, – настолько органично в плотный ансамбль старой Москвы встроилась обитель, основанная Елизаветой Федоровной в 1909 году.

Для своего повествования кандидат исторических наук Дмитрий Гришин выбрал полужитийную форму, вполне соответствующую и главному делу жизни великой княгини, и тому, что Русская православная церковь прославила ее в лике святых.

В браке с великим князем Сергеем Александровичем, братом императора Александра III и дядей последнего русского царя Николая II, Елизавета Федоровна прожила 20 лет. Автор описывает их трогательную привязанность друг к другу: его любовь к ее красоте и ее уважение к его государственной деятельности.

Говорится в книге и об одном из самых драматических событий в жизни великой княгини – гибели ее супруга от рук эсера-террориста Ивана Каляева, которого она посетила в тюрьме. Впрочем, Гришин подчеркивает: слишком много дошло до нас домыслов об этой встрече и одновременно слишком мало достоверной информации о том, что же в действительности происходило в тот момент.

Зато он очень подробно рассказывает об учреждении Марфо-Мариинской обители, которую на самом деле не вполне корректно называть монастырем. Елизавета Федоровна возродила в России традицию диаконисс – первых христианок, которые помогали в обучении основам веры, участвовали в крещении женщин, но главное – заботились о бедных и больных. Великой княгине пришлось преодолеть скепсис многих иерархов, считавших, что мирские дела, даже богоугодные, могут отвлечь от молитвенного служения. Разразившаяся вскоре Первая мировая война сняла все сомнения в ее правоте.

Весной 1918 года, когда звучали первые канонады начавшейся Гражданской войны, германский посол Вильгельм фон Мирбах предложил Елизавете Федоровне уехать в Европу. Однако она категорически отказалась. 7 мая, на третий день Пасхи, которую москвичи прозвали «Иудиной» из-за стремления большевиков заменить ее празднованием Первомая, великую княгиню арестовали по личному распоряжению Феликса Дзержинского. А два месяца спустя, на следующий день после гибели своей сестры и ее мужа Николая II, она была убита вместе еще с несколькими представителями дома Романовых и двумя другими узниками недалеко от Алапаевска. В 1992 году Русская православная церковь причислила великую княгиню Елизавету Федоровну к лику святых.

30 мая – 9 сентября

Три цвета правды: к столетию гражданской войны в России

Музей современной истории России

Москва, Тверская улица, 21

Гражданская война в России началась 100 лет назад, а споры о ней, очевидно, продлятся еще как минимум столько же. Эту трагедию трудно понять и принять в том числе и потому, что она осталась в памяти нашего народа огромным черным пятном, за которым сложно разглядеть отдельные детали. Выставка, проходящая в Музее современной истории России, в значительной степени интерактивна и нацелена на то, чтобы помочь посетителям разобраться хотя бы с фактической стороной дела. Редкие фотографии и кадры кинохроники не только показывают лидеров красного, белого и зеленого движений, но и погружают зрителя в то страшное пространство, в котором каждый день пребывали участники тех кровавых событий.

29 апреля – 11 октября

Портретная живопись в России XVIII – начала XX века

Выставочный центр «Эрмитаж-Выборг»

Выборг, улица Ладанова, 1

Эволюцию русского портрета от Дмитрия Левицкого и Владимира Боровиковского до Николая Ге и Валентина Серова можно проследить на выставке в Выборге, где представлено 75 полотен из собрания Эрмитажа. 36 из них были отреставрированы за последние 10 лет. Среди знаковых произведений – недавно приобретенный Эрмитажем портрет кисти Левицкого, на котором, предположительно, изображен Алексей Новиков, брат знаменитого издателя и масона Николая Новикова. Особое место в экспозиции занимают картины, которые обычно называют «провинциальными». Искусствоведы считают, что доставшееся нам в наследство от прежних времен снисходительное, а то и вовсе пренебрежительное отношение к этому феномену русской живописи мешает увидеть безусловную ценность этих полотен.

25 мая – 4 ноября

Пора перемен. Графика 1860-х годов из собрания Третьяковской галереи

Государственная Третьяковская галерея

Москва, Лаврушинский переулок, 10

«Прекрасное есть жизнь» – этот вектор задал Николай Чернышевский в своей магистерской диссертации, которую он защитил в 1855 году. Иной взгляд был представлен в критической статье Федора Достоевского, посвященной выставке в Академии художеств в 1861-м. Проанализировав причины несоответствия академического образования требованиям современности, писатель пришел к выводу, что оно подчинено задаче эстетизации, а не понимания действительности. Два великих мастера слова во многом определили дальнейшее направление развития русской живописи. До возникновения объединения передвижников оставалось всего несколько лет, и нынешняя выставка в Третьяковке как бы готовит посетителей к встрече с этим основополагающим для нашей культуры явлением.

29 мая – 26 августа

Архитектура стадионов

Государственный музей архитектуры имени А.В. Щусева

Москва, улица Воздвиженка, 5/25

Зрелищный профессиональный спорт – один из ярчайших феноменов, отличающих нашу эпоху от предыдущих. Неудивительно, что крупнейшие стадионы, построенные в разные времена, отражали самоощущение своих современников. Первый раздел выставки в Музее архитектуры знакомит с историей легендарного московского стадиона «Динамо», спортивного комплекса в Лужниках, ленинградского стадиона имени Кирова, арен в Минске, Ереване, Киеве и других крупнейших городах бывшего СССР. Вторая, не менее интересная часть экспозиции рассказывает о том, как возводились стадионы, которые этим летом принимали матчи чемпионата мира по футболу.

24 апреля – 9 сентября

Выставка старинных карт «От Московии к империи»

Музей-усадьба Муравьевых-Апостолов

Москва, Старая Басманная улица, 23/9, стр. 1

Среди экспонатов этой географической выставки – первая печатная карта Сибири «Тартария, или Царство Великого Хама», изданная фламандским картографом Абрахамом Ортелием в 1570 году; «Карта бескрайней Российской империи, составленная по новейшим наблюдениям Георгом Маттеусом Зойтером» (Аугсбург, после 1739 года); серия гидрографических карт «Водные артерии государства»; региональные карты второй половины XVI века и редкие карты из коллекции Русского географического общества.

«Повесть временных лет»: К 900-летию создания

Под ред. Ю.В. Кривошеева, Н.В. Штыкова

СПб.: Издательство Олега Абышко, 2018

«Повести временных лет», самому известному письменному памятнику древнерусской истории, посвящены тысячи работ. Тем не менее вопросы, поставленные летописцем в начале XII века, – «откуда пошла Русская земля, кто в Киеве стал первым княжить и как возникла Русская земля» – остаются предметом жарких дискуссий, причем не только научно-исторических, но порой и явно политических. Сборник статей основан на материалах конференции, которая прошла в конце 2013 года в Санкт-Петербургском госуниверситете. Среди важнейших тем, затронутых ее участниками, – что представляли собой многочисленные племена, упомянутые летописцем; как выглядела повседневная жизнь древних славян; могли ли полулегендарные Аскольд и Дир княжить вместе или они правили Киевом в разное время.

«Бещисленыя рати и великия труды…» Проблемы русской истории X–XV вв.

Горский А.А.

СПб.: Издательство Олега Абышко, 2018

В новую книгу доктора исторических наук Антона Горского вошли его статьи последних полутора десятилетий. Некоторые из них посвящены глобальным проблемам средневековой русской истории, таким как происхождение Руси в контексте общеевропейских политических процессов конца I тысячелетия н. э. Другие касаются относительно частных вопросов, например убийства в Орде по приказу Батыя князя Михаила Черниговского. Читатель узнает о том, почему автор не разделяет скепсиса по поводу происхождения «Слова о полку Игореве»; как в Древней Руси называли то, что мы сегодня именуем «Киевской Русью», «государством» и «княжеством»; почему «неудобные» факты биографии Александра Невского не дают основания сомневаться в его верности православию или обвинять князя в беспринципности.

Загадка завещания Ивана Калиты

Аверьянов К.А.

М.: Центрполиграф, 2018

В 1389 году, составляя вторую духовную грамоту, московский князь Дмитрий Донской завещал сыновьям «купли» своего деда Ивана Калиты – Галич, Белоозеро и Углич. Вот уже два столетия историки спорят о том, как эти города с соседними землями оказались под властью Москвы, ознаменовав важный этап в процессе централизации Руси. Некоторые исследователи понимают слово «купля» непосредственно, связывая его с прозвищем Ивана I, которое намекало на богатство князя. Другие считают, что таким образом московские правители маскировали неблаговидные методы своей экспансионистской политики. По мнению доктора исторических наук Константина Аверьянова, за словом «купля» скрываются результаты брачных интриг, к которым Иван Калита прибегал для расширения собственных владений.

Царь-реформатор Федор Алексеевич. Старший брат Петра I

Богданов А.П.

М.: Академический проект, 2018

Петр Великий – настолько масштабная фигура в русской истории, что на его фоне теряются и предшественники, и потомки. Особенно не повезло его старшему брату – царю Федору Алексеевичу. Между тем по задаткам он, пожалуй, ничем не уступал государю-реформатору, уверен доктор исторических наук Андрей Богданов. Клише о «слабом и безвольном правителе» историк опровергает фактами: при Федоре была проведена военная реформа, началось внедрение нового оружия, было отменено местничество, в несколько раз снижены налоги. Особое внимание автор уделяет культурной подоплеке и мотивации реформ, волновавшим царя вопросам смысла и цены преобразований – всему тому, что впоследствии будет интересовать Петра I едва ли не в последнюю очередь.

Петр I. Государственные деятели России глазами современников

Сост. Я.А. Гордин

СПб.: Издательство «Пушкинского фонда», 2018

«Весь корень русской жизни тут», – писал Лев Толстой о Петровской эпохе. Свидетельствам очевидцев событий в книге о Петре I уделено даже больше внимания, чем в других томах серии. Деятельность первого русского императора невозможно оценивать вне связи с окружавшей его реальностью, с которой он находился в постоянном конфликте. Главной ее особенностью было повсеместное насилие, которое самодержец подчинил прагматическим интересам государственного строительства. Большинство текстов, представленных в издании, принадлежат европейцам, поскольку в России того времени мемуаристика только зарождалась. Тем интереснее, что первые всходы будущих и не утихающих по сей день споров об эпохе Петра Великого можно найти уже в самых ранних источниках.

Наполеон в России: социокультурная история войны и оккупации

Земцов В.Н.

М.: Политическая энциклопедия, 2018

В фокусе внимания доктора исторических наук Владимира Земцова – три региона Российской империи в период Отечественной войны 1812 года. Литва была одной из последних территорий, вошедших в состав России, и первой, встретившей французскую армию. Москва оказалась центром не только собственно военных событий, но и связанного с ними культурного напряжения. Наконец, Урал война затронула лишь косвенно, и на его примере хорошо видно, как информация обрастала слухами и возникали массовые стереотипы.

Анархистское движение в России в первой четверти XX века. Теория, организация, практика

Кривенький В.В.

М.: Политическая энциклопедия, 2018

Уже в 1904–1905 годах анархистский террор и экспроприации стали заметным явлением, и сторонники этой тактики оставались верны ей вплоть до революции 1917-го. Но рядовые анархисты были куда менее зависимы от партийной дисциплины, нежели другие радикальные революционеры. Отсюда множество убийств, совершенных ими просто из удальства, и грабежей с единственной целью обогащения и наживы. Историк Валерий Кривенький попытался разобраться, как политическое движение, которое потенциально было готово возглавить революцию, постепенно разрушило себя изнутри.

Адмирал Колчак. «Преступление и наказание» верховного правителя России

Цветков В.Ж.

М.: Яуза; Эксмо, 2018

Постоянный автор журнала «Историк», доктор исторических наук Василий Цветков поставил перед собой небанальную задачу – проанализировать события Гражданской войны, а конкретно взлет и падение Александра Колчака, с юридической точки зрения. Каков был правовой статус колчаковского правительства? Имели ли большевики право судить адмирала как военного преступника? Цветков постарался взглянуть на один из самых страшных периодов нашей истории, что называется, без гнева и пристрастия и дать по возможности деидеологизированные ответы на волнующие вопросы о целях и методах сторон конфликта. По его мнению, Колчак как минимум должен быть реабилитирован как жертва политических репрессий.

«Подлинный лик заграницы»: образ внешнего мира в советской политической карикатуре, 1922–1941 гг.

Голубев А.В.

М.: ИРИ РАН, 2018

В СССР информация о внешнем мире, доступная подавляющему большинству советских граждан, была крайне ограничена, каналы ее поступления практически полностью контролировались властями. В условиях информационного дефицита политическая карикатура оказалась чрезвычайно эффективной с пропагандистской точки зрения. Как показывает исследование Александра Голубева, люди сами обращались с просьбами чаще публиковать карикатуры в газетах и журналах. И подспудно привыкали к гротескному образу внешнего мира.

Повседневная жизнь Соловков: от обители до слона

Гуреев М.А.

М.: Молодая гвардия, 2018

Издревле архипелаг площадью немногим более 347 квадратных километров, расположенный далеко в Белом море, представлял собой своеобразный полигон, где проходили «обкатку» многие социально-экономические, военно-политические и духовно-религиозные явления и процессы, которые затем распространялись по территории «большой», материковой России. Книга Максима Гуреева – это попытка объяснить необычные отношения центра и северной периферии. Почему именно на этих островах достигло пика противостояние в период церковного раскола? Случайно ли то, что Соловецкий монастырь был превращен в один из первых и самых страшных впоследствии лагерей ГУЛАГа?

Вхождение в ядерную эру. Атомная дипломатия: от начала к паритету

Мальков В.Л.

М.: Международные отношения, 2018

Создание атомного оружия изменило логику дипломатического мышления. С одной стороны, профессиональные дипломаты вынуждены были дополнить привычный арсенал риторических приемов, касающихся передела сфер влияния и идеологического противостояния, аргументом о возможной гибели цивилизации. С другой – перестроилась их аппаратная работа: как показывает доктор исторических наук Виктор Мальков, никогда прежде спецслужбы не оказывали такого влияния на мировую политику. Слишком много стало зависеть от качественной, компетентной, а главное, оперативной информации, получаемой правительствами противоборствующих стран.

Гвардия советского футбола

Васильев П.А., Лыткин О.Ю.

М.: Молодая гвардия, 2018

Спортивные журналисты Павел Васильев и Олег Лыткин собрали команду из 11 лучших советских футболистов. Но не всех времен, а только до середины 1970-х годов, когда футбол, с одной стороны, начал превращаться в шоу, живущее по законам медиа, а не спорта, с другой же – стал тяготеть к оборонительной модели, при которой большинство участников команды обслуживают двух-трех звезд. Важным критерием отбора стали личные истории игроков: авторы искали не просто классных мастеров, но и людей, проживших яркую, незаурядную жизнь и за пределами поля. Впрочем, эта книга – приглашение к диалогу, ведь далеко не каждый искушенный болельщик согласится с тем, что в список лучших попал Валерий Воронин, но не вошли, скажем, Слава Метревели или Анатолий Бышовец.

Принуждение к миру

июля 5, 2018

Фактически это был первый случай, когда мы не на словах, а на деле не согласились с попытками США создать однополярный мир.

Со стороны грузинских властей это было действие, рассчитанное на бездействие России. Это был исключительно рискованный шаг. Там находились российские миротворцы, а большая часть граждан Южной Осетии – это российские граждане. Ожидать, что Россия никак не отреагирует на эту агрессию, было бы по меньшей мере наивно. Но дело не в наивности президента Грузии Михаила Саакашвили: да, с его стороны это была самая настоящая авантюра, но он был уверен в поддержке США.

Очевидно, что решиться на такой агрессивный шаг Саакашвили мог только с согласия – либо открытого, либо завуалированного – тогдашней американской администрации. Известно, что где-то за месяц до обстрела Цхинвала в Тбилиси приезжала госсекретарь США Кондолиза Райс. И по всей видимости, вопрос о судьбе Южной Осетии с ней обсуждался. Можно предположить, что Саакашвили воспринял ее реакцию на высказанное им желание использовать военную силу в отношении Южной Осетии как поддержку со стороны Вашингтона. Не случайно главный редактор американского журнала «Тайм» Майкл Эллиот тогда весьма точно сформулировал: он сказал, что даже если не было прямого согласия со стороны администрации Джорджа Буша – младшего на эту атаку, то «язык тела» (body language) администрации показал Саакашвили, что Соединенные Штаты против этого не возражают.

Позже мы получили подтверждение тому, что Саакашвили действовал, так сказать, в качестве наконечника копья американской внешней политики. В мемуарах участников тех событий с американской стороны говорится, что, когда российские войска пошли по Рокскому тоннелю (он, как известно, соединяет территорию России с территорией Южной Осетии), в Белом доме собрались все руководители США – начиная с президента Буша, вице-президента Дика Чейни, министра обороны, госсекретаря и заканчивая всеми фигурами из Совета национальной безопасности. Они обсуждали только один вопрос: надо ли реагировать на действия России или нет? Мы знаем, что Чейни настаивал на том, чтобы Соединенные Штаты нанесли удар по тоннелю с тем, чтобы обрушить его и не дать российским войскам выйти на территорию Южной Осетии.

В итоге все же возобладала точка зрения, что это слишком рискованно – из-за маленькой Грузии вступать в конфликт с ядерной державой. Однако сам факт такого обсуждения, на мой взгляд, доказывает, что это был не просто российско-грузинский конфликт. Это был конфликт более глобального характера.

Заинтересованность США была очевидна. Еще в апреле 2008 года на саммите НАТО в Бухаресте администрация Буша предприняла попытку втянуть Украину и Грузию в Североатлантический альянс. Тогда усилия Владимира Путина, а также категорическое несогласие с этим со стороны Франции и Германии позволили предотвратить шаги по включению Тбилиси и Киева в орбиту НАТО.

В этом смысле нападение на Цхинвал было не просто попыткой вернуть отколовшиеся от Грузии территории. Это событие следует рассматривать в гораздо более широком контексте. Столкнулись две геополитические модели: западная модель, которая исходит из необходимости постоянной экспансии, и российская модель, которая состоит в том, чтобы не допустить появления враждебных государств у собственных границ.

По сути, агрессия со стороны Грузии в отношении Южной Осетии стала проверкой готовности России жестко реагировать на подобные выпады. Это была проверка и боеспособности российской армии, и присутствия у нашего руководства политической воли по защите национальных интересов страны.

В известном смысле реакция России на бомбардировку Цхинвала со стороны вооруженных сил Грузии была продолжением мюнхенской речи Владимира Путина 2007 года. Речь Путина в Мюнхене многих впечатлила. Но между заявлениями и практической политикой может быть и разрыв – посмотрите на нынешнего президента США Дональда Трампа. В августе 2008-го Россия показала, что она действительно не согласна с однополярным миром и не будет позволять ни странам – сателлитам Соединенных Штатов (а режим Саакашвили в Грузии был, конечно, сателлитом США), ни самому Вашингтону проводить ту политику, которая противоречит международным договоренностям, правам человека, национальным интересам России.

Для нас же это был вынужденный ответ: мы спасали своих миротворцев, мы спасали людей, многие из которых являлись гражданами России, мы спасали народ, который пытались подвергнуть геноциду. Тем самым мы фактически давали понять, что не прогнемся под давлением наших западных «партнеров».