Archives

Казус главнокомандующего

июля 11, 2017

В августе 1812 года генерал от инфантерии Михаил Кутузов возглавил русскую армию, которая к тому времени почти два месяца отступала под натиском наполеоновских войск.

Назначение Кутузова должно было поднять боевой дух армии, разочаровавшейся в своем прежнем командовании, представители которого, к слову сказать, еще и порядком перегрызлись друг с другом. Чего стоит, например, фраза князя Петра Багратиона, брошенная им в письме к графу Алексею Аракчееву о предшественнике Кутузова на посту главнокомандующего, военном министре Михаиле Барклае-де-Толли: «…я никак вместе с министром не могу. <…> Вся главная квартира немцами наполнена так, что русскому жить невозможно и толку никакого нет».

И хотя после прибытия в войска Кутузова грызня не прекратилась, а отступательная тактика продолжилась («Хорош и сей гусь! <…> Я думаю, что и к миру он весьма близкий человек, для того его и послали сюда», – писал все тот же Багратион в Москву графу Федору Ростопчину), сама фигура нового главнокомандующего внушала армии уверенность в том, что в конечном счете «победа будет за нами».

Нужно отдать должное Александру I: он переступил через себя, назначив на ключевой пост не любимого им генерала. В письме к сестре император признавался: «В Петербурге я нашел всех за назначение главнокомандующим старика Кутузова… Так как я знаю Кутузова, то я противился сначала его назначению».

Как вспоминал потом участник войны 1812 года князь Петр Вяземский, «государь не доверял ни высоким военным способностям, ни личным свойствам Кутузова». Между тем, по словам Вяземского, Александр «превозмог в себе предубеждение и вверил ему судьбу России и свою судьбу, вверил единственно потому, что Россия веровала в Кутузова». И, как пишет дальше князь, «тяжела должна была быть в Александре внутренняя борьба; великую жертву принес он Отечеству, когда, подавляя личную волю свою и безграничную царскую власть, покорил он себя общественному мнению».

И несмотря на то что потом Москва «французу отдана» была, в итоге выбор императора оказался правильным. Еще не окончилась война, а Кутузов уже заслужил в общественном мнении беспрецедентно высокое звание Спасителя Отечества: он действительно спас Россию, добившись изгнания врага за пределы Родины.

Но не только о Кутузове пойдет речь в этом номере нашего журнала. Через сто с небольшим лет после «казуса Кутузова» в России возник еще один «казус главнокомандующего» – на сей раз «казус генерала Корнилова».

Тогда, сто лет назад, в августе 1917-го, так же как когда-то в августе 1812-го, без всякого преувеличения решалась судьба страны. Однако главную угрозу представлял не столько враг внешний (хотя таковой тоже имел место быть), сколько враг внутренний. Имя ему – не столько даже большевики, как, может быть, кто-то считает, сколько всеобщий хаос, дезорганизация, распад страны, развал армии и государственной машины. Именно этому врагу попытался противостоять Лавр Корнилов, который, так же как некогда Кутузов, незадолго до этого был назначен главнокомандующим русской армией.

Впрочем, у Корнилова, в отличие от Кутузова, ничего не вышло. Он намеревался «навести порядок», а для этого вместо успевшей всем понравиться революционной демократии необходимо было установить жесткую единоличную власть – по сути военную диктатуру. Именно это и не удалось сделать.

Конечно же, никаким мятежом выступление генерала Корнилова не было: главнокомандующий полагал, что действует заодно с существующим политическим руководством в лице министра-председателя Временного правительства Александра Керенского. Однако, в отличие от Александра I, Александр IV (как иногда за глаза называли Керенского) так и не смог в критический для страны момент доверить главнокомандующему и свою судьбу, и судьбу государства.

Винить в этом Керенского вряд ли стоит. Будучи политиком, а не помазанником Божиим, он мыслил иными категориями: министр-председатель боялся потерять свой пост и свое лидерство в революционном процессе. В этом отношении генерал Корнилов, в отличие от Кутузова, действительно был потенциально опасен для своего доверителя.

В итоге Керенский в последний момент отказал генералу в поддержке. Вряд ли он понимал тогда, что на этом окончится и его так бурно начавшийся политический век и что свой долгий земной век ему придется доживать на чужбине, никем не понятым неудачником с вечной приставкой «бывший»…

Впрочем, главная причина поражения Корнилова кроется вовсе не в поведении Керенского. Если Кутузов в своих действиях опирался на всеобщее стремление победить Наполеона (то, что потом Лев Толстой назовет «дубиной народной войны») и в этом смысле был, как говорят сейчас, в тренде, то Корнилову пришлось идти против течения. Набиравшая обороты революционная стихия и думать не хотела о каком-либо упорядочивании. Сама того не ведая, революция на всех парах неслась к своему октябрьскому полустанку, и искренний в своих помыслах Корнилов просто оказался на ее пути.


Владимир Рудаков,
главный редактор журнала «Историк»

Новости о прошлом

июля 11, 2017

ПЕРВЫЙ ТРЕТЬЕМУ

В Калужской области открыли первый в России памятник Ивану III

Монумент в честь великого князя Московского Ивана III установлен на территории Владимирского скита Свято-Тихоновой пустыни, расположенной в Калужской области. Это первый в России памятник собирателю русских земель. До сих пор скульптурное изображение государя всея Руси можно было увидеть только среди фигур на новгородском памятнике «Тысячелетие России».

Иван III занимает особое место в нашей истории: во время его правления (1462–1505) к Московскому княжеству были присоединены Новгород и Тверь, завершено строительство кирпичных стен и башен Кремля, разработан Судебник (свод государственных законов), двуглавый орел стал официальным символом Русского государства и, наконец, произошло окончательное освобождение Руси от ордынской зависимости. Место для памятника выбрано не случайно: именно здесь, на берегу реки Угры, в 1480 году стояло войско великого князя Ивана III, с которым хан Большой Орды Ахмат не решился вступить в битву.

Идея создания монумента обсуждалась более трех лет, в итоге воплотить замысел в жизнь доверили студии архитектора Олега Гридасова. Работы велись на средства монастыря и частные пожертвования. Высота отлитой из бронзы фигуры вместе с постаментом – 4,5 метра. Скульптура получилась динамичной: Иван III поднимает руку, словно останавливая захватчиков родной земли. В связи с тем, что достоверных изображений великого князя не сохранилось, было принято решение придать скульптурному воплощению государя некоторое сходство с чертами его внука – Ивана Грозного.

Новый памятник стал частью музейного комплекса «Великое стояние на реке Угре», открытого в 2014 году на территории Владимирского скита. Монумент органично вписался в ансамбль, состоящий из храма, поклонного креста и диорамы заслуженного художника России Павла Рыженко. 

Могилы ДАЛЕКИХ Предков

В Великом Новгороде найдено кладбище эпохи Крещения Руси

В одном из древнейших российских городов найдено захоронение, датируемое концом X – первой половиной XI века. Уникальное открытие принадлежит специалистам Новгородской археологической экспедиции под руководством Александра Исаева. Раскопки ведутся на улице Обороны в течение нескольких последних месяцев, ранее археологи в этом месте не работали.

Особенная ценность находки заключается в том, что впервые обнаружены не отдельные погребения, а целый комплекс городского кладбища. Из многих захоронений специалисты извлекли разнообразные украшения: стеклянные и каменные бусы из сердолика и горного хрусталя, серебряные и бронзовые кольца, подвески – это позволяет предположить, что захоронения в основном женские. Однако есть среди них и детские погребения.

Умерших клали в деревянные гробы, которые, в свою очередь, помещались в небольшие камеры. Такой способ захоронения был характерен для скандинавских народов. Археологи считают, что именно выходцы из Скандинавии привнесли эту традицию на Новгородскую землю.

ТАК НАЧИНАЛАСЬ ВОЙНА

Министерство обороны опубликовало рассекреченные архивные материалы

На сайте ведомства создан раздел под названием «Так начиналась война», где можно увидеть документы из рассекреченных фондов Центрального архива Министерства обороны. Обнародованные материалы представляют собой воспоминания советских военачальников о первых днях Великой Отечественной войны. В них содержится информация о степени готовности и ходе развертывания войск Прибалтийского, Киевского и Белорусского особых военных округов в соответствии с планом обороны госграницы, а также говорится об обстановке, которая складывалась на фронтах в начале войны.

Воспоминания были собраны группой под руководством генерал-полковника Александра Покровского, образованной в Военно-историческом управлении Генштаба Советской армии в 1952 году. Специалисты сформулировали пять вопросов, которые разослали бывшим командующим военными округами и армиями, командирам корпусов и дивизий, оказавшимся в гуще событий 22 июня 1941 года. Размещенные на сайте документы знакомят с ответами военачальников на эти вопросы.

Так, например, генерал Петр Собенников, в июне 1941-го командовавший войсками 8-й армии Прибалтийского особого военного округа, вспоминал, что для них война началась неожиданно: увидев бомбежку советских аэродромов в районе литовского города Шяуляй, личный состав тяжелого артиллерийского полка расценил ее как «начало маневров». Маршал Советского Союза Иван Баграмян, в тот момент занимавший пост начальника оперативного отдела штаба Киевского особого военного округа, писал, что прикрывавшие государственную границу войска имели подробно разработанные планы, вдоль границы для них были подготовлены позиции, однако развертывание они стали осуществлять уже с началом боевых действий.

Уникальные документы позволяют лучше понять обстановку, царившую на фронте в первые часы и дни после нападения гитлеровцев, а также больше узнать о степени готовности СССР к войне против нацистской Германии.


Подготовили Никита Брусиловский и Варвара Забелина

Спаситель Отечества

июля 11, 2017

Фельдмаршала Михаила Илларионовича Голенищева-Кутузова еще при жизни называли Спасителем Отечества. Мало кто удостаивался такой чести.

М.И. Кутузов на командном пункте в день Бородинского сражения. Худ. А.П. Шепелюк. 1951

Есть известное латинское выражение – cunctando restituit rem (буквально – «промедлением спас дело»). Так писал римский поэт Энний про консула Фабия Максима, который, уклоняясь от сражений с Ганнибалом, сумел почти без боев ослабить грозную карфагенскую армию. Светлейший князь Смоленский, заставивший Великую армию Наполеона «лошадиное мясо есть», – герой именно такого склада.

Потомок Кутуза

Легенды сопровождают всю жизнь Кутузова. Одна из них гласит, что род Голенищевых-Кутузовых (именно так звучит фамилия полководца) происходит от Гаврилы Олексича, знаменитого дружинника Александра Невского. Хотя, скорее всего, начало роду положил другой Гаврила, который, согласно семейной легенде, в XIII веке приехал из Пруссии. Его правнук Александр получил прозвище Кутуз, что в переводе с тюркского означает «бешеный», а уже внука Александра, Василия Ананьевича, прозвали Голенищем – отсюда и пошла фамилия. Есть, правда, версия, что Александра окрестили Кутузом за тучность, ведь слово это имело и еще одно значение – «подушечка для плетения кружев».

Веками представители рода не занимали видного положения: честно служили и тихо жили в своих поместьях. Только отец фельдмаршала, военный инженер Илларион (Ларион) Матвеевич, вышел в отставку в высоком чине генерал-поручика. Среди реализованных его проектов – Екатерининский канал (ныне канал Грибоедова) в Санкт-Петербурге, построенный для спасения столицы от наводнений.

В биографии самого князя Михаила Голенищева-Кутузова-Смоленского, как и в его родословной, тоже хватает белых пятен. В частности, до сих пор не утихают споры по поводу года его рождения. Принятая ранее дата – 5 сентября (здесь и далее даты приводятся по старому стилю) 1745 года – теперь вызывает сомнения: у современных историков есть серьезные основания полагать, что Кутузов родился позже – 5 сентября, но только 1747 года.

Место рождения полководца также доподлинно неизвестно. Мы знаем лишь, что он вырос в псковском имении отца, которого за ум и рассудительность называли «разумною книгою». Сын пошел в него: родные утверждали, что Михаил «начал ходить и говорить на первом еще году своего возраста». Нанятые Илларионом Матвеевичем педагоги обучили мальчика чтению, письму, немецкому и французскому языкам: к слову, много лет спустя очарованная русским генералом баронесса де Сталь уверяла, что он говорит по-французски лучше, чем корсиканец Бонапарт. К концу жизни полководец знал семь языков, включая татарский и турецкий.

О матери Кутузова тоже почти ничего неизвестно – разве только то, что она принадлежала к дворянскому роду Беклемишевых (или Беклешовых) и рано умерла, успев родить четверых детей. Михаил был старшим.

Большую роль в его воспитании сыграл двоюродный брат отца – будущий адмирал Иван Логинович Голенищев-Кутузов. Он желал сделать из юноши моряка, но романтика дальних плаваний оказалась Михаилу Илларионовичу чужда: по одной версии, из-за морской болезни, по другой – из-за скудости флотского рациона. Вкусно поесть Кутузов любил с детства и к 30 годам уже обзавелся солидным брюшком. Настоящий гастроном, где бы ему ни доводилось бывать, он всегда спешил оценить искусство местных поваров. В походах возил с собой фургон с продуктами, где помещался и начищенный до блеска медный самовар-бочонок – все военные советы по приказу Кутузова сопровождались чаепитием. Заботился он и о солдатах, требуя, чтобы провиант им поставлялся вовремя и в надлежащем качестве.

Когда родился светлейший князь?

Долгие годы считалось, что Михаил Кутузов родился в 1745 году. Однако в последнее десятилетие историки на два года «омолодили» полководца.

В большинстве справочных изданий разного времени, включая Энциклопедический словарь Брокгауза и Ефрона, изданный в начале XX века, и Большую советскую энциклопедию, год его рождения обозначен как 1745-й. Эта же дата указана на памятниках полководцу, а также на его могиле в Казанском соборе Санкт-Петербурга.
Доказательства тому, что она неверна и что на самом деле Кутузов родился двумя годами позже, нашли исследователи Военно-исторического музея артиллерии, инженерных войск и войск связи, изучившие архивные документы. «Почему во всех источниках XIX века бытовал 1745 год как год рождения Кутузова, пока не установлено, церковные книги не сохранились. Дату рождения полководца пришлось определять по косвенным данным, которые указывают на 1747 год», – рассказал руководитель научно-экспозиционного отдела этого музея Александр Новосёлов. По его словам, ученые опирались, в частности, на «покорнейшее донесение» инженер-полковника Лариона Кутузова, отца Михаила Илларионовича, от 17 апреля 1759 года, которое было подано на имя генерал-фельдцейхмейстера графа Петра Шувалова и касалось определения Кутузова-младшего в артиллерийский корпус.

В документе говорится: «Имею я сына Михаила одиннадцати лет, который на первый указанный срок, имея тогда от роду седьмой год, Правительствующего сената в герольдмейстерской конторе явлен». Указания на год рождения будущего фельдмаршала содержатся также в рапорте генерал-майора Муравьева Петру Шувалову. Как отмечает Новосёлов, уточненная информация уже внесена в 16-й том Большой российской энциклопедии.

«Он будет у меня великим генералом!»

Но это будет потом. А пока 11-летнего Михаила по сложившейся тогда практике записали на службу. В 1762-м, в неполных 15 лет, будущий фельдмаршал, уже в офицерском чине, был отправлен в Ревель (ныне Таллин) адъютантом военного губернатора. Там он познакомился с родственником последнего, коим являлся сам император Петр III, и его супругой Екатериной, сразу отметившей «расторопность» Кутузова. После совершенного ею переворота губернатор-голштинец лишился своего поста, а его адъютанта определили командовать ротой в Астраханский пехотный полк. Так состоялось еще одно важнейшее для него знакомство – с полковником Александром Суворовым.

Лагерь екатерининских солдат. Худ. А.Н. Бенуа. 1912

Кутузов служил старательно, императрица не забыла его, да и суворовское покровительство значило немало. Молодому офицеру поручались важные миссии. В 1764-м он получил боевое крещение в Польше, подавляя антироссийское восстание шляхты. Через три года стал переводчиком в Уложенной комиссии, разрабатывавшей новые законы. Но для успешной карьеры требовалось участие в большой войне, и вот она началась.

В 1770 году Кутузова отправили на турецкий фронт, в армию Петра Румянцева. Под его началом (и вместе со своим отцом) будущий фельдмаршал участвовал в победных сражениях при Рябой Могиле и Ларге, за отличие в которых был произведен в майоры, а вскоре, в 1771-м, и в подполковники. Он выделялся не только храбростью на поле боя, но и тем, что щедро угощал товарищей и веселил их разными шутками. На этом и погорел: однажды кто-то донес Румянцеву, что Кутузов очень смешно – и обидно – передразнивает его. В гневе генерал-фельдмаршал отослал пересмешника прочь, в армию Василия Долгорукова, находившуюся в Крыму.

Там и случилась трагедия, едва не стоившая Кутузову жизни. В июле 1774-го турки внезапно высадили десант, захватив Алушту, и молодого офицера во главе батальона гренадер отправили отбивать крепость. В разгар боя турецкая пуля, «ударивши его между глазу и виска, вышла напролет в том же месте на другой стороне лица». Врачи удивлялись: чудом не был задет мозг и даже горячка, почти неизбежная в этом случае, раненого миновала.

Екатерина приказала отправить героя на воды в Европу, будто бы добавив: «Нужно беречь Кутузова, он будет у меня великим генералом!» За границей он пробыл почти два года: не только лечился, но и путешествовал, встречаясь со знаменитостями вроде Гёте и короля Фридриха Великого, а между делом еще и вступил в масонскую ложу.

«Езда в остров любви»

Когда он вернулся домой, война давно кончилась, и предстояло налаживать свою жизнь – прежде всего найти жену. На примете у него была 22-летняя Екатерина Ильинична Бибикова, свояченица его покровителя Ивана Голенищева-Кутузова. Михаил Илларионович знал ее с детства, она восхищалась его героизмом… Но могла ли полюбить?

Он никогда не был красавцем, после ранения начал полнеть, к тому же возле глаза остался уродливый рубец. Конечно, можно было жениться без всякой любви, но Кутузов слишком нежно относился к милой Кате. Он начал осаждать ее по всем правилам фортификации: обнес насыпью подарков, обстреливал ливнем комплиментов. «Можно сказать, что Кутузов не говорил, но играл языком: это был другой Моцарт или Россини, обвораживающий слух разговорным своим смычком, – писал его сослуживец Сергей Маевский. – Никто лучше его не умел одного заставить говорить, а другого – чувствовать, и никто тоньше его не был в ласкательстве и в проведении того, кого… обворожить принял он намерение».

Портрет Е.И. Голенищевой-Кутузовой, жены полководца. Худ. Э. Виже-Лебрен. 1797

Невеста была увлечена литературой, и Кутузов разделил это увлечение. Им нравились чувствительные французские романы, особенно «Езда в остров любви» Поля Тальмана, которую они порой читали в лицах. Другой страстью Екатерины был театр, и он познакомил ее со всеми звездами сцены. Против ухаживаний такого кавалера девушка не могла устоять: они обвенчались в апреле 1778 года. Скоро пошли дети. Сына Николая еще в младенчестве «заспала» (то есть во сне придавила до смерти) кормилица, осталось пять дочерей, выросших такими же, как мать, – настоящими красавицами. О красоте Екатерины Ильиничны можно судить по портрету кисти французской художницы Элизабет Виже-Лебрен (она рисовала и Кутузова, созданные ею парные портреты висели в гостиной их дома). Обаяние унаследовала и внучка полководца – знаменитая Долли Фикельмон, подруга Александра Пушкина. Все дочери Кутузова вышли замуж за офицеров, двое из которых погибли, сражаясь под командованием тестя.

Когда полководец служил в столице, его часто посещали гости. Все они, особенно Александр Суворов и Петр Багратион, которым не так повезло в семейной жизни, не жалели комплиментов хозяйке дома. Кроме красоты, она была наделена незаурядной энергией, артистичностью и безупречным вкусом.

К мужу она была привязана всем сердцем, хотя бывали между ними и размолвки. Большую часть времени Кутузов проводил вдали от дома, и недоброжелатели, которых у него хватало, не упускали случая сообщить жене, что он далеко не всегда блюдет супружескую верность. Екатерина Ильинична как-то выразила желание под предлогом заботы участвовать в военных походах вместе с мужем, но он решительно отказал.

М.И. Кутузов в мундире полковника Луганского пикинерного полка. Неизвестный художник. Не ранее 1777 года

Мучась ревностью, она заводила интрижки с гостями дома. Подобные несерьезные «романы», балы, наряды из Парижа – все это было способом отвлечься от грустных мыслей. Причем весьма дорогостоящим: Кутузов не раз мягко порицал жену за мотовство, из-за которого он постоянно влезал в долги.

Впрочем, эти «мелочи», обычные для тогдашнего света, не омрачали всерьез их отношений. Полководец ценил жену как верную подругу и помощницу: именно благодаря ей он получил многие важные должности, поскольку она дружила с любовницей императора Александра I Марией Нарышкиной. Из всех походов Кутузов писал нежные письма близким (и особенно тепло – дочерям): «Как ты, мой друг, обрадовала меня портретами. Я заплакал… Детушки, спасибо, что вы дали себя списать… И теперь вы и маменька стоите передо мною в кабинете». Или еще: «Бедная Дашенька, как мне тебя жаль, что у тебя зубок болит». И так до самой смерти. Поистине, семейная жизнь фельдмаршала, несмотря на отдельные сложности (а у кого их нет?), была настоящей «ездой в остров любви».

Суворов и Кутузов

Фельдмаршала Кутузова часто называют учеником генералиссимуса Суворова. На самом деле это только отчасти так

 М.И. Кутузов перед портретом А.В. Суворова. Неизвестный художник. Первая половина XIX века

Они познакомились, когда едва достигший 15-летнего возраста Михаил Кутузов (еще совсем мальчишка) начинал армейскую карьеру в Астраханском пехотном полку, которым командовал тогда бравый 32-летний полковник Александр Суворов.

«В должности звания своего прилежен и от службы не отбывает, подкомандных своих содержит, воинской экзерциции обучает порядочно и к сему тщание имеет, лености ради больным не рапортовался и во всем себя ведет так, как честному обер-офицеру подлежит, и как по чину своему опрятен, так и никаких от него непорядков не происходит… чего ради по усердной его службе к повышению чина быть достоин», – говорится в послужном списке Кутузова, составленном в феврале 1763 года. Подписи Суворова под этой характеристикой нет, но и по должности, и по командирскому усердию он не мог не иметь к ней отношения.

Под началом Суворова Кутузов служил и в Польше, и в Крыму. А кульминация их совместной службы – штурм Измаила в 1790-м. Суворов назначил Кутузова комендантом крепости еще до окончательной победы. «Генерал-майор и кавалер Голенищев-Кутузов показал новые опыты искусства и храбрости своей, преодолев под сильным огнем неприятеля все трудности, взлез на вал, овладел бастионом, и, когда превосходный неприятель принудил его остановиться, он, служа примером мужества, удержал место, превозмог сильного неприятеля, утвердился в крепости… Он шел на левом фланге, но был моей правой рукой» – так писал Суворов.

При этом Кутузов не входил в узкий круг близких соратников и доверенных единомышленников графа Суворова-Рымникского. Великого полководца настораживала дипломатическая гибкость Кутузова, его умение приспосабливаться к причудам начальства.

Суворов неизменно ценил кутузовскую расторопность и смелость, но при этом говаривал о нем: «Умен, умен! Хитер, хитер! Его и де Рибас [адмирал Осип де Рибас, испанец на русской службе, легендарный основатель Одессы, командовавший под Измаилом гребной флотилией, славился изворотливостью и остроумием. – «Историк»] не обманет!» И даже: «Я не кланяюсь Кутузову, он поклонится раз, а обманет десять раз».

В последние годы правления Екатерины II Кутузов и Суворов оказались в одной придворной партии. Первый стал доверенным лицом фаворита императрицы Платона Зубова, а второй выдал дочь за шталмейстера Николая Зубова – его менее влиятельного брата. Когда Северной Семирамиды не стало, влияние Зубовых обрушилось. Суворов оказался в опале, а вот гораздо более изворотливый Кутузов сумел быстро приспособиться к порывистому характеру императора Павла.

В памяти народа Кутузов остался учеником Суворова, главным продолжателем его дел. На лубочных картинках изображение светлейшего князя Смоленского часто оказывалось рядом с портретом графа Рымникского. Егор Фукс, в разные годы служивший секретарем у обоих полководцев, составил о них такое мнение: «Оба стараются быть непроницаемыми. Суворов прикрывает себя странностями, в которых неподражаем; Кутузов – тонкостию в обращении». То есть оба являлись артистами высокой пробы, но амплуа у них были разные.

Первый кавалер

Михаил Кутузов стал первым из четырех полных георгиевских кавалеров за всю историю этого самого почетного в России военного ордена. Святого Георгия IV степени (или, как тогда выражались, 4-го класса) за № 222 он получил 26 ноября 1775 года «за мужество и храбрость, оказанные при атаке турецких войск, сделавших десант на Крымские берега при Алуште». «Будучи отряжен для завладения неприятельским ретраншементом, к которому вел свой баталион с такою неустрашимостию, что многочисленный неприятель спасался бегством; где он получил весьма опасную рану», – говорилось в наградных документах.

Второй орден Святого Георгия – 3-го класса, за № 77 – был пожалован 43-летнему Кутузову 25 марта 1791 года «во уважение на усердную службу и отличную храбрость, оказанную при взятии приступом города и крепости Измаила с истреблением бывшей там турецкой армии». Третьего ордена Святого Георгия – 2-го класса, за № 28 – он был удостоен меньше чем через год после награждения предыдущим, 18 марта 1792-го, «во уважение на усердную службу, храбрые и мужественные подвиги, коими отличился в сражении при Мачине и разбитии войсками российскими под командою генерала князя Н.В. Репнина многочисленной турецкой армии». Наконец, орденом Святого Георгия 1-го класса за № 10 генерал-фельдмаршал был награжден за несколько месяцев до смерти, 12 декабря 1812 года, «за поражение и изгнание неприятеля из пределов России в 1812 году».

Помимо Кутузова полными кавалерами ордена Святого Георгия впоследствии стали еще три фельдмаршала: Михаил Барклай-де-Толли (в 1813-м), Иван Паскевич и Иван Дибич (оба – в 1829-м).

Миссия в Константинополе

Кутузов часто добивался своих целей не военной силой, а хитростью, не брезгуя и угодничеством, лестью, подкупом. Суворов говорил о нем: «Умен, умен! Хитер, хитер!»

Эти качества понадобились, когда после победной для России очередной русско-турецкой войны его отправили посланником в Константинополь. Еще чуть ли не под Измаилом по примеру Суворова Кутузов начал изучать турецкий язык, «дабы в переговорах с крымцами и турками по охране побережья Крыма все наивозможнейшие пользы извлечь»…

Миссия русского дипломата в Османской империи – дело опасное. Не раз оно оборачивалось тюрьмой, случались и расправы. В то же время не было более ответственной дипломатической задачи, чем подтверждение недавних завоеваний.

Граф Виктор Кочубей не без ревности рассуждал в те дни: «Никто не ожидал подобного выбора, поскольку хотя человек он умный и храбрый генерал, но, однако, никогда его не видели использованным в делах политических». И все-таки Екатерина не ошиблась, разглядев в Кутузове дипломата.

Тут-то и пригодились артистические способности, за которые ему когда-то досталось от Румянцева. Он показал себя мастером непринужденного притворства. А уж в красноречии с ним мало кто мог сравниться.

«Дипломатическая кариера сколь ни плутовата, но, ей-богу, не так мудрена, как военная, ежели ее делать как надобно», – объяснял Кутузов в письме жене. Ему легко давались политические игры. В столице Османской империи посол, производивший впечатление сибарита, стал всеобщим любимцем. И министры, и великий визирь, и даже султан Селим III любили проводить время в его компании. Рейс-эфенди (по-нашему – министр иностранных дел) Рашид-Мустафа считался неисправимым скептиком с вечной маской желчного недовольства на лице, но даже он в обществе Кутузова оттаивал.

Константинополь. Литография начала XIX века

Матерью Селима III была Михришах, дочь православного священника из Грузии, в свое время похищенная и проданная в султанский дворец. Она оказывала заметное влияние на политику, которую проводил ее сын. Михришах говорила по-русски. Кутузов посылал ей щедрые подарки, и «султан внимание сие к его матери принял с чувствительностью», то есть благосклонно. Возникла даже легенда о визитах посланника в султанский гарем… А он обходился без опасных авантюр и умел действовать на расстоянии.

Немалую роль в экономической жизни Османской империи играли купцы-армяне. Как правило, они принимали ислам. Кутузов нашел подход и к ним, и в результате в стамбульских кофейнях (а в те времена они замещали туркам радио и интернет) ощущалось влияние русского посла.

Считается, что именно он подготовил почву для русско-турецкого военного союза против революционной Франции. Османам непросто было смириться с недавней потерей Крыма, но в 1799 году русские и турки под командованием Федора Ушакова вместе штурмовали Корфу.

Кофе для графа Зубова

Успех турецкой миссии приблизил Кутузова к Екатерине, в 1794 году назначившей его главным директором Сухопутного шляхетного кадетского корпуса. Почти ежедневно он навещал стареющую царицу, развлекая ее новостями и шутками. Не обходил вниманием и ее фаворита Платона Зубова, которому по утрам подавал в постель кофе, собственноручно сваренный по особому «гаремному» рецепту. В будуаре императрицы Кутузов провел и последний вечер ее жизни…

Портрет П.А. Зубова, последнего фаворита Екатерины II. Худ. И. Б. Лампи Старший. 1793

Наследник, Павел I, не жаловал любимцев матушки, так что теперь Кутузов был вынужден искать подходы к нему.

В 1800-м под Петербургом шла военная игра. Одним корпусом командовал граф Петр Пален, другим – Кутузов. Павел I находился при штабе Палена. Заметив в подзорную трубу, что Кутузов стоит вдалеке от войск, почти без охраны, император решил взять его «в плен». Во главе эскадрона он скрытно подступил к тому месту, где стоял Кутузов, как вдруг оказался в окружении и был вынужден «сдаться». Будущий фельдмаршал заметил маневр Павла и, вызвав «огонь» на себя, приготовил ему засаду. Император был восхищен и обнял Кутузова, признав его величайшим полководцем. Между ними установились доверительные отношения.

Накануне убийства в Михайловском замке Кутузов навестил императора. Полководец не оставил воспоминаний, но иногда рассказывал приятелям о последнем застольном разговоре с Павлом. До нас эти подробности дошли в пересказе Матвея Муравьева-Апостола. Беседа тогда коснулась темы смерти. И император простился со своим собеседником каламбуром: «На тот свет идтить – не котомки шить».

Взошедший на престол Александр I не слишком доверял Кутузову… Некоторое время он терпел его в должности столичного генерал-губернатора, но вскоре отправил в отставку.

С невеселыми мыслями Михаил Илларионович покидал столицу в 1802 году. Он был уже немолод, жизнь казалась законченной. Чтобы расплатиться с долгами, генерал решил сделать из своего украинского имения Горошки образцовое хозяйство. Выписал из Египта семена высокоурожайной пшеницы и масличных культур, построил мельницу и новые дома для крестьян, хотел даже провести канализацию. И прогорел – в сельском хозяйстве не помогали ни военный натиск, ни дипломатические уговоры. Теплолюбивые культуры погибли от мороза, мельницу уничтожил пожар, управляющий сбежал, прихватив все заработанное. Спасаясь от разорения, Кутузов через жену попросился обратно на службу. К счастью, как раз в это время царю потребовались опытные военачальники: Россия вступила в коалицию против Наполеона.

Медлительный генерал

Направившись с 50-тысячным войском в Австрию, Кутузов сразу оказался один на один с противником: союзники-австрийцы были разбиты и капитулировали. Русскому военачальнику пришлось лавировать и выжидать, что принесло ему латинское прозвище Кунктатор (от глагола cunctare – «медлить»). Потеряв терпение, прибывший в армию Александр I велел атаковать врага, что привело к разгрому при Аустерлице, где сам Кутузов был ранен в щеку. Вдобавок император именно его обвинил в поражении и решил отправить подальше от армии – на сей раз не в отставку, а губернатором в Киев.

Вернуть опытного полководца в войска заставила новая война с Османской империей, и теперь уже Кутузов не медлил: втрое меньшими силами разбил одну турецкую армию при Рущуке, а вторую запер в ловушке и вынудил сдаться.

При этом в Петербурге обсуждали не его блестящие победы, а то, что в Бухаресте военачальник проводил время с юной румынкой Луксандрой Гулиани. «Она очень понравилась Кутузову, и он, хорошо зная валахские нравы, приказал ее мужу привезти ее к нему, что тот и исполнил, – сплетничал граф Александр Ланжерон. – Когда 64-летний старик, одноглазый, толстый, уродливый, как Кутузов, не может существовать без того, чтобы иметь около себя трех, четырех женщин… это достойно или отвращения или сожаления».

Будущему губернатору Одессы вторил сардинский посланник Жозеф де Местр: «Он околдован некой валашкой и проводит с нею дни и ночи, ее же открыто почитают состоящей на содержании у Порты». Вероятно, последняя фраза дает ключ к пониманию Кутузова, который использовал Гулиани и ее семью для «прощупывания» позиций османов в предстоящих переговорах о мире.

О серьезном романе речи не было: так, когда к полководцу в гости собралась дочь Елизавета, он в письме обещал познакомить ее с Луксандрой. «Ты увидишь новые лица, среди прочих женщину, [уже] замужнюю на 14-м году жизни, такую простушку и такую милочку», – сообщал он. Неужели любящий отец приглашал бы дочку полюбоваться своей новой содержанкой? Здесь, как это бывает, личное совмещалось с государственным. Но сплетня о романе старого сластолюбца в свете была известна каждому. Даже Лев Толстой спустя много лет без сомнений отразил ее в романе «Война и мир»: «…два месяца жил Кутузов, проводя дни и ночи у своей валашки».

«Французу отдана»

В мае 1812 года – за месяц до вторжения французов – Кутузову удалось заключить Бухарестский договор, который лишил Наполеона поддержки Турции в будущей войне. Этот успех, стоивший ему немалых усилий, казался финалом карьеры полководца. В расстроенных чувствах он писал жене: «Боюсь проводить дни старости в бедности и нужде, а все труды и опасности молодых лет и раны видеть потерянными; и эта скучная мысль отвлекает меня от всего и делает неспособным».

Никто, включая его самого, не знал тогда, что очень скоро его ждут новые великие дела.

Когда Кутузов стал главнокомандующим русской армией в августе 1812 года, ему потребовалось несколько месяцев, чтобы собрать резервы, организовать сопротивление в растянутом тылу Наполеона и отрезать Великую армию от снабжения.

Позади была Москва. Огромный пустой город мог бы превратиться в капкан для двунадесяти языков. Но сдать Москву без сражения Кутузов не мог. Это был бы убийственный моральный удар, после которого армия разуверилась бы в собственных силах. Это – поражение. Неизбежность генерального сражения была очевидна. Кутузов понимал, что оно не остановит Наполеона – его остановят болезни и голод. Но битва могла и должна была максимально ослабить врага.

НА БОРОДИНСКОМ ПОЛЕ СТОЛКНУЛИСЬ ДВЕ ВЕЛИКИЕ СИЛЫ. И ОБЕ АРМИИ ПОКАЗАЛИ НЕДОСТИЖИМУЮ ДОБЛЕСТЬ. В ИТОГЕ ПОБЕЖДЕННЫХ НЕ БЫЛО

На Бородинском поле столкнулись две великие силы. И обе армии показали недостижимую доблесть. В итоге побежденных не было. Тактическую победу одержали французы. Несомненно, что после Бородинской битвы они продолжили движение на восток и вскоре заняли Москву. Второго генерального сражения у стен Белокаменной Кутузов им не дал, предпочел беречь и сосредотачивать силы. Сам же он всегда считал сражение при Бородине победным. Александр I вряд ли разделял его оптимизм, но был вынужден наградить полководца – хотя бы из пропагандистских целей, чтобы укрепить боевой дух армии. Через три дня после Бородинской битвы Кутузова произвели в фельдмаршалы.

«Знаю, ответственность падет на меня»

Это миф, что все русские полководцы обожали Кутузова и единогласно доверили ему роль лидера в войне с Наполеоном. Все было совсем не так. Отношения Кутузова с его коллегами-военачальниками были далеко не такими безоблачными. Историки собрали целый букет ругательств в его адрес. Вот Петр Багратион: «Кутузов имеет особый дар драться неудачно». Михаил Милорадович: «Низкий царедворец». Дмитрий Дохтуров: «Отвратительный интриган». Дохтуров, как и многие другие, упрекал полководца не за романы, подлинные или мнимые, а за пассивность, заставившую русскую армию сначала отступить к Москве, а потом и сдать ее врагу. Критики забывали, что в тех условиях отступление было единственно возможной тактикой, которой придерживался и предшественник Кутузова на посту главнокомандующего Михаил Барклай-де-Толли.

«С потерею Москвы не потеряна еще Россия… Знаю, ответственность падет на меня, но пожертвую собою для спасения Отечества» – так рассуждал Кутузов в сентябре 1812-го. Въезд в Москву, как он и предполагал, оказался последним успехом Наполеона в той войне. Русский главнокомандующий вроде бы бездействовал, но… Генерал Богдан Кнорринг пошутил афористически: «Каждый час сна этого старца неумолимо приближает нас к победе». Стареющий Кутузов успел проводить французов до западной границы Российской империи и выдворил восвояси остатки Великой армии.

Главнокомандующий русской армией М.И. Кутузов. Раскрашенная гравюра по оригиналу А.О. Орловского

Важно отметить, что фельдмаршалу было тогда 65 лет – немало даже по нынешним понятиям. Немудрено, что он порой засыпал на совещаниях, но при этом сохранял и острый ум, и чувство юмора. Например, писал старшей дочери: «Неприятель бежит из Москвы и мечется во все стороны… Хотя ему и очень тяжело, но и нам за ним бегать скучно». Наполеон, вначале относившийся к «бессильному старику» пренебрежительно, вскоре изменил свое мнение. Прося о переговорах, он отмечал в послании Кутузову: «…мой генерал-адъютант выразит Вам чувства уважения и особого внимания, которые я с давних пор питаю к Вам». Но на фельдмаршала лесть не действовала: он обещал закончить войну полным уничтожением противника и сделал это.

«Мы идем теперь далее»

21 декабря 1812 года в Вильне (ныне Вильнюс) Кутузов подписал главный документ в своей жизни – приказ по армии об окончании Отечественной войны: «Храбрые и победоносные войска! Наконец вы на границах империи, каждый из вас есть спаситель Отечества. Россия приветствует вас сим именем; стремительное преследование неприятеля и необыкновенные труды, подъятые вами в сем быстром походе, изумляют все народы и приносят вам бессмертную славу».

Русская армия вступала в Европу. Кутузов заботился о том, чтобы законное желание отомстить врагу за разоренное Отечество не затмило разум победителей. «Не останавливаясь среди геройских подвигов, мы идем теперь далее. Перейдем границы и потщимся довершить поражение неприятеля на собственных полях его. Но не последуем примеру врагов наших в их буйстве и неистовствах солдата, – призывал он. – Они жгли домы наши; ругались святынею; и вы видели, как десница Вышнего праведно отмстила им за их нечестие. Будем великодушны, положим различие между врагом и мирным жителем! Справедливость и кротость в обхождении с обывателями покажет им ясно, что не порабощения их и не суетной славы мы желаем, но ищем освободить от бедствия и угнетений даже самые те народы, которые вооружились против России. Непременная воля всемилостивейшего государя нашего есть, чтобы спокойствие жителей не было нарушено и имущества их остались неприкосновенными».

Понемногу смолкали голоса его критиков, заглушенные хором похвал. Самый осторожный из русских генералов стал признанным Спасителем Отечества, одержав победу над лучшим полководцем и лучшей армией Европы в кампании, которая вошла в историю как война 1812 года.

Пересмотрел отношение к нему и Александр I. По легенде, когда в апреле 1813-го Кутузов умирал в силезском городке Бунцлау (ныне Болеславец), император приехал, чтобы попросить у него прощения. «Я прощаю, государь, – из последних сил прошептал фельдмаршал, – но Россия вам этого никогда не простит».

На самом деле ничего подобного не было. Император простился со своим главнокомандующим только по возвращении из заграничного похода – у его могилы в Казанском соборе Санкт-Петербурга.

Глаз с повязкой

Кутузов с черной повязкой на лице – не более чем образ, созданный советским кинематографом. Глаз, поврежденный в результате двойного ранения, действительно не видел, но повязку полководец никогда не носил

 

В Крыму, по дороге в Алушту, внимание проезжающих привлекает памятник-фонтан. В июле 1774 года на этом месте будущий светлейший князь Смоленский получил свое первое тяжелое ранение в голову.

В те дни турецкий десант продвигался в глубь Крыма. У деревни Шумы (или Шумны, ныне село Верхняя Кутузовка) трехтысячный русский отряд остановил и разгромил противника. Михаил Кутузов командовал гренадерским батальоном, отважно сражался – до тех пор пока не был поражен вражеской пулей.

«Из числа раненых… Московского легиона подполковник Голенищев-Кутузов, приведший свой батальон, из новых молодых людей состоящий, до такого совершенства, что в деле с неприятелем превосходил оный старых солдат. Сей штаб-офицер получил рану пулею, которая, ударивши его между глазу и виска, вышла напролет в том же месте на другой стороне лица», – писал Екатерине II после сражения командир Кутузова генерал Василий Долгоруков. За этот бой Кутузов получил Георгия 4-го класса и был направлен на лечение в Европу за счет казны.

В следующей русско-турецкой войне, в августе 1788 года, под Очаковом в коротком сражении будущий фельдмаршал получил еще одно пулевое ранение в голову. Пуля прошла почти по следу крымской.

Турецкий отряд тогда совершил вылазку из крепости и атаковал русские позиции. Принц Шарль-Жозеф де Линь, австрийский военачальник, союзник, подозвал Кутузова к амбразуре для наблюдения за действиями неприятеля. Русский генерал-майор сделал несколько шагов навстречу де Линю – и вдруг схватился за лицо. Он даже успел пошутить, пожурив принца: «Что заставило тебя подозвать меня к этому месту в сию минуту?» Лекари признали рану Кутузова смертельной, и многие уже похоронили его. Но он пошел на поправку. И хотя правый глаз его на некоторое время перестал видеть, быстрое исцеление раненого стало медицинской загадкой. Главный армейский хирург Жан Массо тогда удивленно заметил: «Должно полагать, судьба назначила Кутузова к чему-то великому, ибо он остался жив после двух ранений, смертельных по всем правилам медицинской науки».

Наиболее детально описал второе ранение полководца его первый биограф Филипп Синельников: «Пуля прошла навылет из виска в висок позади обоих глаз. Сей опасный сквозной порыв нежнейших частей и самых важных по положению височных костей, глазных мышц, зрительных нервов, мимо которых на волосок чаятельно расстоянием прошла пуля – и мимо самого мозга, – [которая] после излечения не оставила других последствий, как только что один глаз несколько искосило. Все думали, что он умрет, но Кутузов… жив и вылечился скоро».

После таких опасных ранений в голову правый глаз его видел слабо, веко не двигалось. Но никакими повязками полководец глаз не прикрывал – этот аксессуар советские кинорежиссеры позаимствовали, вероятно, у вице-адмирала Нельсона.

Впервые в повязке фельдмаршал появился только… в фильме Владимира Петрова «Кутузов» (1943), а затем – в «Гусарской балладе» Эльдара Рязанова (1962). Замечательные актеры Алексей Дикий и Игорь Ильинский создали колоритный образ одноглазого полководца, который принялись тиражировать и художники.

На самом деле до 1805 года поврежденный глаз Кутузова сохранял зрение. А потом стало хуже. И генерал приказал приготовить ему мазь по какому-то старинному рецепту из лечебника. Доктора отговаривали его, но переспорить не могли. После употребления мази правый глаз вовсе перестал видеть. Но Кутузов не пал духом, а произнес глубокомысленно: «Тем лучше, я только ускорил то, что со временем последовало бы неминуемо».

Французская писательница Жермена де Сталь, знавшая Кутузова в зените его славы, так описывала наружность героя: «Это был старец весьма любезный в обращении; в его лице было много жизни, хотя он лишился одного глаза и получил много ран в продолжение пятидесяти лет военной службы».


Вадим Эрлихман, Арсений Замостьянов

ЧТО ПОЧИТАТЬ?

kiga_chto_pochitat

ТРОИЦКИЙ Н.А. Фельдмаршал Кутузов. Мифы и факты. М., 2002
СИНЕЛЬНИКОВ Ф.М. Жизнь фельдмаршала Кутузова. СПб., 2007
ИВЧЕНКО Л.Л. Кутузов. М., 2012 (серия «ЖЗЛ»)

Кутузов и Наполеон

июля 11, 2017

Как русскому фельдмаршалу удалось переиграть признанного гения полководческого искусства, всесильного императора Франции?

 М.И. Кутузов на Поклонной горе перед военным советом в Филях. Худ. А.Д. Кившенко

Император Наполеон, узнав о назначении Михаила Кутузова главнокомандующим российскими армиями, сказал своим приближенным: «А! Это – старая лисица Севера!» По прибытии к войскам эту новость сообщили Кутузову. По одной версии, он ответил, что «постарается оправдать отзыв великого полководца», а по другой – надменно заметил своему окружению: «Как ему не узнать меня, я старее его по службе…»

Кампания пятого года

Но про себя главнокомандующий, вероятно, не без горечи вспомнил о событиях 1805 года, когда он, предводительствуя Подольской армией, спешил на соединение с союзниками, однако не успел: до прибытия русских главные силы австрийцев под командованием генерала Карла Мака капитулировали перед Наполеоном под Ульмом на границе с Баварией. Кутузов оказался тогда лицом к лицу с грозным неприятелем, но ему удалось спасти и малочисленную русскую армию, и остатки союзных войск от неминуемого поражения. Более того, в бою при Кремсе (Дюренштейне), едва ли не первый в Европе, Кутузов доказал, что русские могут побеждать войска Наполеона.

Победе предшествовал показательный диалог военачальника с молодыми сослуживцами, которым претила осторожность полководца «времен Очаковских и покоренья Крыма». «Кутузов подходит к ним и с… любезною простотою спрашивает их: «О чем, братцы, поговариваете?» – «Мы разговариваем, – отвечали офицеры, – как бы поскорее подраться с французами». – «Так должны отвечать все русские офицеры, – сказал Кутузов, – и мы подеремся, только не теперь. Если неприятель опередит нас хотя часом, мы будем отрезаны, если же прежде его поспеем к Кремсу, мы его побьем»», – вспоминал один из участников того похода.

И действительно, побили корпус маршала Эдуара Мортье на глазах у Наполеона, пребывавшего на другом берегу Дуная в непривычной для него роли беспомощного свидетеля поражения собственных войск. «Все, что было сделано Кутузовым… нельзя не назвать блистательно проведенным отступлением в самых сложных условиях, а с точки зрения стратегии все его действия абсолютно правильными», – признает известный петербургский исследователь Олег Соколов, восторженно относящийся к Наполеону. Если бы потом, накануне битвы при Аустерлице, где союзники потерпели сокрушительное поражение, Кутузова фактически не отстранили от командования войсками, то кампания 1805 года, вероятно, закончилась бы к его славе. На военном совете перед битвой он убеждал императоров Александра I и Франца II: «…чем далее завлечем Наполеона, тем будет он слабее, отдалится от своих резервов, и там, в глубине Галиции, я погребу кости французов». По мнению современного западного исследователя Кевина Кайли, если бы к словам Кутузова тогда прислушались, «противник оказался бы в западне». «Незавидная судьба Мака вполне могла бы тогда постигнуть самих французов», – считает он.

Время импровизации

В 1812 году судьба снова свела «екатерининского орла» с Наполеоном, дав ему возможность проверить правильность своих взглядов на «большую стратегию».

Главная сложность состояла в том, что эту войну уже нельзя было «перенести в пространство», на территорию союзников, – Кутузов принял командование, по его же словам, в самом сердце России. По замыслу военного министра Михаила Барклая-де-Толли, автора «Записки о защите западных пределов России» (1810), неприятеля предполагалось остановить гораздо раньше: русская армия должна была «сопротивляться в бывших польских провинциях», на землях, присоединенных к России в XVIII веке, а Двина и Днепр должны были «составлять навсегда вторую оборонительную линию».

Как ни парадоксально, на это же рассчитывал французский император в начале «русской кампании», надеясь разбить противника в приграничных сражениях где-нибудь в Литве или Белоруссии. Овладев Смоленском, войска Наполеона перешли Днепровско-Двинский рубеж, после чего для обеих сторон настало время импровизации.

ФРАНЦУЗЫ, ПРОСЛАВИВШИЕСЯ ГРОМКИМИ ПОБЕДАМИ В СОКРУШИТЕЛЬНЫХ БИТВАХ, ПОНАЧАЛУ ПОСМЕИВАЛИСЬ НАД СТАРЫМ ПОЛКОВОДЦЕМ, «ПРИВЫКШИМ ПОБЕЖДАТЬ ТУРОК»

По мнению немецкого военного писателя-теоретика Карла Клаузевица, под Смоленском у русского командования оставалась последняя, хотя и сомнительная, возможность прибегнуть не к прямой, а к косвенной обороне Москвы, отступив на Тулу или Калугу. Однако соединенные российские армии, преследуемые неприятелем, двинулись к Москве, где под Гжатском (ныне город Гагарин) их встретил Кутузов. В азарте преследования Наполеон все сильнее растягивал коммуникацию, все более отдаляясь от своих баз снабжения. Его традиционная решимость определить исход кампании, одержав победу в генеральном сражении, столкнулась с не менее твердой решимостью русского полководца избежать подобного сценария…

Измор или сокрушение?

Полководческий почерк Кутузова сложился в XVIII столетии, в эпоху споров о двух стратегиях ведения войн – «стратегии сокрушения» и «стратегии измора», которые отнюдь не стали праздными во времена Наполеона.

Уже в 1805 году Кутузов сознавал, что преимущество Бонапарта перед его противниками, достигавшееся за счет стремительного передвижения войск, основывалось на принципе «кормиться с земли», но этот принцип быстро превращался из преимущества в свою противоположность, когда военные действия приобретали затяжной характер. В рамках двух стратегических концепций решался и вопрос о роли генерального сражения.

Активный поиск сражения как кратчайшего пути к миру оправдывал себя в определенных условиях: в Европе Наполеон достигал быстрого результата на ограниченных территориях, загнав неприятеля либо к реке, либо к горному перевалу, либо к границе соседнего государства. В России, где, по меткому выражению Клаузевица, «можно было играть с противником в прятки», надежда на сокрушение неприятеля становилась призрачной. План Кутузова отличался от плана Бонапарта. Замысел русского полководца соответствовал афоризму его давнего соратника фельдмаршала принца Шарля-Жозефа де Линя, утверждавшего: «Лучше разбить неприятеля зимою, нежели самому быть разбиту летом». Кутузов полагал, что в истории все повторяется, поэтому следует умело извлекать из нее уроки.

Но главнокомандующий не мог не понимать, что его определение на высокий пост связано с ожиданием «большого сражения». Как вспоминал впоследствии сподвижник Кутузова генерал Карл Толь, «мысль отдать столицу неприятелю без сражения ужасала каждого русского», и потому, не обладая численным превосходством и не имея сведений о резервах, полководец решился на оборонительное сражение при Бородине по двум причинам. Первая из них была «нематериального» характера: затянувшееся отступление влияло на моральное состояние армии. Вторая причина стала для Кутузова очевидной по прибытии в войска: следовало оторваться от упорного преследования неприятеля.

Кутузов точно уловил настроение противника: любой ценой занять Москву. В планах Наполеона сформулированная им самим главная цель войны как «уничтожение массы неприятельских войск» незаметно подменилась стремлением вступить в древнюю столицу России, что, по аналогии с другими войнами, должно было принести ему мир. Кутузову же важно было сберечь армию до прибытия резервов, чтобы продолжить военную кампанию. Стойкость русских воинов, искренно считавших, что они спасают Москву, позволила реалистично мыслящему полководцу реализовать при Бородине свой замысел, в то время как «расточительные фронтальные атаки» не дали Наполеону желаемого результата: он не смог «проломить» оборону противника. Русская армия, оттесненная на 1,5 км, удержала позицию между двумя Смоленскими дорогами (Новой и Старой) и, главное, не была разбита и беспрепятственно покинула поле битвы.

«Он продолжил свой марш»

Отступление русской армии через Москву вызвало критику современников. По мнению генералов Михаила Барклая-де-Толли и Леонтия Беннигсена, следовало предпринять движение в обход древней столицы. Неожиданным защитником стратегии Кутузова здесь выступил сам Наполеон, впоследствии рассуждавший так: «Вообще действия, имеющие целью прикрыть столицу или другой пункт фланговыми маневрами, требуют выделения особого корпуса и влекут за собою все невзгоды, сопряженные с раздроблением сил при действиях против сильнейшего неприятеля. <…> Он [Кутузов. – Л. И.] продолжил свой марш и прошел через Москву, попавшую в руки победителя. Если бы вместо того он отступил к Киеву, то увлек бы за собой французскую армию, но в таком случае ему пришлось бы отрядить особый корпус для прикрытия Москвы; ничто не помешало бы французам послать против этого корпуса другой, сильнейший, что заставило бы его эвакуировать эту важную столицу. <…> Рассуждать догматически о том, что не проверено на опыте, – есть удел невежества. Это все равно что решать с помощью уравнения второй степени задачу из высшей математики, которая заставила бы побледнеть Лагранжа и Лапласа. Все такие вопросы из области высшей тактики суть неопределенные физико-математические задачи, которые допускают несколько решений, но только не посредством формул элементарной геометрии». Таким образом, Наполеон признал за русским полководцем способность решать задачи из «высшей математики».

На военном совете в Филях Кутузов обратился к соратникам со словами: «Вы боитесь отступления через Москву. Я смотрю на это как на Провидение. Москва всосет неприятеля как губка». Без сомнения, он отдавал себе отчет в последствиях этого решения. Армия могла отказать ему в доверии, а государь – сместить с высокого поста, после чего у него уже никогда не было бы шанса оправдаться ни перед ним, ни перед Отечеством, ни перед потомством. «2 сентября наступил для Москвы в продолжение веков и для Кутузова на пределах жизни самый страшный их день, – рассуждал очевидец. – Кутузов оставлял Москву на жертву ослепленному завоевателю… в глубокой горести не видел парящего над собою гения России с венком бессмертия за подвиг великой решимости. Конечно, легче было, уступая общему порыву, дать под Москвой сражение…»

«ДЕМОРАЛИЗАЦИЯ НАПОЛЕОНОВСКОЙ АРМИИ БЫЛА ВЫЗВАНА ПРЕВОСХОДСТВОМ РУССКОЙ СТРАТЕГИИ УКЛОНЕНИЯ ОТ БОЯ НАД ФРАНЦУЗСКОЙ СТРАТЕГИЕЙ ПРЯМЫХ ДЕЙСТВИЙ»

Между тем, заняв Москву, Наполеон действительно не смог организовать преследования русской армии. Если накануне и после Бородина для Кутузова было очевидно, что генеральное сражение не даст ему «настоящей безошибочной центральной операционной линии», откуда потом он сможет с выгодой действовать против неприятеля, то теперь эта возможность у него появилась. Сам ли полководец наметил сделать переход с Рязанской на Калужскую дорогу или принял хороший совет – не имеет значения, потому что выбор и ответственность все равно лежали на нем, а не на советчиках. Оценивая исход своей кампании в России в разговоре с генералом Константином Полторацким, попавшим в плен в 1814 году в сражении при Шампобере, Наполеон заметил: «А ваша хитрая лиса Кутузов ловко поддел меня своим фланговым движением».

«Отступать, уклоняться от боя»

Более «энергичные» соратники упрекали Кутузова и за то, что «он избегал дать сражение для разбития авангарда французской армии и в такое время, когда это было плодом самых глубоких размышлений и соображений его», как писал служивший при штабе полководца князь Александр Голицын. Но действительно, частная победа над авангардом противника ранней осенью 1812-го могла принести больше вреда, чем пользы. Главнокомандующий ограничился «малой войной с большими преимуществами», направляя партизанские партии в тыл неприятеля.

«Отступать, уклоняться от боя, действовать на сообщения противника – все во имя сохранения армии – вот программа дальнейших операций. <…> Великая заслуга Кутузова и состояла в том, что он сумел возвыситься над событиями, истолковать верно все, что произошло до него, и заключить в одну формулу все последующее», – считали военные специалисты в начале XX столетия. В чем эта «формула»? В максимализме, присущем Кутузову и идейно сближавшем его с известным французским полководцем Морицем Саксонским, которого почитали старшие наставники нашего главнокомандующего – фельдмаршалы Петр Румянцев и Григорий Потемкин. Так, Мориц Саксонский писал: «Я всегда отмечал, что одна кампания уменьшает армию по меньшей мере на треть, а иногда наполовину и что кавалерия к концу октября находится в таком жалком состоянии, что не способна вести военные действия. Я бы предпочел дать войскам отдохнуть на квартирах или в казармах, беспокоя противника вылазками одиночных отрядов, а к концу длинной осады напасть на него со всеми своими силами. Полагаю, что этим я совершил бы выгодную сделку, заставив врага задуматься об отступлении, ибо ему было бы нелегко противостоять хорошо организованным и укомплектованным войскам. Вероятно, он был бы вынужден оставить свое снаряжение, пушки, часть кавалерии и все повозки».

Отступление Наполеона из России. Худ. Е. Коссак. 1927

Мориц Саксонский был уверен в следующем: «Природа бесконечно сильнее человека; почему же этим не воспользоваться?» Еще до прибытия в Тарутинский лагерь, где армия получила подкрепления и долгожданный отдых, Кутузов направил письмо калужскому городскому голове Ивану Торубаеву с объяснением, что его цель состоит не в сражениях, а в полном уничтожении армии неприятеля. Письмо датировано 22 сентября 1812 года. Наполеон еще находился в Москве, а Кутузов уже определенно заявлял: «Истребление сил его, недостаток в продовольствии и совершенная гибель предстоят ему неизбежно».

«За полным истреблением неприятеля»

Долгое ожидание мира, обещанного Наполеоном своим войскам, явилось для него гнетущим «психологическим» фактором. Он первым нарушил молчание, прислав к Кутузову генерала Жака де Лористона. «Ловкий дипломат», Кутузов принял французского «голубя мира» вопреки запрету императора Александра – с целью задержать неприятеля в Москве под предлогом переговоров, что и привело в конечном счете Великую армию к отступлению в зимнее время по разоренной Смоленской дороге, где не было ни жилья, ни продовольствия.

Русские войска вступали в бой по мере необходимости: следствием сражения при Тарутине явилось оставление неприятелем Москвы, сражение при Малоярославце заставило Наполеона свернуть на Смоленскую дорогу… В обоих случаях Кутузов вовремя прекращал столкновения, невзирая на неудовольствие сослуживцев. В рапорте императору, упрекнувшему его в уклонении от решительных действий под Вязьмой, полководец объяснил: «…при Вязьме не был он [неприятель. – Л. И.] еще в таковом расстройстве, имел еще почти всю артиллерию, и тех знатных потерь в людях еще сделано им не было, которые он понес ретирадою до Смоленска».

«Когда Наполеон уходил из Смоленска, – писал военный теоретик Генрих Жомини, – части его армии отделял друг от друга целый дневной переход. Он совершил тем самым огромную ошибку, потому что противник не следовал за его арьергардом, а двигался по боковой дороге, которая приводила его, почти перпендикулярно, к самой середине разделенных французских корпусов. Три роковых дня у Красного [3–6 ноября 1812 года. – Л. И.] стали результатом всего этого». В дружеской беседе с пленным полковником Луи де Пюибюском Кутузов сказал: «Я не сходил с места четыре дня, и вот ваша гвардия и все корпуса, следовавшие за Наполеоном, постепенно мимо нас проходили, каждый для того, чтобы оставить половину своих солдат с нами. Поверь, что спаслось под Красным, то с великим трудом пройдет Оршу!» Таков был результат «параллельного преследования», которое Клаузевиц считал вершиной военного искусства. Вероятно, Александр I не верил осенью 1812-го в «радикальный вариант» зимней кампании, которого добивался Кутузов. Однако в декабре, когда царь приехал в Вильну (ныне Вильнюс) «по коридору из мертвых тел», требовать от фельдмаршала отчета, почему он не разбил этого неприятеля под Малоярославцем или Вязьмой, было уже неактуально…

Французы, прославившиеся громкими победами в сокрушительных битвах, поначалу посмеивались над старым полководцем, «привыкшим побеждать турок». Суровая правда жизни открылась им, когда Великую армию «соединенных сил Европы» постигла та же участь, что и армию великого визиря на Дунае за год до нашествия Наполеона на Россию. В обоих случаях Кутузов окончил войну «за полным истреблением неприятеля». Известный британский историк Бэзил Лиддел Гарт, подводя итоги «русской кампании», писал: «Гибельные результаты последующего отступления французов от Москвы объяснялись не столько суровыми морозами… сколько деморализацией французской армии. Эта деморализация была вызвана превосходством русской стратегии уклонения от боя над французской стратегией прямых действий, рассчитанной только на активные боевые действия. Стратегия русских, в свою очередь, была средством для осуществления целей военной политики, или, иначе говоря, целей большой стратегии непрямых действий».


Лидия Ивченко,
кандидат исторических наук

Провал «наполеоновских планов»

июля 11, 2017

О геополитических интригах, которые сделали неизбежной войну России с наполеоновской Францией, и о том, благодаря чему Кутузову удалось одержать итоговую победу, «Историку» рассказал доктор исторических наук, заведующий научно-экспозиционным отделом Государственного исторического музея Виктор БЕЗОТОСНЫЙ.

Отечественная война 1812 года, начавшись с катастрофического, как многим казалось, отступления русской армии и потери Москвы, в конечном счете обернулась грандиозным триумфом России, сыгравшей ключевую роль в разгроме Наполеона. Главным архитектором этого триумфа был генерал-фельдмаршал Михаил Илларионович Кутузов.

«Вынужденная» интервенция

– В массовом сознании Отечественную войну 1812 года склонны сравнивать с Великой Отечественной: такое же вероломное нападение с Запада, да еще в двадцатых числах июня… Это так или не так?

– Я бы не сказал, что в 1812 году вторжение Наполеона было таким уж вероломным. Предположение, что война стала неожиданностью для той или другой стороны, – это как минимум преувеличение, являющееся отголоском советской историографии, в которой ситуацию действительно рассматривали по аналогии с 1941 годом.

Но если обратиться к документам, то я, будучи специалистом по истории российской разведки (а она официально возникла как раз в 1812-м), могу констатировать, что примерно с 1810 года обе империи приняли твердое решение воевать и вели полномасштабную подготовку к боевым действиям. Для нападения на Россию Наполеон собрал около 600 тыс. человек со всей Европы. Только вдумайтесь: два года он выстраивал коммуникационную линию, готовил тыловое обеспечение. И ни у кого в нашей стране – во всяком случае ни у кого из представителей правящего класса – не было сомнений, что все это делается ради того, чтобы развязать войну против нас. Кстати, перед двенадцатым годом огромное количество молодых дворян шло в армию, сознательно шло, понимая, что война неизбежна. Это было абсолютно очевидно!

Впрочем, в современной французской историографии расхожим является тезис о том, что Бонапарт был вынужден вторгнуться в Россию, так как опасался вторжения русских.

– А эта идея имеет под собой основания?

– Парадокс в том, что наполеоновская разведка и сам Наполеон и впрямь были уверены, что русские нападут первыми. И такие планы в наших штабах действительно разрабатывались, ведь в этом и состоит задача штабов – продумывать различные сценарии. Есть документы 1811 года, в которых ставится вопрос о том, чтобы мы начали наступление. Но Россия отказалась от этих планов, поскольку, согласно данным разведки, первый эшелон французской армии насчитывал 450 тыс. человек, а первый эшелон нашей армии на западной границе едва превышал 220 тыс. Надо быть, извините, полным профаном в военном деле, чтобы полезть в эту ловушку! Наполеон-то именно на это и надеялся. Однако на войне как раз очень важно понимать, чего хочет противник, и действовать наоборот. Мы предпочли дождаться, когда французы начнут наступление.

Тем не менее до апреля 1812 года нашими стратегами разрабатывались наступательные операции и русская армия готова была перейти границу. Занимался этим вопросом непосредственно Александр I вместе с военным министром Михаилом Барклаем-де-Толли. Они, собственно, в итоге и приняли решение не ввязываться в войну первыми.

– Какие цели ставил перед собой Наполеон, готовя кампанию против России?

– На протяжении многих лет главным противником Наполеона была не Россия, а Британия. Цель политики французского императора заключалась в том, чтобы любым способом поставить англичан на колени. Он решил прибегнуть и к экономическим мерам. Так возникла континентальная блокада Англии: под давлением Бонапарта вся Европа перестала торговать с этой «мастерской мира». Наполеон рассчитывал, что таким образом английская экономика захлебнется. В 1807 году после подписания Тильзитского мира Россия была вынуждена присоединиться к континентальной блокаде и даже объявить Великобритании войну, хотя война и оказалась фактически «бездымной», поскольку ни одна из сторон не стремилась к активизации боевых действий.

Но как раз с 1810 года Россия начала отступать от основ континентальной блокады, а это было крайне опасно для Наполеона – прежде всего потому, что подрывало его авторитет как общеевропейского лидера. С точки зрения Бонапарта, Россию следовало наказать, ведь если сегодня она откажется от блокады без последствий, то завтра кто-то еще поведет себя точно так же и, если тоже не будет наказан, глядишь, послезавтра вся система французского доминирования рухнет.

Безусловно, ни о какой оккупации России речь не шла. Такой задачи Наполеон не ставил. После разгрома русской армии он хотел заключить мирный договор так, чтобы Россия больше не оказывала влияния на европейские дела. По его представлениям, она должна была следовать в фарватере французской внешней политики. Предполагалось, что одним из условий мирного договора станет совместная военная экспедиция в Индию. Русско-французский экспедиционный корпус мог направиться туда разными путями – либо через Среднюю Азию, либо через Иран (Франция к тому моменту уже договорилась с Ираном о пропуске своих войск). А конечной целью планируемого похода являлась все та же Британская империя, ведь Индия составляла основу ее экономического процветания, это была жемчужина в британской короне. Типичные, что называется, «наполеоновские планы».

АНГЛИЧАНЕ БОЯЛИСЬ, ЧТО ФРАНЦУЗЫ РАЗОБЬЮТ РУССКИХ И ТЕ ВМЕСТЕ С НАПОЛЕОНОМ ОТПРАВЯТСЯ ПОКОРЯТЬ ИНДИЮ

Встреча двух императоров: Александр I и Наполеон в 1807 году. Гравюра по оригиналу Ж.-Б. Дебре

«Нормальное стремление взять реванш»

– Урон, который наносила континентальная блокада интересам России, в самом деле был так велик, что, отстаивая их, она готова была воевать?

– Спор о том, как блокада влияла на российскую экономику, идет до сих пор. Стоит признать, что в какой-то степени она стала импульсом для развития некоторых отраслей промышленности, например сахароварения. Это как сейчас импортозамещение.

Впрочем, в крепостной России подобные факторы не были столь уж важным моментом. Самое главное, чем мы тогда торговали, – пенька, лес, пшеница, чугун (мы, кстати, были первыми в Европе по производству чугуна). Все это было напрямую завязано на Англию, и даже доставку товаров осуществляли в основном не российские, а британские суда. При этом, что интересно, Франция сама нарушала условия установленной ею же блокады: время от времени Наполеон давал разрешение своим коммерсантам приобретать отдельные виды товаров у англичан. Иными словами, вместо тотальной блокады, за которую ратовали французы, получалась монополизация торговли, что, разумеется, очень сильно било по российским интересам.

Если же говорить о более далеких перспективах, то было понятно, что Англией дело в любом случае не ограничится. Представьте: допустим, французы каким-то образом захватывают Британские острова. И что дальше? Куда потом направились бы «французские орлы»? Все равно следующий удар они нанесли бы по России.

12 (24) июня 1812 года. Переправа наполеоновской армии через Неман. Неизвестный художник. 1810-е

Наконец, надо иметь в виду и такой важный фактор, как общественное мнение. Представители российского правящего класса восприняли Тильзитский мир в штыки. Точных сведений об этом нет, но некоторые дипломатические источники смутно упоминают, что в стране «зреет что-то нехорошее», наподобие дворцового переворота, как в 1801 году, когда был убит император Павел. Я думаю, что Александр I, имевший косвенное отношение к заговору против отца, такую угрозу в голове все время держал. Внешне он демонстрировал верность тильзитским обязательствам и дружеское расположение лично к Наполеону. И вместе с тем внутри России расцветало творчество Федора Ростопчина, росла популярность Александра Шишкова, то есть всех тех, кто выступал с резко антифранцузских позиций, и власть этому нисколько не препятствовала. Обычным делом стали офицерские выходки против французов, живших в Петербурге.

– Иначе говоря, в военных планах России значительную роль играли, скажем так, реваншистские настроения?

– Да, в армии царило стремление взять реванш – в нормальном смысле этого слова. Желание отомстить за Аустерлиц и Фридланд.

Кроме того, не надо сбрасывать со счетов и социальные причины. Дворянство боялось, что Наполеон придет и дарует крестьянам свободу, а Россия взбунтуется.

Не будем забывать также об идеологических мотивах. Русские дворяне в тот момент были последовательными монархистами, мечтавшими о полном восстановлении Старого порядка. Разве мог потомственный русский аристократ сидеть за одним столом и считать себе ровней какого-нибудь там сына бочара, как французский маршал Мишель Ней? Такие вещи тоже необходимо учитывать.

Портрет М.Б. Барклая-де-Толли, полководца, военного министра с 1810 по 1812 год. Худ. Дж. Доу. 1829

Имел значение и геополитический фактор. Франция, которая фактически захватила всю Европу, вне всякого сомнения, несла угрозу России. И когда современные русские «бонапартисты» говорят мне, что Александр I действовал вопреки интересам страны, ввязываясь в эту европейскую драку, я отвечаю, что он еще как следовал интересам России!

Почитайте воззвания Наполеона в начале войны, и вам все станет ясно. «Русские – варвары, надо прекратить их столетнее влияние на Европу» – этот тезис постоянно использовался французской пропагандой, направленной в первую очередь на европейскую публику. Бонапарт стремился сделать Россию второстепенной державой, выполняющей волю Запада, который олицетворяла тогда наполеоновская империя. Это абсолютно ясно любому исследователю.

– Когда, с вашей точки зрения, стало понятно, что «дух Тильзита» не сохранить и война неизбежна?

– Думаю, ключевым стал 1809 год. Россия, как союзница Франции, вынуждена была вступить в войну с Австрией. Сорок дней русская армия сосредотачивалась и никак не могла сосредоточиться, чтобы войти в Галицию. И тут генерал-лейтенант Андрей Горчаков, племянник Александра Суворова, написал австрийскому эрцгерцогу Фердинанду, с которым должен был воевать: как, мол, жаль, надеюсь, что в ближайшее время мы будем действовать как союзники, а не как противники. Союзные французам поляки перехватили это письмо, передали его Наполеону, и у того возник закономерный вопрос: как же так? Горчакова, конечно, срочно уволили, и только в 1812-м он возвратился на службу в ранге командира корпуса. Но все – и в Париже, и в Санкт-Петербурге – понимали: позицию Горчакова разделяет подавляющая часть российского правящего класса.

В том же 1809 году Бонапарт искал себе новую жену среди представительниц царствующих династий Европы. От Александра I он получил вежливый отказ на заключение брака с великой княжной Анной Павловной – одной из младших сестер российского императора. Это стало лакмусовой бумажкой будущих отношений: «дух Тильзита», как вы выразились, постепенно выветривался.

«Нужен был человек с русской фамилией»

– Разрабатывая план отступления, то есть фактически завлечения наполеоновской армии в глубь России в 1812 году, понимали ли русские полководцы, какую цену придется за это заплатить?

– Полного понимания, наверное, не было, потому что никто не намеревался отдавать, например, Москву. Сегодня мне известно порядка 40 планов военных действий, которые были поданы русскому командованию, однако большинство из них являлись заведомо невыполнимыми. Они не учитывали массу вещей, но главное – их авторы не знали состояния нашей армии, а заодно и французской.

Единственным человеком, располагавшим достоверными сведениями, был Барклай-де-Толли, который, занимая пост военного министра, получал информацию с мест, имел представление о численности, возможностях русских армий, а также о военно-экономическом потенциале России. Плюс ко всему на него работала разведка, которую он начал создавать с 1810 года. А подытожил эту деятельность подполковник Петр Чуйкевич, составивший аналитическую записку о планах французов. В ней он довольно точно назвал численность наполеоновских войск и день, когда Бонапарт перейдет границу, в связи с чем были разосланы соответствующие приказы командирам корпусов. Он ошибся только с указанием конкретного места, где французы будут переправляться через Неман. Таким образом, в целом разведка сработала очень хорошо.

В этой же записке Чуйкевич предлагал затягивать военные действия до того момента, как наши силы сравняются с силами противника. Такой стратегии и придерживался сначала Барклай, а затем сменивший его на посту главнокомандующего Михаил Кутузов. Проблема состояла лишь в том, что дальше Смоленска отступление, видимо, все-таки не планировалось…

– Это и была причина, по которой Александр I отправил в отставку Барклая?

– Прежде всего, Барклай не пользовался популярностью в высшем обществе в силу того, что был лифляндцем, пусть и шотландского происхождения (при этом он даже не знал шотландского языка). Толковый, умный человек, он не любил бывать в высшем свете, и высший свет его недолюбливал, в отличие от того же Кутузова. Барклай не вызывал у людей личного расположения, в том числе в армии, где его ценили за смелость, но все равно недолюбливали. У него было обидное прозвище «Балтай, да и только». Ко всему прочему, нужен был человек с русской фамилией, «немцу» не простили бы постоянное отступление армии и уж тем более сдачу Москвы.

Пол-Европы Наполеона

 

В первой половине 1812 года наполеоновская империя была на вершине своего могущества. В ее состав в качестве подвластных территорий, помимо собственно французских департаментов, входили Бельгия, Голландия, побережье Северного моря до Гамбурга, Пьемонт и Лигурия, Тоскана, бывшие папские владения, Иллирийские провинции и Каталония. Сателлитами и вассалами Франции являлись все германские государственные образования, входившие в Рейнский союз, включая Баварию, Вестфалию, Вюртемберг, а также Итальянское и Неаполитанское королевства, Испания, Швейцария и Великое герцогство Варшавское. В период наивысшего расцвета империя включала 134 департамента (без учета Иллирийских провинций). Она занимала площадь в 750 тыс. кв. км, единому административному режиму подчинялось более 44 млн человек.

Семья императора французов Наполеона Бонапарта правила половиной Европы: его братья Жозеф и Жером – Испанией и Вестфалией соответственно; маршал Мюрат, женатый на его сестре Каролине, – Неаполитанским королевством; а его пасынок Евгений Богарне – Итальянским. Сестра Элиза была великой герцогиней Тосканской; Камилло Боргезе, муж еще одной сестры Бонапарта – Полины, занимал пост генерал-губернатора заальпийских департаментов Франции; племянник Наполеона носил титул великого герцога Бергского. Прямые вассалы давали империи еще 40 млн подданных. Итого: 84 млн при населении Европы в 170 млн человек.

– Наверное, Кутузов был не единственным носителем подходящей фамилии…

– Я думаю, Александр I в какой-то момент понял, что у него на скамейке запасных фактически никого не осталось. Хотя если проанализировать всю цепочку событий, предшествовавших назначению Кутузова, то становится ясно, что император давно предвидел, что Барклая придется менять. Причем менять именно на Кутузова. На опытного полководца тогда обрушился настоящий поток наград, полномочий, должностей, что должно было, судя по всему, подготовить общественное мнение.

Создали даже специальный комитет, который выбирал главнокомандующего, но из заведомо, если исключить Кутузова, непроходных фигур (то есть Александр как бы демонстрировал, что это не его личная инициатива). Генерал Леонтий Беннигсен считался одним из убийц Павла I, и уже поэтому его кандидатура была неприемлема. Граф Петр Пален являлся организатором заговора против Павла, к тому же с 1801 года он вообще больше не служил. Генералы Дмитрий Дохтуров и Александр Тормасов не имели, по сути, никакой полководческой практики.

Оставался один Кутузов. Ему заранее присвоили титул светлейшего князя. Сделали членом Госсовета. Поручили командование Нарвским корпусом и всеми войсками, находившимися в Петербурге, а также столичным ополчением. И конечно, публика уже жаждала его назначения главнокомандующим.

Высшие чиновники, участвовавшие в упомянутом комитете, тоже понимали, куда ветер дует. Но чтобы они точно не ошиблись с выбором, к ним приехал не кто-нибудь, а председатель Военного департамента Государственного совета Алексей Аракчеев, который зачитал подборку писем, пришедших из армии.

– Успехи Кутузова в войне с турками, случившейся как раз перед нашествием Наполеона, сыграли роль в его назначении?

– Кутузов действительно великолепно провел ту кампанию. До него там было несколько главнокомандующих – никто ничего с турками поделать не мог. Достигали каких-то локальных успехов, потом начиналась зима, и отступали дальше в Молдавию, за Дунай. На следующий год все повторялось снова. Кутузов же, напротив, вперед не пошел, сам заманил турок и разгромил их, оставив тех, кто уцелел, умирать от голода. В результате Османская империя была вынуждена заключить с нами мирный договор, который Кутузов и подписал в Бухаресте.

Тем самым мы защитили свой южный фланг. Наполеон-то надеялся, что турки тоже будут воевать с русскими, а оказалось – нет. Дунайская армия под командованием адмирала Павла Чичагова, который сменил Кутузова, нанесла удар по тылам французов. Она соединилась с 3-й Резервной, или Обсервационной, армией под командованием Тормасова и пошла на Минск, встав на пути отступления Наполеона из России.

Теория «золотого моста»

– Что еще стало неожиданностью для Бонапарта во время «русской кампании»?

– Безусловно, любая война вносит какие-то коррективы. Вообще, Наполеон планировал разгромить русских в приграничном сражении и заключить мир буквально «на барабане». Но это было невозможно даже чисто политически – из-за настроений российского правящего класса, которых французский император не учитывал. И таких просчетов было немало.

Школьный вопрос: кто выиграл в Бородинской битве?

– Понимаете, говорить о том, что мы выиграли при Бородине и после этого победоносно начали отступать на Москву, довольно странно. Но, на мой взгляд, мы и не проиграли. Достойно вышли из этой ситуации. Другое дело, что там была совершена такая масса ошибок!

АЛЕКСАНДР I ДАВНО ПРЕДВИДЕЛ, ЧТО БАРКЛАЯ ПРИДЕТСЯ МЕНЯТЬ. ПРИЧЕМ МЕНЯТЬ ИМЕННО НА КУТУЗОВА

Рескрипт Александра I о назначении М.И. Кутузова главнокомандующим армиями. 8 августа 1812 года

– С чьей стороны?

– С нашей. Если вы посмотрите на расположение русских войск, то увидите, что главные силы находились на правом фланге, на высоком берегу реки Колочи. И на протяжении всего сражения шла постоянная переброска войск с правого фланга на левый, по которому Наполеон наносил основной удар. Кроме того, мы имели преимущество в артиллерии, но не воспользовались им. Многие артиллерийские батареи фактически бездействовали. А Бонапарт, в свою очередь, был великолепным артиллеристом, и удачно расположенные французские батареи просто накрывали русских огнем с разных сторон. Основные потери мы понесли именно из-за артиллерийского обстрела.

– Что вы думаете о теории «золотого моста», согласно которой Кутузов якобы делал все, чтобы Наполеон мог спокойно уйти из России?

– Ее придерживались некоторые современники Отечественной войны, в частности генерал Николай Раевский и английский генерал Роберт Вильсон. Происходившие события и правда очень хорошо вписываются в данную теорию.

Однако это не значит, что Кутузов был пронаполеоновски настроен. Ни в коем случае! Фельдмаршал просто прекрасно понимал, что французская армия – достаточно сильный организм, а свою задачу он видел прежде всего в сохранении русской армии. И коль скоро так хорошо все шло и французы отступали сами, зачем ему было наращивать темп? Кутузов не хотел сражения. Ведь главный вопрос заключался в том, кто с чем подойдет к границе. За пределами России у Наполеона были запасные силы, и, как показали кампании 1813–1815 годов, силы весьма внушительные. Мы же – с этой стороны границы – располагали резервами куда более скромными.

Бородинское сражение. Худ. Петер фон Хесс. 1843. В центре – раненый генерал П.И. Багратион отдает распоряжения генералу П.П. Коновницыну

– Правда ли, что Кутузов был противником заграничного похода?

– Прямых сведений, доказывающих это, нет. Во всяком случае, штабные документы, выходившие за подписью Кутузова, не подтверждают эту версию. Есть свидетельство генерала Вильсона, который негативно относился к русскому главнокомандующему, и есть свидетельство Александра Шишкова. А Шишков, дальний родственник Кутузова, сам не хотел, чтобы наша армия переходила границу. Он всего лишь передавал некие разговоры, по поводу достоверности и интерпретации которых существуют разные мнения.

– Можем ли мы сравнивать полководческий гений Наполеона и Кутузова?

– Безусловно. Давайте смотреть по результатам – по тому, кто в итоге вышел победителем. Понимаете, Наполеон и Суворов – это полководцы одного склада, которые всегда делали ставку на то, чтобы идти вперед, наступать. А Наполеон и Кутузов представляют собой совершенно разные типы военачальников. Вот говорят, что Кутузов – ученик Суворова. Ну да, непродолжительное время он воевал под началом Суворова, но полководческий почерк Кутузова абсолютно отличается от почерка его «учителя». И соответственно, от наполеоновского.

Михаил Илларионович огромное значение придавал фактору времени и некоторым другим, которые обычно не принимались в расчет. Он адекватно оценивал силу и слабость русских войск. Видел стратегическую ситуацию и хорошо ее анализировал, не брал простым наступлением и наскоком. И когда говорят об учениках Кутузова, я прошу назвать хотя бы одного. Их нет! Он выбивается из общего ряда.

«Русские оказались наголову выше Наполеона»

– Вернемся к роли наших союзников, в особенности Англии как главного противника наполеоновской Франции. Ее военная помощь сыграла какую-то роль в 1812 году?

– Британская армия тогда котировалась не слишком высоко. Единственный, кто поднял ее престиж в то время, – это фельдмаршал Веллингтон в 1815 году. Да и то при Ватерлоо большую часть войск, сражавшихся под его знаменами, составляли голландцы и немцы, которых, по сути, научил воевать сам Наполеон, а не англичане.

Теперь про 1812 год. Действительно, Англия помогала деньгами любой антифранцузской коалиции, была спонсором всех военных кампаний против Бонапарта, но как раз в тот период не торопилась оказывать нам финансовую поддержку. Англичане боялись, что получится так же, как в 1807-м, что они деньги дадут, а французы нас разобьют. И потом русские войска вместе с Наполеоном отправятся покорять Индию. В Лондоне не сомневались, что мы проиграем: британская разведка предоставляла исчерпывающие сведения о том, какие мощные силы брошены против России.

Вот после того, как французский император фактически потерпел поражение, англичане начали нам помогать куда более активно. Однако опять же нельзя сказать, что Россия одержала победу благодаря зарубежным деньгам: финансовая помощь приходила из Британии с большим опозданием, да и вооружение оттуда поступало не очень качественное.

В 1812 году. Худ. И.М. Прянишников. 1874

В НАЧАЛЕ ПОХОДА НА МОСКВУ В ИЮНЕ 1812-ГО ВЕЛИКАЯ АРМИЯ НАСЧИТЫВАЛА 578 ТЫСЯЧ ЧЕЛОВЕК. В ДЕКАБРЕ ТОГО ЖЕ ГОДА ПОКИНУТЬ РОССИЮ УДАЛОСЬ ТОЛЬКО ПРИМЕРНО 100 ТЫСЯЧАМ НАПОЛЕОНОВСКИХ СОЛДАТ И ОФИЦЕРОВ

– Но еще раньше в Испании началась фактически партизанская война, которая шла при активной поддержке англичан и с участием того же Веллингтона.

– Да, фактически Наполеон воевал на два фронта, и это, бесспорно, было на руку России. В 1813 году, когда война велась уже на территории Европы, ядро новой французской армии составили ветераны, участвовавшие в испанской кампании.

И тем не менее именно русская армия сыграла решающую роль в сражениях 1813–1814 годов. Если бы мы просто остановились на нашей границе или даже дошли бы до Парижа, но сказали: все, дальше – это ваше европейское дело, а мы уходим, то, вне всяких сомнений, через полгода Бонапарт вернул бы себе былое влияние.

Единственной армией, которая еще до 1812-го сумела оказать действенное сопротивление французам (вспомните все тот же злосчастный для России 1805 год, когда мы потерпели поражение под Аустерлицем), была небольшая армия Кутузова численностью около 40 тыс. человек – армия, успешно отступавшая после того, как союзники-австрийцы сдались, оголив фронт, а сама Австрийская империя фактически рухнула. Тогда Наполеону с его 180-тысячным войском так и не удалось ни догнать, ни разбить Кутузова. Напротив, тот огрызался и наносил ответные удары.

Второй момент: 1806–1807 годы, кампания в Восточной Пруссии. Пруссаки сразу же, в один день, потеряли всю армию при Йене и Ауэрштедте, а мы потом полтора года сопротивлялись французским войскам. Парадокс заключался в том, что ни австрийцы, ни пруссаки не дожидались подхода наших сил, а без нас они терпели поражения, причем катастрофические поражения. Так что единственной армией, которая могла сражаться с французами на равных, была русская армия. А 1812 год показал, что как стратеги русские оказались наголову выше Наполеона.

– Но под Аустерлицем Кутузов все-таки проиграл.

– Проиграл, да. До сих пор ведутся споры, кто же был виноват. Попробуйте представить себя на месте Кутузова: вас вызывают после нескольких лет фактической ссылки и назначают командующим армией. В это время приезжает император, и его молодые генерал-адъютанты требуют наступления, хотя вы против этого. Вы говорите: давайте отступим дальше, Наполеону будет еще хуже. Нет, отвечают вам, давайте наступать, только вперед. Ну вот и получили Аустерлиц. Причем в тот момент у русских войск не было Генерального штаба как такового. Все штабные должности занимали австрийские генералы.

– В чем секрет успехов русской армии?

– Я полагаю, что у нас не исследован вопрос о том, насколько действительно государства так называемого Старого режима, если пользоваться французской революционной терминологией, к тому времени исчерпали свой потенциал. Обычно утверждают, что их возможности были на исходе, но получается, что нет. При этом поднятый Французской революцией национализм обратился против французов, потому что русская армия оказалась куда более монолитной, нежели армия Наполеона, значительную часть которой составляли иностранцы.

Да и кто такие «французы» – большой вопрос. Революция только-только сплотила жителей Нормандии, Бретани и Прованса, только-только они заговорили на одном языке, только-только стали единой нацией. В России происходило нечто похожее, но важную объединяющую роль играла религия. Белорусы, украинцы и русские были православными, поэтому не существовало вопроса, кто ты по национальности, только – кто ты по вероисповеданию. Национальная идентичность была вторична по отношению к религиозной. Православный – значит наш. К лютеранам относились более-менее терпимо, а католиков на дух не переносили…

– А если поставить вопрос наоборот: справилась бы Россия без союзников?

– Нет, конечно. Как самим всю Европу прошагать? Это было невозможно. Ведь пруссаки и австрийцы не могли просто сидеть в тылу и ждать, когда русские дойдут до Парижа. Они или с нами должны были идти, или против нас. Суть заключалась в том, что, по мере того как русская армия продвигалась к Парижу, к ней присоединялись все государства и народы, которые встречались на пути.

– А почему Наполеону не удалось перетянуть Европу на свою сторону? Он же даровал народам свободы, обещанные французской Декларацией прав.

– Да, но оказалось, что дух национализма сильнее. В первую очередь это касается немцев. Они были возмущены своим поражением и жаждали реванша, поэтому, когда в 1813 году наши войска пришли в Пруссию, их встречали с необыкновенным восторгом, как освободителей. Немцев воодушевляла мысль о том, что французы будут наказаны, и они сражались вместе с русскими не за страх, а за совесть.

Россия и Наполеон

 1800 год

Недовольный действиями Британии и Австрии, император Павел I взял курс на сближение с Наполеоном и отозвал русские войска из Европы. Он планировал объединиться с французами для похода в Индию, которая являлась английской колонией.

 

1801 год

Франция и Россия подписали Парижский мирный договор, Россия официально вышла из антифранцузской коалиции.

1804 год

После того как по приказу Наполеона был расстрелян герцог Энгиенский, Россия разорвала дипломатические отношения с Францией и заключила союз с Австрией.

 

1805 год

Французы разгромили русско-австрийские силы под Аустерлицем. 

 

1807 год

Русская армия потерпела поражение от французов под Фридландом. Александр I и Наполеон провели переговоры в Тильзите, где был заключен невыгодный для России мир.

1808 год

Русский и французский императоры встретились на конгрессе в Эрфурте, где подписали новый союзный договор, который в дальнейшем не соблюдался.

 

1812 год

Великая армия Наполеона форсировала Неман, началась Отечественная война.

 

1813 год

Коалиция России, Австрии, Пруссии и Швеции одержала победу над наполеоновскими войсками в Битве народов под Лейпцигом.

 

1814 год

Русская армия с союзниками вошла в Париж. Бонапарт отрекся от престола и отправился в ссылку на остров Эльба. Россия, Франция и другие европейские державы подписали Парижский мирный договор.

 

1815 год

После Ста дней Наполеон вторично отрекся от престола и был изгнан на остров Святой Елены. В Париже был заключен новый мир на менее выгодных для Франции условиях.

Капитуляция Парижа в марте 1814 года. Гравюра неизвестного художника первой четверти ХIХ века


Беседовал Дмитрий Пирин

Битва при Москве-реке

июля 11, 2017

Самые известные, казалось бы, битвы и спустя столетия вызывают нешуточные споры. Спорят и о Бородинской битве – без преувеличения главном сражении Михаила Кутузова.

Конец Бородинского сражения. Худ. В.В. Верещагин. 1899–1900

«День Бородина», 26 августа 1812 года. Двести пять лет прошло с того момента, когда рассеялся дым над Бородинским полем. Однако и сегодня окончательно не решены три связанных между собой главных вопроса сражения:

– кто оказался на поле боя сильнее (то есть имел количественное и качественное превосходство);

– кто в итоге победил;

– какой ценой далась победа (иными словами, какова была численность потерь с обеих сторон).

Лучшие специалисты даже в работах последних лет осторожно констатируют: «в целом вопрос о точной численности сторон является до сих пор предметом научных споров среди историков» (Виктор Безотосный в своей докторской диссертации) или «вопрос о потерях сторон на сегодняшний день является дискуссионным, так же как и ответ на другой вопрос, неизменно возникающий в связи с итогами Бородинской битвы: чья победа?» (Лидия Ивченко в обстоятельном жизнеописании Михаила Кутузова).

Попробуем разобраться.

Кто был сильнее?

Сначала надо представить «туман войны». Кутузов готовился встретить до 165 тыс. наполеоновских солдат (допуская, что их чуть меньше) при 1000 орудий и, соответственно, строил сражение от обороны. Наполеон собирался атаковать, считая, что перед ним 120, от силы 130 тыс. русских. В дальнейшем обе стороны охотно увеличивали численность сил противника и уменьшали свои. На острове Святой Елены Наполеон говорил о 170 тыс. русских, а вскоре ученик Кутузова генерал Карл Толь (при Бородине полковник и генерал-квартирмейстер 1-й армии) «ответил» цифрой в 185 тыс. французов. И до сих пор в науке идут во встречный бой методики подсчета, а с ними рядом – допущения и предположения, заменяющие лакуны в документах.

Наиболее убедительным пока представляется анализ численности сторон, проведенный профессором Борисом Абалихиным. Он подверг сомнению увеличение численности русской армии накануне битвы до 150 тыс. человек и больше (за счет казаков и ополченцев), которое, кстати, отмечается и в некоторых современных учебниках. Историк указал на прямые ошибки своих предшественников, приведшие к завышению численности казаков и ополченцев, и на разные способы вычисления, когда, с одной стороны, учитывались занятые обслуживающей работой русские ополченцы, а с другой – не учитывались выполняющие ту же функцию наполеоновские нестроевые солдаты. Выводы таковы: надо либо брать в расчет только строевых солдат, то есть боевую составляющую армий, либо говорить об общей численности войск, подошедших к Бородинскому полю. В любом случае перевес оказывается на стороне Бонапарта: либо 134–135 тыс. регулярных войск наполеоновской армии против 122–123 тыс. регулярных войск и казаков русской армии, либо 150 тыс. против 132 тыс. соответственно. Русская армия имела преимущество в артиллерии – 624 орудия против 587, но уступала по численности регулярной пехоты.

Вообще говоря, численность сама по себе – лишь цифры на бумаге. Важнейшим является вопрос «качества» войск. Ядро армии – регулярные части, и здесь у Наполеона был и количественный, и качественный перевес. Во-первых, в регулярных частях русской армии значительную долю, до 15% от общего числа, составляли наспех обученные новобранцы, приведенные генералом Михаилом Милорадовичем в качестве пополнения буквально накануне сражения. Во-вторых, при примерном равенстве в коннице по абстрактным «саблям» наполеоновские войска имели колоссальное превосходство в тяжелой кавалерии, мощной ударной силе, – 11 тыс. против 5,5 тыс. (в два раза!). Поэтому, несмотря на героизм русских кавалергардов и конногвардейцев, французские бронированные всадники сыграли важнейшую роль в овладении центром позиции – Курганной высотой (батареей Раевского).

«Компенсацию» по численности представляли собой казаки, но бросать их против кирасиров было шагом самоубийственным. Кутузов попытался использовать легкую кавалерию для флангового рейда – не столько успешного, сколько отвлекшего внимание Наполеона и давшего передышку частям на направлении главного удара.

Что же касается боеспособности ополчения (при всем ограниченном его участии в битве), то она оценивалась армейскими весьма невысоко. И неудивительно: ратники получили на боевую подготовку семь-десять дней; кроме того, большая часть из них, за неимением ружей, была вооружена пиками. Один из офицеров – участников сражения писал: «26 число Московское ополчение стояло в колонне сзади нас на горе; их било ядрами исправно, и даром. Главнокомандующий сделал славное из них употребление: поставил их цепью сзади войска, чтобы здоровые люди не выносили раненых, а убирали бы ополченцы. Сделано славно, но безбожники грабили раненых, что я сам видел, везя патроны в полк, и трем саблею от меня досталось по спинам плашмя. Этими молодцами после сражения укомплектовали дивизию нашу, с оружием, Бог знает каким: кто имел пику, кто бердыш, у иного ружье, пистолет и нож, а кто был с дубиной. К нам дали их офицера в треугольной шляпе, который вскоре и бежал».

«Гора кровавых тел…»

В отношении потерь пересмотр и пересчет цифр и «цыфири» также не прекращается. И по сей день, теперь в виртуальном пространстве историографии, эксперты охотно «убивают» дополнительные тысячи неприятельских солдат и «оживляют» тысячи своих.

Соглашаются только в том, что потери были по тогдашним масштабам не просто большие, а очень большие. Связано это с тем, что сражение велось как прямое лобовое столкновение, в котором обходные маневры сыграли в лучшем случае вспомогательную роль. Густые колонны шли по полю в полный рост под плотным огнем сотен сконцентрированных на узком участке орудий (счет произведенных артиллерийских выстрелов превышает сотню тысяч). Именно по этой причине здесь не действует «всем известное» соотношение потерь атакующих и обороняющихся – 3:1.

Бородинское сражение. Атака лейб-гвардии Литовского полка. Худ. Н.С. Самокиш. 1912

Из «Истории лейб-гвардии Литовского полка»

«Трудно себе представить ожесточение обеих сторон в Бородинском сражении. Многие из сражавшихся побросали свое оружие, сцеплялись друг с другом, раздирали друг другу рты, душили один другого в тесных объятиях и вместе падали мертвыми. Артиллерия скакала по трупам, как по бревенчатой мостовой… Раскаленные пушки не могли выдерживать действия пороха и лопались с треском, поражая заряжавших их артиллеристов; ядра, с визгом ударяясь о землю, выбрасывали вверх кусты и взрывали поля, как плугом. Пороховые ящики взлетали на воздух. Крики командиров и вопли отчаяния на десяти разных языках заглушались пальбой и барабанным боем. Над левым крылом нашей армии висело густое черное облако от дыма, смешавшегося с парами крови; оно совершенно затмило свет. Солнце покрылось кровавою пеленою; перед центром пылало Бородино, облитое огнем, а правый фланг был ярко освещен лучами солнца. В одно и то же время взорам представлялись день, вечер и ночь».

По наиболее достоверным подсчетам (Дмитрий Целорунго, Сергей Львов), в русской армии выбыло из строя (а не было убито, как порой пишут) около 40 тыс. человек – практически треть от общей численности войск. Действительно, «немногие вернулись с поля»! Как вспоминал уцелевший в битве подпоручик Николай Андреев, «скелеты полков нашей дивизии поступили к графу Милорадовичу в арьергард».

По французской армии данные собрать труднее: слишком много документов было утеряно во время бегства Наполеона из России. Давно оспаривается все еще встречающаяся (например, во французской «Википедии») цифра потерь в 28 тыс. человек. Она была принята во французской историографии в антикварные 1840-е годы (когда российские историки тоже исчисляли потери русской армии примерно в 28 тыс.). Цифра сомнительна с точки зрения статистики: в таком случае соотношение точно известного числа убитых и раненых генералов и офицеров с числом потерь среди нижних чинов выпадает из нормы. Кроме того, позднейшие французские же подсчеты показали гигантскую неполноту данных: число убитых при Бородине офицеров, например, оказалось не 269, а не менее 460, причем известных поименно! Впрочем, долго приводившиеся в советских изданиях цифры потерь в 58 тыс. человек тоже поставлены под сомнение, поскольку базируются на недостоверных источниках. Согласно более основательным, хотя и все еще примерным, подсчетам (в частности, Владимира Земцова), потери приближались к 40 тыс. человек.

Парадоксально, но обросшая методиками и даже диссертациями тема как бы сделала круг и вернулась к статистике, представленной в XIX веке в трудах хрестоматийного военного теоретика Генриха Жомини и профессора военного искусства Генриха Леера. Получается, русская и французская армии понесли сопоставимые потери (что корреспондируется с предшествовавшим Бородину боем за Шевардинский редут, где обе стороны потеряли по 5–6 тыс. человек).

Чья победа?

Накануне сражения над Кутузовым парил исполинский орел. Наполеон встречал рассветное «солнце Аустерлица». Обе стороны видели «великие предзнаменования», и обе честь победы в Бородинской битве поначалу приписывали себе.

Кутузов сообщал домой о своем успехе: «Я, слава богу, здоров и не побит, а выиграл баталию над Бонапартием». Михаил Барклай-де-Толли уверял: «Все утешались одержанной победой и с нетерпением ожидали следующего утра». Наполеон писал в Париж, императрице, о своей победе в «битве при Москве-реке» (так ее называют во Франции): «Я вчера разбил русских».

Действительно, к концу сражения все главные опорные пункты русской позиции были заняты французами (впрочем, так же было и в бою под Малоярославцем, с которого началось отступление Великой армии). Более того, после Бородинской битвы наполеоновская армия практически беспрепятственно дошла до Москвы.

Однако в курсах логики предостерегают от типичной ошибки: «после» не обязательно значит «вследствие». Еще в XIX веке Леер отмечал: «Важность каждого сражения измеряется его результатами, насколько последние влияют на изменение стратегического положения обеих сторон. Чем сильнее переворот в последнем, тем сражение важнее. Бородинское сражение никакого переворота в стратегическом положении не произвело, а если и произвело, то скорее в нашу пользу». (Обе армии как двигались на восток, так и продолжали, но русская армия сближалась с источниками комплектования и продовольствия, а наполеоновская от них отдалялась.)

Беда Наполеона была в том, что он не выполнил своей главной задачи. Французский император от самой границы жаждал второго Аустерлица, намеревался так же жестоко разгромить русскую армию в генеральном сражении – но не разгромил. Цель своей армии в битве он озвучил в предрассветном обращении к солдатам: «Победа зависит от вас. Она нам необходима. Она даст нам изобилие, хорошие зимние квартиры и скорое возвращение в отчизну!» Что из этого было выполнено? Сколькие дожили до «скорого возвращения в отчизну»? Сколькие обрели вечные «зимние квартиры»?

Как большое достижение Наполеона при Бородине преподносится тот факт, что его армия оставила поле боя за собой. Между тем участник сражения граф Филипп-Поль де Сегюр писал: «…какая польза была в том, что поле битвы осталось в наших руках? В такой обширной стране, как эта, может ли не хватать русским земли, чтобы сражаться?» По всем правилам военного искусства победитель должен иметь силы преследовать разгромленного противника, гнать и рассеивать остатки его войск. Наполеон три дня после сражения простоял в Можайске: приводил в порядок сильно потрепанную армию (и лечил простуду).

Кутузов разгромлен не был и никуда не бежал. Он изначально собирался провести оборонительное сражение, в котором Бонапарт понесет невосполнимые потери. Сражение для русского полководца было не «последним и решительным боем», не подобием «финального матча на первенство мира», где на кону все или ничего, но лишь частью большого стратегического плана. Его суть он выразил в одном из донесений Александру I: «…дело идет не о славах выигранных только баталий, но вся цель… устремлена на истребление французской армии».

Принимая решение сразиться, он надеялся на то, что русская армия немедленно будет подкреплена обещанными (в том числе лично императором Александром!) резервами, рассчитывал как минимум на 80 тыс. человек. Он знал, что московский генерал-губернатор граф Федор Ростопчин хвалился: «Я скажу: ну, дружина московская, пойдем и мы! И выйдем сто тысяч молодцов, возьмем Иверскую Божию Матерь да 150 пушек и кончим дело все вместе». Однако это были только красивые слова. Ни московский губернатор, ни формировавший резервы князь Дмитрий Лобанов-Ростовский обещанных резервов не прислали, и Кутузов приказал жаждущим нового боя войскам отходить «навстречу свежим воинам, пылающим тем же рвением сразиться с неприятелем».

Вместо «свежих воинов» главнокомандующий получил рескрипт от Александра I с прямым запретом использовать в данный момент резервные войска – ввиду их неподготовленности. «Касательно же упоминаемого вами распоряжения о присоединении… новоформируемых полков, – писал император как раз в бородинские дни, – я нахожу оное к исполнению невозможным по неготовности еще сих полков, а особливо по необходимости иметь устроенное войско для образования и содержания нового рекрутского набора… Нахожу необходимым, дабы вы формируемых полков… в армию не требовали на первой случай, а по мере приуготовления рекрут оные будут немедленно доставляться во вверенные вам армии». Сбылось предвиденное Кутузовым накануне битвы: «Французы переломают над нами свои зубы, но жаль, что, разбивши их, нам нечем будет доколачивать»…

Таким образом, не Бородинское сражение, а отсутствие обещанных резервных полков вынудило главнокомандующего к отступлению, а потом и к решению «пожертвованием Москвы спасти армию», то есть обменять пространство на время для сбора боеспособных войск.

Но не парадокс ли тогда: нужно спасать армию, а Кутузов дал сражение, в котором потерял до трети воинов? Не парадокс. Необходимо было сохранить армию морально боеспособную, ту, которая выдержала испытание огнем и почувствовала, что может как минимум на равных противостоять победителю всей Европы. Да и, как возвышенно говорили потом, нельзя было не принести «искупительную жертву за оставление Москвы».

На Бородинском поле. Худ. Х. В. Фабер дю Фор. 1830-е

Бородинская битва: самый краткий курс

Русская армия перестала отступать 22 августа 1812 года. Наполеона ждали на неидеальной, но наилучшей из отысканных позиций: пространство было достаточно плоским и на 70% открытым («нашли большое поле»), что, с одной стороны, позволяло контролировать маневры противника и издалека вести по нему прицельный огонь, а с другой – с наименьшими препятствиями перемещать в собственном тылу резервы, боеприпасы и раненых. Полосатый верстовой столб указывал: от Москвы 109 верст.

Расположение русских войск напоминало тупой угол, обращенный вершиной на запад, к неприятелю. Вершина эта упиралась в село Бородино, через которое с запада на восток протянулась главная ось позиции (а то и главная ось войны) – большая дорога от Смоленска на Москву (ширина проезжей части – до 56 метров!). Кутузов не мог знать, где именно будет разворачиваться для атаки Наполеон, и равномерно распределил войска по обе стороны этой оси. Справа позиция была прикрыта речкой Колочей – неширокой, но с довольно крутыми лесистыми берегами. Слева подобного естественного препятствия не было, и войскам пришлось возвести (кое-где наспех) полевые укрепления.

24 августа, когда приблизилась наполеоновская армия, за самое выдвинутое из укреплений – редут у села Шевардино – развернулся жаркий бой, шедший до самой ночи. Через день, с рассветом 26 августа, Наполеон направил свой главный удар на русский левый фланг. Днем он занял важнейшие полевые укрепления (Багратионовы флеши – «гроб французской пехоты», по словам Петра Багратиона; и батарею Раевского – «могилу французской кавалерии»), однако перерезать Смоленскую дорогу – артерию войны – не смог. Кутузов отодвигался, но удерживал фронт, перебрасывая части со спокойного правого фланга на подвергавшиеся угрозе участки. К вечеру лобовые сшибки пехоты и кавалерии стали затухать и сменились интенсивной артиллерийской перестрелкой.

«Темнота ночи водворила тишину», – писал Михаил Барклай-де-Толли. К этому времени русская армия отодвинулась на восток вдоль «оси» на версту-полторы, но стояла в боевых порядках, готовая к продолжению сражения. Ночью Наполеон отвел главные силы с изрытого ядрами, полного стонущими ранеными, заваленного трупами людей и лошадей поля. С рассветом 27 августа русская армия организованно, по приказу Кутузова, начала отход к Можайску по удержанной Новой Смоленской дороге. В полдень следом направилась армия Наполеона.

Из книги «Поход в Россию» Филиппа-Поля де Сегюра

«Император объехал тогда поле битвы. Никогда еще ни одно поле сражения не имело такого ужасного вида! Все способствовало угнетающему впечатлению: угрюмое небо, холодный дождь, сильный ветер, обгорелые жилища, разрытая равнина, усеянная развалинами и обломками, а на горизонте унылая и темная зелень северных деревьев. Везде виднелись солдаты, бродившие между трупами и искавшие какого-нибудь пропитания даже в ранцах своих убитых товарищей. Ужасные раны – русские пули были толще наших, – молчаливые бивуаки, нигде ни песен, ни рассказов, унылое безмолвие, царившее кругом, – вот что представляло это поле! <…> Французские солдаты не обманывались. Они изумлялись тому, что так много врагов было перебито, так много было раненых – и так мало пленных! Не было даже восьмисот! А только по числу пленных и судили о победе. Убитые же скорее доказывали мужество побежденных, нежели победу. Если остальные могли отступить в таком порядке, гордые и не упавшие духом, то какая польза была в том, что поле битвы осталось в наших руках? В такой обширной стране, как эта, может ли не хватать русским земли, чтобы сражаться?»

Вот понимание ситуации одним из умнейших русских деятелей XIX столетия Михаилом Воронцовым (он был ранен при защите Багратионовых флешей): «Наша армия была чудовищно ослаблена сражением, но и свежие части каждый день присоединялись к нам, мы далеко не исчерпали своих возможностей, и у нас всего было в достатке. Мы очень хорошо знали, что французская армия, наоборот, будучи в равной степени, если не более, ослабленной после битвы, с каждым днем все заметнее отдалялась от своих подкреплений и запасов, во всем нуждалась и могла в скором времени оказаться на голодном пайке. Одна только жертва Москвы отгоняла всякую мысль о мире или о возможности его, и здесь уже никакая цель или предлог не могли явиться основанием для его заключения».

На трагическую роль Бородинского сражения в судьбе Наполеона в еще более отдаленной перспективе прямо указал один из самых симпатизирующих французскому императору отечественных историков – Олег Соколов. В связи с решением Наполеона не бросать в огонь сражения гвардию историк печально констатировал: «Около трех часов пополудни 7 сентября [по новому стилю. – Д. О.] 1812 года на поле боя при Бородине Наполеон потерял свою корону и Европейскую империю… Конечно, он этого не знал, но зато об этом можно с уверенностью сказать сейчас, когда прошло около двух сотен лет после этих событий». Впрочем, авторитет императора так велик, что уже через несколько строчек тот же автор говорит о его победе, пусть «малоубедительной», пусть «пирровой», пусть «оказавшейся бесполезной»…

Сам Наполеон на закате жизни признавался: «В сражении при Москве-реке было выказано наиболее доблести и одержан наименьший успех». И добавлял: «Французы показали себя достойными одержать победу, а русские заслужили быть непобедимыми».

Кутузов тоже был осторожен в своих официальных высказываниях: «Французская армия под предводительством самого Наполеона… не превозмогла твердости духа российского солдата, жертвовавшего с бодростью жизнью за свое Отечество».

Получается, что на вопрос о том, чья победа была под Бородином в военном плане, наиболее обоснован ответ: «Ничья». Но ничья оказалась в пользу русских, ибо в моральном отношении удача сопутствовала именно им. Если собранная почти со всей Европы армия Наполеона стала терять уверенность в окончательной победе, то русская армия, напротив, поверила в возможность победы над полководцем, который более полутора десятков лет практически не знал поражений. Короче и емче многих результат определил поэт и офицер Федор Глинка: «Русские устояли!»

Три устойчивых мифа о Бородинской битве

МИФ ПЕРВЫЙ

Сражение началось с отвлекающей атаки на село Бородино

Так показалось тем, кто встретил рассвет и битву на центральном участке поля. Впечатление подкрепляло логичное объяснение: ловкий отвлекающий удар. Но такой «ложный» замах был уж слишком очевиден. Сейчас принято считать, что побоище началось с рассветом, около шести утра, с артподготовки и атаки французов на Багратионовы флеши (примерно в 2,5 км к югу от Бородина). К тому времени, когда самые храбрые колонны французов были уже сильно прорежены неожиданным картечным залпом русской артиллерии, наступление на Бородино только развернулось. Так было хитрее: атаковать село (прямо под окулярами подзорных труб Кутузова и его окружения) лишь за началом главного удара. И именно этим сковать боем центр, дезориентировать, заставить подумать, что отвлекающий удар нанесен как раз на левом фланге… Кутузову действительно пришлось разбираться с ситуацией и повременить с переброской резервов на подвергаемый наибольшей угрозе левый фланг.

МИФ ВТОРОЙ

Восемь атак на Багратионовы флеши

Этот образ мерного человеческого прибоя, страшного своей неумолимостью, настолько сильно въедается в «память», что недавние исследования, меняющие традиционные представления о битве, никак не найдут себе места в популярной литературе. Во многих книжках под влиянием старых советских и досоветских работ по-прежнему утверждается, что Багратионовы флеши пали к 12 часам дня в результате восьмой атаки французов. Однако современные историки, сопоставив русские и французские источники, пришли к выводу, что флеши были окончательно потеряны в ходе третьей атаки наполеоновских войск; произошло это к 10 часам утра. Тогда же был ранен князь Петр Багратион. Такая перемена в хронологии воздает должное напору и отваге французов, но прибавляет доблести и русским солдатам, пережившим один из самых серьезных кризисов в битве и удерживавшим следующую оборонительную позицию – за Семеновским оврагом – на два-три часа дольше, чем считалось, и уже до конца боя.

МИФ ТРЕТИЙ

Забытый Кутузовым артиллерийский резерв

Это утверждение о почти половине якобы забытых в тылу орудий – аргумент одновременно и критиков, и сторонников Кутузова. Критики включают довод о 300 «забытых» орудиях в перечень его «грехов». Сторонники же видят здесь резерв в качестве противовеса сохраненной Наполеоном гвардии: «Французы пойдут… и прямо под 300 стволов!» Но уже в далеком 1962 году историк А.П. Ларионов сравнил архивные документы и мемуары участников битвы и доказал, что «главный артиллерийский резерв был израсходован к трем часам дня» и все его 296 орудий приняли участие в сражении. Нарисованный на многих картах большой артиллерийский парк у деревни Псарёво – это отражение ситуации за день до боя. К вечеру 25 августа все орудия были вывезены на позиции. Они в итоге создали плотность огня, остановившую к вечеру продвижение французов; они сыграли роль в отказе Наполеона двигать в бой гвардию – свой последний серьезный резерв. Генерал Жан-Жак Жермен Пеле-Клозо вспоминал: «Наполеон и окружающие его не могли знать, когда истощатся подкрепления, постепенно прибывавшие позади русских линий. <…> Следовало ли вечером двинуть, под страшным огнем, императорскую гвардию, единственный резерв, не введенный в дело? Она могла быть истреблена прежде, чем дошла бы до неприятеля со своим грозным штыком. Она назначалась не для такого боя».

Бой за Багратионовы флеши. Худ. Х. В. Фабер дю Фор. 1830-е


Дмитрий Олейников,
кандидат исторических наук

ЧТО ПОЧИТАТЬ?

kiga_chto_pochitat

Бородино в воспоминаниях современников / Сост. Р.А. Кулагин. СПб., 2001
Бородино. Документальная хроника / Сост. А.М. Валькович. М., 2004
ИВЧЕНКО Л.Л. Бородинское сражение. История русской версии событий. М., 2015

Священная война

июля 12, 2017

Мог ли Наполеон выиграть роковую для себя кампанию в России, если бы пообещал свободу русским крепостным? Этот вопрос активно обсуждался современниками Отечественной войны 1812 года, а позднее – ее исследователями. Однако не менее важен вопрос: приняли бы русские крестьяне свободу из рук такого врага?

 Схватка русского крестьянина с французскими солдатами. Худ. И.Ф. Тупылев. 1813–1814

Судя по многочисленным источникам, в изобилии сохранившимся от той в общем-то не слишком удаленной от нас эпохи, накануне войны обращение императора французов к русским крестьянам с вестью об освобождении рассматривалось как вполне реальная возможность по обе стороны будущего фронта. Этот шаг охотно обсуждали в окружении Бонапарта, и о нем не без тревоги говорили дворяне в России. Например, генерал Николай Раевский писал супруге: «Я боюсь не врага, но прокламаций и вольности, которую Наполеон может обещать крестьянам». Впрочем, как мы знаем, французский император на такой шаг не пошел, чем и обеспечил плодородную почву для непрекращающихся спекуляций в жанре альтернативной истории.

«Безмолвствующее большинство»

Любопытно, что во всех рассуждениях на эту тему, звучавших как до войны 1812 года, так и после нее, совершенно не принималась и не принимается во внимание точка зрения самих крестьян. Почему-то представляется очевидным, что свободу из рук Наполеона они приняли бы с радостью, если бы только он решился ее «даровать». Однако прежде чем рассматривать различного рода альтернативные сценарии, хорошо было бы поинтересоваться сначала мнением главной заинтересованной стороны обо всем тогда происходившем.

Насколько осуществима подобная задача? Несмотря на обилие оставшихся от той эпохи письменных источников, все они вышли из-под пера людей грамотных, в основном дворян и мещан, а следовательно, эти документы отражают представления достаточно узкого слоя общества, ибо более 85% населения России начала XIX века грамоты не ведало. Как же тогда узнать, что думало то «безмолвствующее большинство», которое само письменных текстов не производило, но чьими усилиями собственно и была приведена в действие прославленная Львом Толстым «дубина народной войны»?

Бесценным источником для историка здесь является фольклор – тексты устной литературы, создававшиеся народом и отражавшие его мировосприятие. По счастью, их письменная фиксация была поставлена на регулярную основу российскими этнографами именно в первой половине XIX века, когда еще живы были очевидцы наполеоновского нашествия. Соответственно, в нашем распоряжении имеются многочисленные записи фольклорных текстов о войне 1812 года, полученных от ее современников. Обратившись к произведениям устного народного творчества, мы и попытаемся понять, как сами крестьяне воспринимали приход на их землю Великой армии.

Наполеон против Ильи Муромца

Знакомясь с такими текстами, быстро обнаруживаешь, что война 1812 года, как, впрочем, и предшествовавшие ей события русской истории, отложились в памяти народа весьма специфическим образом – без сколько-нибудь жесткой привязки к исторической конкретике. Безымянные авторы фольклорных произведений описывали наполеоновское нашествие в тех же самых образах и при помощи тех же самых топосов, которые их предшественники использовали для изображения неприятельских вторжений далекого прошлого.

Так, в исторической песне о Бородинском сражении при рассказе о перестрелке между русскими и французами возникает образ покатившихся с плеч голов, который был вполне органичен при описании средневековых сражений вроде Мамаева побоища, но в батальной сцене эпохи огнестрельного оружия выглядит уже довольно странно.

Как ударили из пушек, братцы,

Из винтовочек –

Покатилися с могучих плеч

Головушки…

Фольклорные произведения о войне 1812 года изобилуют подобными анахронизмами: Наполеон предваряет вторжение в Россию таким же письмом русскому императору, какое «татарский» Калин-царь пишет былинному князю Киева; реакция Александра I на вражеское нападение описывается в тех же выражениях, что и поведение в аналогичной ситуации Владимира Красно Солнышко, а генерал Матвей Платов повторяет подвиги Ильи Муромца.

Такое смешение примет и сюжетов разных времен вполне объяснимо. С предшествующего неприятельского вторжения на территорию собственно России (в период Смуты) минуло уже два столетия. Русские крестьяне начала XIX века не имели до 1812 года личного опыта соприкосновения с иноземными завоевателями (а часто и с иностранцами вообще), а потому воспринимали французов через тот образ пришедшего на их землю врага, который издревле бытовал в устной традиции. При описании событий этой войны анонимные авторы новых исторических песен использовали привычные и хорошо знакомые топосы устной литературы.

Разбойники, людоеды и нехристи

Существовавший к тому времени в русском фольклоре образ иностранного неприятеля, вобравший в себя за многие столетия черты различных иноземных захватчиков, носил собирательный, синкретичный характер. Он не имел сколько-нибудь ярко выраженной этнической идентичности: в разных вариациях одного и того же произведения врагов могли именовать и «татарами», и «панами», и «литвой», и «турками». Словом, в очень похожих текстах встречаются этнонимы, характеризующие народы, с которыми русские воевали в разные времена.

Вместе с тем фольклорный образ врага обладал рядом вполне определенных, повторявшихся из произведения в произведение характеристик. В первую очередь всегда подчеркивалась грабительская, разбойная сущность захватчиков. Во всех произведениях устной литературы иноземцы, приходящие войной на Русь, неизменно жгут и грабят, убивают и насилуют.

Другая характерная черта фольклорного образа врага – утрированная жестокость, обнажающая нечеловеческую природу завоевателей. Иноземные захватчики сжигают или поедают русских детей, они способны из корысти выпить кровь собственного ребенка или совершить любое другое самое невероятное злодейство.

И наконец, важнейшей характеристикой завоевателей является их непримиримая враждебность к христианству. Если русские богатыри защищают Святую Русь и веру православную, то их неприятели грозят погибелью тому и другому. Иноземные недруги, изображенные в произведениях русского фольклора, используют любую возможность нанести вред христианской церкви.

«Наступила сила французская…»

Образ солдат Великой армии и самого Наполеона в устной литературе о войне 1812 года в полной мере соответствует этому традиционному архетипу захватчика. Безымянные авторы песен не жалели красок, расписывая хищнические повадки французов:

Ахти горе великое,

Печаль-тоска несносная!

Поднималась туча грозная

Что на матушку Москву.

Наступила сила французская.

Она жжет ее и палит,

Весь народ пленит.

Пожгла ряды с товарами,

Домы барские, купечески…

*     *     *

Француз Москву разоряет,

С того конца зажигает,

В полон девок забирает…

По отношению к французам, так же как и к завоевателям из фольклорных произведений о незапамятной старине, применялся дегуманизирующий их дискурс. Иноземцам приписывалась столь крайняя жестокость, какая для манеры ведения войн в XIX веке была уже практически немыслима.

Француз силу нашу бьет,

Он и силу нашу бьет,

Во полон живых берет,

Во полон живых берет,

Да с живых кожу дерет.

Однако определяющей архетипической чертой фольклорного образа французов как иноземного врага все же является их антихристианская сущность. В воображаемом диалоге Наполеона с русскими казаками предводитель французов обещает:

«Ах вы русские казаки,

Я в ногах вас истопчу,

Да в камену Москву зайду,

С церквей главы сниму,

В церкви коней заведу!»

Любопытно, что некоторыми своими действиями французские солдаты, возможно сами того не подозревая, подтверждали свое сходство с традиционным для русского фольклора образом захватчика.

«По церквам лошадушек заведу…»

Еще в русских былинах безбожная сущность иноземных нехристей обнажалась в описании столь чудовищного святотатства, как превращение храмов в конюшни. Между тем французские солдаты, пришедшие в Россию, действительно часто становились в церквах на постой, вводя туда и своих лошадей. Они не вкладывали в подобные действия какого-либо антирелигиозного смысла, а просто следовали принятой у них практике: во французской армии палатки не использовались, а потому военнослужащие либо устраивали бивуак под открытым небом, либо занимали имевшиеся в наличии нежилые помещения, обычно церкви или монастыри.

Точно так же французы вели себя и во время военных кампаний на территории западноевропейских стран. Однако в 1812 году эти их действия были восприняты в России как наглядное подтверждение той антихристианской сущности неприятеля, которой он собственно и должен был обладать согласно архетипическим представлениям «безмолвствующего большинства» об иноземном завоевателе. Один из офицеров Великой армии позднее с горечью признавал: «Наполеон… не давал должных указаний войскам о сохранении церквей и охране духовенства и тем навлек ненависть народа на французов. В глазах русских они хуже мусульман, потому что обращают церкви в конюшни».

В Успенском соборе. Худ. В.В. Верещагин. 1887–1895. Из серии картин, посвященных Отечественной войне 1812 года

Очевидно, такое поведение французов произвело на русских крестьян чрезвычайно сильное впечатление, поскольку в устной литературе о войне 1812 года мотив превращения церквей в конюшни звучит практически непрерывно. Так, в одной из народных песен император французов хвастается:

«Ай да я добрых коней своих я расставлю

Все по Божьим вот я по церквам…»

Та же тема поднимается и в воображаемом диалоге Наполеона, угрожающего Михаилу Кутузову:

«А российского генерала

Во ногах его стопчу,

Во ногах его стопчу,

Кременну Москву возьму,

По соборам, по церквам

Лошадушек заведу».

Не менее настойчиво звучит в произведениях устного народного творчества мотив преднамеренного разрушения французами православных церквей: именно эту цель вторжения вражеский предводитель обычно провозглашает основной. В одной из песен он угрожает русским генералам:

«Генералы, генералы,

Я возьму вашу Москву,

Я со ваших со церквей

Кресты-главы пособью!»

Широко распространенная и сохранившаяся в многочисленных вариациях песня о пребывании Наполеона в Москве рассказывает о том, как подобные намерения реализовывались.

Направлял француз ружья светлые,

Он стрелял-палил в матушку Москву.

Оттого Москва загорелася,

Мать сыра земля потрясалася,

Все Божьи церкви развалилися,

Златы маковки покатилися.

На защиту православной веры

То, что в фольклорных текстах врагам неизменно приписываются именно такие антихристианские намерения, показывает, что в основе этого вооруженного конфликта, согласно народным представлениям, лежал религиозный мотив. Как говорилось в «Сказке о Палеоне», французский правитель решил идти войной на Россию, «завидуя благочестивой жизни нашего батюшки-государя Олександры Павловича».

Соответственно, поражение Наполеона представало в коллективном воображаемом Божьей карой за совершенные святотатства.

Наперед идут князья, бояре,

Впереди их идет Александра-царь,

Наголо несет он саблю вострую:

«Ты злодей, шельма, Наполеон-король!

Ты зачем приходил в кременную Москву

И разорил ты наши все церкви Божии?

За то на тебя Господь Бог прогневался,

Да и я, государь, рассердился».

При подобном восприятии конфликта нас уже едва ли удивит широкое применение по отношению к французам эпитета «басурмане» в фольклорных текстах, ранее использовавшегося при описании нехристианских вражеских народов, преимущественно мусульманских.

В представлении «безмолвствующего большинства» вторгшиеся в Россию французы оказались в одном ряду с врагами-иноверцами, которые до того приходили войной на Русь и обобщенный образ которых сложился в исторической памяти народа. Причем если характеристику французов как грабителей, насильников и мародеров еще можно объяснить многочисленными реальными фактами личного опыта столкновения с неприятелем тех русских людей, которым выпала такая доля в 1812 году, то восприятие этого вооруженного конфликта как конфликта религиозного не имело под собой никаких объективных оснований и определялось исключительно архетипическим образом врага, укорененным в глубинах коллективной памяти.

Русские мужики поднялись на войну против «нехристей-басурман», в коих видели смертельную угрозу для своей веры. Выступая перед партизанами, их вожак Герасим Курин говорил: «Вы народа веры русской, вы крестьяне православны, вы старайтесь за веру, умирайте за царя. Для чего мы есть крестьяне, чтоб за веру не страдать. Для чего же мы православны, чтоб царю нам не служить».

Вологодские крестьяне в прошении от 2 сентября 1812 года писали: «Мы все, которые в силах, желаем к самому государю идти в воинскую службу за Отечество православной христианской веры с усердием нашим».

Этот разрыв между объективным содержанием конфликта и его восприятием простым людом просвещенные современники отмечали с нескрываемым изумлением. Например, дворянин Л.А. Лесли писал в дневнике, что крестьяне готовились «в полной мере защищать Отечество от нахлынувших врагов-басурман, нехристей, как они сами перетолковывали, хотя им иначе объясняли».

«Продлить страдания басурман»

Для борьбы с недругом, ставшим воплощением традиционного архетипа, вполне подходили те же средства, которые в глубокой древности защитники Святой Руси успешно применяли против ее врагов.

Именно такой экстраполяцией былинных сюжетов на события 1812 года, вероятно, и была обусловлена чрезвычайная популярность в народе песни о допросе Кутузовым (в некоторых вариантах Платовым) французского майора. Там русский генерал сначала расспрашивает пленного, а затем собственноручно избивает его, поскольку полученные показания не устроили допрашивающего. Подобная ситуация, совершенно немыслимая в действительности, оказывалась вполне естественной для коллективного воображаемого, поскольку воспроизводила былинную фабулу о допросе «татарищи» Ильей Муромцем.

Впрочем, придуманными сюжетами дело не ограничивалось. То, как поступали русские крестьяне с захваченными в плен французами, заставляло просвещенных современников вспоминать о самых мрачных страницах средневековой истории. В представлении народа антихристианская и дегуманизированная природа завоевателей ставила их вне сострадания, вне обычных морально-нравственных правил, допуская и даже предписывая по отношению к ним такое поведение, которое с подобными себе христианин вряд ли бы себе позволил.

По свидетельству находившегося в рядах русской армии английского генерала Роберта Томаса Вильсона, крестьяне старались максимально продлить страдания пленников, подвергаемых моральным и физическим мучениям, поскольку быстрая и легкая их смерть стала бы «оскорблением русского Бога Возмездия». Более того, по мнению крестьян, в противном случае они могли бы «лишиться его покровительства».

Интересно, что мотивы такой жестокости народной массы по отношению к врагу были вполне понятны Кутузову. В частности, известен его разговор с французским парламентером генералом Лористоном, состоявшийся 5 октября 1812 года и зафиксированный тем же Вильсоном: «Лористон поначалу жаловался на варварское обращение русских с французами, но ему было указано на невозможность за три месяца цивилизовать нацию, которая почитает неприятеля худшим врагом, нежели грабительская орда Чингисхана. Лористон возразил на сие, что «все-таки здесь есть некоторое отличие». «Может, оно и так, – отвечал Кутузов, – но отнюдь не в понятиях народа»».

Наполеонова гвардия под конвоем старостихи Василисы. Худ. А.Г. Венецианов. После 1812

Идолище Поганое

Впервые за 200 лет столкнувшись с неприятельским нашествием, обитатели русской деревни, до того знавшие о вторжениях иноземных «нехристей» лишь по произведениям устного народного творчества, прибегли в борьбе с противником именно к тем средствам, которыми когда-то пользовались их предки.

Русские мужики не просто подняли, если снова вспомнить образ Толстого, «дубину народной войны», что само по себе уже не сулило неприятелю ничего хорошего, – они подняли ее в конфликте религиозном, со всем присущим ему истребительным, тотальным характером.

Таким образом, анализ представлений «безмолвствующего большинства» о сущности развернувшегося на полях России великого противостояния 1812 года полностью снимает с повестки дня вопрос, открывающий эту статью: мог ли Наполеон выиграть «русскую кампанию», обещав свободу крепостным? Русские крестьяне просто не восприняли бы в качестве своего «освободителя» того, кто был для них «хуже грабительской орды Чингисхана», того, кто стал в один ряд с такими врагами Святой Руси, как Идолище Поганое и Батый Батыевич.


Александр Чудинов,
доктор исторических наук

Усыпальница фельдмаршала

июля 12, 2017

Местом упокоения Михаила Кутузова стал величественный Казанский собор, расположенный в самом центре Санкт-Петербурга, на Невском проспекте. Больше ни один государственный или военный деятель России не был удостоен подобной чести.

Похороны М.И. Кутузова. Гравюра М.Н. Воробьева. 1814

При жизни в новопостроенном Казанском соборе Кутузов побывал лишь однажды – вскоре после своего назначения главнокомандующим русской армией. 11 августа (здесь и далее даты приводятся по старому стилю) 1812 года он присутствовал на молебне перед главной святыней храма – Казанской иконой Божией Матери, которая почиталась как чудотворная. По просьбе военачальника образ был возложен ему на грудь. Выйдя из собора, Михаил Илларионович сказал окружившей его толпе народа: «Молитесь обо мне, меня посылают на великое дело». Это посещение столицы оказалось для него последним…

«Положить для почести в Казанский собор»

Кутузов скончался 16 апреля 1813 года вдали от Петербурга, в маленьком прусском городке Бунцлау (ныне это польский Болеславец). Чтобы перевезти тело полководца в Россию, его забальзамировали и положили в металлический гроб, а сердце, также забальзамированное, поместили в серебряную капсулу. Дорога на родину заняла более месяца. Траурный кортеж с гробом, поставленным на колесницу, запряженную шестью лошадьми, проследовал через Нейштадт, Познань, Торн, Даргейм, Тильзит, Мемель, Митаву, Ригу, Нарву, Ямбург. И в каждом городе процессию ожидал торжественный прием: произносились речи, гремели салюты, путь был усыпан живыми цветами. Однако в Казанском соборе не успели вовремя завершить все приготовления, поэтому гроб с телом Михаила Илларионовича в течение еще 18 дней стоял в церкви Троице-Сергиевой пустыни близ Стрельны, в предместье столицы.

Семья генерал-фельдмаршала ходатайствовала о его погребении в Александро-Невской лавре, находившейся на окраине тогдашнего Петербурга, но император Александр I распорядился иначе: Кутузов должен лежать в самом центре столицы, в городском соборе, чтобы любой человек мог отдать дань памяти Спасителю Отечества.

Поскольку в Петропавловском соборе хоронить кого-либо, кроме членов династии Романовых, было нельзя, а Исаакиевский к тому моменту уже решили полностью перестраивать, выбор пал на Казанский собор на Невском проспекте. «Государь император чрез графа Алексея Андреевича Аракчеева указать соизволил, чтобы тело покойного фельдмаршала светлейшего князя Голенищева-Кутузова-Смоленского положить для почести в Казанский собор, который украшают его трофеями», – извещал главнокомандующего в Санкт-Петербурге Сергея Вязмитинова обер-прокурор Святейшего синода Александр Голицын.

Выбрать место для могилы внутри храма поручили его создателю – архитектору Андрею Воронихину. Наиболее подходящим он посчитал пространство в северном приделе во имя преподобных Антония и Феодосия Киево-Печерских. Также по его указанию перед церемонией погребения стены, пилоны и окна собора были задрапированы черной тканью, а в центре сооружен огромный катафалк.

Наконец, 11 июня в Троице-Сергиевой пустыни прошла панихида, после которой траурная процессия в сопровождении родственников Кутузова, духовенства и множества других людей двинулась в столицу. Перед «печальной колесницей» с прахом генерал-фельдмаршала несли его российские и иностранные награды. На подходе к городу процессию встречали митрополит Новгородский и Санкт-Петербургский Амвросий, главнокомандующий в Санкт-Петербурге генерал от инфантерии Сергей Вязмитинов, министры, сенаторы, военные и гражданские чиновники, представители самых разных сословий. Здесь вновь была отслужена лития, после чего шествие продолжилось. При этом заранее разработанный строгий церемониал оказался нарушен: петербуржцы, едва колесница въехала в город, выпрягли из нее лошадей и дальше повлекли ее сами.

В Казанском соборе гроб установили на высокий катафалк, над которым были развешены трофейные французские и турецкие знамена, а по углам стояли большие канделябры в виде пушек. В течение двух дней люди непрерывным потоком шли проститься с усопшим. Возле гроба все это время несли дежурство 30 офицеров и чиновников военного ведомства.

Портрет архитектора А.Н. Воронихина (1759–1814), автора проекта Казанского собора в Петербурге. Неизвестный художник. 1811

13 июня состоялась церемония погребения, на которую было разослано 650 пригласительных билетов. По завершении прощального обряда снятый с катафалка гроб опустили в могилу под троекратные ружейные и пушечные залпы и закрыли яму гранитной плитой. На колоннах по обеим сторонам могилы закрепили трофейные знамена и штандарты, а также ключи от взятых русской армией крепостей и городов. Позже по рисунку Воронихина (ставшему его последней работой) была изготовлена решетка с атрибутами воинской славы и золоченым гербом Кутузова. Еще один герб вмонтировали в стену у могилы, а выше поместили доску красного мрамора с эпитафией: «Князь Михаил Илларионович Голенищев-Кутузов-Смоленский. Родился в 1745 году, скончался в 1813-м в городе Бунцлау». Над памятной доской висит Смоленская икона Божией Матери с лампадой, которую держит в клюве орел. Завершает композицию большое полотно Федора Алексеева «Праздник Казанской иконы Божией Матери на Красной площади в Москве». Художник изобразил крестный ход в Кремле после изгнания из столицы польских захватчиков в 1612 году. Эта картина стала своеобразным связующим звеном между событиями, которые отделяют друг от друга целых два столетия.

От приходского храма до городского собора

Михаил Кутузов оказался единственным человеком, чей прах захоронен в Казанском соборе, – никто более не был удостоен подобной чести. И это неудивительно: храм на Невском проспекте по своему значению для Петербурга стоит на втором месте после знаменитого Исаакия.

Образ Казанской Божией Матери почитался в России с самого момента его обретения во второй половине XVI века. В начале XVII столетия перед списком с этого образа князь Дмитрий Пожарский молился об освобождении Москвы от поляков, а впоследствии построил на свои средства Казанский собор на Красной площади – в благодарность Богу за победу над интервентами. Безусловно, Казанская икона Божией Матери стала особо почитаемой среди представителей династии Романовых. По одной из версий, список с нее в 1710 году привез с собой в Петербург Петр I, чтобы Богородица благословила и защитила новый город. Согласно другой – это сделала царица Прасковья Федоровна, вдова Ивана V, старшего брата Петра. Образ хранился в небольшой деревянной часовне, возле которой в дальнейшем прошел Невский проспект, – так было выбрано место для будущего храма.

При императрице Анне Иоанновне, дочери Прасковьи Федоровны, деревянную постройку сменила каменная церковь Рождества Богородицы, освященная в 1737 году. Ее крупный купол и высокая колокольня с длинным шпилем, делавшим церковь похожей на собор Петропавловской крепости, стали доминантой всего района, поскольку здания на Невском проспекте в то время были невысокими и скромными. Тогда же храм начали называть Казанским – по находившейся в нем чудотворной иконе. Именно здесь в 1745 году великий князь Петр Федорович (будущий император Петр III) обвенчался с принцессой Софией Фредерикой Августой Анхальт-Цербстской (будущей Екатериной II), а позже – и их сын великий князь Павел Петрович (будущий Павел I) со своей первой женой.

При Екатерине II появилась традиция служить в храме благодарственные молебны по случаю успехов русской армии – взятия Очакова, победы при Кагуле, заключения Кючук-Кайнарджийского мира. Возможно, эта связь Богородице-Рождественской церкви с воинской славой России повлияла на решение Павла I, в 1799 году объявившего конкурс на проект строительства нового храма взамен обветшавшего.

Памятник фельдмаршалу М.И. Кутузову в Петербурге. Скульптор Б.И. Орловский / РИА Новости

Император намеревался возвести не скромный приходской храм, а обширный собор, способный сравниться с шедеврами европейской архитектуры. Свои проекты предложили знаменитые мастера эпохи классицизма: Чарлз Камерон, Пьетро Гонзаго, Джакомо Тромбаро, Жан-Франсуа Тома де Томон. Однако победителем стал русский самородок, выходец с Урала, бывший крепостной графа Александра Строганова – Андрей Воронихин. Благодаря Строганову он не только обрел свободу, но и получил отличное образование в России и за границей, а впоследствии ему было пожаловано дворянство. Его учителями, по некоторым предположениям, считаются выдающиеся зодчие екатерининской эпохи Василий Баженов и Матвей Казаков. В 1790-х годах Воронихин осуществил перестройку Строгановского дворца на Невском проспекте, а в 1800-м представил проект новых колоннад в Петергофе, у фонтана «Самсон», за что удостоился звания академика архитектуры. В это время на него и обратил внимание Павел I. 14 ноября 1800 года государь утвердил разработанный Воронихиным проект Казанского собора.

Император потребовал, чтобы главный фасад нового собора был ориентирован на Невский проспект, протянувшийся с запада на восток. По православной же традиции алтарь храма должен располагаться на востоке, а вход, соответственно, на западе, в связи с чем собор мог быть обращен к проспекту лишь боковым фасадом. Эту проблему архитектор мастерски решил при помощи широкой полукруглой колоннады, состоящей из 96 колонн. Благодаря ей северный – боковой – фасад стал парадным, кроме того, она зрительно увеличила здание и придала ему сходство с собором Святого Петра в Риме. Интересно, что Воронихин планировал сделать точно такую же колоннаду и с противоположной, южной стороны, но этот замысел остался нереализованным. Сам храм получил форму креста, с куполом на средокрестии, что еще больше роднит его с главным католическим собором мира.

1 января 1811 года Воронихин был награжден орденом Святого Владимира IV степени, а 15 сентября, к 10-летию коронации Александра I, его детище освятил митрополит Амвросий. Несмотря на то что архитектор построил немало зданий в Северной столице и ее окрестностях, ни одному из них не удалось превзойти Казанский собор – не случайно именно его изображение высечено на надгробии Воронихина, похороненного на Лазаревском кладбище Александро-Невской лавры.

Памятники Кутузову в Польше 

В польском городе Болеславце, до 1945 года носившем название Бунцлау, сохранился дом майора Фридриха фон Марка, где скончался Михаил Кутузов. До начала 1990-х в этом особняке располагался музей, посвященный знаменитому русскому военачальнику.

В 1813 году после отправки тела фельдмаршала в Петербург его внутренние органы (кроме сердца), не подлежавшие бальзамированию, были запаяны в цинковый ящик и захоронены на старом деревенском кладбище неподалеку от Бунцлау в присутствии адъютанта Кутузова Карла Монтрезора и других офицеров штаба. На месте захоронения установили памятник в виде круглой колонны с отбитым верхом, что символизирует безвременную кончину. Квадратный трехступенчатый цоколь колонны опирается на четырехгранный постамент с надписями на русском и немецком языках.

В самом Бунцлау по предложению жителей и на средства прусского короля также был возведен памятник Кутузову. Его торжественное открытие состоялось в 1821 году. На чугунном обелиске золотыми буквами снова на двух языках выбито описание жизни, подвигов и наград полководца. Надпись в нижней части монумента гласит: «До сих мест довел князь Кутузов-Смоленский победоносные российские войска. Но здесь положила смерть предел славным дням его. Он спас Отечество свое. Он открыл путь к избавлению народов. Да будет благословенна память героя. Ему посвятил сей скромный памятник Фридрих Вильгельм III». У подножия обелиска находятся фигуры четырех лежащих львов.

В 1945 году, после взятия Бунцлау Красной армией, командующий 1-м Украинским фронтом маршал Иван Конев приказал выставить почетный караул у памятника Кутузову на деревенском кладбище. А вскоре по решению Военного совета фронта там был сооружен Кутузовский мемориал. Рядом с могилой фельдмаршала захоронили останки советских воинов, в том числе 42 Героев Советского Союза, погибших в боях за освобождение Силезии от фашистов. У входа на территорию кладбища появились изваяния двух русских солдат – гренадера 1813 года и красноармейца 1945 года.

Памятник воинской славы России

После погребения Кутузова собор приобрел новое значение, став местом главных торжеств по случаю военных побед Российской империи. Во время Заграничных походов русской армии 1813–1814 годов сюда свозились знамена и полковые штандарты французских войск, ключи от взятых городов, здесь даже оказался личный жезл наполеоновского маршала Даву. В начале ХХ века в соборе хранилось более ста знамен (47 немецких, 41 французское, 11 польских, 4 итальянских), ключи от 8 крепостей и 17 городов, в том числе от Варшавы, Лейпцига, Гамбурга, Брюсселя, Утрехта, Марселя.

Через два десятилетия после окончания Отечественной войны, в 1830-е, главный иконостас собора был облицован трофейным серебром, захваченным у отступающей армии Наполеона и награбленным французами в основном в русских храмах и монастырях. Отбитое донскими казаками у неприятеля серебро Кутузов лично отправил митрополиту Амвросию в декабре 1812 года, причем в письме главнокомандующий просил использовать его именно для Казанского собора в Петербурге. Еще позже серебром покрыли и два других иконостаса.

Могила М.И. Кутузова в Казанском соборе Петербурга

У могилы фельдмаршала дважды в год проходила панихида – в день тезоименитства полководца и в день его кончины. К 25-летию победы в войне 1812 года перед храмом были установлены памятники Михаилу Кутузову и Михаилу Барклаю-де-Толли, выполненные по моделям скульптора Бориса Орловского. Их открытие состоялось 25 декабря 1837 года в присутствии императора Николая I. Монументы органично вписались в архитектурный ансамбль, созданный Воронихиным, и завершили образ Казанского собора как памятника русской воинской славы.

После революционных потрясений 1917 года храм еще некоторое время продолжал действовать. 24 мая (6 июня) 1917-го путем «свободного голосования клира и мирян» здесь избрали правящего архиерея Петроградской епархии: большинство голосов выборщиков получил епископ Гдовский Вениамин, будущий новомученик. Он же спустя четыре года освятил «пещерный» зимний придел во имя священномученика Гермогена, патриарха Московского и всея Руси. Но в 1922-м в рамках кампании по изъятию церковных ценностей храм понес значительные потери: среди прочего отсюда был вывезен серебряный иконостас, который отправили на переплавку. По решению властей в 1932-м собор Казанской иконы Божией Матери закрыли для верующих, а к концу того же года в нем начал работать Музей истории религии и атеизма.

Годом позже по указанию первого секретаря Ленинградского обкома и горкома ВКП(б) Сергея Кирова специальная комиссия произвела вскрытие могилы Кутузова. В гробу были обнаружены останки полководца и серебряный сосуд с забальзамированным сердцем – это раз и навсегда опровергло распространенную легенду о том, что сердце фельдмаршала покоится на территории Польши (по православным канонам сердце как вместилище души не может быть погребено отдельно от тела). Процесс эксгумации сопровождался фотосъемкой, после всех исследований останки полководца вновь были захоронены на том же месте.

В годы Великой Отечественной войны Казанский собор уцелел. Возле него принимали присягу красноармейцы, уходившие на фронт. В музее на время свернули антирелигиозную экспозицию и вместо нее осенью 1941 года открыли новую выставку под названием «Героическое прошлое русского народа», а затем, в 1942-м, – выставку «Отечественная война 1812 года». Тогда же вновь был разрешен доступ к могиле Кутузова. А горожане верили, что, пока бомба или снаряд не заденет стоящие около собора памятники Кутузову и Барклаю-де-Толли, немцы Ленинград не возьмут. Так и получилось: в период блокады на Невском проспекте было разрушено немало зданий, пострадали многие памятники, но эти монументы остались невредимыми.

До начала 1990-х в храме продолжал работать Музей истории религии и атеизма, его собрание насчитывало более 150 тыс. экспонатов, среди которых находились и уникальные предметы. В 1991 году возобновились богослужения в левом приделе Казанского собора, а полностью он был возвращен верующим только в 1998-м (музею при этом выделили новые удобные помещения на Почтамтской улице). С 2000 года храм стал кафедральным собором Санкт-Петербурга. Традиция служить панихиду на могиле Михаила Кутузова также была возрождена.


Никита Брусиловский

ЧТО ПОЧИТАТЬ?

kiga_chto_pochitat
АНТОНОВ В.В., АСПИДОВ А.П., БОВКАЛО А.А., ШУЙСКИЙ В.К. Казанский собор. Исторический очерк строительства и церковной жизни. СПб., 2001
ГУСАРОВ А.Ю. Памятники воинской славы Петербурга. СПб., 2010

«Я пережил и многое, и многих…»

июля 12, 2017

225 лет назад родился князь Петр Андреевич Вяземский – литератор, язвительный и проницательный комментатор эпохи, первый председатель Русского исторического общества, участник войны 1812 года.

 

Второго столь же плодовитого долгожителя, как Петр Вяземский (1792–1878), русская классическая литература не знала. Подобно многим другим литераторам той блестящей поры, очутившимся в тени великого Пушкина, он оказался навечно зачислен в поэты второго ряда. Но это «второй ряд» поистине золотого века!

Все в этом поэте, переводчике, литературном критике неординарно, начиная с происхождения. Его отец Андрей Иванович достиг высоких степеней, был действительным тайным советником, нижегородским и пензенским наместником. Мать Евгения Ивановна (в девичестве О’Рейли) родилась в Ирландии, в первом браке носила фамилию Кин. Они познакомились в Европе, во время заграничного путешествия князя, и обвенчались, несмотря на протесты родни. Андрей Иванович имел возможность отметить появление на свет наследника покупкой подмосковного села Остафьево, вскоре превратившегося в изысканную усадьбу, достойную древнего княжеского рода. Однако ранние годы поэта вовсе не были безоблачными: в 10-летнем возрасте он лишился матери, а в 14 лет потерял и отца. Опекуном юного князя назначили мужа его сводной сестры и большого друга его отца – Николая Карамзина. Неудивительно, что главным увлечением Петра Вяземского оказалась словесность.

В литературном обществе «Арзамас» князь носил прозвище Асмодей. Молодого человека представляли демонической личностью! Арзамасцы считались последователями Карамзина и противниками «литературных староверов», сплотившихся вокруг «Беседы любителей русского слова» и Александра Шишкова. «Арзамас» куражился и в Первопрестольной, и в Петербурге, в доме будущего графа и министра народного просвещения Сергея Уварова. Вяземский видел в этом кружке «школу взаимного литературного обучения, литературного товарищества». Его участники все превращали в шутку. Любили мистификации, пародии, игры с чернокнижным оттенком вроде сочинения надгробных речей, посвященных живым и невредимым коллегам. Петр Андреевич никому не уступал в литературных потехах, резвился на славу, хотя не чурался и серьезных устремлений.

Одинокий фрондёр

Его мечты тех лет выдают рано повзрослевшего мыслителя. Вместе с другими арзамасцами он находил цель в том, чтобы «действовать на общее мнение, исправлять его, образовывать язык, приохотить к нему женщин и, наконец, дать состоянию писателей законное существование, признанное покровительством правительства и уважением общества».

Вяземский не готовился к военной службе (слабое зрение исключало карьеру офицера), но в 1812 году добровольцем вступил в народное ополчение и в чине поручика принял участие в Бородинском сражении. Он был назначен одним из адъютантов генерала Михаила Милорадовича, о котором впоследствии всегда вспоминал с восхищением. На поле боя князь спас раненого генерала Алексея Бахметева, за что получил орден Святого Владимира IV степени. Милорадович остался доволен близоруким новичком: «Находясь при мне весь день, был мною посылаем в самый жестокий огонь и отличился храбростью; причем убита под ним лошадь, а другая ранена».

Молодой Вяземский не избежал реформаторской горячки «дней Александровых прекрасного начала». Помогая Николаю Новосильцеву в разработке Государственной уставной грамоты Российской империи, он (да и не он один) связывал большие надежды с этой «конституцией». Когда же новосильцевский проект провалился, князь надолго разочаровался в политике, став желчным и скептичным.

Он не вошел в ряды членов образовывавшихся тогда тайных обществ лишь потому, что в глубине души презирал не только власть, но и бунт и вообще считал политическую борьбу бессмысленной. «Оппозиция – у нас бесплодное и пустое ремесло во всех отношениях: она может быть домашним рукоделием про себя и в честь своих пенатов… но промыслом ей быть нельзя. Она не в цене у народа», – утверждал Вяземский в письме к Пушкину. Князь предпочитал одинокую фронду. «Надобно действовать, но где и как? Наша российская жизнь есть смерть. Какая-то усыпительная мгла царствует в воздухе, и мы дышим ничтожеством», – писал он в 1816-м. Несколько десятилетий поэт взирал на российскую действительность с кривой усмешкой…

Бог голодных, бог холодных,

Нищих вдоль и поперек,

Бог имений недоходных,

Вот он, вот он, русский бог.

…………………………

К глупым полон благодати,

К умным беспощадно строг,

Бог всего, что есть некстати,

Вот он, вот он, русский бог.

 

Бог всего, что из границы,

Не к лицу, не под итог,

Бог по ужине горчицы,

Вот он, вот он, русский бог.

 

Бог бродяжных иноземцев,

К нам зашедших за порог,

Бог в особенности немцев,

Вот он, вот он, русский бог.

Это стихотворение, созданное в 1828 году, – из потаенной, бунтарской русской литературы. Его переписывали, соблюдая конспирацию. Классический сатирический прием – обобщение, переход от описания дорожных неурядиц к ниспровержению всего житейского уклада с политической системой в придачу. Более злую сатиру трудно представить. Конечно, Вяземский не звал «к топору», но явно был настроен радикальнее привычной аристократической фронды.

В 1854-м Александр Герцен выпустил «Русского бога» в Лондоне отдельным изданием. И Карл Маркс заказал для себя немецкий перевод стихотворения. А в это же самое время – под гром французских орудий в Севастополе – автор злой сатиры из революционера превращался в охранителя…

Книжная лавка А.Ф. Смирдина. На первом плане справа – А.С. Пушкин разговаривает с П.А. Вяземским. Гравюра по рисунку А.П. Сапожникова. 1834

«С Пушкиным на дружеской ноге»

Вяземский никогда не слыл блистательным молодым поэтом. Повеса и вольнолюбец, он слагал стихи громоздкие и долго не мог постичь пушкинской гармонии, во многом оставаясь рабом пожухлых канонов французского классицизма. Остроумный и колкий в эпиграммах, не выдерживал большой формы.

Впрочем, Александр Сергеевич не скупился на комплименты приятелю. Особенно полюбилась ему элегия «Первый снег», которую многие из нас помнят по эпиграфу к первой главе «Евгения Онегина»: «И жить торопится и чувствовать спешит». Ее слог Пушкин назвал «роскошным». Пожалуй, это преувеличение, дружеская похвала. В той же элегии дуб – «пугалище дриад, приют крикливых вранов», а конь – «красивый выходец кипящих табунов». Архаично, высокопарно, претенциозно. Зато в публицистике и литературной критике Вяземский представал во всей демонической красе. Только в 1840-х он сам пришел к пониманию простоты и глубины, с опозданием открыв для себя пушкинский строй поэзии…

Но ценили Вяземского не столько за стихи, сколько за острый ум. Наблюдательный, начитанный, ядовитый, но умевший проявлять участие, «язвительный поэт, остряк замысловатый» – лучшего собеседника Пушкин и пожелать не мог. Кроме того, Петр Андреевич был на семь лет старше, и дружба с таким опытным повесой льстила недавнему лицеисту.

Свой первоначальный пиетет Пушкин сохранил на всю жизнь. К тому же князь написал целую серию критических статей о главных пушкинских поэмах. «Все дышит свежестью, все кипит живостью необыкновенною. Автор ее и в ранних опытах еще отроческого дарования уже поражал нас силою и мастерством своего языка стихотворного; впоследствии подвигался он быстро от усовершенствования к усовершенствованию и ныне являет нам степень зрелости совершенной» – так отозвался Вяземский о «Кавказском пленнике». Он рассмотрел и сформулировал главное: «В Пушкине было верное пониманье истории; свойство, которым одарены не все историки. Принадлежностями ума его были: ясность, проницательность и трезвость».

Кошка пробежала между друзьями во время Польского восстания 1830–1831 годов. В сентябре 1831-го вышла в свет книга «На взятие Варшавы», включавшая стихотворение Василия Жуковского «Старая песня на новый лад» и две оды Александра Пушкина – «Клеветникам России» и «Бородинская годовщина». Вяземский с трудом пытался скрыть ярость по поводу этих стихов: «Для меня они такая пакость, что я предпочел бы им смерть».

В письме к Пушкину он сдержанно критиковал «шинельные оды», а в записной книжке изливал душу: «…курам на смех быть вне себя от изумления, видя, что льву удалось наконец наложить лапу на мышь. В поляках было геройство отбиваться от нас так долго, но мы должны были окончательно перемочь их: следовательно, нравственная победа все на их стороне.

Пушкин в стихах своих «Клеветникам России» кажет им шиш из кармана. Он знает, что они не прочтут стихов его, следовательно, и отвечать не будут на вопросы, на которые отвечать было бы очень легко, даже самому Пушкину. За что возрождающейся Европе любить нас? Вносим ли мы хоть грош в казну общего просвещения? Мы тормоз в движениях народов к постепенному усовершенствованию, нравственному и политическому. Мы вне возрождающейся Европы, а между тем тяготеем на ней. Народные витии, если удалось бы им как-нибудь проведать о стихах Пушкина и о возвышенности таланта его, могли бы отвечать ему коротко и ясно: мы ненавидим или, лучше сказать, презираем вас, потому что в России поэту, как вы, не стыдно писать и печатать стихи, подобные вашим.

Остафьево. Усадьба П.А. Вяземского, в которой жил и работал Н.М. Карамзин, неоднократно бывали в гостях А.С. Пушкин, В.А. Жуковский, К.Н. Батюшков, Д.В. Давыдов, А.С. Грибоедов, Н.В. Гоголь, А. Мицкевич. Худ. И. Е. Вивьен де Шатобрен. 1817

Мне так уж надоели эти географические фанфаронады наши: «От Перми до Тавриды» и проч. Что же тут хорошего, чем радоваться и чем хвастаться, что мы лежим врастяжку, что у нас от мысли до мысли пять тысяч верст, что физическая Россия – Федора, а нравственная – дура. <…>

Вы грозны на словах, попробуйте на деле.

А это похоже на Яшку, который горланит на мирской сходке: да что вы, да сунься-ка, да где вам, да мы-то! Неужли Пушкин не убедился, что нам с Европою воевать была бы смерть. Зачем же говорить нелепости, и еще против совести, и более всего – без пользы? <…> Охота вам быть на коленях пред кулаком. <…>

Смешно, когда Пушкин хвастается, что мы не сожжем Варшавы их. И вестимо, потому что после нам пришлось же бы застроить ее. Вы так уже сбились с пахвей в своем патриотическом восторге, что не знаете, на чем решиться: то у вас Варшава – неприятельский город, то наш посад».

Самое поучительное заключается в том, что в 1863 году, когда в Польше снова вспыхнуло восстание, Вяземский показал себя ярым противником польской свободы и даже выпустил брошюру весьма патриотического содержания под названием «Польский вопрос и г-н Пеллетан». Связать эту метаморфозу можно как с мудростью, которая приходит с опытом, так и со старческой усталостью. Оценка зависит от ракурса и от наших политических пристрастий.

Изношенный халат

Его переменила Крымская война. Отстаивая интересы России, он написал (для европейцев, поэтому по-французски) книгу политической публицистики «Письма русского ветерана 1812 года о восточном вопросе, опубликованные князем Остафьевским», которая вышла в Бельгии, Швейцарии и Пруссии. А в 1860-м едко высмеивал либералов – кто знает, быть может и вспоминая самого себя в молодости.

Послушать: век наш – век свободы,

А в сущность глубже загляни –

Свободных мыслей коноводы

Восточным деспотам сродни.

 

У них два веса, два мерила,

Двоякий взгляд, двоякий суд:

Себе дается власть и сила,

Своих наверх, других под спуд.

 

У них на все есть лозунг строгой

Под либеральным их клеймом:

Не смей идти своей дорогой,

Не смей ты жить своим умом.

 

Когда кого они прославят,

Пред тем колена преклони.

Кого они опалой давят,

Того и ты за них лягни…

Князь дослужился до орденов и высоких чинов, хотя карьера никогда не была его целью. Не раз он от всего отгораживался и не раз возвращался на службу.

В царствование Николая I Вяземский трудился в Министерстве финансов, даже управлял Государственным заемным банком, но это была лишь синекура для аристократа, о которой он писал в раздражении: «Правительство… неохотно определяет людей по их склонностям, сочувствиям и умственным способностям. Оно полагает, что и тут человек не должен быть у себя, а все как-то пересажен, приставлен, привит наперекор природе и образованию».

Александр II нашел Вяземскому более достойное применение: его назначили товарищем (заместителем) министра народного просвещения и руководителем Главного управления цензуры. Отношение князя к дворцовым церемониям изменилось. Если при Николае I он, будучи камергером, старался уклоняться от придворных обязанностей, то при его преемнике не без удовольствия сочинял стихотворные послания представителям царствующего дома и не считал эту традицию унизительной.

Петру Андреевичу был присвоен чин обер-шенка, то есть хранителя винных запасов его императорского величества. Символический, но престижный чин соответствовал военному чину генерала от инфантерии, по-старому – генерал-аншефа. Отдыхать князь полюбил в Германии, а когда приезжал в Петербург – становился «достопримечательностью» двора.

Вяземский оставался оригиналом. В 1876 году вся Россия сопереживала сербам, которые сражались с турками, а его раздражала и эта война, и всеобщий энтузиазм, и даже генерал Михаил Черняев, возглавивший сербскую армию. В ворчании Асмодея, как обычно, был резон: «Русская кровь у нас на заднем плане, а впереди – славянолюбие. <…> Лучше иметь для нас сбоку слабую Турцию, старую, дряхлую, нежели молодую, сильную, демократическую Славянию, которая будет нас опасаться, но любить не будет. И когда были нам в пользу славяне? Россия для них – дойная корова, и только. А мы даем доить себя, и до крови».

Постаревший литератор держался как поверенный в ключевых тайнах века, как хранитель истины. Что это было за тайное знание? Бог весть. Но от младших современников его отличало многое: опыт «Арзамаса», дух Бородинского противостояния, отсвет остафьевских закатов…

Состоявший в дальнем родстве с Львом Толстым, князь стал одним из прототипов Пьера Безухова. С графом они разошлись во мнении о Белинском, которого Вяземский презирал. А в «Войне и мире» его не устраивало не только отступление от хроникальной правды – старый князь напрочь не принял толстовской историософии. Впрочем, о «Преступлении и наказании» он рассуждал еще сокрушительнее, а его ненависть к Ивану Тургеневу ограничивалась лишь презрением:

Талант он свой зарыл в «Дворянское гнездо».

С тех пор бездарности на нем оттенок жалкий,

И падший сей талант томится приживалкой

У спадшей с голоса певицы Виардо.

Потому и основал Вяземский Русское историческое общество, чтобы прошлое не пропадало, как круги на воде, чтобы защитить историю от бойких интерпретаторов. Почетным членом этого общества был избран великий князь Александр Александрович (будущий император Александр III), а первым председателем – сам Вяземский. Теперь он считал, что история принадлежит царю… Его заслуги перед исторической наукой не исчерпываются воспитанием сына Павла, ставшего собирателем и исследователем древнерусских рукописей. Поэт едва ли не первым предложил изучать литературу в историческом контексте, что особенно ярко проявилось в его биографическом сочинении «Фон-Визин», опубликованном в 1848 году.

Старика сжигали бессонницы, приступы раздражительности, ревматические боли… «Хандра с проблесками» – так он назвал цикл стихотворений 1876 года.

Пью по ночам хлорал запоем,

Привыкший к яду Митридат,

Чтоб усладить себя покоем

И сном, хоть взятым напрокат.

Стихи – даже мрачные – приносили облегчение. Превозмогая боль, Вяземский написал лучшие свои строки:

Жизнь наша в старости – изношенный халат:

И совестно носить его, и жаль оставить;

Мы с ним давно сжились, давно, как с братом брат;

Нельзя нас починить и заново исправить.

А еще – «Все сверстники мои давно уж на покое…», «Мой кубок за здравье не многих…». Шедевры «старческой лирики» – бывает, оказывается, и такая! Он знал себе цену: «Погодите, может быть, лет через пятьдесят, когда черви объедят меня до косточки, меня отыщут и помянут словом беспристрастным и мне подобающим. Я не самохвал, но знаю, что я имею свое время и место в русской литературе».

Смерть последнего поэта золотого века осталась незамеченной. «Литературной общественности» было не до Вяземского. 86-летний старик, который давно никуда не спешил, не дожил нескольких недель до выхода в свет первого тома своего полного собрания сочинений. Ему и после смерти пришлось трястись в дороге – из Баден-Бадена в Петербург, на Тихвинское кладбище Александро-Невской лавры. И кто-то, верно, мысленно повторял стихи: «И в память друзей одиноких, почивших в могилах немых…»


Арсений Замостьянов

ЧТО ПОЧИТАТЬ?

kiga_chto_pochitat

РАССАДИН С.Б. Спутники. М., 1983
БОНДАРЕНКО В.В. Вяземский. М., 2014 (серия «ЖЗЛ»)

Вяземский против Толстого

июля 12, 2017

В 1868 году Петр ВЯЗЕМСКИЙ написал статью «Воспоминания о 1812 годе», в которой подверг резкой критике роман Льва Толстого «Война и мир». Будучи одновременно и участником Отечественной войны, и прототипом Пьера Безухова, престарелый князь требовал от писателя соблюдения исторической правды.

 Лев Николаевич Толстой

Книга «Война и мир», за исключением романической части, не подлежащей ныне моему разбору, есть, по крайнему разумению моему, протест против 1812 года, есть апелляция на мнение, установившееся о нем в народной памяти и по изустным преданиям, и на авторитет русских историков этой эпохи.

«Протест против 1812 года»

Школа отрицания и унижения истории под видом новой оценки ее, разуверения в народных верованиях – все это не ново. Эта школа имеет своих преподавателей и, к сожалению, довольно много слушателей. Это уже не скептицизм, а чисто нравственно-литературный материализм. Безбожие опустошает небо и будущую жизнь. Историческое вольнодумство и неверие опустошают землю и жизнь настоящего отрицанием событий минувшего и отрешением народных личностей. <…>

Сей протест против 1812 года под заглавием «Война и мир» обратил на себя всеобщее внимание и, судя по некоторым отзывам, возбудил довольно живое сочувствие. В этом изъявлении, вероятно, уплачивается заслуженная дань таланту писателя. Но чем выше талант, тем более должен он быть осмотрителен. К тому же признание дарования не всегда влечет за собой, не всегда застраховывает и признание истины того, что воспроизводит дарование. Таланту сочувствуешь и поклоняешься; но вместе с тем можешь дозволить себе и оспоривать сущность и правду рассказа, когда они кажутся сомнительными и положительно неверными. Тут даже, может быть, возлагается и обязанность оспоривать их. Я именно нахожусь в этом положении.

Так мало осталось в живых не только из действовавших лиц в этой народной эпической драме, громко и незабвенно озаглавленной: «1812 год», но так мало осталось в живых и зрителей ее, что на долю каждого из них выпадает долг подавать голос свой для восстановления истины, когда она нарушена. Новые поколения забывчивы, а читатели легковерны, особенно же когда увлекаются талантом автора. Вот почему я, один из немногих, переживших это время, считаю долгом своим изложить, хотя бы по воспоминаниям моим, то, что было и как оно было.

«Перепутывание истории и романа»

Начнем с того, что в упомянутой книге трудно решить и даже догадываться, где кончается история и где начинается роман и обратно. Это переплетение или, скорее, перепутывание истории и романа, без сомнения, вредит первой и окончательно, пред судом здравой и беспристрастной критики, не возвышает истинного достоинства последнего, то есть романа.

Встреча исторических имен или имен известных, но отчасти искаженных и как будто указывающих на действительные лица, с именами неизвестными и вымышленными, может быть, неожиданно и приятно озадачивает некоторых читателей, мало знакомых с эпохою, мало взыскательных и простодушно поддающихся всякой приманке. Но истинному таланту не должно было бы выгадывать подобные успехи и подстрекать любопытство читателей подобными театральными и маскарадными проделками.

Вальтер Скотт, создатель исторического романа, мог поэтизировать и романизировать исторические события и лица: он брал их из дальней старины. К тому же и в вымыслах он всегда оставался верен исторической истине, то есть ее нравственной силе. Пушкин в исторической своей драме [«Борис Годунов». – «Историк»] многое выдумал: например, сцену Дмитрия с Мариной в саду. Но эта сцена могла быть и, во всяком случае, именно так и могла быть. Когда знаешь историю, то убеждаешься, что поэт остался верен ей в изображении характеров пылкого самозванца и честолюбивой полячки. (В «Капитанской дочке» есть также соприкосновение истории с романом, но соприкосновение естественное и вместе с тем мастерское. Тут история не вредит роману, роман не дурачит и не позорит историю.)

События же и лица исторические, нам современные или почти современные, так сказать не остывшие еще на почве настоящего, требуют в воссоздании своем гораздо больше осмотрительности и точнейшего соблюдения сходства. Если нельзя тут быть фотографом, то должно быть по крайней мере строгим историческим живописцем (peintre d’histoire), a не живописцем фантастическим и юмористическим. С историей надлежит обращаться добросовестно, почтительно и с любовью. Не святотатственно ли, да и не противно ли всем условиям литературного благоприличия и вкуса, низводить историческую картину до карикатуры и до пошлости?

«Писатель – не камердинер»

Есть доля пошлости в натуре человека, не спорим. Нет великого человека для камердинера его, говорят французы: и это правда. Но писатель – не камердинер. Он может и должен быть живописцем и судьею исторического лица, если оно подвертывается под его кисть. Он должен смотреть ему прямо в глаза и проникать в ум и душу его, а не довольствоваться одним улавливанием каких-нибудь внешних его слабостей и промахов, вдоволь шпыняя над ними. Презрение есть часто лживый признак силы. Оно иногда просто доказывает одно непонимание того, что выше и чище нас.

Новейшая литература наша, по следам французской – то есть по следам ее второстепенных писателей, – любит опошлять жизнь, действия, события, самые страсти общества. Она все низводит, все сплющивает, суживает. Пора людям с талантом несколько возвысить общий уровень умозрения и творчества.

Некоторые повествователи и драматурги любят выводить напоказ личности посредственные, слабоумные, слабодушные или производить таких чудаков, которых образа и подобия в обществе не встречается. В последнем случае нет на авторе никакой нравственной и логической ответственности. Это не живые лица, а какие-то привидения прихотливого или больного воображения. С ними много церемониться нечего. Относительно же первых, с высоты авторства своего, повествователи до пресыщения трунят над своими находками и добивают их до окончательного ничтожества.

Титульный лист книги «Воспоминания о 1812 годе» П.А. Вяземского, вышедшей в 1869 году

Во-первых, лежачего не бьют: людей, уже избитых природою, незачем добивать пером. <…> Пред вами жизнь со всеми своими таинствами, глубокими пропастями, светлыми высотами, со своими назидательными уроками; пред вами история со своими драматическими событиями и также со своими уроками, еще более наставительными, чем первые. А вы из всего этого выкраиваете одних Добчинских, Бобчинских и Тяпкиных-Ляпкиных. К чему такое недоверие к себе, к своим силам, к своему дарованию? К чему такое презрение к читателям, как будто им не по глазам и не по росту картины более величавые, более исполненные внутреннего и нравственного достоинства? <…>

«Обломок бисквита»

Не спорю, может быть, были тут и такие; но не на них должно было остановиться внимание писателя, имеющего несомненное дарование.

К чему в порыве юмора, впрочем довольно сомнительного, населять собрание 15-го числа [имеется в виду описанное в романе Толстого собрание московского дворянства и купечества, на котором был зачитан манифест императора Александра I, призывавший к всенародной борьбе с врагом. – «Историк»], которое все-таки останется историческим числом, стариками подслеповатыми, беззубыми, плешивыми, оплывшими желтым жиром или сморщенными, худыми? Конечно, очень приятно сохранить в целости свои зубы и волоса: нам, старикам, даже и завидно на это смотреть. Но чем же виноваты эти старики, из коих некоторые, может статься, были – да и наверное были – сподвижниками Екатерины; чем же виноваты и смешны они, что Бог велел им дожить до 1812 года и до нашествия Наполеона? Можно, пожалуй, если есть недостаток в сочувствии, не преклоняться пред ними, не помнить их заслуг и блестящего времени; но, во всяком случае, можно и должно, по крайней мере из благоприличия, оставлять их в покое. <…>

А в каком виде представлен император Александр в те дни, когда он появился среди народа своего и вызывал его ополчиться на смертную борьбу с могущественным и счастливым неприятелем? Автор выводит его перед народ – глазам своим не веришь, читая это, – с «бисквитом, который он доедал». «Обломок бисквита, довольно большой, который держал государь в руке, отломившись, упал на землю. Кучер в поддевке (заметьте, какая точность во всех подробностях) поднял его. Толпа бросилась к кучеру отбивать у него бисквит. Государь подметил это и (вероятно, желая позабавиться?) велел подать себе тарелку с бисквитами и стал кидать их с балкона…»

Если отнести эту сцену к истории, то можно сказать утвердительно, что это басня; если отнести ее к вымыслам, то можно сказать, что тут еще более исторической неверности и несообразности.

Этот рассказ изобличает совершенное незнание личности Александра I. Он был так размерен, расчетлив во всех своих действиях и малейших движениях, так опасался всего, что могло показаться смешным или неловким, так был во всем обдуман, чинен, представителен, оглядлив до мелочи и щепетливости, что, вероятно, он скорее бросился бы в воду, нежели бы решился показаться пред народом, и еще в такие торжественные и знаменательные дни, доедающим бисквит.

Мало того: он еще забавляется киданьем с балкона Кремлевского дворца бисквитов в народ – точь-в-точь как в праздничный день старосветский помещик кидает на драку пряники деревенским мальчишкам! Это опять карикатура, во всяком случае совершенно неуместная и несогласная с истиной. А и сама карикатура – остроумная и художественная – должна быть правдоподобна. Достоинство истории и достоинство народного чувства в самом пылу сильнейшего его возбуждения и напряжения ничего подобного допускать не могут. История и разумные условия вымысла тут равно нарушены.


Подготовил Арсений Замостьянов

Эпоха «Вавилонского плена»

июля 12, 2017

Что представляло собой ордынское иго, как воспринимали его современники, с чего началась борьба за независимость? Эти и другие вопросы «Историк» адресовал признанному знатоку эпохи, доктору исторических наук, заслуженному профессору МГУ Николаю БОРИСОВУ.

 Восстание в Твери против татарского посла Шевкала в 1327 году. Миниатюра из Лицевого летописного свода XVI века

Поводом для интервью стало событие, которое произошло 690 лет назад. 15 августа 1327 года в Твери вспыхнуло одно из крупнейших антиордынских восстаний. В тот год в Тверь приехал со своими людьми двоюродный брат ордынского хана Узбека – Шевкал. Поселившись в княжеском дворце, татары начали грабить население. Это привело к стихийному восстанию, разгоревшемуся в результате попытки одного из татар присвоить себе кобылу некоего дьякона Дудко.

Народ, заступившись за земляка, стал громить татар по всему городу. Сам Шевкал был заживо сожжен прямо в княжеском дворце, его люди, и в том числе ордынские купцы-бесермены, убиты. Однако вскоре татары организовали карательную экспедицию против тверичей, вошедшую в историю как «Федорчукова рать». К ордынцам присоединились войска московского князя Ивана Калиты, а также Александра Васильевича Суздальского. После подавления восстания политическое значение Твери заметно упало…

Профессор Николай Борисов – автор книг о таких важнейших деятелях той эпохи, как Михаил Тверской, Иван Калита, Дмитрий Донской, Сергий Радонежский, Иван III, вышедших в серии «Жизнь замечательных людей». В 1999 году Борисов был удостоен премии памяти митрополита Макария за монографию «Политика московских князей. Конец XIII – первая половина XIV в.». С кем, как не с ним, обсуждать события, происходившие в Северо-Восточной Руси в период ордынского владычества?

Уникальное событие XIV века

– В одной из своих работ вы назвали восстание, которое вспыхнуло в Твери, событием «из ряда вон выходящим». В чем же такая его особенность? Почему оно из ряда вон выходящее?

– Ну, прежде чем говорить про «из ряда вон выходящее», нужно разобраться с тем, что считалось тогда привычным порядком вещей. А привычный порядок вещей для людей второй половины XIII – XIV веков состоял в строгом подчинении Орде. Достаточно сказать, что за все XIV столетие мы знаем только одно восстание против монголо-татар, и это как раз то самое восстание в Твери, о котором мы с вами ведем речь. Именно в этом его уникальность. 

– Чем вызвано столь невероятное смирение – одно восстание за сто лет?

– Тем, что Орда не прощала мятежей. Поэтому любое восстание просто не имело шансов на успех. Не будем забывать, что у Орды сложилась своя система контроля над русскими землями и Орда была очень сильна.

Ордынская конница подавляла любое сопротивление. Вспомним, даже в XVI веке, когда Россия была уже гораздо мощнее, во время нашествия крымского хана Девлет-Гирея не удавалось остановить лавину татарской конницы. В условиях же раздробленности, когда одно или два, максимум три объединившихся княжества могли вывести не более 5–10 тыс. воинов, это и подавно не представлялось возможным. Такие войска были бессильны против стотысячных орд, которые на них катились.

Таким образом, абсолютное военное превосходство Орды делало восстания самоубийственными. И это понимали и князья, и, видимо, простые люди. Поэтому все, стиснув зубы, предпочитали помалкивать.

Татарский хан на троне. Персидская миниатюра XIV века

– Но это имело и идеологические обоснования – один из ваших учеников об этом писал в свое время…

– Совершенно верно, иго воспринимали как библейское Вавилонское пленение, как наказание за грехи. Считалось, что не просто татары покорили русские земли, а это Бог наказал Русь сначала нашествием, а затем и властью татар. А против воли Божьей не пойдешь, как говорится. И единственный способ добиться милости от Господа – не грешить, заниматься своим морально-нравственным совершенствованием. Это относилось и к каждому конкретному человеку, и к обществу в целом. Цель – вымолить у Бога прощение. И только тогда Господь, может быть, дарует победу над погаными. А без этого, полагали современники ига, освобождение от «пленения» невозможно. Идея ига как Вавилонского плена – ключевая для понимания того, как относились к ордынской власти люди второй половины XIII – XV веков.

«Идеология умолчания»

– Однако не все современные историки согласны с описанием русско-ордынских отношений при помощи термина «иго»…

– Сейчас вообще хотят от слова «иго» отказаться, есть такая тенденция. В частности, она прослеживается в новых школьных стандартах. Видимо, их создателям нужно было что-то новое придумать – вот они и придумали, что не было польско-шведско-литовской интервенции, а была русско-польская война; что не было крестоносной агрессии, а была война с орденом. Решили избавиться и от термина «иго» и писать просто: «зависимость Руси от Орды».

Однако мне больше импонирует слово «иго», я бы не стал его «отменять». На мой взгляд, оно неплохо передает своеобразие этого явления. Ведь это не просто зависимость была (все и всегда от кого-то зависят), а именно какое-то страшное, почти мистическое явление, отсылавшее его современников к эпохе библейских пленений. И слово «иго» очень точно отражает в том числе восприятие людьми происходящего.

Иван Данилович Калита. Миниатюра XVII века

– А что такое «иго» с точки зрения современной науки?

– В науке по-прежнему много вопросов, на которые трудно найти ответы. В этом ряду и ордынское иго. Проявлялось ли оно как-то в повседневной жизни? Ощущали ли его простые люди или, может быть, это самое иго ощущали только князья, которым приходилось ездить в Орду на поклон?

Ответить очень непросто. У нас ведь нет даже ни одного русского описания Орды. Вот Афанасий Никитин – единственный, кто из русских посетил в XV веке Индию, – эту самую Индию описал. А в Орду ездили начиная с середины XIII века постоянно, множество раз, но нет ни одного описания этого места (типа «я приехал, я пошел туда, мне там сказали то-то»). Почему – загадка. Но вообще-то это невероятно странно.

– Причем в ситуации, когда в Орду ездили книжные люди – и представители военно-политической элиты, и церковные деятели…

– Да, и книжные люди, и наши митрополиты ездили туда, и епархия в Сарае была. Но ничего от этих поездок не осталось.

Американский историк Чарльз Гальперин создал целую теорию, посвященную этой проблеме, – о якобы существовавшей «идеологии умолчания», которая была связана с тем, что на Руси стеснялись писать о том, о чем неприятно было писать. И поэтому делали вид, что ничего не происходит, что татарское нашествие – то же самое, что и набеги половцев, о которых, собственно говоря, и писать-то неинтересно, потому что это какие-то повседневные банальные ситуации.

Вполне вероятно, что так и было. По крайней мере можно говорить о том, что в XVI столетии, когда иго уже свергли, происходила определенная чистка летописей – удалялись или корректировались сведения о неприятных событиях, прежде всего связанных с теми унижениями, которые князья могли претерпевать в Орде. Поскольку унижения, конечно, имели место. Есть, например, записки венецианского купца Иосафата Барбаро, жившего в XV веке и довольно долгое время проведшего в Тане (нынешний Азов). Он стал свидетелем того, как в Орде принимали просителей. Они должны были по нескольку раз падать на колени, прежде чем достигнут ханской юрты. Вот какое было унижение!

Борьба Москвы с Тверью. Миниатюра из Лицевого летописного свода XVI века

Расчетливый вассал?

– Одним из главных душителей тверского восстания 1327 года был московский князь Иван Данилович Калита. С позиций сегодняшнего дня его поступок выглядит как предательский по отношению к своим – жителям соседней Твери. А как тогда к этому отнеслись?

– На первый взгляд, безусловно, Калита выступил как палач и пособник ханских палачей. Однако нужно понять, почему он так поступил. Ведь выбор, который тогда стоял перед ним, – это выбор не между плохим и хорошим, а между плохим и очень плохим. Тверское восстание 15 августа 1327 года неизбежно должно было завершиться масштабной карательной экспедицией со стороны Орды, и это все, разумеется, прекрасно понимали.

Это был период расцвета Орды, эпоха хана Узбека, при котором Орда была монолитной, мощной державой. Не оставалось ни малейших сомнений, что платой за неповиновение тверичей будет мощная карательная экспедиция, которая и состоялась зимой, в конце 1327 – начале 1328 года. При этом хан разослал всем русским князьям уведомления, смысл которых был очень прост: если вы – мои верные вассалы, то присоединяйтесь к походу против Твери, а если не присоединитесь, то я вас буду рассматривать как врагов и поступлю, соответственно, с вашими княжествами так же, как с Тверским.

Понятно, что так оно и произошло бы, и поэтому московский князь Иван Данилович Калита, и Александр Васильевич Суздальский, и наверняка еще десяток других князей поспешили присоединиться к карательной экспедиции. Каждый спасал свой дом. Калита, вероятнее всего, исходил из того, что если бы он отказался помогать ордынцам, то Московское княжество, как и Тверское, подверглось бы наказанию, а вместо него самого на службу к хану все равно пошел бы кто-то другой. И ничего не изменилось бы. Да, он совершил бы высоконравственный поступок, но последствия этого поступка для его земли, для Москвы, были бы весьма и весьма тяжкими.

– Ваш коллега профессор Антон Горский в книге «Москва и Орда» главу про Ивана Калиту назвал «Расчетливый вассал». Вы согласны с таким определением?

– В этом определении скрыт некий упрек: не просто вассал, но еще и «расчетливый». Это отражает старый миф об Иване Даниловиче как о скупом, жадном, коварном и хитром правителе. В моей книге про Калиту целый очерк посвящен происхождению этого мифа. Миф чисто литературный, его создателем был Николай Михайлович Карамзин.

Как вы знаете, его «История государства Российского» была очень морализаторской. Один герой у Карамзина непременно должен был быть хорошим, тогда как другой – плохим; кто-то – великодушным, а кто-то, напротив, – жадным. Следовало соблюсти баланс.

– Иначе нет драматургии…

– Совершенно верно! Вот Карамзин и начал лепить образ жадного, скупого Ивана Калиты, который в итоге победил только по причине того, что был самым плохим. Понимаете? Самым хитрым и самым плохим. Однако это миф. Впрочем, карамзинский миф подхватили и Сергей Соловьев, и Василий Ключевский, и многие другие. Ключевский, кстати, писал так: «Московское государство родилось на Куликовом поле, а не в скопидомном сундуке Ивана Калиты».

Иван Добрый

– А как было в реальности?

– Надо сказать, что в одной из новгородских летописей я нашел другой эпитет, который в целом очень точно характеризует Калиту. Там приведен список князей, и имена некоторых из них – с прозвищами. Так вот Иван Данилович назван Иваном Добрым. Думаю, что так его называли современники. Ведь что такое «калита»? Это же сумка. И Иван не только собирал деньги в эту сумку, но и щедро раздавал их оттуда.

Известен и такой исторический источник, как Волоколамский патерик XV века, где прямо говорится о том, что Калита был очень нищелюбив. Когда князь выходил из своего терема, нищие толпами бежали к нему и он раздавал им мелкие денежки. Эти люди буквально молились на него, а ведь нищих в то время было пол-России, потому что везде пожары, чума, татары.

Калита, по всей видимости, ощущал, что власть – это грех. И что подавление тверского восстания – это тоже грех. Разумеется, он не хотел резать своих, но ему приходилось это делать. И потому он замаливал этот и другие грехи – не только молитвой, но и милосердием, раздачей милостыни нищим. Отсюда, вероятно, и родилось его прозвище – Иван Добрый. И оно, как мне кажется, лучше выражает суть этого человека, чем Иван Калита, то есть Иван Скупой.

– Более известное его прозвище обычно связывают с тем, что часть собираемых с русских земель денег, вместо того чтобы отдавать в Орду, князь оставлял себе.

– Вы знаете, это тоже миф. Дело в том, что абсолютно никакой канцелярии, касающейся уплаты дани, никакой бухгалтерии на этот счет не сохранилось. Поэтому мы даже в самых общих чертах не можем установить, как именно дань собиралась.

Действительно, часто пишут, что Калита якобы утаивал часть ордынской дани. Но откуда это взято? Нет в источниках не то что доказательств, а даже указаний на то, что он так делал. Потому что это оказался бы смертельный номер: у Орды была хорошая разведка, при этом масса татар жила здесь – и в Москве, и в Твери. Наверняка ордынцы узнали бы о подобном поведении князя. И такого жульничества они не простили бы никому! Так что я думаю, что это пустые разговоры. Ничего он не утаивал, платил все, как положено. А вот что он реально сделал и на чем, судя по всему, хорошо заработал – так это наведение элементарного порядка в своих владениях. Дороги стали безопасны, расцвела торговля. Летописец говорит про Ивана Даниловича, что он избавил Русскую землю от воров и разбойников и «ото всякого мятежа».

Враг под стенами. Худ. А.Ф. Максимов. 1910

Собиратель русских земель

– С одной стороны, Ивану Даниловичу удалось укрепить Москву, с другой – он был верным вассалом Орды. Можно ли в этом контексте оценивать его как правителя, который заложил основу для будущей победы своего внука – Дмитрия Донского – на Куликовом поле?

– Есть такой замечательный литературный памятник – «Слово о житии и о преставлении великого князя Дмитрия Ивановича…»

– «…царя русского».

– Совершенно верно, «царя русского». «Слово…», видимо, было написано вскоре после кончины князя, то есть где-то в последние годы XIV века. В этом произведении содержится длинное рассуждение о том, что Дмитрий был сыном «именитых и высокочтимых» родителей, что предки у него были замечательные люди. А также там сказано, что дед Дмитрия, православный князь Иван Данилович, – «собиратель Русской земли».

На мой взгляд, в этих трех словах очень точно выражено понимание современниками того, что Иван Калита не просто, как принято говорить, греб под себя, а что у него все-таки была какая-то идея. Эта идея, конечно, была не только политическая – она была религиозно-политическая. Она состояла в том, что Москва – это третий после Киева и Владимира престол Богородицы в Русской земле.

Но кроме того, Калита, вероятно, чувствовал себя Божьим избранником. Он ведь чудом пришел к власти, будучи четвертым по счету среди пяти княжеских сыновей. Старшие братья умерли раньше его: сначала Юрий, не оставив мужского потомства, потом Александр, потом Борис, – так до него и дошла очередь. Любой на его месте – даже сегодня – задумался бы: ради чего судьба меня бережет? Наверняка и Иван Данилович ощущал себя Божьим избранником, призванным сделать что-то великое.

И то великое, что он совершил, было сформулировано в приписке к Сийскому Евангелию, написанному в 1340 году двумя писцами – Мелентием и Прокошей. Она занимает одну примерно страничку и представляет собой похвалу Ивану Калите. Этот текст во многом загадочен, там есть непонятные места, но суть его ясна. Приведем оттуда строки: «В последние времена в опустевшей земле встанет царь, любящий правду и суд не по мзде судящий и не в поношение поганым странам». А дальше дается понять: этот царь и есть князь Иван Данилович. Просто «царь последних времен» – это такой образ мистический, который часто встречается в древних пророческих книгах.

Эта похвала из Сийского Евангелия свидетельствует о том, что современники действительно рассматривали Калиту (и сам он, скорее всего, себя так воспринимал) как человека, призванного совершить нечто важное в «последние времена», за которыми наступит конец света. В связи с этим Иван Данилович представляется вовсе не каким-то предателем и скрягой, который сидел на мешке с деньгами, а поистине очень интересной исторической фигурой, «царем последних времен».

Книги Н.С. Борисова, вышедшие в серии «Жизнь замечательных людей»

Москва или Тверь?

– Существует точка зрения, согласно которой в первой четверти XIV века Тверь была этаким оплотом антиордынской борьбы и такое положение сохранялось вплоть до 1327 года, пока ее не разгромили татары в союзе с москвичами и суздальцами. Прежде всего, конечно, тут имеют в виду Михаила Ярославича Тверского, который мученически погиб в Орде в 1318 году. Вы согласны с тем, что Тверь была альтернативой общерусскому смирению?

– Это сложный вопрос. Дело в том, что в Твери, как в любом крупном городе, есть свой местный патриотизм. Это хорошо, это нормально. Возвышать историю родного города – определенная тенденция тверских историков и краеведов. В частности, это относится к идее о том, что первой борьбу с татарами начала именно Тверь. Не Москва в 1380-м на Куликовом, а Тверь в 1317-м на Бортеневском поле. И прославившиеся тверские князья погибли не просто как мученики и страстотерпцы, а как герои антиордынского сопротивления.

– Это красивая идея, и можно понять тверичей.

– Согласен, однако источниками она не подтверждается. Ведь тверские князья не поднимали восстания. Здесь другое: они защищались из последних сил от получавшей все большее политическое влияние Москвы. Упомянутая мною Бортеневская битва – это такой отчаянный порыв. У Михаила Ярославича Тверского просто сердце не выдержало, когда он увидел, что московские полки Юрия Даниловича его Тверское княжество «под метелку метут».

А в войске Юрия Даниловича был небольшой отряд татар. Вообще-то им не следовало вмешиваться в это дело: хан не приветствовал, когда татары занимали сторону одного или другого князя во внутренних русских конфликтах. Но в данном случае татары во главе с их воеводой Кавгадыем ввязались в битву тверичей с москвичами. В итоге последние получили отпор и запросили о мире. Однако этим все не кончилось. В плен к тверичам попала супруга московского князя Агафья, которая была сестрой хана Узбека (в Орде ее звали Кончака). И надо же было так случиться, что в плену она умерла. В ее кончине молва обвинила тверского князя Михаила Ярославича. Его вызвали на суд в Орду и там казнили. Так Юрий Данилович Московский стал великим князем Владимирским.

Размирье с Мамаем

– Так все-таки Дмитрий Донской первым начал борьбу с Ордой?

– Конечно. Организованную борьбу, борьбу целенаправленную начал Дмитрий Иванович Донской. Обстоятельства этих событий, между прочим, тоже весьма загадочны. 1374 год, знаменитая запись в Рогожском летописце о том, что «князю Дмитрию Ивановичу бысть розмирие с татары и с Мамаем». Не очень понятно, что такое это «розмирие»? В чем оно заключалось? Одна фраза буквально в летописи, оброненная как бы между прочим, а ведь за ней – целый пласт истории.

Думаю, что это «розмирие» было связано с деньгами. Попросту говоря, существовал определенный прейскурант: сколько русские земли должны платить Орде. Но вдруг случалось что-то непредвиденное – ну, скажем, эпидемия чумы. Вымирала, например, четвертая часть населения. Соответственно, налогоплательщиков становилось меньше. Причем обычно первыми вымирали жители городов из-за скопления людей, а города как раз и обеспечивали большую часть налоговых отчислений. Получается, что князья оказывались не в состоянии собрать необходимую сумму (или по крайней мере делали вид, что не в состоянии). Первый их шаг в таких случаях – ехать в Орду и просить хана, выражаясь современным языком, сделать им скидку. Но хан в ответ мог сказать, что и в степях чума, ему самому надо наемников нанимать: «Так что идите и ищите деньги где хотите». И вот тогда князья начинали, что называется, суетиться: кто-то ехал в Новгород, кто-то отправлялся грабить Литву, кто-то еще куда-то… В общем, кто где мог, там и начинал собирать деньги.

– Примерно такая ситуация была и у Дмитрия Ивановича?

– Скорее всего, он не смог или не захотел платить положенную дань, ссылаясь на то, что действительно перед этим волна чумы прошла по московским землям. А Мамай собирался в военный поход и очень нуждался в деньгах. Видимо, он дал Дмитрию понять, что платить нужно так же, как раньше: «А не хочешь – мы тебе голову оторвем».

Со временем это «розмирие», как трещина, стало увеличиваться и в конце концов привело к Куликовской битве. Но к сожалению, когда спустя два года после нее в Москве появился Тохтамыш, выплаты пришлось возобновить. Впрочем, это отнюдь не перечеркивает усилий Дмитрия Донского: он добился огромного успеха, навсегда закрепив за Москвой великое княжение Владимирское. Во всех грамотах князь писал: «Вотчину мою – великое княжение Владимирское…» И татары с этим не спорили, и Тохтамыш с этим не спорил: наказал его, но оставил великим князем Владимирским. А это значит, что Москва уже стала стержнем Северо-Восточной Руси. Теперь вокруг нее можно было собирать все остальное. Пока Москва не стала таким стержнем, каждый, по большому счету, был сам за себя, а теперь возник центр, вокруг которого можно было объединиться.

– Как вы оцениваете Куликовскую битву: это была борьба с Ордой или с отдельно взятым Мамаем?

– Существует такая странная, на мой взгляд, трактовка у ряда наших историков, что на Куликовом поле Дмитрий Иванович сражался с Мамаем в интересах Тохтамыша. Дескать, Мамай был узурпатором (он действительно, как известно, не был Чингисидом), поэтому Дмитрий решил его разгромить. Потом престолом Орды овладел законный потомок Чингисхана – хан (по русской терминологии – «царь») Тохтамыш: он Мамая разбил вторично и на этот раз уже окончательно. Отсюда и произрастает идея, что мы на Куликовом поле якобы сражались в интересах Тохтамыша.

Непрядва или Угра?

– Действительно, странная трактовка.

– На самом деле, конечно, Дмитрий не собирался таскать каштаны из огня для совершенно чужого человека.

Но в чем тут хитрость? Надо внимательно посмотреть на саму ситуацию. 1380 год – Куликовская битва, Мамай разбит, огромная, невиданная доселе победа. 1382 год – пришел хан Тохтамыш. На этот раз сил сопротивляться уже не было, Тохтамыш сжег Москву.

Понятно было, что на противостояние Тохтамышу сил уже не хватит, после Куликовской битвы воинов осталось мало. Значит, следовало с Тохтамышем договариваться. Но необходимо было как-то объяснить ему, почему, собственно говоря, мы пошли против татар. Ведь это было преступление, с точки зрения Тохтамыша. Дмитрий поднял руку на татар – неважно, на Мамая или на кого-то еще. Мне кажется, тут и придумали наши книжники (или, скорее всего, сначала наши дипломаты, а потом уже книжники) идею о том, что Москва сражалась якобы в интересах Тохтамыша. По той простой логике, что «ты против Мамая – и мы против Мамая». При этом все время звучала мысль, что Мамай – незаконный «царь», что он – узурпатор, поэтому против него надо было воевать, что мы успешно и делали.

Ну, Тохтамыш был неглупым человеком, он понимал, что русские взбунтовались не против Мамая, а против власти Орды вообще, против Орды как явления, если хотите. И он, кстати, потребовал платить дань по старой ставке, по прежнему высокому тарифу, да еще и вернуть при этом недоимки за период с 1374 года.

– Почти невыполнимое требование!

– Представим себя на месте Дмитрия Ивановича. Ведь как он должен был рассуждать? Если заплатить, то свои скажут: «За что мы боролись? За что полег цвет русского войска на Куликовом поле, когда по-прежнему опять это иго?» Но если не заплатить, Тохтамыш пойдет на Москву войной, а противостоять ему уже не хватило бы сил. Вероятно, он все-таки решил не платить, решил рискнуть. Дмитрий собрал в спешном порядке всех русских князей и предложил опять объединиться, теперь уже против Тохтамыша. Но на сей раз объединиться не удалось. Как только «царь» Тохтамыш двинулся на Русь, все разбежались по своим закоулкам.

Так что я категорически против того, чтобы представлять Куликовскую битву как разборку между Мамаем, Тохтамышем и Дмитрием Донским. Это было героическое сражение за независимость Руси от Орды.

– Что важнее, на ваш взгляд, с точки зрения свержения ига – 1380 или 1480 год, то есть Куликовская битва, либо, как ее еще называли, битва на реке Непрядве, или все же Стояние на Угре при Иване III?

– Куликовская битва. Дело в том, что Стояние на реке Угре – это история оборонительная…

– Не столь героическая?

– Да. Там ведь даже битвы как таковой не было. Перестрелка была, но битвы – с победой – не было. А Куликовская битва – это история наступательная. С конца XV века, когда московская политика по отношению к Орде стала уже наступательной (Орда к этому времени раскололась на пять частей, и мы перемалывали в течение трех столетий то одну Орду, то другую, то третью), образы Куликовской битвы и князя Дмитрия Донского оказались очень востребованными, актуальными. Важен был человек, который стоял у истоков этой наступательной политики. Поэтому о Куликовской битве гораздо больше вспоминали, чем об Угре.

– И об Иване III тем более…

– Иван III вообще на Угре не был. Он сначала в Москве оставался, раздумывая, не отправиться ли вслед за женой Софьей Палеолог на север, а потом все-таки выдвинулся в сторону Угры, но доехал лишь до Кременца (ныне село Кременское) – городка, расположенного примерно в 60 верстах от места стояния русских и татарских войск.


Беседовал Владимир Рудаков

ЧТО ПОЧИТАТЬ?

kiga_chto_pochitat

БОРИСОВ Н.С. Дмитрий Донской. М., 2014 (серия «ЖЗЛ»)
РУДАКОВ В.Н. «Монголо-татары глазами древнерусских книжников середины XIII – XV вв.». М., 2014
ГОРСКИЙ А.А. Москва и Орда. М., 2003
ГАЛЬПЕРИН Ч. Татарское иго. Образ монголов в средневековой России. Воронеж, 2012

Митрополит Макарий

июля 12, 2017

В Государственном историческом музее открылась выставка, посвященная жизни и деятельности выдающегося русского просветителя XVI века митрополита Макария. О личности главы Русской церкви и о новой выставке «Историку» рассказала доктор филологических наук, главный научный сотрудник отдела рукописей ГИМ Елена ЮХИМЕНКО.

Митрополит Макарий. Икона конца XIX – начала XX века

Будучи сам человеком книжным, митрополит Макарий внес немалый вклад в развитие книжного дела. С его именем связан наивысший расцвет русской средневековой культуры, говорит Елена Юхименко. По ее словам, в рамках экспозиции Исторический музей стремится показать широкий круг памятников, связанных с разносторонней деятельностью архиерея. «В этом смысле наша выставка позволит представить эпоху митрополита Макария как яркое, многогранное и в то же время целостное явление отечественной истории и культуры», – отмечает она.

Великая симфония

– Почему новгородский архиепископ Макарий возглавил московскую митрополичью кафедру?

– Новгородская епархия сама по себе была очень значимой ступенью для восхождения по церковной иерархической лестнице (к примеру, в XVII веке митрополит Новгородский Никон стал патриархом Московским и всея Руси). Кроме того, начинания, осуществленные Макарием в период его пребывания в Новгороде, принесли ему славу одного из самых ярких деятелей эпохи. К тому же он был близок к великокняжеской семье, причем еще со времен иночества в Пафнутьевом Боровском монастыре. Эти отношения не прерывались и тогда, когда он возглавлял новгородскую кафедру. Так, в Успенский собор Новгородской епархии в 1526 году приезжал молиться о чадородии великий князь Василий III со своей второй супругой Еленой Глинской. Сопровождал их архиепископ Макарий. Спустя четыре года у 51-летнего Василия и 22-летней Елены родился первенец – будущий Иван Грозный. Таким образом, близость к великокняжескому двору и активная деятельность в Новгороде в конечном счете и повлияли на избрание Макария на митрополичью кафедру.

– Какую роль играл Макарий при Иване IV?

– Фактически он был вторым лицом в государстве после великого князя, а с 1547 года царя Ивана Васильевича, оказывал ему постоянную поддержку, благословляя на самые разные внутри- и внешнеполитические мероприятия, наиболее известным из которых можно считать Казанский поход. О существовавшем взаимном доверии свидетельствует тот факт, что в период отсутствия царя в Москве его замещал митрополит Макарий.

Напомню, что, когда в 1542 году Макарий стал митрополитом, Ивану было всего 12 лет. К тому времени юный великий князь осиротел (его отец скончался еще в 1530-м, а через восемь лет умерла Елена Глинская) и, безусловно, нуждался в человеке, которому можно доверять, к советам которого можно прислушиваться.

Известно, что митрополит отличался милосердием и состраданием: он первым на Руси ввел практику «печалования», то есть заступничества за опальных. Благодаря своему авторитету Макарий часто добивался смягчения царского гнева. На выставке мы демонстрируем документ 1561 года из Российского государственного архива древних актов – крестоцеловальную запись князя Василия Глинского, обещающего не отъезжать из Москвы в Литву. Под этим документом стоит личная подпись митрополита Макария, который тем самым ручался за Глинского перед подозрительным и мстительным Иваном.

Этот год юбилейный для одного из главных деяний митрополита: 470 лет назад – в январе 1547 года – в Москве состоялось венчание на царство Ивана IV

– Митрополит Макарий был не только одним из основных действующих лиц этой церемонии, но и главным идеологом превращения Великого княжества Московского в православное царство.

Именно он составил чин венчания на царство, возложил на Ивана царский венец и произнес речь во время обряда, а затем и во время бракосочетания государя с Анастасией Романовной. Из уст Макария прозвучала мысль о том, что Русское царство является преемником Рима и Византии. Важную роль митрополит отводил наставлению, с которым и обратился к молодому царю: «Братию свою по плоти люби и почитай… Бояр же своих и вельмож жалуй и береги по их отечеству; ко всем же князем и княжатам, и детем боярским, и ко всему христолюбивому воинству буди приступен, и милостив, и приветен по царскому своему сану и чину; всех же православных христиан блюди и жалуй и попечение о них имей от всего сердца…»

Идея преемственности власти от Рима и Царьграда пронизывает весь текст чина венчания, одним из источников которого послужило «Сказание о князьях Владимирских», повествующее о происхождении русских великих князей от римского императора Августа. Сам чин представлен в нашей экспозиции, причем посетители увидят наиболее ранний его список, датируемый третьей четвертью XVI века.

– Можно ли говорить о симфонии царской и церковной властей во времена Макария?

– Да, это была симфония властей, имевшая впечатляющие политические и духовные результаты. Впрочем, надо отметить, что случались периоды, когда Макарий хотел оставить митрополичий престол и удалиться в монастырь от столичных треволнений. В особенности это проявилось в последние годы его жизни и, по-видимому, было связано с начавшимся тогда, в первой половине 1560-х, ужесточением власти Ивана IV. Однако митрополит сознательно не обострял конфликты, стремился максимально сгладить возникавшие трения.

– Именно благодаря такому поведению он оказался единственным из членов «Избранной рады», избежавшим опалы со стороны Ивана Грозного?

– Конечно, этому способствовала в первую очередь его мудрая позиция. Кроме того, Макарий обладал очень большим авторитетом и влиянием на государя, сказывалась и его давняя близость к великокняжескому двору. Думаю, что в начале 1560-х годов был просто невозможен тот конфликт, который произошел позднее между Иваном IV и митрополитом Филиппом. Позиции последнего оказались куда слабее: тесных связей в Москве он не имел, ко двору не был близок; да и сам царь к тому времени уже изменился.

«Великие Четьи-Минеи»

– Чем прославился архиепископ Макарий на новгородской кафедре?

– Он был невероятно деятельным человеком и, заняв эту кафедру – одну из ведущих в Русской церкви, совершил много важных преобразований. В частности, добился окончательного введения общежительного монастырского устава (до этого в Новгородской епархии превалировали особножительные монастыри), провел реставрацию Софийского собора. К новгородскому периоду относится и введение Макарием пророческого ряда в иконостас русских церквей. Наконец, вместе со священником Агафоном он подготовил сборник «Великий миротворный круг», в котором рассчитаны даты празднования православной Пасхи на 532 года вперед. По сути, мы до сих пор пользуемся этими расчетами.

– Еще будучи в Новгороде, Макарий взялся за составление «Великих Четьих-Миней». Что это за памятник?

– Это фундаментальное собрание текстов, которые не использовались в богослужении, а предназначались для зачитывания за трапезой в монастырях или для соборного чтения. Они выполняли не богослужебную, а скорее духовно-просветительскую функцию. Существенную часть текстов, вошедших в «Великие Четьи-Минеи», составляли жития святых, также туда были добавлены труды Отцов Церкви, патерики, послания и сочинения некоторых церковных деятелей того времени (например, Иосифа Волоцкого). Все тексты располагались по месяцам и дням – получалось своего рода «чтение на каждый день». Отсюда и название сборника: «Четьи» – то есть «читаемые тексты» и «Минеи» – то есть «помесячные» (от греческого слова μηνιαίος, означающего «месячный»). А наименование «Великие» отражало его грандиозный объем и необыкновенную значимость.

Боровское Евангелие. 1530–1533. Вклад митрополита Макария в Пафнутьев Боровский монастырь, в котором он принял постриг

До XVI века подобного свода в русской церковной практике не существовало, но в эпоху Макария в нем возникла насущная необходимость. Требовался всеобъемлющий сборник внебогослужебных текстов. В свод, который Макарий начал составлять, когда был еще новгородским архиепископом, впервые вошли жития русских святых. Они встали в один ряд с житиями византийских святых, ранее превалировавших в прологах [древнерусских сборниках, содержащих краткие жития святых и поучения, расположенные в последовательном порядке по дням года. – «Историк»].

Проделанная архиепископом Макарием работа явилась продолжением традиции, заложенной его предшественником – архиепископом Новгородским Геннадием, трудившимся над составлением полной Библии на церковнославянском языке. До того были переведены лишь отдельные книги Священного Писания, и они не были собраны вместе. Архиепископ Геннадий организовал поиски частей церковнославянской Библии по всем русским землям, недостающие же книги переводились специально. Итогом этого масштабного начинания стала так называемая Геннадиевская Библия 1499 года – первый опыт собирания воедино текстов Священного Писания на церковнославянском языке.

Подобную работу инициировал и архиепископ Макарий. Как и его предшественник, он сформировал кружок книжников, которые по его благословению искали в монастырях списки житий и других сочинений и редактировали их в соответствии со стилистическими особенностями своего времени. Макарию удалось привлечь таких видных церковных писателей, как Ермолай-Еразм, Василий Тучков, Дмитрий Герасимов, пресвитер Илья, сербский монах Лев Филолог. В результате был составлен свод «Четьих-Миней», выполненный к тому же в трех списках. Самый ранний из них назван Софийским, поскольку в 1541 году был помещен в Софийский собор в Новгороде. В нем нашло отражение состояние книжности на том этапе деятельности Макария. Работа над вторым, Успенским, продолжилась уже в Москве. Вложенный в 1552-м в Успенский собор в Кремле, он отличался от предыдущего большей полнотой: в него добавили жития святых, канонизированных Макарием. Наконец, третий, самый поздний список «Четьих-Миней» именуется Царским, так как предназначался он для царя Ивана IV. Занимая митрополичью кафедру в Москве, Макарий продолжал дополнять свод, включая туда и другие «чтомые на Руси книги». В итоге получился гигантский комплект из 12 фолиантов. На выставке мы впервые представляем их полностью, чтобы посетители сами смогли оценить ту грандиозную и кропотливую работу, которая была проделана под руководством Макария.

– Какова была дальнейшая судьба макарьевских «Четьих-Миней»?

– Составленный им свод использовался до начала XVIII столетия, когда появились «Четьи-Минеи» митрополита Димитрия Ростовского. Тексты макарьевского свода, написанные высоким стилем, со временем стали сложны для понимания, и Димитрий решил переработать 12-томник. При этом он в значительной степени опирался на макарьевские тексты, в Киев для работы ему присылали тома «Четьих-Миней» XVI века – без них он не смог бы подготовить свой вариант. Эта редакция, более приближенная к современному языку, до сих пор используется в церковном обиходе, но без митрополита Макария она не появилась бы на свет.

– При Макарии произошел масштабный процесс канонизации русских святых. С чем это было связано?

– Это была самая обширная канонизация русских святых за все предшествовавшее время. В 1547 году специально созванный церковный собор прославил 14 святых, после чего митрополит Макарий призвал епископов собрать сведения о житиях и чудесах других подвижников. Спустя два года состоялся второй собор, на котором было канонизировано 39 святых. В числе тех, кого прославили на этих соборах, оказались столь почитаемые ныне благоверный князь Александр Невский, митрополит Московский Иона, преподобные Зосима и Савватий Соловецкие, а также благоверные Петр и Феврония Муромские.

Макарий стремился увеличить число русских святых. До того почиталось только 22 святых русского происхождения, а в 1547–1549 годах их стало почти втрое больше! Не будем забывать, что к тому времени Русская православная церковь уже сто лет как была автокефальной и не зависела от Константинополя. Деятельность митрополита Макария, связанная с канонизацией русских святых, стала выражением этой самостоятельности и полноты духовной жизни.

– Какова роль Макария в распространении на Руси книгопечатания?

– В этом эпохальном процессе его роль была ведущей: до «Апостола» Ивана Федорова, выпущенного в 1564 году, с благословения Макария вышло по крайней мере пять анонимных изданий. Иными словами, «репертуар» книг подготавливался заранее, стало ясно, какие именно рукописи нужно напечатать в первую очередь, была составлена своего рода программа дальнейшего развития типографского дела. В нашей экспозиции этой теме посвящен особый раздел, поскольку коллекции Исторического музея позволяют показать почти все анонимные издания и сам первопечатный «Апостол». У нас даже представлен особый экземпляр «Апостола» Ивана Федорова, на переплете которого присутствует предполагаемый профиль царя Ивана Грозного. Кроме того, мы демонстрируем несколько рукописных книг, которые дают возможность увидеть, как печатное дело было связано с предшествующей рукописной традицией.

Макарий: от рождения до прославления

Ок. 1482 – рождение в Москве, имя при крещении – Михаил.

Начало XVI в. – пострижение послушника Пафнутьева Боровского монастыря Михаила в монашество с именем Макарий.

1523 – поставление монаха Макария в архимандриты Можайского Лужецкого монастыря.

1526 – рукоположение архимандрита Можайского Лужецкого монастыря Макария в сан архиепископа Новгородского и Псковского.

1529 – начало составления «Великих Четьих-Миней».

1542 – избрание архиепископа Макария митрополитом Московским и всея Руси.

1547 – венчание митрополитом Макарием Ивана IV на царство.

1551 – кодификация церковной практики на Стоглавом соборе.

1552 – благословение Макарием похода против Казанского ханства.

1563 – смерть митрополита Макария.

1988 – канонизация в лике святителей на Поместном соборе Русской православной церкви.


Беседовал Никита Брусиловский

ВЫСТАВКА «XVI ВЕК. ЭПОХА МИТРОПОЛИТА МАКАРИЯ»

продлится до 11 сентября 2017 года

Адрес: Москва, Красная площадь, д. 1

Режим работы: понедельник-воскресенье – с 10:00 до 18:00 (кассы до 17:00); пятница, суббота – с 10:00 до 21:00 (кассы до 20:00); вторник – выходной

Хроника смутного времени: июль-август 1917 года

июля 12, 2017

7 (20) июля

Александр Керенский возглавил Временное правительство

Во главе Временного правительства с момента его создания стоял князь Георгий Львов. Но ноша власти оказалась для него непосильной. После провала июньского наступления русской армии и организованных большевиками беспорядков в Петрограде Львов подал в отставку с постов министра-председателя правительства и министра внутренних дел. Его преемником в должности главы кабинета стал более энергичный политик – Александр Керенский, сохранивший за собой военное и морское ведомства. Яркий оратор, для многих – правый эсер, Керенский стал символом революции. Он пытался остановить развал армии, намеревался достигнуть соглашения о поддержке Временного правительства буржуазными и правосоциалистическими партиями. Кабинет Керенского на первых порах даже получил поддержку Петроградского совета рабочих и солдатских депутатов, в воззвании которого говорилось: «Мы признали Временное правительство правительством спасения революции. Мы признали за ним неограниченные полномочия и неограниченную власть. Его приказы да будут законом для всех». Впрочем, уже к концу лета проводимая Керенским политика обернулась острой конфронтацией правительства как со сторонниками дальнейшей демократизации, так и со сторонниками решительных мер по наведению порядка в стране.

19 июля (1 августа)

Генерал Лавр Корнилов назначен на пост Верховного главнокомандующего

 

К этому времени Лавр Корнилов был одним из популярнейших генералов. В ходе июньского наступления 1917 года 8-я армия, которой он командовал, добилась заметных успехов. Недавно ставший главой правительства Александр Керенский видел в нем человека, призванного вернуть армии боеспособность. Предшественник Корнилова на посту Верховного главнокомандующего генерал Алексей Брусилов, по мнению Керенского, шел на поводу у солдатских комитетов, что привело к разложению армии и потере контроля над войсками. Корнилов предложил ряд жестких мер по восстановлению дисциплины, в том числе введение смертной казни и полевых судов на фронте. Генерал не сразу принял должность, в течение трех дней он оговаривал условия, на которых готов был согласиться стать главнокомандующим. Речь шла о невмешательстве правительства в назначения на высшие командные должности и, в частности, о назначении генерала Антона Деникина командующим Юго-Западным фронтом, а также о скорейшей реализации программы реорганизации армии. Почти все требования Корнилова были учтены, и боевой генерал стал новым главковерхом.

26 июля (8 августа)

В Петрограде открылся VI съезд большевистской партии

 

Съезд РСДРП(б) проходил полулегально, под угрозой разгона, в отсутствие лидера партии Владимира Ульянова (Ленина), который скрывался от преследований Временного правительства в Финляндии. Основными докладчиками были Яков Свердлов, Иосиф Сталин, Ивар Смилга. На съезде присутствовало 267 делегатов, из них 157 – с решающим голосом и 110 – с совещательным. В партии к тому времени состояло 240 тыс. человек. Съезд принял новый Устав, параграф 1-й которого был дополнен требованием подчинения членов РСДРП(б) всем постановлениям партии. В ходе выборов в Центральный комитет наибольшее число голосов получили Владимир Ленин, Григорий Зиновьев, Лев Троцкий, Иосиф Сталин и Лев Каменев. На съезде был выдвинут лозунг борьбы за полную ликвидацию диктатуры контрреволюционной буржуазии и завоевания власти пролетариатом в союзе с беднейшим крестьянством путем вооруженного восстания. «Готовьтесь же к новым битвам, наши боевые товарищи! Стойко, мужественно и спокойно, не поддаваясь на провокацию, копите силы, стройтесь в боевые колонны! Под знамя партии, пролетарии и солдаты! Под наше знамя, угнетенные деревни!» – провозглашалось в заключительной части выпущенного съездом манифеста.

1 (14) августа

Бывший император Николай II переведен из Царского Села в Тобольск

 РИА Новости

После июльских волнений в Петрограде Временное правительство приняло решение о ссылке бывшего царя с семьей подальше от столицы. Александр Керенский вспоминал: «Предполагал я увезти их куда-нибудь в центр России, останавливаясь на имениях Михаила Александровича и Николая Михайловича. Выяснилась абсолютная невозможность сделать это. Просто немыслим был самый факт перевоза царя в эти места через рабоче-крестьянскую Россию. Немыслимо было увезти их и на юг. Там уже проживали некоторые из великих князей и Мария Федоровна [вдовствующая императрица. – «Историк»], и по этому поводу там уже шли недоразумения. В конце концов я остановился на Тобольске. Его особое географическое положение… не позволяло думать, что там возможны будут какие-либо стихийные эксцессы». Во время переезда царской семье было предоставлено четыре купе в международном вагоне, пассажиров охранял отряд особого назначения, состоявший из 330 солдат и 7 офицеров. Примерно через год, весной 1918-го, уже большевики переведут бывшего императора и членов его семьи из Тобольска в Екатеринбург, где в июле того же года они будут расстреляны.

12 (25) августа

В Москве начало работу Государственное совещание

 

Идею смотра политических сил накануне выборов в Учредительное собрание выдвинул Александр Керенский. В постановлении Временного правительства цель совещания определялась как «единение государственной власти со всеми организованными силами страны ввиду исключительности переживаемых событий». В работе совещания, проходившего в Большом театре, приняли участие депутаты Государственной Думы всех созывов, представители от Советов рабочих и солдатских депутатов, городских дум, армии и флота, духовенства, кооперативов, профсоюзов и земств. Всего – около 2,5 тыс. человек. Большевики были лишены возможности зачитать составленную ими декларацию, направленную против Временного правительства. Открывая совещание, Керенский заявил, что «железом и кровью» раздавит все попытки сопротивления правительству. Но настоящим триумфатором в августе 1917-го стал Верховный главнокомандующий Лавр Корнилов, призывавший покончить с анархией в армии. Его речь произвела фурор. Никаких политических резолюций столь представительный форум не принял.

Июльское восстание

июля 12, 2017

* При реализации проекта используются средства государственной поддержки, выделенные в качестве гранта в соответствии c распоряжением Президента Российской Федерации от 05.04.2016 № 68-рп и на основании конкурса, проведенного Общероссийской общественной организацией «Российский союз ректоров».

В начале июля 1917 года в Петрограде произошло массовое выступление солдат, матросов и рабочих. И хотя восстание было быстро подавлено, оно имело весьма серьезные последствия.

Расстрел июльской демонстрации в Петрограде в 1917 году. Худ. И.И. Бродский. Эскиз. 1923

Эти события часто называют «июльским восстанием большевиков». Такое определение не вполне корректно, поскольку игнорирует важные «нюансы». В движении с требованием передачи всей полноты власти многопартийным Советам приняли участие не только большевики. Да и начали его не они…

Бунт пулеметчиков

Антиправительственное выступление, зревшее весь июнь, началось 3 (16) июля 1917 года.

Первыми взбунтовались солдаты 1-го пулеметного полка – самого крупного на тот момент подразделения Петроградского гарнизона (свыше 11 тыс. человек). За две недели до этого, 20 июня (3 июля), полк получил приказ выделить около половины личного состава и до 500 пулеметов для отправки на фронт. Поползли слухи, что затем последует расформирование полка.

Среди солдат пошли разговоры о необходимости воспрепятствовать попытке расформирования выходом на улицы с оружием в руках. Утром 3 (16) июля в их рядах начался митинг. Солдаты избрали Временный революционный комитет, в состав которого вошли анархисты и большевики и во главе которого стал большевик прапорщик Адам Семашко. На предприятия и в воинские части были отправлены гонцы с призывом к 17 часам выйти с оружием на улицы.

Когда стало известно об этой инициативе пулеметчиков, ЦК РСДРП(б) в категоричной форме приказал своей Военной организации в акции не участвовать. Это решение понравилось не всем большевикам. В 1932 году в журнале «Каторга и ссылка» бывший член «военки» Владимир Невский поведал: «Некоторые товарищи в настоящее время задаются вопросом о том, кто был инициатором июльских событий – ЦК или Военная организация или движение вспыхнуло стихийно. В некоторых отношениях этот вопрос никчемный и доктринерский. Конечно, движение созревало в глубине самых широких масс, недовольных политикой буржуазного правительства и жаждавших мира. <…> И вот когда Военная организация, узнав о выступлении пулеметного полка, послала меня, как наиболее популярного оратора «военки», уговорить массы не выступать, я уговаривал их, но уговаривал так, что только дурак мог бы сделать вывод из моей речи о том, что выступать не следует».

Некоторые исследователи на основании признания Невского делают вывод, что в июле 1917 года большевики планировали взять власть. При этом позиция ЦК в расчет почему-то не принимается. Стоит согласиться с несколько иным взглядом историка Александра Шубина: «Воспоминания Невского подтверждают только то, о чем давно известно: между «военкой» и ЦК большевиков существовали разногласия. Сдерживая выступление и придавая ему мирный характер, большевистские лидеры во главе с Лениным были вынуждены преодолевать и радикальные настроения части своего актива, в том числе «военки». Понятно, что, когда Невскому пришлось подчиниться решению ЦК, он выполнял его без энтузиазма».

Посланцы пулеметчиков носились по Петрограду и его окрестностям. Они посетили Московский, Гренадерский, 1-й пехотный, 180-й пехотный, Павловский, Измайловский, Финляндский и Петроградский резервные полки, 6-й саперный батальон, броневой автомобильный дивизион и другие воинские части, побывали на Путиловском заводе и предприятиях Выборгского района.

Несмотря на решительный настрой гонцов, их инициатива не везде встретила поддержку. «В некоторых полках призывы пулеметчиков не прошли дальше местных комитетов и были напрочь отвергнуты, – отмечает американский историк Алекс Рабинович. – Это прежде всего Литовский, Волынский и Преображенский полки, которые сыграли решающую роль в Февральской революции. Некоторые части в ответ объявили о своем нейтралитете. Так, например, было в Петроградском полку, где полковой комитет принял решение «не препятствовать манифестации при условии, что она будет иметь мирный характер»».

«Есть такая партия!»

 I Всероссийский съезд Советов. Июнь 1917 года. Худ. А.А. Кулаков

Ровно за месяц до восстания – 3 (16) июня 1917 года – в Петрограде начал работу I Всероссийский съезд Советов рабочих и солдатских депутатов. На нем присутствовало 1090 делегатов (822 с решающим голосом, остальные – с совещательным). 285 мандатов принадлежало эсерам, 248 – меньшевикам, 105 – большевикам.

На второй день работы съезда произошло знаменательное событие, вошедшее во все советские учебники истории. В ходе прений по докладу меньшевика Михаила Либера «Временное правительство и революционная демократия» лидер меньшевиков Ираклий Церетели, занимавший пост министра почт и телеграфов, обосновывая правильность идеи коалиционного правительства, заявил: «В настоящий момент в России нет политической партии, которая говорила бы: дайте в наши руки власть, уйдите, мы займем ваше место». В ответ из зала раздался голос Владимира Ленина: «Есть!» Взяв слово, лидер большевиков объявил, что ни одна партия отказываться от власти не может. «И наша партия от этого не отказывается: каждую минуту она готова взять власть целиком», – заключил он. Эта реплика была встречена аплодисментами и смехом.

Как показали последующие события, смеялись противники большевиков зря. В книге «Воспоминания о Февральской революции», написанной Церетели уже в эмиграции, он признал, что сделанное Лениным заявление свидетельствовало «о необычайной смелости лидера большевиков, который, имея против себя подавляющее большинство народа и организованной демократии, выражал готовность и был действительно готов взять в свои руки всю полноту власти в стране, переживавшей глубокий экономический кризис и очень реальную опасность внешнего разгрома».

Критикуя меньшевиков и эсеров, Ленин призывал их: «Надо быть властью в государстве. Станьте ей, господа теперешние вожди Совета, – мы за это, хотя вы наши противники… Пока у вас нет власти общегосударственной, пока вы терпите над собой власть десяти министров из буржуазии, – вы запутались в своей собственной слабости и нерешительности».

«Долго ли терпеть нам предательство?»

И тем не менее предложения пулеметчиков получили значительную поддержку как в частях Петроградского гарнизона, так и на заводах. Рабочие многих предприятий взялись за оружие.

До позднего вечера 3 (16) июля народ шел к Таврическому дворцу. Советский историк Софья Левидова писала: «Около часу ночи по Садовой улице на Невский проспект с развевающимися знаменами и пением революционных песен шли 30 тысяч путиловцев с женами и детьми, рабочие и работницы Петергофского, Московского и Коломенского районов. <…> Путиловцы послали делегатов в ЦИК, а сами расположились вокруг дворца на улице и в саду, заявив, что не уйдут до тех пор, пока Совет [Петроградский совет рабочих и солдатских депутатов. – О. Н.] не согласится взять власть в свои руки».

Вскоре группа путиловцев ворвалась в зал заседания ЦИК Советов. Один из рабочих вскочил на трибуну. Дрожа от волнения и потрясая винтовкой, он прокричал: «Товарищи! Долго ли терпеть нам, рабочим, предательство? Вы собрались тут, рассуждаете, заключаете сделки с буржуазией и помещиками. Занимаетесь предательством рабочего класса. Так знайте, рабочий класс не потерпит. Нас тут, путиловцев, 30 тысяч человек, все до одного. Мы добьемся своей воли. Никаких чтоб буржуев! Вся власть Советам! Винтовки у нас крепко в руке. Керенские ваши и Церетели нас не надуют…»

Такой поворот событий не обескуражил председательствовавшего меньшевика Николая Чхеидзе. Он протянул рабочему принятое ВЦИК воззвание о запрете демонстрации и спокойно произнес: «Вот, товарищ, возьмите, пожалуйста, прошу вас, и прочтите. Тут сказано, что вам надо делать и вашим товарищам-путиловцам».

«В воззвании было сказано, что все выступавшие на улицу должны отправляться по домам, иначе они будут предателями революции, – свидетельствовал позже Николай Суханов, активный участник российского революционного движения, на тот момент меньшевик-интернационалист. – Растерявшийся санкюлот, не зная, что ему делать дальше, взял воззвание и затем без большого труда был оттеснен с трибуны. Скоро «убедили» оставить залу и его товарищей. Порядок был восстановлен, инцидент ликвидирован, но до сих пор стоит у меня в глазах этот санкюлот на трибуне Белого зала, в самозабвении потрясающий винтовкой перед лицом враждебных «вождей демократии», в муках пытающийся выразить волю, тоску и гнев подлинных пролетарских низов, чующих предательство, но бессильных бороться с ним. Это была одна из самых красивых сцен революции. А в комбинации с жестом Чхеидзе – одна из самых драматических».

«Буржуи здесь слишком разошлись»

Владимир Ленин, будучи не вполне здоровым, с 29 июня (12 июля) 1917 года находился в Финляндии, в деревне Нейвола близ станции Мустамяки, на даче своего старого приятеля – большевика Владимира Бонч-Бруевича. О событиях в Петрограде ранним утром 4 (17) июля ему сообщил приехавший из столицы большевик Макс Савельев. Ленин быстро собрался и выехал в Петроград, куда прибыл в 11 часов утра.

Тем же утром на Английской и Университетской набережных высадилось несколько тысяч моряков из Кронштадта, откликнувшихся на призыв пулеметчиков. На вопрос горожан о цели их прибытия матросы отвечали: «Товарищи вызвали, пришли помочь сделать в Петрограде порядок, так как буржуи здесь слишком разошлись». На балконе особняка Кшесинской, куда отправились кронштадтцы, они увидели Якова Свердлова и Анатолия Луначарского. Последний, по словам одного из очевидцев, «произнес короткую, но горячую речь, в немногих словах охарактеризовав сущность политического момента».

Листовка ЦК РСДРП с протестом против клеветы на Владимира Ленина

Узнав, что в особняке находится Ленин, матросы потребовали встречи с ним. Большевик Федор Раскольников с группой товарищей вошел в особняк. Они стали упрашивать Ленина выйти на балкон и произнести хотя бы несколько слов. «Ильич сперва отнекивался, ссылаясь на нездоровье, но потом, когда наши просьбы были веско подкреплены требованием масс на улице, он уступил, – вспоминал Раскольников. – Появление Ленина на балконе было встречено громом аплодисментов. Овация еще не успела окончательно стихнуть, как Ильич уже начал говорить. Его речь была очень коротка».

Лидер меньшевиков Ираклий Церетели, комментируя впоследствии это выступление, заметил, что матросы хотели «получить ясные указания о задаче вооруженной демонстрации», но Ленин «уклонился от прямого ответа и произнес довольно туманную речь о необходимости продолжать борьбу за установление в России Советской власти с верой, что эта борьба увенчается успехом, и призывал к бдительности и стойкости».

Суханов также признал, что речь была «весьма двусмысленного содержания». «От стоявшей перед ним, казалось бы, внушительной силы Ленин не требовал никаких конкретных действий», – подчеркнул он. Биограф Ленина Роберт Пейн, в свою очередь, отметил, что такими словами «не вдохновляют революционную армию, готовя ее к предстоящему бою».

«Вся власть Советам рабочих, солдатских и крестьянских депутатов!» – таким был главный лозунг июльского выступления в Петрограде. 1917 год

Сам Ленин в статье «Ответ», написанной между 22 и 26 июля (4 и 8 августа) 1917 года в связи с начатым прокурором Петроградской судебной палаты расследованием недавних беспорядков в столице, утверждал, что содержание его речи «состояло в следующем: (1) извинение, что по случаю болезни я ограничиваюсь несколькими словами; (2) привет революционным кронштадтцам от имени питерских рабочих; (3) выражение уверенности, что наш лозунг «Вся власть Советам» должен победить и победит, несмотря на все зигзаги исторического пути; (4) призыв к «выдержке, стойкости и бдительности»».

Летнее наступление

После двухдневной артиллерийской подготовки 18 июня (1 июля) 1917 года началось наступление войск Юго-Западного фронта. В общей сложности в операции было задействовано более 1 млн человек.

Союзники России по Антанте оказывали давление на Временное правительство в течение всей весны 1917-го, требуя активизации военных действий. План наступательной операции войск Юго-Западного фронта был разработан к июню. В материальном отношении русская армия, по признанию как союзников, так и врагов, на тот момент была оснащена лучше, чем в 1914–1916 годах. Однако упал моральный дух солдат, резко увеличилось дезертирство.

Весть о начале наступления вызвала взрыв энтузиазма у сторонников продолжения войны до победного конца, но одновременно явилась катализатором протестных настроений. Переход к наступлению требовал переброски на фронт дополнительных сил, что не могло не провоцировать волнения в частях Петроградского гарнизона. Утратив веру во Временное правительство, многие солдаты все настойчивее требовали передачи власти Советам, связывая с этим надежды на заключение мира.

Между тем летнее наступление завершилось крупной неудачей. 6 (19) июля немцы нанесли контрудар, прорвав фронт под Тарнополем (ныне Тернополь) на ширину 20 км. Вскоре противник отбросил русские войска далеко за исходные позиции, захватив всю Галицию. Наибольшие потери понесли самые боеспособные части. Историк Владлен Логинов так описал сложившуюся ситуацию: «В газетах регулярно печатали списки убитых. С фронта шли эшелоны с ранеными. С началом июньского наступления число жертв возросло. Каждый день в городах и селах России какие-то семьи оплакивали потерю кормильцев – отца, брата, сына. А от бесконечных дискуссий о войне, которые велись на различных съездах и конференциях, совещаниях и заседаниях, собраниях и митингах, рождалось ощущение не только заболтанности, но и бесстыдного обмана, ибо для солдат война была проблемой не слов, а жизни и смерти».

И хотя Тарнопольский прорыв был совершен далеко от Петрограда и уже после подавления июльских волнений в столице, пресса главными виновниками поражения на фронте объявила большевиков.

«Принимай власть, сукин сын!»

Ленинский призыв к «выдержке и бдительности» кронштадтцев не остановил. Около трех часов дня, когда их колонна приближалась к Таврическому дворцу, раздались выстрелы. Одни матросы легли на дорогу, другие открыли беспорядочную стрельбу, третьи бросились в подъезды ближайших домов. Позже газеты писали, что на верхних этажах соседних зданий якобы были обнаружены пулеметы, а нескольких человек, заподозренных в стрельбе, будто бы расстреляли.

Вскоре движение матросов, прибывших в Петроград, возобновилось. «…Негостеприимно встреченные кронштадтцы тронулись в прерванный путь, – свидетельствовал Раскольников. – Но сколько усилий ни прилагал авангард шествия, чтобы снова построить правильные колонны, это никак не удавалось. Равновесие толпы было нарушено. Всюду казался притаившийся враг». Характеризуя настрой подошедших к Таврическому кронштадтцев, большевик Иван Флеровский заключил, что «они с наслаждением бы свернули шею всем «соглашательским» вождям».

Первым, кого возжелали увидеть разгневанные матросы, был министр юстиции Павел Переверзев, осмелившийся арестовать матроса-анархиста Анатолия Железнякова – того самого «матроса Железняка», который через полгода, в январе 1918-го, фактически распустит Учредительное собрание.

Следом разыгралась одна из самых ярких сцен революции. Лидер кадетской партии Павел Милюков писал: «Вышел Церетели и объявил враждебно настроенной толпе, что Переверзева здесь нет и что он уже подал в отставку и больше не министр. Первое было верно, второе неверно. Лишившись непосредственного предлога, толпа немного смутилась, но затем начались крики, что министры все ответственны друг за друга, и была сделана попытка арестовать Церетели. Он успел скрыться в дверях дворца».

Демонстрация солдат и рабочих в Петрограде. 4 июля 1917 года

Лидера меньшевиков сменил идеолог эсеров Виктор Чернов, занимавший пост министра земледелия. Он стремился успокоить разгоряченных матросов и рабочих. В своем официальном заявлении следственной комиссии Временного правительства Чернов позже отметил, что, как только он вышел, раздался крик: «Вот один из тех, кто стреляет в народ». Матросы бросились обыскивать «селянского министра», послышались призывы арестовать его. Чернов попытался разъяснить позицию Совета по вопросу о Временном правительстве, чем лишь поднял градус народного негодования. Из толпы выделился рослый рабочий и, поднеся большой кулак к носу министра, громко произнес: «Принимай власть, сукин сын, коли дают!» Матросы затащили члена правительства в автомобиль, намереваясь куда-то везти…

Будущего председателя Учредительного собрания Чернова спас Лев Троцкий, отправленный с заседания ЦИК вызволять руководителя конкурирующей партии. Сопровождавший Троцкого Раскольников увидел Чернова, который «не мог скрыть своего страха перед толпой: у него дрожали руки, смертельная бледность покрывала его перекошенное лицо, седеющие волосы были растрепаны». Другой очевидец события вспоминал: «Троцкого знал и ему, казалось бы, верил весь Кронштадт. Но Троцкий начал речь, а толпа не унималась. <…> Едва-едва Троцкий, взволнованный и не находивший слов в дикой обстановке, заставил слушать себя ближайшие ряды». Заявив, что «красный Кронштадт снова показал себя как передовой боец за дело пролетариата», оратор добился освобождения Чернова и увел его во дворец. Затем пыл окружавшего Таврический люда остудил внезапно начавшийся ливень, заставивший матросов и рабочих искать укрытия.

Стычки и перестрелки происходили, однако, и в других частях города. У Литейного моста завязался бой между 1-м пехотным запасным полком и казаками. Всего в июльские дни было убито и ранено около 700 человек. Свой вклад в эту статистику внесли и уголовники. Впрочем, криминальная ситуация в столице была острой и до июльских событий и оставалась таковой после.

Верные Временному правительству войска у особняка Кшесинской. Июль 1917 года

«ОТ БЕСКОНЕЧНЫХ ДИСКУССИЙ О ВОЙНЕ РОЖДАЛОСЬ ОЩУЩЕНИЕ БЕССТЫДНОГО ОБМАНА, ИБО ДЛЯ СОЛДАТ ВОЙНА БЫЛА ПРОБЛЕМОЙ НЕ СЛОВ, А ЖИЗНИ И СМЕРТИ»

В ночь на 5 (18) июля Временное правительство приступило к подавлению беспорядков. Быстрому успеху способствовали вступление в Петроград верного правительству большого сводного отряда солдат и казаков Северного фронта и известие о том, что Ленин является германским шпионом. «Весть о том, что большевистское восстание служит немецким целям, немедленно стала распространяться по казармам, всюду производя потрясающее впечатление, – вспоминал эсер Н. Арский. – Ранее нейтральные полки постановили выступить для подавления мятежа».

Финал восстания историк Анджей Иконников-Галицкий описал так: «Остатки относительно управляемых анархо-большевистских масс (несколько сотен матросов, пулеметчиков и гренадеров) пытались удержать Троицкий мост и особняк Кшесинской. Несколько тысяч матросов заперлись в Петропавловке. Окруженные преображенцами, семеновцами, волынцами и казаками, к утру 6 июля все они сложили оружие».

«Немецкие деньги»

Июльское выступление дало повод для организации преследования лидеров большевистской партии. Подготовка же «шпионского дела» Ленина началась задолго до этих событий в столице. «Доказательства строились на показаниях некоего прапорщика 16-го Сибирского стрелкового полка Д.С. Ермоленко, бежавшего из немецкого плена, – пишет историк Олег Айрапетов. – Явившись в России в органы контрразведки, он заявил о том, что был завербован немцами и направлен в русский тыл для того, чтобы готовить там взрывы, восстания и отделение Украины. В качестве связника ему был дан… Ленин. <…> Смехотворность подобного рода «улик» была очевидной даже для руководителей контрразведки, которые после июльских событий весьма серьезно были настроены разобраться с большевиками».

Тем не менее делу дали ход, не дожидаясь результатов начатого расследования. По инициативе министра юстиции Переверзева еще днем 4 (17) июля, когда власть Временного правительства находилась под угрозой, в столичные газеты было отослано изготовленное с помощью сотрудников контрразведки сообщение о том, что Ленин – германский шпион.

Глава Временного правительства Александр Керенский (в центре) на Невском проспекте в Петрограде. 4 июля 1917 года

Весьма показательно, что распространять порочащую Ленина информацию не захотели даже меньшевики, которым в те дни большевики доставили массу волнений. Чхеидзе после обращения к нему Иосифа Сталина обзвонил редакции газет с просьбой не публиковать присланные Переверзевым «материалы». 5 (18) июля почти все газеты воздержались от обнародования этих «сведений».

Исключением стало «Живое слово», написавшее о шпионских связях Ленина. Эта публикация имела эффект разорвавшейся бомбы. В следующие дни статьи о «шпионстве» Ленина появились во многих газетах. Кадетская «Речь» пришла к выводу, что «большевизм оказался блефом, раздуваемым немецкими деньгами».

Однако радость противников Ленина была недолгой, а одержанная ими победа – пирровой. Подводя итог июльским событиям, Милюков заключил, что для большевиков они оказались «чрезвычайно поощрительны», ибо продемонстрировали, «как в сущности легко овладеть властью».

Что это было?

Исследователи расходятся в оценке июльского выступления 1917 года в Петрограде. Участник антибольшевистской борьбы Сергей Мельгунов разглядел в них первую попытку большевиков захватить власть в России. По мнению историка и политика Дмитрия Волкогонова, у партии Ленина «было желание взять власть, но не было организации». «Подняв более полумиллиона людей, большевики действовали без ясного плана, без четкого управления», – считал он.

Американский историк Ричард Пайпс уверен в том, что в июле 1917 года большевики попробовали использовать в борьбе за власть массовые уличные демонстрации, которые, согласно намерениям Ленина, должны были привести к передаче властных полномочий сначала Советам, а потом – самим большевикам. Российский историк Олег Будницкий видит в июльских событиях попытку большевиков осуществить государственный переворот.

Алекс Рабинович придерживается иной точки зрения: «Если попытаться вкратце сформулировать роль большевиков в подготовке и организации июльского восстания, то можно утверждать, что отчасти оно стало результатом многомесячной антиправительственной агитации и пропаганды РСДРП(б), что рядовые большевики петроградских заводов и воинских частей сыграли ведущую роль в его организации и что руководство Военной организации и часть ПК [Петербургского комитета большевиков. – О. Н.] способствовали его развитию вопреки желанию Ленина и ЦК. И наконец, необходимо подчеркнуть, что роль Ленина в июльских событиях была, видимо, второстепенной».

Другой американский историк, Роберт Слассер, акцентирует внимание на том, что инициатива вооруженной демонстрации исходила от «солдат, которых подстегивала нависшая над ними постоянная опасность переброски из столичного гарнизона на фронт», а Ленин «даже в самый разгар событий… призывал к сдержанности».

С оценкой событий 3–5 (16–18) июля 1917 года как восстания не согласны отечественные историки Павел Волобуев, Юрий Емельянов и Владлен Логинов. Александр Шубин считает: «Большевики организовали не восстание, а давление на Советы. Социалистическое большинство Советов не поддалось давлению, и политическая стратегия большевиков на этом этапе потерпела неудачу».

Последствия июльских дней

Как бы то ни было, в результате подавления июльского выступления расстановка сил на российской политической сцене в очередной раз изменилась. Влияние большевиков упало, против них начались репрессии. Лев Каменев, Лев Троцкий, Федор Раскольников и некоторые другие «повстанцы» оказались в тюрьме. Владимир Ленин и Григорий Зиновьев скрывались на берегу Разлива. Была закрыта «Правда» и несколько других газет. 6 (19) июля распространявший «Листок «Правды»» рабочий Иван Воинов на Шпалерной улице был забит до смерти юнкерами. 1-й пулеметный полк был разоружен и, выведенный на Дворцовую площадь, заклеймен позором. Его солдат группами отправили на фронт.

Кадеты и правые развернули в прессе истеричную кампанию против левых партий, Советов и армейских комитетов. Травили и Чернова, который, будучи министром земледелия, пытался запретить земельные сделки. Министр иностранных дел Михаил Терещенко заговорил языком своего предшественника Милюкова, прямо заявив, что «сейчас уже никто не думает о мире, ибо все понимают, что ныне он невозможен». Генералы горели желанием навести порядок в армии и распустить солдатские комитеты. Выразителем их интересов стал генерал Лавр Корнилов, назначенный Верховным главнокомандующим.

Солдаты Самокатного полка, прибывшие с фронта для подавления мятежа в Петрограде. Июль 1917 года

Лидеры меньшевиков и эсеров и после июльского выступления продолжали отстаивать идею коалиционного правительства. Губительность такой позиции позже в книге воспоминаний «Перед бурей» признал Чернов. По его словам, присутствие во Временном правительстве кадетов и умеренных социалистов «вело лишь к их взаимной нейтрализации, то есть к параличу творческой деятельности правительства». «Невозможность же никак не откликнуться на неотложные вопросы жизни вела к постоянным конфликтам внутри правительства, к министерским кризисам, перестройкам в его личном составе, – продолжал он. – С этой точки зрения необходимо было признать коалиционную власть пережитым этапом революции и перейти к более однородной власти с твердой крестьянско-рабочей, федералистической и пацифистской программой».

Позиция умеренных социалистов и новый расклад политических сил побудили Ленина отказаться от лозунга «Вся власть Советам». Решение было логичным: доминировавшие в Советах меньшевики и эсеры брать власть в стране категорически не хотели. Остатки своего политического влияния эсеро-меньшевистский ЦИК потратил на то, чтобы укрепить положение Временного правительства и его нового министра-председателя – Александра Керенского.


Олег Назаров,
доктор исторических наук

ЧТО ПОЧИТАТЬ?

kiga_chto_pochitat

РАСКОЛЬНИКОВ Ф.Ф. Кронштадт и Питер в 1917 году. М., 1990
РАБИНОВИЧ А. Кровавые дни. Июльское восстание 1917 года в Петрограде. М., 1992

«Прогерманский Иуда»

июля 12, 2017

После июльских событий в столице Временное правительство обвинило вождя большевиков Владимира Ленина в сотрудничестве с германским Генштабом. Карикатуристы самых разных изданий откликнулись на эти обвинения как смогли.

А еще говорят, что «история – не повторяется!» [Эспе (псевдоним)]. Пугач. 1917. Сентябрь

Без сомнения, главными персонажами карикатур 1917 года следует признать императора Николая II, императрицу Александру Федоровну, «старца» Григория Распутина и всенародного кумира Александра Керенского, растерявшего популярность к сентябрю этого года. Помимо них среди излюбленных героев карикатуристов оказались лидер эсеров Виктор Чернов, вожди большевиков Владимир Ленин и Лев Троцкий, в меньшей степени – фрейлина императрицы Анна Вырубова, лидер кадетов Павел Милюков, большевичка Александра Коллонтай и писатель Максим Горький.

Впрочем, до сих пор – и по прошествии ста лет – история Русской революции в зеркале сатирической графики не описана и не осмыслена. Между тем «карикатурография» почти каждой из перечисленных выше персон может стать серьезнейшим материалом для изучения тех культурных и социально-политических процессов, которые тогда разворачивались в стране.

От китайца до Антихриста

Почти неизвестный российской публике до 1917 года, давным-давно пребывавший в европейских странах, Владимир Ленин, вернувшись 3 (16) апреля в Петроград в «пломбированном вагоне» через Германию, очень скоро стал одним из центральных героев русской прессы, заставив всех заговорить о себе.

Художники-карикатуристы сполна отразили критическое отношение к лидеру большевиков, в том числе и намеренную его дискредитацию со стороны политических противников. Но вместе с тем они визуализировали и подсознательные страхи широких слоев населения, ведь истероидность массового сознания была характерной особенностью революционной поры.

Многочисленные карикатуры демонстрируют подлинную репутацию Ленина и возглавляемой им партии в массовом сознании современников. Ленин-шпион, Ленин-анархист, Ленин-дезертир, Ленин-провокатор, Ленин-люмпен, Ленин-хам, Ленин-агитатор, Ленин-китаец, Ленин-психопат, Ленин-контрреволюционер, Ленин – марионетка кайзера, Ленин-царь, Ленин-Иуда, Ленин-Антихрист – вот далеко не полный перечень приписывавшихся ему ролей.

Поразительно, что многие из художников, создававших эти карикатуры, спустя всего два-три года станут выдающимися основоположниками советского культа Ленина, сформируют его сакрализованный образ, канонизированный официальной идеологией. Стоит задуматься о той невероятной фрустрации, которая постигла читающую аудиторию страны, когда власть оказалась в руках самого одиозного и самого, без преувеличения, инфернального персонажа на политической арене революции.

Пик карикатурной популярности

Сатирическая визуализация Ленина достигла апогея летом и осенью 1917 года: к этому времени в массовом сознании он – политик не просто с нулевой, а с шокирующе отрицательной репутацией. Этот вал карикатур был определен июльским восстанием в Петрограде (подавленным Временным правительством) и объявлением лидера большевиков и ряда его соратников вне закона в связи с обвинением их в подрывной работе на германский Генштаб.

Художники иронизировали в том числе над неспособностью или даже нежеланием Временного правительства поймать шпиона-провокатора, скрывавшегося прямо под боком – иногда, если верить карикатурам, прямо под кроватью министров-социалистов… Одиозное имя Ленина было настолько у всех на устах, что в июле в одной из юморесок саркастически предлагалось переименовать Петроград в Ленинск (!) – невольное пророчество, опередившее реальность на семь лет.

Иуда. Пэм (П. Матюнин). Вырезка из неустановленной газеты. 1917. Лето (?)

Наиболее поздние антиленинские карикатуры в российской периодике фиксируются вплоть до лета 1918 года, когда большевики установили абсолютную монополию на власть и окончательно уничтожили свободную прессу. Далее сатира в адрес Ленина могла появляться только на неподконтрольных большевикам территориях. Однако периодика белогвардейских и оккупационных администраций и правительств чрезвычайно фрагментарна и малодоступна, поэтому собрать сколько-нибудь полный корпус антиленинских карикатур периода Гражданской войны, по-видимому, почти нереально.

Весь этот уникальный карикатурный материал еще при жизни Ленина стал табуирован, а за долгие десятилетия советской власти оказался совершенно позабыт. Более того, подобные сатирические изображения зачастую последовательно уничтожались в библиотечных, музейных и архивных собраниях (не говоря уже о личных библиотеках, ведь хранение столь «подрывного» материала могло быть смертельно опасно).

Медведь, который ходит подобно… ягненку! У. А. Роджерс. New York Herald. 1918. Лето

«Предатели»

 После «трудов праведных». Томъ (псевдоним). Весельчак. 1917. Сентябрь

Представление о том, как в провинции воспринимали июльские события в Петрограде, дает статья газеты «Моршанский телеграф», вышедшая 8 (21) июля 1917 года. Газета писала: «Опубликован наконец документ большой государственной важности, и тайное стало явным. «Агитацию в России ведут: агент германского Генерального штаба и председатель украинской секции «Союза освобождения Украины» А. Скоропись-Золтуховский [так в тексте; правильно: Скоропись-Иолтуховский. – «Историк»] и Ленин. Ленину поручено стремиться всеми силами к подавлению доверия русского народа к Временному правительству», – гласит этот документ.

На ведение «большевистской» агитации в Сибирском банке в Петрограде на имя присяжного поверенного положено 2 с лишним миллиона рублей. По нынешней дороговизне жизни современные Иуды не довольствуются тридцатью сребрениками.

Итак, судьба России была тщательно взвешена на весах Вильгельма, страна разделена по германскому масштабу и даже главный вершитель судьбы России – Ленин бесцеремонно прислан в немецком вагоне с выразительной надписью на пломбе «Сделано в Германии»…

Враг народа сеет плевелы раздора, прячась во тьме и прикрываясь личиной борца за свободу, искусно закрывая истинное лицо свое – предателя и христопродавца!..

Но не бойтесь ленинцев и тяготеющих к большевизму: они так же трусливы, как и подкуплены…

Большевики сильны лишь в возбуждаемой ими толпе, не утратившей еще, к сожалению, рабских привычек – по которым «кто палку взял – тот и капрал».

Но в одиночку они предпочитают уют «запломбированного вагона»».

«Благоволите получить и расписаться»

В целом ряде карикатур в явной или завуалированной форме Ленин отождествлялся с библейским Иудой, предавшим Христа, – тем самым на вождя большевиков проецировалось самое чудовищное предательство из всех возможных.

На карикатуре «Верная служба – честный счет», появившейся в июльском номере сатирического журнала «Бич», Ленин изображен в характерном иудейском балахоне, с отпечатком кровавой руки на нем и с петлей на шее (недвусмысленный намек на бесславную и скорую смерть нового Иуды). Стоящий рядом «Некто в черном» – легко узнаваемый по усам кайзер Вильгельм – вручает предателю мешочек с тридцатью сребрениками со словами: «Благоволите получить и расписаться, херр Ленин… Тридцать сполна!»

Автор рисунка – 24-летний художник Дени (Виктор Денисов), к тому времени уже известный карикатурист, а в скором будущем – классик советского политического плаката и создатель апологетических портретов вождя. До конца 1917 года из-под пера Дени успело выйти еще несколько ярких антиленинских сатир, никогда, разумеется, не включавшихся в его советские альбомы и вспоминавшихся ему самому разве что в страшном сне.

Верная служба – честный счет. Дени (В. Денисов). Бич. 1917. Июль

Автор другого рисунка – известный карикатурист Пэм (Павел Матюнин), впоследствии эмигрировавший и плодотворно работавший в Париже. Его карикатура прямо названа «Иуда»: персонифицирующая Россию женщина-Свобода с презрением смотрит на плюгавого Ленина в иноземной шляпе, на пиджаке которого болтается пломба с надписью «Сделано в Германии». Кроме того, на горизонте изображены полчища немецких войск, чьим агентом и выступает Иуда-большевик.

Карикатурист А. Лебедев, сотрудничавший со многими журналами, создал целую серию антиленинских сатирических рисунков. Весьма показательны три его работы из августовских номеров журнала «Стрекоза»: маркером Ленина как Иуды выступает мешок с немецкими деньгами (хотя на мешке во всех случаях имеется надпись «1 000 000 марок», это репрезентант все тех же библейских тридцати сребреников).

Made in Germany

Имя Ленина нередко отсутствовало в подписях к карикатурам, ведь для журнально-газетной аудитории недвусмысленными маркерами «немецкого шпиона» (лидера большевиков) являлись пломбы с геральдическим германским орлом, или железнодорожный вагон, или лысый череп и бородка, или балкон (семиотический знак особняка Кшесинской, то есть штаб-квартиры большевистской партии), или широко раскрытый в крике рот (символизирующий демагога-пропагандиста, манипулирующего толпой).

Еще на одной эффектной карикатуре, появившейся прямо на обложке сентябрьского выпуска журнала «Пугач», Ленин вновь изображен с петлей Иуды на шее, причем непосредственно в рядах кайзеровских солдат, идущих в атаку на русские позиции. Портретное сходство исчерпывается лысиной и бородкой, а инфернальный оскал, крадущаяся поза и мешок все с теми же тридцатью сребрениками усугубляют отвратительный облик предателя.

Ленин, время и деньги (I). А. Лебедев. Стрекоза. 1917. Август

Пара карикатур из сентябрьского номера журнала «Весельчак» представляют Ленина в компании с его соратницами-шпионками. Одна из них – это «фрау» Евгения Суменсон, получавшая, как писала пресса, крупные суммы денег из Берлина через стокгольмский «Ниа Банк», которые оттуда поступали в Сибирский банк или Азовско-Донской банк в Петрограде.

Парная к предыдущей карикатура под названием «После «трудов праведных»» демонстрирует Владимира Ленина и Надежду Крупскую, убегающих из России с «гонораром за 3–5 июля». Сопроводительный текст гласит: «Возвращение четы Лениных с гастролей по России, обошедшихся нашей родине в несколько десятков тысяч человеческих жизней, а германскому штабу – в несколько сот тысяч марок». Пальто Ленина вновь снабжено клеймом «Made in Germany», а также пресловутой пломбой с германским орлом; орлом помечен и мешок с «гонораром» Иуды за организованный им развал армии и июльский путч.

Ленин, время и деньги (II). А. Лебедев. Стрекоза. 1917. Август

Важно подчеркнуть, что образ большевика-Иуды впоследствии подхватили художники на Западе. Так, летом 1918 года газета New York Herald разместила на своих страницах рисунок популярного американского карикатуриста Уильяма Аллена Роджерса под названием «Медведь, который ходит подобно… ягненку!» (аллюзия на знаменитую балладу Редьярда Киплинга «Мировая с медведем»). На нем мы видим безвольного русского медведя, символизирующего Россию и ее скованный цепями народ, и конвоирующих покорного зверя кайзера Вильгельма и наркома Льва Троцкого, с сатанинской ухмылкой прижимающего к груди мешок с надписью «30 сребреников»…

На более поздней карикатуре художника Юнипера «Советское безумие: памятник Иуде», появившейся во французском католическом еженедельнике Le Pelerin в сентябре 1921 года, уже нет портретного сходства ни с Лениным, ни с Троцким. Эта антисемитская карикатура представляет толпу «комиссаров» с транспарантами вокруг постамента с надписью «Иуда-предатель»: на пьедестале возвышается красно-кровавый большевистский идол, попирающий ногой христианский крест. Иуда сжимает в одной руке факел ненависти и злобы, а в другой – все те же тридцать сребреников…

Эта карикатура стала ярким откликом на фэйковые сообщения в белогвардейской, а затем и в западной прессе о том, что якобы большевики ставят Иуде памятники, называя его «первым революционером» в истории человечества.

Советское безумие: памятник Иуде. Юнипер (псевдоним). Le Pelerin. 1921. Сентябрь


Андрей Россомахин

Ученик Ульянова

июля 12, 2017

ХХ век недаром назван веком трагических судеб. Одним из тех, кто в 1917 году рисовал злые карикатуры на «иуду» Ленина, был художник Виктор Дени, спустя некоторое время ставший классиком советского политического плаката.

 Виктор Николаевич Дени (1893–1946)

Виктор Денисов родился в московской дворянской семье, рано осиротел. Воспитание он получил в благородном пансионе-интернате. Рисование там преподавал известный художник, воспитанник Валентина СероваНиколай Ульянов. Он учил точному и лаконичному рисунку, выразительной линии. Для будущего выдающегося карикатуриста Ульянов стал «единственным университетом»: после пансиона Денисов никуда не поступил. Ему хотелось быстро вырваться из бедности, а талант рисовальщика оказался востребованным в прессе. Его кумиром среди журнальных художников стал Ре-Ми (Николай Ремизов-Васильев). Под его влиянием Денисов и придумал себе псевдоним, оставшийся с ним на всю жизнь, – Дени. Лаконизм и французский тон – что еще нужно для подписи под легкомысленными рисунками?

«Быстро и ловко»

В 1912 году состоялся его дебют в серьезной прессе: в газете «Голос Москвы» появились дружеские шаржи на писателей Леонида Андреева и Ивана Бунина, подписанные псевдонимом Дени. Он стал литературным карикатуристом, весьма успешным. Популярного, много выступавшего с концертами поэта Игоря Северянина художник представил в виде кафешантанной певицы, воплощавшей изысканную эго-футуристическую музу. Валерия Брюсова выставил нахмуренным, сморщенным – как некое фантастическое насекомое.

Шаржи Дени появлялись в десятках газет и журналов. Самым блистательным и веселым из них был «Новый Сатирикон», основанный писателем Аркадием Аверченко. С 1913 года рисунки Дени там публиковались регулярно. Для молодого рисовальщика это был триумф. Он вошел в моду. «Браво, браво, monsieur Deni! Как быстро и как ловко это сделано!» – начертал на одной из его работ Федор Шаляпин. А ведь великий певец и сам обладал талантом рисовальщика. Ну а отзыв Ильи Репина оказался для Дени дороже любого ордена: «Какой талантище! И рисовать умеет, и сходство схватывает, и вообще мастер».

Призрак бродит по Европе. 1924

Началась война, которую позже назовут Первой мировой. Дени обратился к политической карикатуре. Вот кайзер Вильгельм едет верхом на Магомете, взгромоздившись ему на плечи, и погоняет бичом – так Германия пыталась помыкать своим союзником Турцией. В 1917-м политика заявила о себе еще более властно. В карикатуре на председателя Государственной Думы Михаила Родзянко художник изобразил старичка, понуро сидящего на ступенях лестницы Таврического дворца. Сюжет поясняла подпись: «А старичка-то и забыли». Родзянко, как известно, не нашлось места во Временном правительстве…

Среди героев карикатур Дени тех месяцев – поверженный император с императрицей, покойный, но все еще многими ненавидимый Григорий Распутин, бывший премьер-министр Иван Горемыкин, а также действовавшие тогда политики Николай Чхеидзе, Александр Гучков, Александр Керенский, наконец, Владимир Ульянов (Ленин). Лидеру большевиков здорово досталось от Дени летом 1917 года. Кто бы мог подумать, что уже к концу осени «иуда» и «предатель» Ленин станет главой нового революционного правительства и провозгласит диктатуру пролетариата! А значит, никаких политических вольностей в карикатуре или плакате. Уже в 1920-м Дени создал свой знаменитый плакат «Тов. Ленин очищает землю от нечисти»…

Плакат 1920 года

«Буревестник классовой борьбы»

В 1918-м было голодно. Начиналась Гражданская война. Дени – больной, изможденный – в отчаянии пробился на прием к наркому просвещения Анатолию Луначарскому и с порога заявил, что ему «надоело кропать своими карандашами то, что приемлемо для старого мира», что он приветствует революцию и хотел бы отныне посвятить ей свои силы. Наркомпрос такими специалистами не бросался: тут же направил талант художника в полезное для революции русло. Бывший сотрудник «Нового Сатирикона» стал одним из основоположников нового жанра – советского массового плаката.

И дело пошло. Вскоре Луначарский писал Ленину: «У нас с самого начала революции работает и до революции приобретший известность тов. Дени. Ему принадлежат лучшие плакаты, которыми мы пользовались в нашей агитации. <…> Талант его позволяет ему быть в этом отношении своеобразным выразителем наших идей».

Капитал. 1919

В годы Гражданской войны сложился творческий союз художника Дени и поэта Демьяна Бедного. Вместе они создавали самые популярные в народе плакаты, по-скоморошьи высмеивавшие белогвардейцев… Дени создал и несколько любопытных шаржей на Демьяна, представив на одном из них пролетарского поэта в образе протодьякона. Демьян ответил стихами – он посвятил другу настоящий дифирамб.

Художник удивительной судьбы,

Боец несокрушимейшей удачи,

Друг класса, сбившего дворянские гербы,

И буревестник классовой борьбы…

Вездесущий Луначарский так писал об этом творческом тандеме: «Тут есть много общего. И Дени и Демьян – мастера. У Демьяна – чистейший русский язык; у Дени – чистейший классический штрих. Демьян правдив, поэтому его и понимают сотни тысяч рабочих и крестьян. И Дени – реалист. Никаких в нем нет стилизаторских ломок вещей, никаких формальных подходов. Это действительно реалистическая карикатура».

На плакате под названием «Капитал» (1919) мы видим огромную тушу капиталиста, утопающего по пояс в золоте. От него тянутся паучьи нити, опутывающие фабричные трубы и очертания заводов. Капиталист-паук превращает чужой труд в золото, но сам обречен на гибель. Этот образ буржуя на много лет стал классическим для советского искусства. Еще одна классическая работа Дени – «Октябрьский ураган» (1920). «Сделать врага смешным – наполовину добить его. Совлечь с него величавую личину, обнажить его отвратительное естество, и притом так, чтобы понял без всяких пояснений буквально каждый, имеющий глаза, – это труднейшая задача, которая по плечу лишь немногим художникам, вроде Дени», – писала «Правда». В 1921-м он стал штатным художником этой газеты.

Плакат 1920 года

Вскоре появился рисунок «Призрак бродит по Европе»: над заседающими за круглым столом буржуями нависает грозная фигура седоусого рабочего с винтовкой в руках. Этот суровый шарж растиражировали газетчики-коммунисты во Франции, Италии, Германии. Очень уж впечатляюще Дени показывал неизбежность социальной революции. Его карикатуры регулярно перепечатывали все «левацкие» газеты мира. Но мастерство Дени признавали и так называемые буржуазные газеты. Например, в The Manchester Guardian выходили злободневные рисунки Дени «Рур наш!», «Спецы по добыванию топлива», «Дирижер Лозаннской конференции», «Ангелочки мира»… А уж сколько Чемберленов вышло из-под его карандаша! Самых разных. Даже в виде чопорной английской дамы.

Обложка разоблачающей Льва Троцкого книги стихов Демьяна Бедного

Брался Дени и за образы внутренних врагов, среди которых к 1930 году оказался и бывший советский вождь Лев Троцкий. Дени мастерски оформил разоблачающую Троцкого книгу стихов своего друга Демьяна Бедного – с говорящим названием «Плюнуть некогда». А плакат «ГПУ» того же года был направлен против «контрреволюционеров-вредителей».

Неплохо получался на плакатах Дени и товарищ Сталин. Некоторые из таких работ, в частности «Есть метро!» (1935) и «Привет великому Сталину – отцу и другу советской молодежи!» (1940), он выполнил вместе с художником Николаем Долгоруковым.

«Чрезвычайно острый тематически, общедоступный по концентрированной простоте, лаконичный по форме, Дени – настоящий газетчик. Это художник, который умеет распрямиться, как пружина, отвечая на тему дня», – писал о нем Дмитрий Моор, собрат по плакатному искусству.

Плакат 1930 года

Почти на всех фотографиях Дени улыбается. Острослов, выдумщик, он любил и умел выражаться каламбурно, даже если касался «высоких материй». «Я художник великой державы и художник не ржавый. Свое дыхание жизни я отдал отчизне» – вот один из его каламбуров. Книгу воспоминаний он тоже назвал в рифму: «Мои мыслишки в записной книжке». И о природе своего искусства рассказал в стихах:

Что есть плакат и какова природа плаката?

Говорю в качестве старого плакатиста-солдата.

Плакат не есть длинное чтиво;

Относись к зрителю бережно, учтиво.

Плакат должен быть ясен и прост –

Таков плаката пост.

Плакат есть стрела-молния к сознанию зрителя,

Будь зрителю вроде молниеносного учителя.

Взглянул зритель – и мыслью объят,

Вот это и есть плакат!

Плакат 1940 года. В соавторстве с Н.А. Долгоруковым


Евгений Тростин

«Доктор Слон»

июля 12, 2017

* При реализации проекта используются средства государственной поддержки, выделенные в качестве гранта в соответствии c распоряжением Президента Российской Федерации от 05.04.2016 № 68-рп и на основании конкурса, проведенного Общероссийской общественной организацией «Российский союз ректоров».

Брал ли Ленин деньги у немцев и был ли он немецким шпионом? Предпринимаемые на протяжении века попытки разобраться в этих вопросах еще ни разу не обходились без упоминания имени Александра Гельфанда-Парвуса – «великого комбинатора», который многие годы готовил революцию, но воспользоваться ее плодами так и не смог.

 Александр Львович Парвус (1867–1924) / ТАСС

Уже скоро на экраны выйдет телесериал Владимира Хотиненко «Меморандум Парвуса», где главную роль исполняет брутальный Федор Бондарчук. Популярность героя, уже прозванного «красным Распутиным», неуклонно растет, хотя правдивых свидетельств о нем совсем немного. Незадолго до смерти Александр Парвус сжег большую часть своего архива, остальное растащили наследники. Самые сенсационные документы, включая тот самый «Меморандум», после войны оказались в Англии с бумагами германского МИДа. На их основе чех-эмигрант Збынек Земан и немец Винфрид Шарлау написали в 1964 году книгу «Парвус – купец революции», в годы перестройки переведенную на русский. Пафос авторов был направлен на обличение большевиков, будто бы совершивших революцию на немецкие деньги при активном участии Парвуса.

Однако оставалось неясным, кем он был – одержимым фанатиком социализма или ловким дельцом, использовавшим революционное движение для наживы.

«Родина задешево»

Не проясняют этого и многочисленные сочинения самого Парвуса, которые он писал с удивительной скоростью и на любую тему. Зато они доказывают его литературный дар. Вот как он описывал пожар в белорусском местечке Березино, где родился в 1867 году: «Я, маленький мальчик, ни о чем не подозревая, играл в углу своей комнаты. Вдруг я заметил, что оконные стекла окрасились в изумительный багровый цвет… Моя мать бежит по улице, я спешу за ней, крепко уцепившись за ее руку, спотыкаясь, ничего не понимая, в недоумении глядя на мечущихся вокруг людей».

Потеряв дом и все имущество, семья уехала в Одессу, откуда был родом ее глава Лазарь Гельфанд. Эта фамилия, произошедшая от идишского слова «эльфанд», что означает «слон», очень подходила мальчику, который со школьных лет имел внушительную комплекцию и трубный голос. В многонациональном городе у Черного моря он быстро позабыл свое еврейство и стал тем, кем оставался всю жизнь, – космополитом, знавшим пять языков, умевшим прижиться в любом уголке Европы и Азии. Переименовав себя из Израиля Лазаревича в Александра Львовича, Гельфанд принялся искать для себя «родину задешево», как выразился в одном из писем.

Даже в детстве он никому не рассказывал о себе правды. Не объяснял, например, как отец, работавший будто бы простым грузчиком, смог устроить сына в лучшую одесскую гимназию. Там подросток связался с революционерами, таскал домой запрещенные книжки, а в 17 лет устроился в слесарную мастерскую, пытаясь агитировать рабочих. Спасая сына от неприятностей, родители (снова непонятно как) отправили его в Швейцарию изучать философию. И что же? Первым делом молодой человек явился к вождю русских эмигрантов Георгию Плеханову. Правда, тот привычно попытался им командовать, а этого Александр не терпел ни от кого.

Переметнувшись от русских социал-демократов к немецким, он с их благословения защитил диссертацию о творчестве Карла Маркса и начал публиковаться в партийной газете Neue Zeit. Любовь товарищей Гельфанд заслужил не только как блестящий публицист, но и как душа компании, шутник и весельчак. Одних, впрочем, смущал его радикализм, других – непрезентабельный внешний вид. На партийных сходках он появлялся в заношенной, рваной одежде и никогда не упускал случая пообедать за чужой счет. И не из скупости. За статьи платили мало, а на его попечении были привезенная из России жена, акушерка Татьяна Берман, и сын Евгений.

За едкую критику в адрес немецких политиков на него не раз подавали в суд, грозили выслать в Россию. Путая следы, он обзавелся псевдонимом Парвус, что в переводе с латинского значит не только «малый», но и «выскочка», «парвеню». Похоже, таковым его и считали руководители партии, выгнавшие нахального иностранца из газеты. Парвус уехал в Мюнхен, в чем позже увидели далекоидущий план. Именно в этом городе тогда, на рубеже нового века, собрались русские революционеры, чтобы зажечь «Искру».

Александр Парвус, Лев Троцкий и Лев Дейч

Революция и деньги

План молодых марксистов Владимира Ульянова (Ленина) и Юлия Мартова заключался в том, чтобы выпускать газету за границей, тайком доставлять ее в Россию и распространять среди рабочих. Парвус охотно включился в дело, предоставив редакции «Искры» свою квартиру в Мюнхене и получив за это право публиковать на первой полосе свои ядовитые фельетоны. Бежавший из ссылки Лев Троцкий восхищался им, но был смущен его странными мечтами о богатстве. «Нужна большая ежедневная газета, – фантазировал Парвус, – выходящая одновременно на трех европейских языках. Такое издательство станет могущественным орудием социально-революционной подготовки. Но для этого нужны деньги, много денег!..»

На самом деле деньги «Искры», попав в его руки, оборачивались модными костюмами, дорогими ресторанами, любовницами. Одна из них родила ему сына Льва, что стало причиной расставания с женой.

Товарищи покорно терпели эти выходки: «доктор Слон» был незаменим. Он славился не просто острым пером, но еще и даром предвидения. Как только началась война с Японией, Парвус предсказал, что она приведет к поражению царского режима и к революции. Когда так и случилось, его авторитет вырос еще больше.

Александр Парвус и Роза Люксембург

Революция 1905 года вдохновила Парвуса не меньше, чем его товарищей. Он даже решил поучаствовать в ней лично и в октябре по фальшивому паспорту приехал в Петербург вместе с Троцким. Сначала друзья создали Совет рабочих депутатов, которым фактически руководили за спиной зицпредседателя – рабочего Георгия Хрусталёва-Носаря. Потом выкупили захудалую «Русскую газету» и быстро превратили ее в самое популярное в столице издание с тиражом 500 тыс. экземпляров. В ней печатались громкие разоблачения злоупотреблений власти вперемешку с рекламой; и то и другое приносило немалые деньги, которые Парвус со вкусом тратил.

Он устраивал кутежи в лучших ресторанах, шампанское покупал дюжинами, билеты в театр – целыми рядами. В гостинице «Астория», где Парвус снял номер, дневали и ночевали очарованные дамы, а одна из них, социалистка Екатерина Громан, и вовсе поселилась там, оставив мужа. Статья о Парвусе появилась в словаре Брокгауза и Ефрона, где его назвали «известным немецким и русским писателем и общественным деятелем».

Слава Парвуса сошла на нет вместе с революцией. Когда в декабре 1905-го Троцкого и других лидеров Петербургского совета рабочих депутатов арестовали, Парвус ушел в подполье, откуда убеждал товарищей не прекращать борьбу, но его не послушали. Весной 1906-го он был схвачен и получил три года ссылки в Сибирь. Но не пробыл там ни дня: по пути он и его товарищ Лев Дейч напоили конвойных, сошли с поезда и, переодевшись в крестьянскую одежду, спокойно пересели на другой, идущий в обратную сторону.

Добыв в Москве поддельный паспорт, Парвус скоро оказался в Германии, где занялся написанием мемуаров о революции, а также консультированием местных политиков. Один из них, будущий министр культуры Конрад Хениш, помог ему – все еще подданному России – избежать высылки на родину. Одиночество Парвусу скрашивала Роза Люксембург, нашедшая в его объятиях утешение от поражения русской революции. Но ею любвеобильный «доктор Слон» не ограничивался, что и привело к скандалу.

Задолго до этого писатель Максим Горький доверил ему сборы от постановки в Германии своих пьес: деньги должны были достаться партии большевиков. Парвус же потратил их на путешествие в Италию с некоей блондинкой, после чего Горький посоветовал революционерам «хорошенько надрать уши мерзавцу».

Объединившись, немецкие и русские социалисты в 1908 году осудили Парвуса и выгнали его из обеих партий. И тогда он исчез. Ходили даже слухи о его самоубийстве, но два года спустя Парвус обнаружился в Константинополе – в роли главного финансового советника правительства младотурок. Говорили, что он завел себе дворец, армию слуг и целый гарем красавиц, который возглавила приехавшая из России Екатерина Громан. Казалось бы, именно о такой жизни Парвус всегда мечтал, однако она быстро ему наскучила. Он ждал новых политических бурь – и скоро дождался.

ПАРВУС УБЕЖДАЛ НЕМЦЕВ, ЧТО ИХ ФИНАНСОВАЯ ПОМОЩЬ ДОЛЖНА ДОСТАТЬСЯ ПРЕЖДЕ ВСЕГО БОЛЬШЕВИКАМ, ПОСКОЛЬКУ ТОЛЬКО ОНИ СПОСОБНЫ ПОДНЯТЬ МАССЫ НА РЕВОЛЮЦИЮ

Владимир Ленин, загримированный под финского рабочего. Август 1917 года

За строчками «Меморандума»

В начале Первой мировой войны в газетах появилась статья Парвуса, которая шокировала многих. «Торжество социализма может быть достигнуто только победой Германии над Россией, так как только Германия является носительницей высокой культуры», – утверждал автор. Немецкий посол в Константинополе Ганс фон Вангенгейм сообщил начальству, что «известный русский социалист д-р Парвус с начала войны занимает явно прогерманскую позицию», а поэтому может быть использован в интересах рейха.

В начале 1915 года Парвус напросился к немецкому послу на прием и заявил, что победить Россию можно только устроив в ней революцию и расколов империю на несколько государств. Фон Вангенгейм не преминул доложить об этой встрече в Берлин, где инициатива «известного социалиста» вызвала большой интерес. Немецкие и австрийские спецслужбы сами пришли к такому же мнению, и сепаратистские движения на окраинах империи финансировались из-за рубежа. Парвус тоже деятельно помогал им: среди его клиентов были грузинские и армянские радикалы, а также члены «Союза освобождения Украины» во главе с М. Басок-Меленевским.

Главной задачей была, конечно, революция в России. Для ее организации Парвус через Вену выехал в Берлин и там представил в германский МИД записку на 20 страницах, которую с легкой руки ее первых публикаторов Земана и Шарлау принято называть «Меморандумом Парвуса».

План победы над Россией включал три пункта, первым из которых была поддержка стремления национальных окраин к отделению. Парвус прозорливо угадал, что основное внимание в этом вопросе нужно уделять украинцам, полагая, что без Украины Россия не сможет оставаться империей. Большое значение он придавал также Финляндии, а вот сепаратизм на Кавказе ценил невысоко, отмечая, что тамошние «туземцы» будут резать в первую очередь не русских, а друг друга. Второй пункт предусматривал организацию международной кампании против царизма, а третий (и главный) – поддержку партий, стремящихся к свержению власти.

Парвус подчеркивал, что помощь должна достаться прежде всего большевикам, поскольку только они способны поднять массы на революцию. Такая оценка немногочисленной, загнанной в подполье партии, лидеры которой прозябали в эмиграции, – еще одно свидетельство прозорливости «доктора Слона».

В «Меморандуме» было немало деталей для любящих точность немцев. Предполагалось, например, отправить в Сибирь диверсионные группы для организации взрывов на Транссибирской магистрали, обеспечив их подробными картами и достаточным количеством динамита.

На осуществление плана Парвус просил 5 млн марок, но немцы дали лишь миллион, подозревая, что автор «Меморандума» преследует свои интересы. И были правы: их целью было военное поражение России, его – российская, а потом и мировая революция. Своему другу Хенишу он изложил мечту о «союзе прусских штыков и кулаков российских пролетариев».

Получив деньги, Парвус основал в Мюнхене журнал «Колокол», а в нейтральном Копенгагене – фирму, которая занималась контрабандной доставкой немецких товаров в Россию. И то и другое служило для наведения мостов с революционерами, через которых Парвус надеялся подобраться к Ленину. Такие и правда нашлись – поляки Якуб Ганецкий и Мечислав Козловский. Они пытались убедить вождя большевиков встретиться с бывшим товарищем, однако Ленин упорно отказывался. И тогда Парвус в мае 1915-го приехал к нему в Цюрих. Их разговор, описанный Александром Солженицыным в «Красном колесе», на самом деле не состоялся: Ленин указал гостю на дверь и заявил, что никаких общих дел у них быть не может.

Расписка Александра Парвуса в получении 1 млн рублей на организацию революции. Текст: «Получил 29 декабря 1915 один миллион в банкнотах на потребности революционного движения в России от посланника Германии в Копенгагене. Др. А. Гельфанд»

«Мидас наоборот»

И все же общее дело нашлось: весной 1917-го именно Парвус помог запертым в Швейцарии большевикам перебраться в охваченную революцией Россию. Ленин тогда говорил, что готов ради этого заключить сделку с самим дьяволом – этим дьяволом и оказался «доктор Слон». Он убедил руководство германского МИДа, что Германия должна помочь большевикам прийти к власти, и тогда они пойдут на любые уступки, вплоть до сдачи страны немцам.

Для начала Парвус организовал проезд 32 русских революционеров во главе с Лениным в знаменитом «пломбированном вагоне» через территорию Германии. В Заснице пассажиры пересели на паром и 30 марта (12 апреля) 1917 года высадились в Швеции. На пристани их ждал Ганецкий, передавший Ленину просьбу Парвуса о встрече, но тот опять отказался, отправив вместо себя Карла Радека. Эта встреча была настолько важной, что после нее Парвус сразу же отправился в германское посольство, а оттуда в Берлин. По слухам, он договорился о предоставлении большевикам немецкой помощи в обмен на вывод России из войны и уступку Германии обширных территорий.

Однако подтверждающие это документы так и не были найдены – те, которыми враги большевиков пытались доказать факт их предательства, оказались грубой подделкой. Сам Парвус тоже отрицал подобные договоренности: «Ни Ленин, ни другие большевики, чьи имена вы называете, никогда не просили и не получали от меня никаких денег ни в виде займа, ни в подарок».

В 1920 году, когда видный социал-демократ Эдуард Бернштейн обвинил его в передаче Ленину немецких денег, Парвус в ответ угрожал судом. Но почему такой хвастливый и самовлюбленный человек не захотел поставить себе в заслугу организацию революции, тогда как ею наперебой его «награждали» окружающие? Вряд ли он боялся ответственности или чьей-нибудь мести. Скорее уж ему было мучительно стыдно – нет, не перед многочисленными жертвами революционной бури, а перед самим собой.

Надеясь использовать Ленина в своих целях, он начисто проиграл ему борьбу за власть. Ильич нашел приложение его идеям, его организационным способностям, его деньгам – и закрыл перед ним дверь российской политики.

После Октябрьского переворота Парвус приехал в Стокгольм и попросил у большевистских эмиссаров разрешения вернуться в Россию, чтобы «работать для русской революции». Ленин отверг его услуги, заявив, что «революцию нельзя делать грязными руками». Это было тяжелым ударом для «доктора Слона»: выяснилось, что все усилия и деньги были потрачены зря.

Правда, остатков средств, выделенных немцами, хватило, чтобы прикупить домик в городке Шваненвердер на острове посреди озера Ванзее, что недалеко от Берлина. Там Парвус провел последние годы, страдая от целого букета болезней, которые усугубляла депрессия.

Одному из друзей он писал: «Окружающий мир полон ненависти… Вся эта мерзость угнетает меня прежде всего потому, что я оказался за бортом интеллектуальной жизни. Мне необходимы перемены, мне нужна жизнь, но вокруг я вижу лишь упадок и разложение». Себя Парвус самокритично называл «Мидасом наоборот»: «…все, к чему я прикасаюсь, превращается в дерьмо». Депрессия, впрочем, не помешала ему по привычке обзавестись новой любовницей. Это была молодая баварка, нанявшаяся к нему в секретарши; незадолго до смерти он женился на ней и завещал ей все свое имущество…

Несколько приободрившись, после окончания войны Парвус вернулся в журналистику, печатался в своем «Колоколе». Он выступал за объединение Европы, предсказывая, что иначе Россия захватит ее, а потом и весь мир. Парвус также предостерегал страны Антанты от чересчур сурового обращения с побежденной Германией. «Если вы разрушите Германию, – писал он в 1921 году, – вы превратите немецкий народ в зачинщика новой мировой войны». Парвус собирался выпускать общеевропейский журнал на главных языках континента, лелеял другие планы, но изношенное здоровье диктовало свои условия. 12 декабря 1924 года Александр Гельфанд-Парвус скончался от сердечного приступа. На прощании с ним в Вильмерсдорфском крематории собралось не больше 50 человек, включая представителей социал-демократических партий Германии, Дании и Швеции.

В Шваненвердер нагрянули родственники, обыскавшие весь дом в поисках спрятанных денег и документов, но так ничего и не нашли.


Вадим Эрлихман,
кандидат исторических наук

«Ленин немцев переиграл»

июля 12, 2017

Большевистский вождь не был немецким шпионом, он вел собственную игру, в которой просто использовал ресурсы воевавшей с Россией Германии, считает доктор исторических наук, директор Института российской истории РАН Юрий ПЕТРОВ.

Несмотря на то что прямых документальных подтверждений связям большевиков с немцами как не было, так и нет, в самом факте поддержки российских радикалов извне сомневаться не приходится.

– Можно ли считать Ленина немецким шпионом?

– Шпион – это человек, который работает по заданию вражеского центра, выполняет его приказы, для того чтобы навредить противной стороне. В этом смысле Ленин шпионом, конечно, не был.

Его основной идеей была идея мировой революции, которая, как он рассчитывал, начнется именно в Германии. Ленин не ожидал, что первой в ряду стран, охваченных этой мировой революцией, окажется Россия. Да, он брал деньги у немцев – не сам, естественно, через посредников. Да, он использовал возможность перемещения в Россию через территорию Германии в знаменитом «опломбированном вагоне», но агентом Генерального штаба германских войск его назвать нельзя, потому что при всем при этом он вел абсолютно свою игру.

Немцы возлагали серьезные надежды на его деструктивную деятельность, на разложение армии прежде всего, а значит, и на выход России из войны, что им было крайне необходимо. Но они достаточно быстро поняли (особенно после Октября 1917 года это стало очевидно), что он – фигура не того масштаба, чтобы играть на их поле и по их правилам.

Ленин – надо отдать ему должное – немцев переиграл. Да, он пошел на все унизительные условия Брестского мира, чтобы вывести Советскую Россию из войны. Но при этом предугадал назревание революции в Германии и в результате в ноябре 1918 года оказался на коне, потому что Германская империя рухнула и, в общем-то, открылась прямая перспектива мировой революции, о которой он мечтал, о которой все время говорил.

Так что по большому счету я бы сказал, что лидер большевиков оказался в выигрыше в той сложной политической игре, которую он вел с немцами.

– Откуда взялось представление, что он шпион?

– После июльских событий 1917 года в Петрограде, которые Временным правительством были восприняты как попытка «ленинцев» захватить власть, против большевиков были использованы методы информационной войны и прямых репрессий. Среди прочего запущена информация о том, что Ленин – немецкий шпион, отдано распоряжение о его аресте, начато официальное следствие.

– Были ли для этого какие-то документальные основания, имело ли правительство Керенского что предъявить вождю большевиков?

– Документальных оснований тогда не было никаких, как в принципе их и сейчас практически нет. Видимо, очень хорошо заметали следы. Были какие-то косвенные свидетельства, и был сам факт проезда через Германию, которого на самом деле в условиях войны было достаточно для обвинения в пособничестве врагу. Временным правительством, Керенским, была назначена специальная следственная комиссия по расследованию этого дела, но она тоже, по сути, ничего конкретного не обнаружила. Тем не менее в прессе, в общественном мнении четко сформировался взгляд на то, что «Ленин – германский шпион».

Манифестация фронтовиков-инвалидов в Петрограде. 1917 год

– Брестский мир, заключенный в марте 1918 года, косвенно подтверждал это мнение?

– Если оценивать произошедшее в Бресте с позиции современников, которые не знали ни о замыслах и планах Ленина, ни о том, что будет потом, то, конечно, получилось, что он, разрушив армию, «сдал страну» и подписал этот унизительный для России мир. То есть как бы выполнил волю своих заказчиков. Однако это было не более чем иллюзией.

Можно с уверенностью утверждать, что в интересах рейха большевики не действовали. Но при этом они в самом деле шли на максимальные уступки немцам с тем, чтобы заключить мир и выйти из войны, вести которую у Советской России не было никакой возможности. Потом ноябрьская революция того же 1918 года в Германии положения Брестского мира аннулировала.

– Как оценивать роль Александра Парвуса в отношениях большевиков с Германией?

– Это был очень ловкий делец. Возможно, главный конфидент и комиссионер Ленина и его партии. Он вел довольно тонкую финансовую игру. Ее смысл заключался в том, что большевикам поступали, строго говоря, даже не деньги, а лекарства и медикаменты, закупленные в Германии и переданные в Россию. Здесь они перепродавались структурами, подконтрольными большевикам, с большой выгодой. Как раз вырученные от этой продажи деньги и служили финансовой подпиткой большевиков, которые использовали их прежде всего для пропаганды скорейшего заключения мира.

– То есть эти средства все-таки тратились на антивоенную пропаганду в первую очередь?

– Да, конечно, на пропаганду. На печать, на организацию массовых демонстраций, антивоенных в том числе.

– Каковы объемы немецкого финансирования РСДРП(б)?

– Называют разные цифры. Некоторые говорят о десятках миллионов марок, но, повторяю, документальных свидетельств не сохранилось. Это очень приблизительные, я бы даже сказал, умозрительные оценки.

– Можно ли судить о том, насколько эффективны были эти вливания в большевистскую кассу и какую роль они сыграли в антивоенной пропаганде большевиков?

– Это сложный вопрос. Известно, что немцы потратили на аналогичную пропаганду в ряде других стран гораздо большие суммы. Например, в Болгарии, с тем чтобы удержать ее в составе Четверного союза, они потратили, может быть, в десятки раз больше, чем на финансирование партии Ленина. Но там эти деньги просто пропали, потому что Болгария все же ушла к Антанте. Так что, как мне представляется, объем немецкой финансовой помощи большевикам был несоразмерен с масштабами России и главным фактором заключения мира все-таки стали не германские деньги, а разочарование солдат и общая усталость от войны.


Беседовал Владимир Рудаков

Корниловское выступление

июля 12, 2017

* При реализации проекта используются средства государственной поддержки, выделенные в качестве гранта в соответствии c распоряжением Президента Российской Федерации от 05.04.2016 № 68-рп и на основании конкурса, проведенного Общероссийской общественной организацией «Российский союз ректоров».

В августе 1917 года генерал Лавр Корнилов попытался установить в стране военную диктатуру. Только так, полагал он, можно было вернуть боеспособность армии, а без этого Россия не смогла бы добиться победы в мировой войне.

 В августе 1917 года генерала Лавра Корнилова, прибывшего в Москву на Государственное совещание, встречали как спасителя Отечества

В ходе летнего наступления и отступления 1917 года генерал Лавр Корнилов, командовавший 8-й армией Юго-Западного фронта, проявил себя как жесткий и умелый военачальник. 7 (20) июля он был назначен главнокомандующим фронтом и сразу же в ультимативной форме потребовал от правительства немедленного введения смертной казни и учреждения полевых судов на театре военных действий. Не дожидаясь ответа, Корнилов отдал приказ о расстреле солдат за самовольное оставление позиций. 12 (25) июля правительство восстановило смертную казнь «на время войны для военнослужащих за некоторые тягчайшие преступления».

«Отвечаю перед собственной совестью»

Уже через неделю, 19 июля (1 августа) 1917 года, по ходатайству влиятельного эсера, комиссара Юго-Западного фронта Бориса Савинкова Корнилов получил пост Верховного главнокомандующего русской армией. Узнав о назначении из телеграммы, генерал заявил, что вступит в должность только при определенных условиях, среди которых значились: «полное невмешательство в мои оперативные распоряжения и… в назначения высшего военного состава»; распространение смертной казни «на те местности тыла, где расположены пополнения армии»; недопущение вмешательства комиссаров и комитетов в боевые распоряжения офицеров.

Александр Керенский, который к тому времени возглавил правительство (сохранив за собой пост военного и морского министра), ответил, что программа Корнилова «принципиально» принимается. Однако он понимал, что эта программа открывает путь к установлению в стране военной диктатуры правого толка, и, как социалист, не мог с этим согласиться. Кроме того, Керенский увидел в Корнилове личного соперника. Премьера сразу насторожил новый главковерх, заявивший, что за свои дела будет отвечать «только перед собственной совестью и всем народом». Керенский уже тогда хотел, но не решился снять Корнилова. Взаимное недоверие и недовольство быстро нарастали.

Первые шаги

6 (19) августа Корнилов приказал своему начштаба генералу Александру Лукомскому начать переброску 3-го конного корпуса (две казачьи дивизии) и Кавказской туземной (Дикой) конной дивизии на плацдарм, удобный для наступления на Москву и Петроград. Корпусом командовал генерал Александр Крымов, известный тем, что еще в марте 1917 года предложил тогдашнему военному министру Александру Гучкову «в два дня расчистить Петроград» от «Совдепов и разнузданной солдатни» силами одной своей Уссурийской казачьей дивизии.

10 (23) августа Корнилов прибыл в Петроград в сопровождении отряда туркмен Текинского полка, которые во время встречи главковерха с Керенским дежурили с пулеметами в подъезде Зимнего дворца. На совещании членов правительства программа Корнилова, доработанная Савинковым, вновь была одобрена только «в принципе». В ней делался акцент на «милитаризации» всей страны. Керенский понимал, что Советы рабочих и солдатских депутатов такую программу не поддержат, а без их поддержки он был политически бессилен. Корнилов, вернувшись в Ставку, находившуюся в Могилеве, сказал Лукомскому, что Керенский «его водит за нос».

12 (25) августа в Москве открылось Государственное совещание, на котором присутствовали представители общественных организаций по квоте, установленной правительством. Правые силы хотели использовать Московское совещание для того, чтобы привести Корнилова к власти.

Военный и морской министр Александр Керенский (второй справа) проводит совещание. Слева от него – замминистра и управляющий Военным министерством Борис Савинков. Август 1917 года

В Первопрестольной Верховного главнокомандующего встречали как спасителя Отечества. Город был наводнен транспарантами и брошюрами, прославляющими Корнилова. На площади перед вокзалом построился 9-й Донской казачий полк, недавно переброшенный в Москву. Накануне главковерх получил телеграмму от председателя Четвертой Государственной Думы Михаила Родзянко, который сообщал Корнилову о позиции Совещания общественных деятелей, объединившего многих представителей правых сил. В ней говорилось: «В грозный час тяжелого испытания вся мыслящая Россия смотрит на вас с надеждой и верою».

Керенский осознал угрозу и в своей речи на Государственном совещании заявил, что власти не отдаст: «Я и направо и налево скажу вам, непримиримым, что ошибаетесь вы, когда думаете, что… мы бессильны. <…> И какие бы и кто бы ультиматумы ни предъявлял, я сумею подчинить его воле верховной власти и мне, верховному главе ее».

На третий день работы совещания Корнилов кратко изложил свою программу. Она явно не устраивала солдатских делегатов фронтовых и армейских комитетов, потому что была нацелена на продолжение войны. Негативное отношение к генералу обнаружилось с самого начала: солдаты-делегаты демонстративно не встали при появлении главковерха.

Впрочем, исход совещания зависел не от речей ораторов. В эти дни на Петроград из Финляндии Ставка двинула части кавалерийского корпуса генерала Александра Долгорукова, а на Москву – 7-й Сибирский казачий полк, офицеры которых поддерживали Корнилова. Московский совет рабочих депутатов, получив эти известия, тут же создал комитет, в который вошли эсеры, меньшевики и большевики. Они провели в гарнизоне антикорниловскую агитацию. Командующий войсками Московского военного округа полковник Александр Верховский, выдвиженец Керенского, заявил главковерху о своей верности правительству и блокировал выдвижение казаков к Москве. Был остановлен и финляндский корпус. Узнав об этом, Корнилов уехал в Могилев.

В Ставке

19 августа (1 сентября) немцы начали наступление на Ригу, стремясь захватить Прибалтику. 21 августа (3 сентября) Рига пала. Это не было неожиданностью: Корнилов еще 10 (23) августа предупредил правительство о том, что Рига продержится максимум неделю. Однако в падении города Ставка сразу обвинила большевиков, несмотря на то что упорное сопротивление противнику оказали именно самые большевизированные латышские полки.

Ставка под предлогом защиты Петрограда потребовала согласия правительства на формирование отдельной Петроградской армии и введение в столице военного положения. Немецкая угроза была только поводом. Генерал Крымов уже в день падения Риги информировал генерала Владимира Кислякова, отвечавшего за военные перевозки, о необходимости быть готовым перебросить воинскими эшелонами к Петрограду 3-й конный корпус «для подавления большевистского бунта». О немецкой угрозе он не упоминал.

Керенский дал согласие на формирование Петроградской армии и передачу Ставке непосредственного командования Петроградским военным округом, но при этом провел решение правительства о выделении из состава округа новой структуры – Петроградского военного губернаторства, которое создавалось в границах города и прилегающих пригородов и изымалось из подчинения Ставке. Смысл акции премьер так объяснил министрам: «…ввиду острого политического положения вещей невозможно правительству отдавать себя совершенно в распоряжение… Ставки. <…> Петроград… должен быть экстратерриториален».

ПРИ ФОРМИРОВАНИИ КАБИНЕТА САВИНКОВ НАДЕЯЛСЯ ПОЛУЧИТЬ ПОСТ ВОЕННОГО МИНИСТРА, НО КЕРЕНСКИЙ, СТАВ ВО ГЛАВЕ ПРАВИТЕЛЬСТВА, СОХРАНИЛ ЭТОТ ПОСТ ЗА СОБОЙ

Борис Викторович Савинков (1879–1925)

С этим решением 23 августа (5 сентября) в Могилев прибыл Савинков, ставший к тому времени управляющим Военным министерством и заместителем Керенского как военного министра. На приватной встрече с Корниловым Савинков сказал, что хочет помирить его с Керенским и побудить их действовать вместе. Главковерх ответил, что считает премьера «человеком слабохарактерным, легко поддающимся чужим мнениям и, конечно, не знающим того дела, во главе которого он стоит». Корнилов заявил о необходимости сформировать новое сильное правительство, однако согласился с тем, чтобы и Керенский вошел в его состав, и даже сказал о своей готовности «всемерно поддерживать» Керенского, «если это нужно для блага Отечества». Кроме того, он согласился на выделение Петроградского губернаторства в качестве зоны, неподконтрольной Ставке.

Затем Савинков, ссылаясь на Керенского, просил Ставку дать правительству «конный корпус для… подавления всяких попыток возмущения против Временного правительства, откуда бы они ни шли». Именно так Савинков описал свою просьбу на допросе в ходе следствия после неудачи корниловского выступления. Впрочем, согласно показаниям Корнилова, Савинков был более определенен. По словам главковерха, он указал на опасность большевистского восстания и сказал: «…прошу вас отдать распоряжение о том, чтобы 3-й конный корпус был к концу августа подтянут к Петрограду и предоставлен в распоряжение правительства. В случае если кроме большевиков выступят и члены Совета рабочих и солдатских депутатов, то нам придется действовать и против них. Я только прошу вас во главе 3-го конного корпуса не присылать генерала Крымова, который для нас не особенно желателен». Савинков просил также не привлекать к операции Дикую дивизию, поскольку «неловко поручать утверждение русской свободы кавказским горцам». Наконец, заместитель военного министра подчеркнул необходимость проинформировать его об окончании сосредоточения конного корпуса под Петроградом с тем, чтобы в этот момент было объявлено о введении военного положения в Петроградском военном губернаторстве.

Впоследствии Керенский подтвердил желание правительства получить в свое распоряжение конный корпус с верным военачальником. Однако, по его словам, он не поручал Савинкову согласовывать операцию, которая вела бы к захвату Петрограда и расправе с Советами. Не видел премьер и угрозы большевистского восстания. В то время он опасался удара как раз со стороны Корнилова, что и показывал план «экстерриториальности» столицы, просто нелепый в иных условиях. Из этого следует, что Савинков в Ставке пошел дальше инструкций, полученных от Керенского.

Почему он это сделал? В июле 1917 года при формировании коалиционного правительства второго состава Савинков надеялся получить пост военного министра, но Керенский, став во главе кабинета, сохранил этот пост за собой. Тогда Савинков сделал ставку на Корнилова, поспособствовав его выдвижению. Керенский, видя этот тандем, 11 (24) августа сказал своему заместителю, что тот зря надеется на образование триумвирата в составе Керенского, Корнилова и Савинкова. «Есть «К», и оно останется, а другого «К» и «С» – не будет», как записала со слов Савинкова известная писательница Зинаида Гиппиус. Именно эта позиция премьера побудила Савинкова пойти на некие договоренности с Корниловым, который пообещал ему пост военного министра.

Обращение генерала Лавра Корнилова к солдатам и гражданам Свободной России от 5 марта 1917 года

Приехав в Петроград, Савинков 25 августа (7 сентября) доложил Керенскому о согласии Корнилова с пожеланиями правительства и передал ему слова генерала о готовности «всемерно поддерживать Керенского». Премьер «для большего успокоения» подписал указ о назначении Крымова командующим 11-й армией Юго-Западного фронта, думая тем самым отослать его подальше от Петрограда.

И все-таки мятеж…

Однако успокоился Керенский напрасно. Сразу после отъезда Савинкова из Могилева Корнилов поручил Крымову продолжать формирование отдельной Петроградской армии, в состав которой была включена и Дикая дивизия. Крымов, вместо того чтобы ехать в Бердичев (штаб Юго-Западного фронта), вечером 25 августа (7 сентября) отправился в расположение частей создаваемой им армии. Главная задача, поставленная перед ним Корниловым, заключалась в следующем: «В случае получения от меня или непосредственно на месте [известия] о начале выступления большевиков… занять город, обезоружить части Петроградского гарнизона, которые примкнут к движению большевиков, обезоружить население Петрограда и разогнать Советы».

Опираясь на это указание, Крымов в тот же день подписал, но не обнародовал приказ об объявлении Петрограда, Кронштадта, Петроградской и Эстляндской губерний и Финляндии на осадном положении. Упоминание в приказе Петрограда свидетельствует о том, что «экстерриториальность» столицы Ставкой игнорировалась.

Свой приказ (в запечатанном пакете) Крымов дал командирам дивизий вместе с предписаниями, написанными от руки, с пометкой: «Секретно. Для личного сведения». В предписании «начдиву Туземной» князю Дмитрию Багратиону значилось: «тотчас по получении сведений о беспорядках и не позже утра 1 сентября вступить в г. Петроград и занять районы города», «разоружить все войска (кроме училищ) нынешнего Петроградского гарнизона и всех рабочих заводов и фабрик», «ничьих распоряжений, кроме исходящих от меня… ни в коем случае не исполнять», «против неповинующихся лиц гражданских или военных должно быть употребляемо оружие без всяких колебаний или предупреждений». Кроме того, в пакете был план Петрограда с отмеченными на нем местами расположения казарм, фабрик и заводов, а также содержались сведения о численности частей гарнизона, рабочих на заводах и об их вооружении.

Новый главнокомандующий – Лавр Георгиевич Корнилов. Карикатура. Худ. Б. Антоновский

С утра 26 августа (8 сентября) началась переброска дивизий к Петрограду. О настрое офицеров выдвигавшихся войск мы знаем по воспоминаниям Петра Краснова – генерала, который сменил Крымова на посту командующего 3-м конным корпусом. «Керенского в армии ненавидят. <…> Против него брошены лучшие части. Крымова обожают. Туземцам все равно, куда идти и кого резать, лишь бы их князь Багратион был с ними. Никто Керенского защищать не будет. Это – только прогулка; все подготовлено», – писал Краснов.

Обеспечить известие о «выступлении большевиков» должна была группа офицеров, собранная в Петрограде. Об этом впоследствии рассказал атаман Александр Дутов, непосредственный участник событий. Провокацию предполагалось приурочить к 27–29 августа (9–11 сентября), ибо на эти дни выпадал полугодовой юбилей Февральской революции, в связи с чем в столице ожидались митинги и демонстрации. На этом фоне было легко спровоцировать «беспорядки», якобы организованные большевиками, чтобы затем ввести войска для «спасения родины и революции». Отметим, что ни тогда, ни потом никто не привел ни одного доказательства, что большевики действительно планировали на эти дни восстание. Уже это говорит о том, что путем провокации Корнилов вместе с Савинковым за спиной Керенского готовили захват столицы и разгром Петроградского совета рабочих и солдатских депутатов. Реализация этих мер превращала Керенского в декоративную фигуру, которую можно было сохранить, но можно было и отбросить.

В ночь на 27 августа (9 сентября), в 2 часа 40 минут, Корнилов отправил Савинкову шифрованную телеграмму следующего содержания: «Управвоенмину. Корпус сосредоточивается в окрестностях Петрограда к вечеру 28 августа. Я прошу объявить Петроград на военном положении 29 августа. № 6394. Генерал Корнилов». Таким образом, все было сделано для того, чтобы поставить Керенского перед фактом захвата города в ответ на «большевистское восстание».

Казус Львова

Однако в этот план неожиданно вмешался бывший обер-прокурор Святейшего синода во Временном правительстве первого состава Владимир Львов, который еще 23 августа (5 сентября) пришел к Керенскому и стал уговаривать его расширить базу правительства за счет ряда правых деятелей, ссылаясь на свои связи с влиятельными людьми. Львов не имел никакого политического веса, но Керенский не отверг его предложение «узнать настроение общественных групп» и «представить премьеру их требования». После этого Львов отправился в Ставку и утром 25 августа (7 сентября) имел беседу с Корниловым. По словам генерала, Львов заявил от имени Керенского, что тот готов уйти из правительства, если Корнилов считает это необходимым, но готов и договориться с ним о совместной работе. Львов же, в свою очередь, позже утверждал, что просил главковерха только сформулировать мнение по поводу реформирования правительства.

Генерал Лавр Корнилов с офицерами штаба

Как бы то ни было, Корнилов сказал Львову, что считает «участие в управлении страной самого Керенского и Савинкова безусловно необходимым», однако полагает, что сейчас в России нужна диктатура, и подчеркнул, что если правительство предложит ему обязанности диктатора, то он от этой миссии не откажется. Кроме того, генерал заявил Львову, что в Петрограде в ближайшие дни готовятся выступление большевиков и покушение на министра-председателя правительства и поэтому он просит Керенского самого «приехать в Ставку, чтобы договориться с ним окончательно». Своим честным словом главковерх гарантировал премьеру «полную безопасность в Ставке». Так эту встречу описал на допросе в сентябре 1917-го сам Корнилов.

По свидетельству Львова, генерал говорил более определенно: «Я не вижу другого выхода, как передача в руки Верховного главнокомандующего всей военной и гражданской власти», при этом добавив, что предлагает Керенскому пост министра юстиции.

Можно ли верить Львову? Можно, ибо Корнилов далее показал: «26-го же вечером [то есть после отъезда Львова. – В. К.] у меня в кабинете… был набросан проект Совета Народной обороны, с участием Верховного главнокомандующего в качестве председателя, А.Ф. Керенского – министра-заместителя, г. Савинкова, генерала Алексеева, адмирала Колчака и г. Филоненко [М.М. Филоненко – комиссар Временного правительства в Ставке, ставленник Бориса Савинкова. – В. К.]. Этот Совет обороны должен был осуществить коллективную диктатуру, так как установление единоличной диктатуры было признано нежелательным».

Владимир Николаевич Львов (1872–1930), депутат Государственной Думы третьего и четвертого созывов, обер-прокурор Святейшего синода с марта по июль 1917 года

Признание Корнилова в том, что вечером 26 августа (8 сентября) он рассматривал себя как главу нового органа власти, придает достоверность тому, что сказал этим же вечером Керенскому Львов, вернувшийся в Петроград. Он передал устно и записал на бумаге четко, без раздумий следующие «предложения» Корнилова: «1) Объявить Петроград на военном положении. 2) Передать всю власть, военную и гражданскую, в руки Верховного главнокомандующего. 3) Отставка всех министров, не исключая министра-председателя, и передача временного управления министерств товарищам министров, впредь до образования кабинета Верховным главнокомандующим». Львов также сообщил, что Корнилов просит Керенского срочно приехать в Ставку из-за опасности нового восстания большевиков и покушения на него лично.

Переговоры по аппарату Юза

Получив такие «предложения», Керенский, ни минуты не медля, сделал все для того, чтобы уличить Корнилова в антиправительственной акции. Слов Львова и даже его письменного изложения требований Верховного главнокомандующего было недостаточно. Премьер вызвал Корнилова к буквопечатающему аппарату Юза и фиксировал на телеграфной ленте разговор, в котором просил генерала подтвердить, что Львов передал то, что ему было поручено. Корнилов, не желая документально фиксировать свои «предложения», подтвердил полномочия Львова и, главное, категорично подтвердил «повелительную» необходимость «вполне определенного решения в самый короткий срок» и «настойчивую просьбу» к Керенскому приехать в Могилев. Премьер, помня о том, что это предложение мотивировалось опасностью выступления большевиков, задал вопрос.

«Керенский. Приезжать ли только в случае выступлений, о которых идут слухи, или во всяком случае?

Корнилов. Во всяком случае. До свидания, скоро увидимся.

Керенский. До свидания».

Отметим, что Корнилов первым попрощался с премьером, дав понять, что обсуждать свои предложения он не намерен. Четко подтвержденный настойчивый и срочный вызов Керенского в Ставку «во всяком случае» для принятия «определенного решения в самый короткий срок» говорил сам за себя. Главковерх не мог в такой форме вызывать в Ставку главу правительства. Это было грубым нарушением субординации, так же как и завершение разговора, когда Корнилов первым его закончил. Всем своим поведением он показывал, кто теперь главный.

Керенский точно знал, что никакого восстания в ближайшие дни большевики не планируют, а персональный террор ими всегда отвергался. Следовательно, возникал вопрос: зачем его так настойчиво и срочно вызывают в Ставку? Ответ был очевиден: в Петрограде он находился под защитой Советов и гарнизона, а в Могилеве окажется полностью в руках Корнилова. Там Керенский был бы обречен принять то, что ему продиктуют генералы.

Премьер немедленно предъявил юзограмму переговоров с Корниловым членам Временного правительства. Они не могли не признать, что ультимативное требование главковерха о срочном приезде в Ставку Керенского и Савинкова «в любом случае» было весомым аргументом в пользу версии о заговоре. В ту же ночь Керенский получил неограниченные полномочия для борьбы с контрреволюционным мятежом и уже утром 27 августа (9 сентября) опубликовал «Сообщение министра-председателя», в котором обвинил Корнилова в попытке захвата власти. Ссылаясь на полномочия, данные ему правительством, премьер приказал Корнилову «сдать должность Верховного главнокомандующего» и приехать в Петроград.

Позднее разочарование. Карикатура на Керенского и Корнилова. Журнал «Бич». Сентябрь 1917 года

Корнилов отказался выполнить приказ и выступил с обращением к народу, заявив, что правительство «под давлением большевистского большинства Советов действует в полном согласии с планами германского Генерального штаба». Керенский так квалифицировал действия Корнилова: «Генерал, который позволяет себе называть Временное правительство агентами немецкого штаба и объявляющий себя властью, есть мятежник».

28 августа (10 сентября) правительство формальным указом отстранило Корнилова от должности Верховного главнокомандующего «с преданием суду за мятеж». Корнилов указу не подчинился и потребовал от командующих Петроградским и Московским военными округами, всеми фронтами и армиями выполнять только его распоряжения, а также приказал Крымову продолжать поход на Петроград. Эти его действия окончательно снимают вопрос о том, был ли или нет антиправительственный мятеж.

«Разгром корниловщины»

Перед угрозой военной диктатуры все социалисты сплотились, сформировав Комитет народной борьбы с контрреволюцией на паритетных началах. В решающий момент Керенский, не доверяя юнкерам, обратился за помощью к матросам-большевикам крейсера «Аврора», которые взяли под охрану Зимний дворец. Дальше все было так, как в дни Февральской революции: железнодорожники остановили эшелоны, агитаторы объяснили рядовым казакам, во что их втягивают. В свою очередь, Керенский посылал приказы, требуя остановить войска.

Важно подчеркнуть, что рядовые казаки и бойцы Кавказской туземной дивизии не знали, что их ведут на Петроград против воли правительства и Советов. И как только им это становилось известным, они протестовали против обмана, отказывались выполнять приказы командиров. Именно поэтому никаких боев не было. Казаки и горцы не были готовы стрелять в солдат Петроградского гарнизона. Одним из первых прекратил движение на столицу 1-й Осетинский конный полк.

На всех фронтах солдатские комитеты арестовали офицеров, заподозренных в участии в заговоре. Легкость ликвидации мятежа была обусловлена тем, что Советы, солдатские комитеты, все левые партии и Керенский как глава правительства действовали вместе.

Корниловское выступление резко ослабило армию: солдаты окончательно потеряли доверие к большинству офицеров, в которых они теперь подозревали скрытых сторонников недавнего главковерха. Советы и солдатские комитеты укрепили свои позиции как органы, которые встали на борьбу с контрреволюцией. Лозунг «Вся власть Советам» стал восприниматься массами как необходимость, что повышало авторитет большевиков, изначально этот лозунг отстаивавших.

Мобилизация петроградских рабочих на борьбу с Корниловым. Август 1917 года

Стратегический просчет

События августовских дней 1917 года историки всегда оценивали по-разному. Одни поддерживают точку зрения Керенского, называя действия Корнилова «антиправительственным контрреволюционным мятежом», другие считают, что генерал действовал на основе соглашения с Керенским, который его в конечном счете предал. При этом зачастую внимание уделяется самой интриге тех событий: выясняется, кто кого предал и почему, провоцировал ли Керенский Корнилова или нет, какова была роль эсера Савинкова. За этими действительно интригующими сюжетами на второй план уходят вопросы о причинах и сути корниловского выступления.

Между тем Корнилов не скрывал, что целью его программы было установление военной диктатуры. Только так, полагал генерал, можно было вернуть боеспособность армии, наладить бесперебойную работу в тылу по обеспечению фронта всем необходимым. Итогом предложенных им мер должно было стать доведение до победного конца войны, в которой Россия участвовала уже целых три года. Именно в этом он видел свой долг – и как военного, и как патриота.

Однако он не смог осознать то, что к осени уже осознали многие генералы и офицеры, и в частности генерал Верховский, вставший на пути Корнилова в начале и конце августа: нельзя силой заставить воевать народ, который не видит смысла в этой войне. Тем более нельзя сделать это в условиях, когда народ вооружен и организован. Более чем 10-миллионная армия рабочих и крестьян, имевших в руках оружие и организованных посредством солдатских комитетов и Советов, уже с весны 1917 года дружно требовала достижения скорейшего мира без аннексий и контрибуций. Корнилов в глазах народа выглядел и действительно был противником этого требования. Поэтому у него не было шансов стать народным героем и вождем.


Владимир Калашников,
доктор исторических наук

ЧТО ПОЧИТАТЬ?

kiga_chto_pochitat

КЕРЕНСКИЙ А.Ф. Россия на историческом повороте. Мемуары. М., 1993
МИЛЮКОВ П.Н. История второй русской революции. М., 2001
Дело генерала Л.Г. Корнилова. Август 1917 – июнь 1918. Документы. В 2 т. М., 2003

«Не человек, а стихия»

июля 12, 2017

Что заставило боевого генерала Лавра Корнилова поднять оружие против власти, которой он присягал? Возможно, ключ к ответу на этот вопрос дает его непростая биография.

 Генерал-лейтенант Лавр Корнилов на наблюдательном пункте. Апрель-май 1917 года

В биографии Корнилова по-прежнему немало белых пятен. Неясно, где он родился – в Усть-Каменогорске или в соседней станице Каркаралинская, куда после увольнения с чиновничьей службы переехал его отец Егор (Георгий) Николаевич. Неизвестно имя его матери – то ли крещеная казашка Мария (Марьям), то ли казачка Прасковья, имевшая в предках калмыков. И это еще далеко не все версии о происхождении генерала.

«Скромный и застенчивый офицер»

Ровесник Ленина (как и большевистский вождь, он родился в 1870 году), Лавр Корнилов унаследовал от родителей азиатские скулы, умение держаться в седле и горячий нрав, скрытый за внешней невозмутимостью.

«С первых шагов учения он был гордостью семьи», – вспоминала его сестра Анна (всего в семье было восемь детей). Она отмечала: «Подростком он был очень застенчив и выглядел даже угрюмым. Уйдут его товарищи на детский вечер, а Лавр усаживается за задачи или читает про какое-нибудь путешествие».

О путешествиях он мечтал с детства, а пока с отличием окончил Сибирский кадетский корпус и Михайловское артиллерийское училище в Санкт-Петербурге. Первого ученика курса похвалил сам император, а военный министр Алексей Куропаткин предложил ему службу в Средней Азии. Там Корнилов, в отличие от многих русских, быстро прижился, увлеченно изучал местные языки, но уже через два года вернулся в столицу – в Академию Генерального штаба. Будущему соратнику по Добровольческой армии Африкану Богаевскому он запомнился как «скромный и застенчивый офицер, худощавый, небольшого роста, с монгольским лицом», который «был малозаметен и только во время экзаменов сразу выделился блестящими успехами». Тогда же, еще учась в академии, он женился на дочке титулярного советника Таисии Владимировне Марковиной – «хорошенькой маленькой женщине», мечтавшей, как и ее муж, о большой семье. Однако у них было только двое детей – дочь Наталья и сын Георгий (Юрий), которые после революции оказались в эмиграции, где дожили до преклонных лет.

Зато другая мечта Корнилова – о путешествиях – сбылась на все сто. Окончив академию, он вернулся на Восток, где принял участие в «Большой игре» российских и британских спецслужб.

Для начала в обличье туркменского пастуха Корнилов пробрался в построенную англичанами афганскую крепость Дейдади и нарисовал ее подробный план. Но вместо награды получил выговор за неоправданный риск, ведь в случае поимки его ждала мучительная казнь.

Новое столетие он встретил в Восточном Туркестане – огромной и почти неизученной провинции Китая, которую изъездил из конца в конец. По своей привычке Корнилов переоделся купцом и свободно общался с местными жителями, что позволило ему написать книгу, вызвавшую интерес во всем мире. Наградой стали орден Святого Станислава III степени и новое задание – сбор материалов в пустыне Деште-Наомид (в переводе – «Пустошь отчаяния») на границе Персии и Афганистана. «Все путешественники, пытавшиеся прежде изучить этот опасный район, погибали от нестерпимой жары, голода и жажды», – писал Корнилов. Он выжил и опубликовал очередную книгу, а потом отправился в Индию – изучать достопримечательности, а заодно наносить на карту позиции британских войск.

«Он всегда был впереди»

С началом Русско-японской войны Корнилов попросился на фронт. За выход из вражеского окружения под Мукденом был награжден орденом Святого Георгия IV степени и произведен в чин полковника. А по окончании войны служил в Генеральном штабе, где сошелся с группой офицеров, строивших планы преобразований не только в армии, но и в стране. Как вспоминал сослуживец Корнилова Юрий Галич, «в борьбе самодержавия с представительным учреждением в лице Думы он находился, бесспорно, на стороне последней».

В 1907-м Корнилов получил новое назначение: как военный агент в Китае за четыре года он проехал по этой стране тысячи километров, отметив ее громадный нераскрытый потенциал и указав, что в будущем она может стать серьезной угрозой для России. На родину Корнилов вернулся через Монголию, опять под видом купца и опять собрав ценные сведения для науки и военной разведки. До Первой мировой войны он служил на Дальнем Востоке, а потом был отправлен на фронт командовать 48-й пехотной дивизией, вскоре получившей прозвище Стальная.

Генерал Антон Деникин, в те годы подружившийся с Корниловым, впоследствии писал: «Главные черты Корнилова-военачальника – большое умение воспитывать войска; решимость и крайнее упорство в ведении самой тяжелой, казалось, обреченной операции; необычайная личная храбрость; наконец, высокое соблюдение военной этики».

Начальник (и недоброжелатель) Корнилова генерал Алексей Брусилов тоже отдавал ему должное: «Он всегда был впереди и этим привлекал к себе сердца солдат». «Корнилов – не человек, а стихия!» – воскликнул австрийский генерал Рафт, взятый Корниловым в плен силами небольшого отряда во время внезапного наступления. Многие, правда, отмечали, что храбрость Корнилова чаще ведет к поражениям и значительным потерям, чем к победам. Весной 1915-го он, уже генерал, оторвавшись в атаке от основных сил армии, был окружен австрийцами и взят в плен. Только летом следующего года ему удалось бежать: санитар-чех добыл ему австрийский мундир и документы. Дома его встретили как героя. Пока он отдыхал и лечился, случилась Февральская революция.

«Пленных не брать!»

Корнилов, как и многие высшие офицеры, присягнул новой власти и был назначен командующим войсками Петроградского военного округа. Именно ему поручили арестовать царскую семью. И хотя он обращался с императрицей весьма вежливо и заслужил ее благодарность, монархисты впоследствии так и не смогли ему простить исполнение этого поручения.

Вместе с военным министром Александром Гучковым Корнилов пытался спасти армию от разложения, но не преуспел в этом. Деникин писал: «Его хмурая фигура, сухая, изредка лишь согретая искренним чувством речь… не могли ни зажечь, ни воодушевить петроградских солдат». После отставки Гучкова Корнилов попросился на Юго-Западный фронт, где готовилась наступательная операция. Удар 8-й армии под его командованием смял позиции противника, однако другие части не пришли ей на помощь. В результате наступление провалилось.

По настоятельной просьбе военного руководства премьер-министр Александр Керенский 19 июля (1 августа) 1917 года заменил главнокомандующего Брусилова на Корнилова. По словам одного из современников, Керенский рассуждал так: «Опасные в случае успеха качества идущего напролом Корнилова при паническом отступлении могли принести только пользу. А когда мавр сделает свое дело, с ним можно ведь и расстаться…»

Расстаться мирно не получилось: стремясь укрепить дисциплину в армии, новый главковерх не смог избежать соблазна навести порядок и в охваченной анархией стране. Но его ждало обвинение в мятеже. Давний товарищ Корнилова генерал Михаил Алексеев лично арестовал его в Ставке и отправил в Быховскую тюрьму. Там подавленный неудачей генерал оставался до ноября 1917 года, пока новый главковерх Николай Духонин, который вскоре сам будет убит большевиками, не освободил его, чтобы спасти от расправы.

В одиночку, переодевшись – опять! – крестьянином, Корнилов пробрался на Дон, куда прибывали многие офицеры, готовые бороться против советской власти. Помирившиеся Корнилов и Алексеев создали Добровольческую армию, которую поддержал донской атаман Алексей Каледин. Гибель атамана и победа красных заставили 4 тыс. добровольцев в феврале 1918 года покинуть Ростов-на-Дону и отправиться в «Ледяной» поход. Пока они с боями прорывались с Дона на Кубань, красные взяли столицу края Екатеринодар (ныне Краснодар), которую теперь предстояло отбить.

Корнилов снова оказался в своей стихии. Он вел войска в бой, видел перед собой врага и в приказах не раз повторял: «Пленных не брать!» При осаде города генерал устроил штаб в казачьей хате на возвышенности, которую обстреливали красные. На просьбы перебраться в другое место он не реагировал, привычно игнорируя опасность. 13 апреля 1918 года в горницу, где находился Корнилов, влетел снаряд; генерал был тяжело ранен и умер через несколько минут. Отступая, белые похоронили его в соседней деревне, но вскоре большевики выкопали тело, отвезли в Екатеринодар и там прилюдно сожгли. Таисия Владимировна Корнилова пережила мужа всего на полгода.


Вадим Эрлихман,
кандидат исторических наук

«Бывшее и несбывшееся»

июля 12, 2017

* При реализации проекта используются средства государственной поддержки, выделенные в качестве гранта в соответствии c распоряжением Президента Российской Федерации от 05.04.2016 № 68-рп и на основании конкурса, проведенного Общероссийской общественной организацией «Российский союз ректоров». 

Через много лет после революции русский философ и социолог Федор СТЕПУН попытался понять, почему Александр Керенский и Лавр Корнилов так и не смогли договориться.

В августе 1917 года Федор Степун служил в Военном министерстве под началом эсера Бориса Савинкова, сыгравшего заметную роль в событиях корниловского «заговора». К этому времени 33-летний Степун уже успел окончить Гейдельбергский университет, защитить докторскую диссертацию о философии Владимира Соловьева и три года провоевать офицером-артиллеристом на русско-австрийском фронте. В 1922-м он покинул Россию (это был тот самый «философский пароход», увозящий в вынужденную эмиграцию многих выдающихся представителей российской интеллигенции) и вторую половину жизни провел на чужбине. Там он и написал ставшие знаменитыми мемуары «Бывшее и несбывшееся», в которых попытался осмыслить не только перипетии своей непростой жизни, но и ключевые события драматического ХХ века. Предлагаем вниманию читателей «Историка» его рассказ о «заговоре» генерала Корнилова.

 Федор Августович Степун (1884–1965)

Нет сомнения, что будущие историки нашей революции, независимо от их направления, будут уделять особо большое внимание заговору генерала Корнилова. Значение этого заговора заключается в том, что своею быстрою, полною и неожиданною для всех право-заговорщицких кругов победою над мятежным генералом Керенский наголову разбил себя самого и тем похоронил «Февраль».

Если верно, что сущность трагедии заключается в том, что добро и зло, жизнь и смерть вырастают из одного корня, то ничего более трагического, чем «заговор» Корнилова, представить себе невозможно. <…>

О роли личности в революции

Если встать на особо распространенную в современной исторической науке социологическую точку зрения, характерную не только для марксистских ученых, но и для тех, которых марксисты именуют представителями буржуазной науки, то можно с легкостью нарисовать убедительную картину той неотвратимой необходимости, с которой Февральская революция скатилась – или поднялась (это уже вопрос политической оценки) – к большевистскому «Октябрю».

Сущность социологической точки зрения заключается в последнем счете в признании общественных слоев, прежде всего классов, за главные силы истории. Закономерная смена этих коллективных сил у руля политической власти оказывается при такой постановке вопроса главным содержанием исторического процесса. В четком чертеже такой упрощенной схемы всякая революция превращается в борьбу упорствующего у власти класса со своим закономерным наследником. «Значение личности в истории», о котором у нас было так много споров, сводится при социологическом подходе к историческому процессу почти что к нулю: историческая личность превращается в орган безличного коллектива; вождь – в ведомого, в покорного массе глашатая ее нужд и требований.

Приложение этой схемы к нашей революции дает как будто бы очень убедительную картину, допускающую к тому же как правый, так и левый варианты. <…>

Защитники правого варианта считали, что на смену феодально-реакционным кругам в пореволюционной России должны прийти к власти прежде всего буржуазно-либеральные силы и что всякая большевистская попытка обогнать буржуазию и «узурпировать» власть неизбежно приведет к разгрому страны.

Сторонники левого варианта, исходя отчасти из учения Маркса о прыжке из царства необходимости в царство свободы, отчасти же из анархо-славянофильской мысли Герцена, что России ни к чему строить шоссейные дороги в эпоху железнодорожных путей, твердо шли к диктатуре пролетариата и беднейшего крестьянства.

При всей противоположности обоих вариантов они в последнем счете сходились на понимании той роли, которую генералу Корнилову надлежало сыграть в революции. Как кадеты и стоявшие направо от них силы, так и левые социалисты видели в нем врага советской демократии. Разница была только в том, что правый стан жаждал разгрома революционной демократии, а левый мечтал о разгроме Корнилова и стоявших за ним сил.

Товарищ «главноуговаривающий»

Особенность – и, как впоследствии, к сожалению, оказалось, безнадежность – позиции Керенского… заключалась в органической неприемлемости для него чисто социологического подхода к событиям.

Описывая выступления Керенского, Суханов [Николай Суханов, активный участник российского революционного движения, в августе 1917 года – меньшевик-интернационалист. – «Историк»] в своих «Воспоминаниях» дважды подчеркивает, что Керенский часто бывал на высоте французской революции, но никогда не бывал на высоте русской, что в устах Суханова значит – на высоте социальной революции. Этой формуле нельзя отказать в некоторой правильности. В той решительности, с которой Керенский защищал надклассовый, то есть всенародный, характер Февральской революции, бесспорно чувствовался чуждый социализму ХХ века пафос. Несмотря на то что гармонизирующая формула свободы, равенства и братства подверглась, в связи с обострением социальных взаимоотношений в ХIХ веке, жестокой критике, она все еще переживалась Керенским как некая трехипостасная Истина.

В дни корниловского выступления. Солдаты, перешедшие на сторону Временного правительства. Август 1917 года

В речах Керенского, как это ни странно, часто звучала какая-то почти шиллеровская восторженность, какая-то юношеская вера в значение личности (а потому и в себя самого) в истории. В сущности, социалист Керенский был гораздо большим либералом, чем либерал Милюков [Павел Милюков, лидер кадетской партии. – «Историк»], не совсем чуждый марксистской социологии.

С этой точки зрения заслуживает особого внимания наименование Керенского «главноуговаривающим» русской революции. Ленин и в особенности Зиновьев, Троцкий и Луначарский говорили не меньше Керенского, но главноуговаривающими их никто не называл. И это вполне понятно, так как, постоянно агитируя, они никогда никого не уговаривали. В отличие от дискуссии, стремящейся к сговору, агитация ни в какой сговор не верит, ее задача – возбуждение своих и осмеяние инаковерующих. Пользуясь словом как орудием борьбы, агитация в примиряющую силу слова не верит.

Керенский в эту силу верил. Потому он в своих речах постоянно обращался не столько к своим единомышленникам, сколько к тем из своих противников, с которыми ему казалось важным сговориться. Пытался он сговориться и с генералом Корниловым, назначенным им по совету Савинкова на пост Верховного главнокомандующего – в сущности против воли революционной демократии, в рядах которой бывший командующий Петроградским военным округом пользовался неважною репутацией.

Лавр Корнилов выступает перед войсками. Август 1917 года

Почему же этот сговор не удался? Почему Керенскому, Корнилову и Савинкову не удалось сговориться и повести Россию по тому пути, который все трое считали единственно правильным? Ведь рознь их оздоровительных программ была в сущности совсем незначительна; чем же объяснить, что в узкую щель этой розни провалилась огромная Россия?

Чтобы ответить на этот вопрос, надо, как мне кажется, пристальнее вглядеться и глубже вдуматься в психологию Керенского, Корнилова и Савинкова.

Было бы величайшею ошибкою утверждать, что эти люди были во всем столь противоположны друг другу, что об общем языке между ними не могло быть и речи.

В лице Керенского революционная демократия выдвинула на пост премьер-министра убежденного государственника и горячего патриота. Правильно понимая главную задачу Временного правительства как задачу «восстановления национального правительственного аппарата для обучения одних управлению, а других послушанию», Керенский, не щадя своей популярности, смело бросает в революционную толпу свои знаменитые слова о взбунтовавшихся рабах. Он же, не считаясь с протестом Совета [Петроградского совета рабочих и солдатских депутатов. – «Историк»], восстанавливает смертную казнь на фронте, ограничивает судебною ответственностью права комитетов и – по крайней мере частично – восстанавливает дисциплинарную власть военных начальников.

Как бы ни относиться к Керенскому, перед лицом этих фактов нельзя отрицать, что у него мог найтись общий язык с генералом Корниловым, тем более что нахождение этого языка облегчалось рядом свойств и убеждений Верховного главнокомандующего.

Глава Временного правительства и военный министр Александр Керенский (на фото во френче) отправляется на фронт

«Честный, доблестный солдат»

Генерал Корнилов не был барином-аристократом, а был сыном казака-крестьянина. Не был он и заговорщиком-реставратором: генерал Деникин свидетельствует, что на попытку монархистов вовлечь Корнилова в переворот с целью возведения на престол великого князя Дмитрия Павловича Корнилов категорически заявил, что ни на какую авантюру с Романовыми не пойдет. Был ли Корнилов и в глубине души республиканцем, я не знаю; во всяком случае он себя за такового считал: выступая перед солдатами, он открыто критиковал старый строй и в своем «Обращении к русскому народу» [от 28 августа (10 сентября) 1917 года. – «Историк»] искренне ставил своею задачею доведение страны до Учредительного собрания. Армейские комитеты Корнилов, как солдат, приветствовать, конечно, не мог, но он не раз признавал их неизбежность в условиях революции и, в отличие от многих старших начальников, не отказывался с ними работать.

Для роли «генерала на белом коне» Корнилов создан не был и о ней вряд ли мечтал. Для такой роли ему не хватало как блеска и обаяния личности, так и универсальности политического кругозора, как узколичного честолюбия, так и дара владеть людьми.

Корнилов был простым, честным, доблестным солдатом, ставившим себе очень узкую, политически вполне бесспорную цель – в конце концов ту же, что и Временное правительство, – сохранение боеспособности армии, недопущение большевистского переворота и доведение страны до Учредительного собрания.

Неизбежности столкновения Керенского с Верховным главнокомандующим ни в характере Корнилова, ни в его программе даже и пристрастному демократу найти невозможно.

Как бы желая облегчить Корнилову и Керенскому политическую встречу друг с другом, судьба выдвинула в качестве посредствующего звена между ними Савинкова.

Старый партийный работник с большим стажем, отдавший всю свою жизнь на борьбу за «землю и волю», и одновременно единственный левый человек, сумевший в качестве армейского комиссара органически войти в доверие армии и самого Корнилова, Савинков казался призванным к тому, чтобы вызвать в Корнилове доверие к Керенскому, а в Керенском – доверие к Корнилову.

Почему же он этого взаимного доверия не вызвал? Кто виноват в этом? Керенский или Корнилов? Думаю, что виноваты оба, и притом одною и тою же виною. Ни Керенскому, ни Корнилову не удалось преодолеть прежде всего в самих себе той давней вражды между обществом и армией, к преодолению которой оба искренне стремились и в преодолении которой заключался главный смысл их исторической встречи.

«Враждебный армии демократ»

Еще раз подчеркиваю: взгляд Керенского на роль армии в революции был правилен, правильны, хотя и замедлены, были и его мероприятия. Он имел полное право сказать на Московском совещании: «Все, чем возмущаются нынешние возродители армии, все проведено без меня, помимо меня. Теперь все будет поставлено на место…» Не может быть никаких сомнений в том, что военная дисциплина начала разрушаться при Гучкове [при Александре Гучкове, военном и морском министре Временного правительства до 5 (18) мая 1917 года. – «Историк»] и восстанавливаться при Керенском.

И тем не менее Керенский как изначально был, так до конца и остался глубоко чуждым армии человеком. Офицерство чувствовало, что, с какими бы словами признания он ни обращался к нему, сколько бы он ни работал над воссозданием боеспособности армии, он армии как таковой не любил и духа ее не понимал. И в этом они не ошибались. Керенский мог с громадным успехом… выступать перед революционной армией или, вернее, перед вооруженной революцией; поставленный же перед фронтом царской армии он не нашел бы для нее ни одного искреннего и горячего слова признания.

Об его ненависти к царской армии свидетельствует все написанное о ней в его «Воспоминаниях». На нее он всегда смотрел глазами тех гимназистов, которых он как свободолюбивых интеллигентов противопоставляет кадетам, этим «обскурантам затворничества», а также и глазами тех присяжных поверенных, которые встречались с солдатами и офицерами главным образом на политических процессах.

АЛЕКСАНДР КЕРЕНСКИЙ КАК ИЗНАЧАЛЬНО БЫЛ, ТАК ДО КОНЦА И ОСТАЛСЯ ГЛУБОКО ЧУЖДЫМ АРМИИ ЧЕЛОВЕКОМ

Главковерх Лавр Корнилов у эшелона, следующего на фронт. Могилев, август 1917 года

По мнению Керенского, царская армия была насквозь пронизана сетью шпионства, ее солдаты ненавидели своих офицеров и ощущали казарму «рабовладельческим заведением». Все это не только преувеличено, но просто неверно. Разложение монархии, конечно, отражалось и на быте армии, как отражалось на быте всей России, но всей древней правды армии, в последней глубине мало зависящей от политического строя, оно, конечно, не уничтожило. От шпионских задач офицерство всегда уклонялось. Невоздержание на крепкое слово, свойственное, впрочем, всему русскому народу, а иногда и на рукоприкладство (в немецких школах учителя до сих пор не только бьют детей, но теоретически защищают правильность таких приемов воспитания) было среди русского офицерства, к сожалению, не редкостью, но тем не менее надо сказать, что оно в своем громадном большинстве солдата все же любило.

Вынянченные денщиками, воспитанные на гроши, а то и на казенный счет в кадетских корпусах, с ранних лет впитавшие в себя впечатления постоянной нужды многоголовой штабс-капитанской семьи, наши кадровые офицеры стояли к народу, конечно, ближе, чем большинство радикальной городской интеллигенции. Солдатская похвала начальнику: «Он нам как отец родной» – была не пустыми словами. Были, конечно, печальные исключения, но в общем война показала весьма крепкую внутреннюю связь между офицерским составом и солдатскою массою. И я уверен, что, несмотря на революцию, многие начальники даже и на смертном одре вспоминали, да и сейчас еще вспоминают своих бравых солдат.

Не чувствуя нравственно-бытовой сущности армии, Керенский не чувствовал и ее эстетики – красоты подтянутого солдата, мерного, пружинного шага рот, проходящих под музыку перед начальством, зычного сигнала трубача, хоровой молитвы солдат на вечерней заре и ловкой, залихватской песни возвращающихся с занятий команд.

Будь этот мир внутренне дорог и близок Керенскому, он понял бы, как много теряло офицерство с разрушением быта и духа старой армии, понял бы, что, уступая часть своих прав и обязанностей комиссарам и комитетчикам, даже и искренне принявший революцию офицер должен был переживать ту же личную трагедию, что переживает каждый любящий свою жену муж, уступая часть своих прав любовнику жены ради сохранения внешнего мира в семье и воспитания детей.

Как чужой, вероятно даже враждебный армии демократ, Керенский не доверял корпусу господ офицеров. Идя волей и сознанием навстречу Корнилову, он подсознательно, конечно, отталкивался от этого типичнейшего солдата.

Нечто подобное происходило и в Корнилове.

Корнилов понимал, что революция переменила все силовые соотношения в стране, понимал, что Керенский – сила и что без Керенского ему, Корнилову, спасения России не осилить. Потому он и решил идти вместе с Керенским.

Никакого заговора против Керенского он не замышлял; так называемый заговор Корнилова представляется мне и поныне лишь последней стадией трагического недоразумения между Корниловым и Керенским. В основу этого недоразумения легло не только их охарактеризованное мною взаимное отталкивание, но и нечто большее. Хотя Корнилов и строил свои планы в надежде на высвобождение Керенского из «советского плена», он подсознательно все же боялся, что в последнюю минуту Керенский «закинется» и, предав его, Корнилова, и свои собственные планы по восстановлению сильной власти, пойдет со своими демократами.

По-своему народник и, быть может, даже и республиканец, Корнилов вынес из своего пребывания в Петрограде в качестве главнокомандующего округом глубокое недоверие к духу и деятельности советских демократов, к которым он в минуты раздражения причислял и Керенского.

Даже и протягивая Керенскому руку, он норовил повернуться к нему спиной.

«Одинокий террорист-эгоцентрик»

О Борисе Викторовиче Савинкове, на долю которого выпала роль посредника между Керенским и Корниловым, было, в сущности, сказано уже все необходимое для понимания того, почему ему не удалось выполнить возложенной на него историей задачи.

Одинокий эгоцентрик, политик громадной, но не гибкой воли, привыкший в качестве главы террористической организации брать всю ответственность на себя, прирожденный заговорщик и диктатор, склонный к преувеличению своей власти над людьми, Савинков не столько стремился к внутреннему сближению Корнилова, которого он любил, с Керенским, которого он презирал, сколько к их использованию в задуманной им политической игре, дабы не сказать интриге.

До чего глубоко было презрение Савинкова к Керенскому, я понял по совершенно случайному поводу, слушая за завтраком в «Астории» рассказ Бориса Викторовича о том, как Керенский показывал представителям западных демократий не то петербургский музей, не то одну из летних резиденций Романовых.

– Стоя среди своих иностранных товарищей, – возмущался Савинков, – и что-то горячо доказывая им, – я, конечно, не слушал, было противно – наш самовлюбленный жен-премьер от революции все время рассеянно теребил пуговицу царского мундира. Отвратительно, доложу я вам; царей можно убивать, но даже и с мундиром мертвых царей нельзя фамильярничать.

ДЛЯ РОЛИ «ГЕНЕРАЛА НА БЕЛОМ КОНЕ» ЛАВР КОРНИЛОВ СОЗДАН НЕ БЫЛ И О НЕЙ ВРЯД ЛИ МЕЧТАЛ

Солдаты Первой мировой в большинстве своем хотели скорейшего прекращения войны / РИА Новости

Последняя фраза, в которой весь Савинков – и подлинный, и наигранный, до сих пор со всеми интонациями звучит в моих ушах и многое объясняет мне в злосчастном развитии дела Корнилова.

Я знаю, произведенный мною анализ причин, помешавших Керенскому, Корнилову и Савинкову, временами верившим… что они стремятся к одной и той же цели, должен многим показаться почти тенденциозным преувеличением пустяков. Не буду оспаривать этого. Скажу только, что в живой истории, в отличие от писаной, пустяки играют громадную роль.

Пусть историки-социологи исследуют едва ли существующие вечные законы всех революций. Мне, как бытописателю-мемуаристу, кажется важным не упускать из виду существенных пустяков. Таковыми и были: нелюбовь Керенского к армии, недоверие Корнилова к общественности и демонический нигилизм самонадеянной савинковской души.

«Я верю в гений русского народа»

Государственное совещание в Москве, проходившее в августе 1917 года

«В наследие от старого режима свободная Россия получила армию, в организации которой были, конечно, крупные недочеты. Тем не менее эта армия была боеспособной, стройною и готовой к самопожертвованию. Целым рядом законодательных мер, проведенных после переворота людьми, чуждыми духу и пониманию армии, эта армия была превращена в безумнейшую толпу, дорожащую исключительно своей жизнью. <…>

Армия должна быть восстановлена во что бы то ни стало, ибо без восстановленной армии нет свободной России, нет спасения Родины. <…>

Выводы истории и боевого опыта указывают, что без дисциплины нет армии. Только армия, спаянная железной дисциплиной; только армия, ведомая единой, непреклонной волей своих вождей, – только такая армия способна к победе и достойна победы, только такая армия может выдержать все боевые испытания. <…>

Тем, кто целью своих стремлений поставил борьбу за мир, я должен напомнить, что при таком состоянии армии, в котором она находится теперь, если бы даже, к великому позору страны, возможно было заключить мир, то мир не может быть достигнут, так как не может быть осуществлена связанная с ним демобилизация, ибо недисциплинированная толпа разгромит беспорядочным потоком свою же страну. <…>

Армии без тыла нет. Все проводимое на фронте будет бесплодным и кровь, которая неизбежно прольется при восстановлении порядка в армии, не будет искуплена благом Родины, если дисциплинированная, боеспособная армия останется без таковых же пополнений, без продовольствия, без снарядов и одежды. <…>

Между тем, по моим сведениям, наша железнодорожная сеть в настоящее время в таком состоянии, что к ноябрю она не будет в состоянии подвозить все необходимое для армии, и армия останется без подвоза. <…>

В настоящее время производительность наших заводов, работающих на оборону, понизилась до такой степени, что теперь в круглых цифрах производство главнейших потребностей армии по сравнению с цифрами периода с октября 1916 года по январь 1917-го понизилось таким образом: орудий – на 60%, снарядов – на 60%. <…>

В настоящее время производительность наших заводов, работающих по авиации, понизилась на 80%. Таким образом, если не будут приняты меры самые решительные, то наш воздушный флот, столько принесший для победы, вымрет к весне.

Если будут приняты решительные меры на фронте по оздоровлению армии и для поднятия ее боеспособности, то я полагаю, что разницы между фронтом и тылом относительно суровости необходимого для спасения страны режима не должно быть. Но в одном отношении фронт, непосредственно стоящий перед лицом опасности, должен иметь преимущество: если суждено недоедать, то пусть недоедает тыл, а не фронт. <…>

Я верю в гений русского народа, я верю в разум русского народа, и я верю в спасение страны. Я верю в светлое будущее нашей Родины, и я верю в то, что боеспособность нашей армии, ее былая слава будут восстановлены. Но я заявляю, что времени терять нельзя ни одной минуты. Нужны решимость и твердое, непреклонное проведение намеченных мер».

Из речи Верховного главнокомандующего Лавра Корнилова на Государственном совещании в Москве


Подготовила Раиса Костомарова

«Первая любовь революции»

июля 13, 2017

* При реализации проекта используются средства государственной поддержки, выделенные в качестве гранта в соответствии c распоряжением Президента Российской Федерации от 05.04.2016 № 68-рп и на основании конкурса, проведенного Общероссийской общественной организацией «Российский союз ректоров».

Портрет А.Ф. Керенского. Худ. И.Е. Репин. 1917–1918

Александр Керенский был самым настоящим кумиром российской революции. О том, почему этот человек не смог удержаться на вершине власти, рассказывает автор только что вышедшей книги «Товарищ Керенский», доктор исторических наук Борис КОЛОНИЦКИЙ.

Керенский сделал себе имя как политический адвокат. В дореволюционной России каждое свое выступление в суде он умело превращал в громкую резонансную политическую речь. Февральские дни 1917 года стали его звездным часом: он смог проявить себя не только как талантливый оратор, но и как эффективный организатор. Однако конец его карьеры в итоге оказался не менее стремительным, чем триумф.

«Человек двух миров»

– Насколько велика была популярность Керенского к началу революции?

– В тот момент в Государственной Думе были представлены две левые фракции – трудовиков, которых возглавлял Керенский, и социал-демократов меньшевиков. Лидер последних Николай Чхеидзе был не очень сильным оратором и не самым хорошим актером, что, в общем-то, является частью профессии политика. В отличие от него Керенский любил выступать, умел сконцентрировать на себе интерес и привлечь внимание прессы. Словом, он был самым левым из известных депутатов и самым известным из левых.

Кроме того, не будем забывать, что накануне Февральской революции Керенский занимал очень важную позицию. С одной стороны, являлся членом Государственной Думы, которого защищала депутатская неприкосновенность, и, соответственно, имел ресурсы, связи в элите, а также располагал сведениями особой значимости. С другой стороны, он был в постоянном контакте с нелегальными организациями. Некоторые встречи радикальных левых групп, которые пытались, пусть и безуспешно, создать единый фронт борьбы с самодержавием, проходили у него на квартире. Таким образом, к нему стекалась самая разнообразная информация, он был человеком двух миров, в каждом из которых имел высокий авторитет. 

– Какова была реальная роль Керенского в свержении царского режима?

– Керенский был не последней скрипкой в большом оркестре организаторов революции. Он сделал две важных вещи. Во-первых, в дни восстания ввел солдат в Таврический дворец – резиденцию Государственной Думы, и это значительно изменило саму атмосферу принятия решений в критический момент. Одно дело – чинные заседания, где все прописано, где существует какой-то этикет, где есть регламент и ритуал. И другое – когда по соседству находятся вооруженные взбунтовавшиеся солдаты. Депутаты все больше и больше чувствовали себя не в своей тарелке, зато Керенский как митинговый политик, напротив, все увереннее брал ситуацию в свои руки. И вторая важная вещь, которую он приказал сделать, – арестовать деятелей старого режима.

Это были смелые поступки. Потому что 27 февраля (12 марта) 1917-го на самом деле было еще совершенно неясно, кто в итоге победит. А Керенский, взяв инициативу на себя, заслужил славу вождя революции.

Александр Керенский (второй справа сидит) среди членов фракции трудовиков Четвертой Государственной Думы

– То есть в политической решимости ему не откажешь?

– Мало кто знает о том, что в 1916 году Керенский перенес серьезнейшую операцию. У него был туберкулез почки, и почку вырезали. Накануне Февраля он все еще был в очень плохой форме: ходил с палочкой, лицо серое. Возможно, он вообще предполагал, что человек конченый, что жить ему осталось недолго, а значит, надо успеть сделать нечто значимое. Я вот часто думаю: как бы Керенский себя вел, если бы знал, что доживет до очень преклонного возраста? Стал бы 15 (28) февраля 1917 года произносить речь с оправданием террористических методов борьбы за власть, за которую ему очевидно грозил арест, а императрица Александра Федоровна и вовсе желала, чтобы его повесили? Трудно сказать. Единственное, что можно утверждать точно, – весной 1917-го он торопился жить.

Эффективный министр юстиции

– Интересно, почему в лидеры революции, да и не только революции, но и в конечном итоге Временного правительства, выдвинулся человек без всякого реального опыта управления?

– Смею вас уверить, что у других этого опыта тоже было не очень много, в чем большая трагедия России. В начале ХХ века страна вступила на весьма рискованный путь – перехода от самодержавной монархии к конституционной. Некоторые историки считают даже, что конституционная монархия уже утвердилась, другие это оспаривают. Я же думаю, что без определений данного термина такой спор вести бессмысленно и важно просто констатировать, что страна переживала некий переходный период. В процессе этого перехода в России появились профессиональные политики – члены Государственной Думы. У них была какая-то власть – контроль над частью бюджета, над некоторыми сферами законодательства. Плюс информированность. Плюс влияние на общественное движение.

КЕРЕНСКИЙ ХОТЕЛ ПРЕДОТВРАТИТЬ ГРАЖДАНСКУЮ ВОЙНУ, КОГДА ОНА УЖЕ ФАКТИЧЕСКИ НАЧАЛАСЬ

Но что такое политик? Для него идеальная ситуация – власть без ответственности. Иметь все бонусы и не иметь никаких неприятностей. Это ровно то, что было у депутатов тогдашней Государственной Думы в условиях, когда до ответственного правительства было еще очень далеко. В подобной ситуации легко наращивать свою популярность, критикуя правительство без каких-либо опасений, что потом придется самому за что-то отвечать и самому что-то менять и налаживать. Чем, собственно, и занимались многие депутаты, в том числе Керенский.

Таким образом, если вы не имеете ответственного перед парламентом правительства, вы неизбежно будете иметь более или менее безответственную оппозицию. Я не говорю, что все члены Думы были безответственными людьми. Некоторые из них были очень ответственными и порядочными, но опыта государственного управления у них не было, как не было его и ни у одного министра Временного правительства.

На этом фоне Керенский – министр юстиции в первом составе Временного правительства – представлялся весьма эффективным. Он принимал меры, которые были достаточно популярными, в отношении которых в обществе существовал консенсус, и делал это в принципе успешно.

Действительно, в первые месяцы революции имелся пакет реформ, по поводу которых ни у кого возражения не было, – отмена смертной казни, амнистия, наказание слуг старого режима. Это же не вопрос о войне и мире или вопрос о земле, которые раскалывали страну. Консенсусные решения принимать всегда легко и приятно. Тем более что многие решения Временного правительства приписывались лично Керенскому, потому что он как министр юстиции визировал их наряду с министром-председателем.

– Участие в масонской организации как-то способствовало революционной карьере Керенского?

– Какую-то роль это, конечно, играло. Но тут очень большое поле для спекуляций, потому что мы точно знаем, что всего про масонов мы не знаем. И даже если узнаем, все равно кто-то скажет, что это не вся правда, – это вечная сказка про белого бычка.

Вот, например, петербургский адвокат Александр Гальперн, который был генеральным секретарем ложи «Великий Восток народов России» после Керенского и был при нем управляющим делами Временного правительства, говорил, что именно они «сделали» Керенского, заявлял: «Это наша ответственность». Казалось бы, прямое свидетельство, но я к нему отношусь осторожно. Потому что масоны приглашали в свои ряды не абы кого с улицы, а тех, за кем уже стоял некоторый авторитет. И само по себе объединение, о котором мы ведем речь, не занималось выработкой генеральной линии, обязательной для всех его членов. Нет, вероятнее всего, это был обмен мнениями, зондирование почвы. И неудивительно, что в 1917 году члены этого объединения оказались на разных сторонах политического поля.

Лев Чермак, общественный деятель и известный статистик, писал, что в какой-то момент он подошел к Чхеидзе – председателю Исполкома Петроградского совета рабочих и солдатских депутатов и тоже масону – и напомнил ему об общем масонском прошлом. На что тот сказал, что сейчас уже совершенно другое время, другие доминанты. То есть дал понять, что воспоминания о масонском прошлом в новых обстоятельствах неуместны.

Понимаете, 1917 год – это время массовой политики, время, когда возможности для узких элитных соглашений были весьма ограничены. Время, когда социальные лифты выкидывали наверх совершенно неожиданных людей, а старые комбинации оставались совсем в иных измерениях.

Культ Керенского

Отношение населения к Александру Керенскому в первые месяцы после Февраля по масштабам еще нельзя сопоставлять с установившимися позднее культами Владимира Ленина, Льва Троцкого и уж тем более Иосифа Сталина, однако важнейшие формы прославления «вождя народа» были выработаны уже тогда, в марте-июне 1917 года.

 

«Ни один другой деятель той поры не мог похвастаться таким количеством брошюр, посвященных его биографии. Репутация «народного трибуна», боровшегося со «старым режимом», слава «пророка», провозглашавшего грядущий крах монархии, – все это подтверждало статус вождя. Описывая уникального вождя-спасителя, авторы пропагандистских текстов часто использовали тему «любви», «первой любви» и тему «слияния» вождя и народа.

Здоровье политического лидера объявлялось «всенародным достоянием», а необходимость его беречь – актуальной и всеобщей политической задачей. Министр юстиции воспринимался как уникальный политик, от физического существования, от состояния здоровья которого зависели судьбы страны.

Образы «министра народной правды», «демократического министра» диктовали необходимость использования новой риторики, новых, «демократических» жестов и ритуалов. Своими демократическими манерами, своей демонстративной доступностью и простотой Керенский покорял сердца многих делегатов, фронтовиков и провинциалов, совершающих паломничества в революционную столицу. Их восторженная реакция после встреч с вождем весьма напоминает известные приводимые в советских хрестоматиях описания образцовых крестьян-ходоков, посещавших Ленина.

«Демократический» стиль Керенского копировался революционными активистами, «комитетчиками» разного уровня, которые испытывали влияние его риторики и репрезентационной тактики, – они усердно пожимали руки избирателям, демонстрировали свой аскетизм, облачались в нарочито скромные тужурки.

Эти образы были необычайно важны при создании репутации «народного вождя», а Керенский в силу своих способностей стал политическим вождем людей политизирующихся, «просыпающихся» к политической деятельности».

Из книги Б.И. Колоницкого «»Товарищ Керенский»: антимонархическая революция и формирование культа «вождя народа». Март-июнь 1917 года»

Военный и морской министр Александр Керенский на смотре Царскосельского гарнизона. Июнь 1917 года

«Нужно ли любить премьер-министра?»

– В первые месяцы после Февраля возник буквально культ Керенского. Участвовал ли он сам в его создании?

– Порой Керенский выступал в качестве сценариста, режиссера и главного действующего лица. Я не уверен, что сознательно формировал свой культ, но популярность он любил, к популярности стремился, что называется, чувствовал момент. В этом смысле его роль в создании собственной повсеместной известности очень-очень велика.

– Эта популярность формировалась как-то целенаправленно или это происходило, как говорится, стихийно?

– Противопоставление стихийности и организованности – ложное. Допустим, когда футбольные хулиганы начинают мутузить друг друга, это стихийно или организованно? Иногда, может быть, они утром, попивая пивко, и не думают, что будут участвовать в мордобое, но, с другой стороны, культурно они к этому подготовлены – они знают, как задирать противника, знают речовки, кричалки, обидные прозвища. В ходе революции стихийность и организованность сочетаются примерно так же.

То есть, конечно, у Керенского были какие-то группы поддержки, которые – иногда искренне и бескорыстно, иногда искренне и небескорыстно, иногда неискренне и небескорыстно – занимались формированием его «культа». Это в первую очередь правые эсеры, трудовики.

Однако когда мы говорим о таких материях, как популярность политика, то особенно интересно посмотреть, как и в какой момент к этому подключается рынок, то есть когда люди начинают печатать чьи-то портреты, рассчитывая, что эти портреты купят. Совершенно непонятно, насколько искренен по отношению к объекту этого культа тот или иной торговец, но очевидно, что он точно хочет получить деньги за этот товар. В общем, многие тогда, руководствуясь разными мотивами, способствовали популярности Керенского.

Некоторые мои коллеги используют термин «пиар» в применении к политическим процессам 1917 года. Но я думаю, что это все-таки немножко анахронично, поскольку пиар требует какой-то обратной связи, социологических исследований, то есть определенной научной базы. В тот момент речь об этом еще не шла.

– Можем ли мы говорить о каких-то источниках этого культа, о каких-то образцах в рамках нашей культуры?

– Культурная генеалогия – это очень сложно. На мой взгляд, сыграла свою роль традиция российского революционного подполья, созданная еще народовольцами, – культ вождей, героев, мучеников революционного движения, культ борцов за свободу. Я вижу также русскую традицию почитания вождей армии. И когда смыкаются образы борца за свободу и вождя армии, тут-то революционный культ, видимо, и зарождается.

Мне кажется, что в скрытой форме на возникновение культа Керенского повлияла и монархическая традиция. Британский посол в России Джордж Бьюкенен вспоминал, что в дни революции какой-то русский солдат якобы заметил: «Да, нам нужна республика, но во главе ее должен стоять хороший царь». Думаю, эти слова в какой-то мере отражают реальность: весной 1917 года жители России оказались в совершенно новом для себя политическом мире, для которого еще не было придумано названия. И дело тут даже не в новых терминах. И в эмоциональном отношении представление об этом мире не было сформировано.

Действительно, «хорошего царя», допустим, нужно любить. А нужно ли любить премьер-министра? Или достаточно просто уважать? Тогда сразу другой вопрос: можно ли уважать главу государства и в то же время шутить над ним? Можно ли рисовать на него карикатуры? И так далее. Неясно было, с чего начинать и на каком уровне заканчивать сакрализацию.

Александр Керенский на фронте накануне июньского наступления русской армии. 1917 год

БЕЛОЕ ДВИЖЕНИЕ НАЧИНАЛОСЬ С ИДЕИ СКИНУТЬ БОЛЬШЕВИКОВ, КОТОРЫХ СЧИТАЛИ ЛИШЬ АГЕНТАМИ НЕМЦЕВ, ЧТОБЫ ПОТОМ ВМЕСТЕ С СОЮЗНИКАМИ ВОЕВАТЬ ДАЛЬШЕ, ДО ПОЛНОЙ ПОБЕДЫ В МИРОВОЙ ВОЙНЕ

На двух стульях

– На какие силы опирался Керенский, кого он представлял как политический лидер?

– Это очень интересный вопрос, потому что, с одной стороны, собственной политической базы у него не было. За ним не стояла какая-либо сильная политическая партия со своей машиной, ибо трудовики, которых Керенский представлял в Государственной Думе, скорее являлись не очень крупной интеллигентской группой. После Февраля он заявил о принадлежности к партии эсеров, а это, наоборот, была огромная сила, численность которой, по некоторым оценкам, доходила до миллиона человек. Однако Керенский, хоть и был для многих самым известным эсером, в то же время внутри партии выступал в значительной мере маргиналом, его не избрали даже в Центральный комитет, что, конечно, обернулось большим скандалом.

С другой стороны, все это работало ему в плюс, потому что в 1917 году партийность зачастую воспринималась с негативным оттенком. Многие неофиты политической жизни считали, что у партий эгоистические интересы, а «мы должны жить интересами всего народа». Коалиция, которая сложилась после Февраля и как-то просуществовала до Октября, – это коалиция умеренных социалистов и либералов, поддерживаемых частью бизнеса и частью генералитета. И действенность этого соглашения зависела от того, как умеренные социалисты смогут договориться с осколками старой элиты. При этом Керенский был как раз посередине.

Можно, безусловно, сказать, что он сидел на двух стульях. Хотя вообще-то на двух стульях иногда удается довольно удобно устроиться, если их из-под тебя не вытаскивают. И если продолжить метафору, то Керенский эти стулья вовремя под собой сдвигал, то есть воспроизводил эту коалицию, снова и снова, что требовало немалых, честно говоря, способностей. Я не знаю, рефлексировал ли он по этому поводу или просто действовал как политическое животное, опираясь исключительно на интуицию, но ему было ясно одно: вне этой коалиции у него нет силы. Он человек коалиции.

– У него была собственная программа?

– Его программа – это Республика, в которую Керенский верил как в заклинание. Такая же наивная вера, как вера в демократию в эпоху перестройки: мол, демократия, а также права, свободы, самоуправление – универсальный ключ к решению всех проблем. В этом смысле Керенский – республиканско-либеральный политик. Социализма в нем было немного, хотя про социализм он тоже говорил.

Но вопрос программы – это вопрос о стратегии, а Керенский – тактик. Что на самом деле не так уж и плохо, ведь в политике часто тактика бывает важнее стратегии. «Движение – все, конечная цель – ничто», как утверждал не без оснований немецкий социалист и политический философ Эдуард Бернштейн. Тактика видоизменяет стратегические задачи. В этом не было большой проблемы.

Между тем тактика Керенского, как мы уже отмечали, постоянно заключалась в создании максимально широкой коалиции. Например, в годы Первой мировой он старался объединить (и иногда ему это удавалось) в противодействии существующему режиму и сторонников, и противников войны. Одним он говорил, что для того, чтобы кончить войну, нужно свергнуть режим, другим (иногда он и сам в это искренне верил) – что победа в войне невозможна при режиме, который тогда считали предательским. После Февраля Керенский пытался создать коалицию на почве революционного оборончества: сейчас мы обороняем страну от германского империализма, а значит, нужно на этом договориться и примириться.

Его же собственная политическая задача состояла в том, чтобы довести страну до Учредительного собрания, а там, полагал он, как-то все устроится, поскольку демократия и республика – Керенский был в этом уверен – сами собой решат все проблемы, ибо воля народа священна.

Но на каком-то этапе отсутствие проработанной программы реформ и проверенной команды все-таки стало для него минусом.

Возьмем Ленина, чей опыт в большой политике к тому времени был весьма внушительным. Через него прошли сотни, если не тысячи партийцев разного калибра, он знал их профессиональные, личные качества, то есть имел пул людей, из которых мог подбирать кадры.

У Керенского же был немножко другой кадровый состав под рукой. Это представители радикальной интеллигенции, в первую очередь из Петербурга, хорошо знакомые между собой. Отметим, не политическая партия, где многое уже переговорено, где не раз уже возникали конфликты, где каждый знал друг другу цену. Для задач Министерства юстиции этого круга было достаточно: у Керенского была довольно спетая компания так называемой «молодой адвокатуры» с репутацией политических защитников. Но даже ставкой на этих людей он сразу несколько оскорбил сословие прокуроров и судейских. И не исключено, что в перспективе и там возникли бы какие-то проблемы.

Что уж говорить о министре-председателе Керенском, которому нужно было решать сразу тысячи мелких и крупных вопросов, каждый из которых таил в себе бездонное море возможностей для конфронтации и раскола.

Главная ошибка Керенского

Кстати, о Ленине. Еще «бабушка русской революции» Екатерина Брешко-Брешковская считала, что Керенскому стоило просто «убрать» Ленина и это сразу решило бы множество проблем. На ваш взгляд, то, что он этого не сделал, было политической ошибкой?

– Большая победа советской историографии и советской пропаганды – это лениноцентризм, присутствующий и в современной науке. Несомненное их достижение состоит в том, что видение революции антикоммунистами по структуре повторяет взгляд коммунистов. Я называю это «партийностью второй степени». Действительно, что было бы, если бы Ленину упал на голову кирпич где-то там в сентябре, а Льва Троцкого, для чистоты эксперимента, переехал бы трамвай в начале октября? Что-то изменилось бы? Думаю, это несколько наивный подход.

Понимаете, конфликт между Петроградским советом рабочих и солдатских депутатов и Временным правительством был запрограммирован. Ну конечно, без сильных руководителей у Петросовета было бы меньше шансов, лидеры – это всегда очень важно. Но конфликт-то был институциональный, а не связанный с позицией лично Ленина. Вот вам и ответ на вопрос.

Александр Керенский участвует в молебне о победе. Июнь 1917 года

– То есть если бы не было Ленина…

– …могла бы сложиться такая ситуация, что наверх вытолкнуло бы кого-то другого, даже Льва Каменева и Григория Зиновьева с их умеренной позицией.

На мой взгляд, после дела главнокомандующего Лавра Корнилова механизм гражданской войны был уже запущен. Ленин и многие большевики (хотя и не все, потому что большевики были очень разные – психологически, культурно, политически) оказались готовы пойти на гражданскую войну: одни – чтобы прекратить войну мировую, а другие, как Ленин, – чтобы устроить мировую революцию.

Но и такие люди, как генерал Корнилов, готовы были пойти на гражданскую войну, на «маленькую и победоносную», как им казалось, во имя того, чтобы продолжать участвовать в мировой войне. Ведь Белое движение начиналось с идеи скинуть большевиков, которых считали лишь агентами немцев, чтобы вместе с союзниками воевать дальше, а потом насладиться плодами победы.

Керенского называли «русским Бонапартом», но в некоторых отношениях он мне больше напоминает Авраама Линкольна в Америке. Линкольн-то вообще был очень циничный политик: сколачивал коалиции, старался держать максимально широкий фронт, иногда обещая одно одним, противоположное другим. Но когда он понимал, что конфликт неизбежен, говорил: о’кей, гражданская война, значит, гражданская война, так тому и быть.

– А Керенский так не смог?

– А Керенский хотел предотвратить гражданскую войну, когда она уже фактически началась. В этом и заключалась его политическая ошибка. Он пошел наперекор стихии, и стихия смела его со своего пути.


Беседовал Дмитрий Пирин

«Благородный боец свободы»

июля 13, 2017

В 1917 году в числе многих горячих поклонников Александра Керенского оказались братья Владимир и Василий Немировичи-Данченко.

Выступление Керенского во время его визита на Черноморский флот. Севастополь, 1917 год

Для выражения своих восторженных чувств оба – и известный режиссер, и не менее известный в то время писатель – выбрали газету «Русское слово». С практической точки зрения это был грамотный ход: после Февральской революции газета стала одним из самых популярных московских изданий, ее тираж превышал миллион экземпляров. Таким образом, восторги братьев Немировичей-Данченко в адрес Керенского дошли до самой широкой аудитории.

3 (16) мая 1917 года было опубликовано открытое письмо в поддержку Керенского, направленное от лица основателей Московского Художественного театра Владимира Немировича-Данченко (1858–1943) и Константина Станиславского (1863–1938), а также «всего артистического персонала, рабочих, служащих и администрации» театра. А в конце того же месяца, 30 мая (12 июня), увидела свет заметка писателя Василия Немировича-Данченко (1847–1936), также посвященная будущему премьер-министру России. Заметка вышла под вполне нейтральным заголовком «Керенский (Профиль)». Впрочем, за внешней нейтральностью заголовка скрывалось не менее яростное, чем в открытом письме, любование тогдашним кумиром.

Открытое письмо Московского Художественного театра

Речь, произнесенная вами перед делегатами фронта 29-го апреля, потрясает душу всего коллектива Московского Художественного театра. Мы не можем найти слов, выражающих глубочайшее волнение, охватившее нас при чтении вашей речи. Она поднимает из самых глубин души все, что есть в ней наиболее благородного, наиболее человечного, наиболее гражданского, – слезы умиления и скорби, восторг великой радости и преклонение перед силой правды вашего вдохновенного сердца и вашего проникновенного разума.

Когда вы говорите о ваших товарищах – членах Временного правительства, нет достаточно ярких слов благодарности за то, что вы своим властным голосом внушаете гражданам России оценить по достоинству этих страстотерпцев, этих чистых людей, составляющих гордость России, самоотверженно отдающих свои жизни до последней капли истекающих сил на благо родины, на завоевания революции, на счастье демократии.

Когда крик вашей наболевшей, скорбной души призывает взбушевавшиеся страсти к высшей духовной дисциплине, к той прекрасной свободе, которая вместе с даром широких прав предъявляет и требования тяжелой ответственности, тогда в вашем лице перед нами воплощается идеал свободного гражданина, какого душа человечества лелеет на протяжении веков, а поэты и художники мира передают из поколения в поколение. Тогда мы переживаем то великое счастье, в котором сливаются воедино гражданин и художник.

И когда вы с тоской восклицаете: «Мне жаль, что я не умер два месяца назад», нам хочется послать вам не только наши слезы, наше умиление, наш привет, но и нашу горячую веру в то, что ваш благородный, самоотверженный пафос не потонет в вихре гибельной смуты, что силы правящих и мудрость русского гения победят гражданскую разруху, что чудесные мечты обратятся в действительность и венцом вашей жизни будет прекрасное, гордое величие России.

3 (16) мая 1917 года

Керенский (Профиль)

Керенский не только сам горит – он зажигает все кругом священным огнем своего восторга. Слушая его, чувствуешь, что все ваши нервы потянулись к нему и связались с его нервами в один узел. Вам кажется, что это говорите вы сами, что в зале, в театре, на площади нет Керенского, а это вы перед толпой, властитель ее мыслей и чувств. У нее и у вас одно сердце, и оно сейчас широко, как мир, и, как он, прекрасно. Сказал и ушел Керенский. Спросите себя: сколько времени он говорил? Час или три минуты? По совести, вы ответить не в силах. Потому что время и пространство исчезли. Их не было. Они вернулись только сейчас.

Он красноречив? Нет. Часто его фразы не подают руки одна другой через беспорядочные и неожиданные паузы. Захватывающий его порыв заставляет перескакивать от одной идеи к другой, которые ярким калейдоскопом, со страшной быстротой вращаются в его воображении. Иногда ему некогда схватить эти вспышки магния. И он сам жмурится перед ними. Случаются периоды незаконченные. Он бросил мысль. Ему некогда продолжать ее. Наплывают другие, которых нельзя упустить. Но все равно вы поняли, а за отделкой он не гонится. Бывают повторения, когда вдруг оборвется нить и новый факел еще не вспыхнул во мраке. Полное отсутствие рисунка и задуманности. Но в каждом звуке бьются учащенные, сильные пульсы… Иногда до боли, отражающиеся судорогой на его лице. Какому рисунку, какой схеме поддастся взрывчатое полымя пожара, – а тут ведь перед нами раскрывается вулкан и в кажущейся неправильности, без ритма и последовательности, выбрасывает снопы всесожжигающего огня. Лицо его, такое обыкновенное, серое, часто замученное, утомленное, делается прекрасным и завоевывает, потому что на нем сквозь багровые отсветы убийственных анафем вдруг мелькнет детская улыбка, трогательное выражение всепрощающих глаз.

Василий Иванович Немирович-Данченко

И, уловив это, вы понимаете, что один из вождей революции – он мог и должен был отказаться от самого страшного ее оружия – смертной казни. Он свято верит в человека, поэтому и человек верит ему. Он любит благородство, ищет его и находит в каждой душе, и каждая душа делается чище, открываясь его призыву. Это рукопожатие душ, столь сильное, что в нем задохнутся всякая подозрительность, сомнение, колебания и вы очертя голову пойдете за ним, куда бы он вас ни повел.

Ему несносна всякая преграда между ним и слушателем. Он хочет быть весь перед вами, с головы до ног, чтобы его от аудитории отделял только воздух, сплошь пропитанный его и вашими обоюдными излучениями невидимых, но могущественных токов. Поэтому он знать не хочет кафедры, трибуны, стола. Он выйдет из-за кафедры, вскочит на стол, и, когда оттуда протянет к вам руки, – нервный, гибкий, пламенный, весь в трепете охватившего его молитвенного восторга, – вам кажется, что он касается вас, берет этими руками и неудержимо влечет к себе.

Вы спросите: это талант? Нет, больше таланта! Темперамент? Нет, выше темперамента. Это, повторяю, неукротимая и ненасытная вера в вечную и всемогущую правду свободы. Безумие мученического преклонения перед ее священными обетованиями. Порыв такого стремительного центробежного чувства, который равен только молнии, если бы у молнии были мысль и сознание, куда надо ударить и что поразить. Такой экстаз возносится порою к царству смерти, и только она одна может поставить к нему красную точку.

Вы идете за ним, потому что ни на минуту не усомнитесь: если он зовет вас на подвиг, то и сам будет впереди, принимая на свою впалую грудь, узкие и слабые плечи все удары недобитого чудовища злобной стари. Послушайте, когда он говорит о врагах свободы, вытягивая вверх хилую руку. Вам чудятся в ней снопы таких молний, от которых невольно жмуришься. А его проклятия трусам и малодушным? Они выжигают в тайниках души зародыши подлости и предательства. Иногда, как последний удар, он заносит над вами: «Все слова сказаны, наступило время великой кары», – и вы понимаете, что он поднимет любую палицу, как бы она тяжела ни была, чтобы разбить железный череп реакции.

На единоборство со стоглавой, ядовитой гадиной он выходит за прикованный к утесу порабощенный народ. За этого сермяжного Прометея он померялся бы с Зевсовым орлом, но, победив, не растерзал бы его, а тоже отдал свободе. «Живи!»

И в этом его великая слабость.

Будь он беспощаден, я бы его называл щитом раскрепощенной России.

Кто-то в его облике подсмотрел черты Наполеона.

Какое оскорбление самоотверженному трибуну свободы! Самодовольный корсиканец, воспользовавшийся ею как цоколем для своего личного величия, этот коренастый и холодный бухгалтер переворота, подсчитавший его в свою пользу, и Керенский! Наполеон раз вышел на Аркольский мост. Это было экзаменом будущему императору. Он сдал его блестяще, чтобы потом уже не повторять таких опытов. Керенский всю свою политическую жизнь стоит на Аркольском мосту, и, если бы такой Наполеон попался ему в руки, он, наверное, запер бы гениального хищника в застенок Петропавловской крепости…

Константин Сергеевич Станиславский и Владимир Иванович Немирович-Данченко / РИА Новости

Благородному бойцу свободы не грезятся короны и горностаевые мантии. Его широкой душе тесно в этих пышностях народной муки. Он отдает себя всего, требуя взамен такого же самоотверженного подъема для обездоленного отечества. Он не щадит себя. Изумляешься, где он, тщедушный, измученный, ломкий физически, как тростник, берет неисчерпаемую силу для работы, которой не выдержал бы любой атлет!..

Да, Керенские умирают за свободу, но не взнуздывают ее под свое седло… Они – ее знаменосцы, а не палачи.

Трибун, а не кондотьер.

И да будет стыдно тем, которые в его облике подсмотрели черты Наполеона.

Вас. Немирович-Данченко

30 мая (12 июня) 1917 года


Подготовила Варвара Рудакова

Революционеры на обочине

июля 13, 2017

* При реализации проекта используются средства государственной поддержки, выделенные в качестве гранта в соответствии c распоряжением Президента Российской Федерации от 05.04.2016 № 68-рп и на основании конкурса, проведенного Общероссийской общественной организацией «Российский союз ректоров».

Среди множества документов из личного фонда Керенского, хранящихся в Государственном архиве РФ, есть большой портрет бывшего главы Временного правительства. На картине, написанной в 1923 году, запечатлен усталый, без былого лоска, кажущийся пожилым близорукий человек с книгой в руках.

 Портрет А.Ф. Керенского. Худ. С.А. Мако. 1923 / ТАСС

Картина оказалась в архиве (тогда он назывался ЦГАОР – Центральный государственный архив Октябрьской революции) в 1946 году. Она попала туда из Русского культурно-исторического музея в Праге. Почти семь десятилетий полотно не извлекалось из хранилища, пока в 2011-м в Государственном историческом музее не начали готовить выставку «Избранники Клио. Перед судом истории», на которой решено было представить произведения, посвященные знаковым персонам прошлого. Именно тогда заграничный портрет Александра Керенского впервые стал достоянием широкой публики. Но кто и при каких обстоятельствах его написал?

Некто Сергей Мако

На обороте холста, если очень тщательно его рассматривать, можно прочитать автограф художника: «Сергей Мако…». Поэтому долгие годы автором картины считался Сергей Маковский (1877–1962). Однако совсем недавно эту атрибуцию пришлось пересмотреть.

Дело в том, что Сергей Маковский, будучи сыном известного художника Константина Маковского (1839–1915) и племянником еще более знаменитого живописца-передвижника Владимира Маковского (1846–1920), сам в руки кисть не брал и прославился исключительно как поэт, художественный критик, теоретик искусства, мемуарист. Однажды блистательный портретист Юрий Анненков спросил Сергея Константиновича, почему тот не последовал примеру отца и дяди и не сделался живописцем. «Отличавшийся весьма тонким остроумием, Маковский тотчас же ответил мне с иронической улыбкой, – вспоминал Анненков, – что когда три художника носят одну и ту же фамилию, то никто, кроме специалистов, не может разобрать – или запомнить, – кем именно из них написана та или иная картина».

Так кто же тогда автор портрета Керенского 1923 года? Кто этот загадочный Сергей Мако? Поиск привел к неожиданному результату. В одном из справочников сохранились сведения о русском художнике австрийского происхождения Иосифе (Эдуарде) Мако, в конце XIX века переехавшем в Томск. Его сын Александр и внук Сергей также были живописцами. Сергей, после революции ставший Сержем, поскольку ему пришлось покинуть Россию, путешествовал по Европе и довольно долго жил в Праге, где его работы пользовались успехом и где он принял живейшее участие в жизни эмигрантской общины и основал художественное объединение «Скифы». В материалах об истории создания картинной галереи Русского культурно-исторического музея в Праге обнаружились данные, что Серж Мако передал в дар еще только формировавшейся коллекции три портрета – Александра Керенского, Екатерины Брешко-Брешковской и Григория Мусатова, а также несколько рисунков к рассказам Михаила Зощенко и Исаака Бабеля. Более того, произведения Мако стали первыми в собрании музея.

Выяснилось, что портрет Керенского кисти Мако был парным: вместе с ним художник написал и портрет заказчицы этой работы – известной революционерки Екатерины Константиновны Брешко-Брешковской (1844–1934). Вторая картина сегодня тоже хранится в Государственном архиве РФ, но в личном фонде Брешко-Брешковской: полотно с ее изображением попало в ЦГАОР из Праги точно так же, как и портрет Керенского. Холст подписан еще более лаконично: «С. Мак…», в связи с чем на протяжении десятилетий картина числилась как работа с неустановленным авторством. С 1946 года, то есть с момента переезда в Москву, и до последнего времени полотно, на котором запечатлена «бабушка русской революции», как еще при жизни прозвали Брешко-Брешковскую, практически не извлекалось на свет и, судя по листу использования, не привлекало внимания исследователей. В наши дни эта картина, когда-то варварски содранная с подрамника, с осыпающейся краской и свернутая в рулон, находится в крайне плохом состоянии.

Что же касается установленного теперь автора этих работ – Сергея Мако, родившегося в 1885 году в Санкт-Петербурге, то большую часть жизни он провел во Франции, неоднократно выставлялся в Париже, Лондоне, Марселе и других европейских городах. В Ницце Мако открыл свою художественную школу. Его картины и рисунки, созданные в разных жанрах и отличающиеся необычной экспрессивной манерой, до сих пор встречаются на аукционах. Умер он в небольшом городке на Лазурном Берегу в 1953 году.

Пять фактов о Керенском

Друзья с детства

Александр Керенский и Владимир Ульянов (Ленин) не просто родились в одном городе – их отцы чуть ли не каждый день общались по службе и дружили домами. Федор Михайлович Керенский (1837–1912) был директором мужской гимназии в Симбирске в то самое время, когда Илья Николаевич Ульянов (1831–1886) служил инспектором, а потом и директором народных училищ Симбирской губернии. Однако разница в возрасте между их сыновьями была слишком велика, чтобы называть их друзьями детства: Владимир был на 11 лет старше Александра. В одном из эмигрантских интервью Александр Керенский упомянул, что у него остались смутные детские воспоминания о земляке, хотя это свидетельство некоторые историки и относят на счет фантазии журналиста. Достоверно же известно, что в качестве преподавателя логики Керенский-старший поставил будущему вождю мирового пролетариата единственную четверку в отличный аттестат. При этом как директор гимназии он дал Владимиру блестящую рекомендацию для поступления в Казанский университет. Эта характеристика тем ценнее, что была выдана выпускнику гимназии вскоре после казни его старшего брата – Александра Ульянова.

 

Старинный русский город Керенск

Если бы русская история пошла иным путем, то исторический Симбирск, возможно, носил бы имя не Ульянова, а Керенского. Впрочем, город Керенск на карте России к тому времени уже существовал: он был основан на исходе 30-х годов XVII века как засечная крепость от набегов ногайцев у слияния рек Керенка и Вад, что в районе Пензы. «Наша фамилия, как и название соответствующего города, происходит от имени реки Керенки, – писал Александр Керенский в воспоминаниях, указывая еще и на правильное произношение своей фамилии: – Ударение делается на первом слоге, а не на втором, как это часто делают у нас в России и за границей». После победы большевиков Керенску досталось за вражеского «тезку»: сначала губернские власти настояли на его разжаловании в село, а в 1940-м ни в чем не повинное поселение переименовали в Вадинск. Близкое знакомство с семьей создателя Советского государства не помогло и родственникам Александра Керенского: его младший брат Федор был убит в Ташкенте в 1918 году, а старшая сестра Елена казнена по приговору тройки НКВД в Оренбурге в 1938-м.

 

Премьер без почки

Широкую известность Александру Керенскому принесла работа в качестве председателя общественной комиссии по расследованию Ленского расстрела в 1912 году. Не связанный необходимостью точно проверять факты, он сделал себе имя громкими статьями, которые едва ли не ежедневно отправлял в центральные газеты с приисков на Лене, куда прибыли члены комиссии. Но и цена, которую ему пришлось заплатить за славу обличителя режима, оказалась велика. Полученная в Сибири простуда обернулась тяжелыми последствиями для здоровья. В 1916-м – меньше чем за год до революции, сделавшей его знаменитым, – в одной из клиник Финляндии ему была удалена почка. Несколько месяцев после операции он не мог вести активной общественной деятельности, но сразу после Февраля 1917-го этот факт его биографии, как ни странно, поспособствовал росту его популярности. Журналисты наперебой восхищались неустанной энергией человека, жизнь которого, как тогда считалось, все еще оставалась под угрозой. В итоге же Керенский дожил до 89 лет и стал рекордсменом по продолжительности жизни среди людей, когда-либо правивших Россией. За год до смерти он без проблем перенес трансатлантический перелет, но во время одной из регулярных прогулок упал и получил перелом тазовых костей. Керенский отказался от приема лекарств и тем самым добровольно обрек себя на смерть.

 

Вольный каменщик

Керенский вспоминал, что получил предложение присоединиться к одной из масонских организаций в 1912 году, сразу после избрания в Государственную Думу. Он утверждал, что принял его только «после серьезных размышлений». Так будущий глава Временного правительства вошел в состав ложи «Великий Восток народов России». Современные исследователи считают, что это общество, хотя оно и было полулегальным и имело отчетливо конспиративный характер, сильно отличалось от классических образцов организаций масонского движения. В ложе практически отсутствовал религиозно-ритуальный элемент, и ее собрания больше напоминали интеллектуальный клуб по интересам. Так или иначе, но масонами тогда были многие влиятельные общественные деятели, включая будущего министра финансов Временного правительства кадета Николая Некрасова и первого председателя Петроградского совета рабочих и солдатских депутатов меньшевика Николая Чхеидзе. После двухдневного конвента летом 1916 года Керенский был избран генеральным секретарем «Великого Востока» и, по некоторым предположениям, мог продолжать исполнять эти обязанности и в начале 1917 года.

 

Не сбегал в женском платье

Последний выход Керенского. Кукрыниксы

Пожалуй, самая расхожая легенда, связанная с Керенским, гласит, что он бежал от большевистской революции в женском платье. Согласно начальной версии, бежал из Гатчинского дворца, где укрылся после захвата власти большевиками; согласно более поздней – сразу из Зимнего. Этот миф служил кривым зеркалом той апологетики, которая возникла сразу после Февраля, когда Керенского регулярно называли «первой любовью революции». Самого бывшего министра-председателя Временного правительства сложившийся о нем послеоктябрьский миф возмущал настолько, что, по воспоминаниям журналистов, и десятилетия спустя он в начале интервью мог воскликнуть: «Ну скажите, скажите им, что я не переодевался в женскую одежду!» Тем не менее кое-какие основания для появления легенды об этом маскараде все-таки были. Из Петрограда Керенский уезжал еще вполне спокойно, не скрываясь, а вот из Гатчины вынужден был отбывать в спешке, опасаясь расправы толпы. И вот тогда ему пришлось в целях конспирации переодеться, правда не в женскую одежду, а в матросскую форму. Впрочем, трусом Керенского в любом случае не назовешь: в январе 1918 года он тайно, под угрозой преследования со стороны большевиков, прибыл в Петроград, чтобы выступить в Учредительном собрании. Но эсеровская партия сочла эту идею неуместной, и его выступление так и не состоялось.

«Бабушка» приехала

Екатерина Брешко-Брешковская известна как одна из основательниц партии социалистов-революционеров (эсеров) и идеологов ее Боевой организации. Пропаганда террора, в котором Брешко-Брешковская видела не преступление, а подвиг во имя народа, сопровождала ее выступления на протяжении всей революционной деятельности, за что она заплатила полной мерой. Из отпущенных ей 90 лет более 30 революционерка провела в тюрьмах, на каторге и в сибирской ссылке (1874–1896 годы, из них три года – в одиночке Петропавловской крепости; 1907–1917 годы).

Лично не осуществив ни одного террористического акта, Брешко-Брешковская побудила к их совершению множество молодых, романтически настроенных социалистов-революционеров. Она была уверена, что для достижения благих целей хороши любые средства.

Но почему «бабушка русской революции» заказала портрет бывшего министра-председателя Временного правительства?

Они познакомились в далеком 1912 году. К тому времени уже известный адвокат, Александр Керенский занимался изучением дела о расстреле рабочих на Ленских приисках. В Сибири он и встретил Брешко-Брешковскую, которая отбывала там очередную ссылку. Впоследствии она вспоминала: «Виделись мы недолго, но дружба наша закрепилась навсегда».

Портрет Е.К. Брешко-Брешковской. Худ. С.А. Мако. 1923

ТРУДНО СЕБЕ ПРЕДСТАВИТЬ, ЧТО ЭТА ПОЖИЛАЯ ЖЕНЩИНА С ТЕПЛЫМ И СПОКОЙНЫМ ВЗГЛЯДОМ ДО КОНЦА СВОИХ ДНЕЙ ОСТАВАЛАСЬ ЖЕСТКИМ И ФАНАТИЧНЫМ ПРОТИВНИКОМ СОВЕТСКОЙ ВЛАСТИ

После Февраля 1917-го, войдя в состав Временного правительства, Керенский распорядился, чтобы возвращение 73-летней каторжанки в Петроград стало по-царски триумфальным.

Выходивший в России в 1917 году журнал «Искры» писал: «4 марта в Минусинске к «бабушке» лично явились товарищ прокурора и местный исправник объявить распоряжение министра юстиции А.Ф. Керенского об ее освобождении и оказании содействия выезду в Россию предоставлением к ее услугам лица для оказания помощи в пути, если она этого пожелает, а также для выражения личного приветствия г. министра. Городская дума в полном составе явилась на квартиру к уезжающей в Петроград «бабушке русской революции» Е.К. Брешко-Брешковской, чтобы выразить ей приветствие от всего городского населения и пожелание счастливого пути. Проводы носили небывалый в Минусинске характер. Квартира и двор «бабушки» были переполнены провожающими. На проводы явились буквально все местные жители. «Бабушка» тронулась в путь под звуки революционного гимна, подхваченного всеми провожавшими».

Всюду по пути в столицу на железнодорожных станциях, где останавливался поезд, ее спецвагон встречали под звучание оркестра, с построением воинских частей. Устраивались митинги, произносились речи о наступившей свободе и неоценимом вкладе Брешко-Брешковской в революцию, на встречу с ней приходили толпы людей со знаменами.

«В местах, где я могла остановиться лишь ненадолго, – вспоминала она, – крестьяне и священники, согласно древнему обычаю, устраивали благодарственный молебен в мою честь. <…> В промышленных центрах меня везли по городу с эскортом из сотен тысяч рабочих. Они окружали меня так тесно, что я могла вести с ними долгие разговоры. Нередко в мой вагон приходили депутации с приветственным адресом. Зачастую эти люди спешили ко мне из железнодорожных мастерских, все черные и покрытые потом. Я целый месяц ехала через Енисейск, Томск, Пермь и всю Европейскую Россию и могу засвидетельствовать, что за все это время не слышала ни одного грубого слова и не видела ни одного злобного лица. Русские люди пребывали в благоговейном настроении, будучи уверены, что на землю наконец пришла справедливость».

В апреле 1917 года Брешко-Брешковская прибыла в столицу, где, как она писала, ее «так дружелюбно и ласково встретил Александр Федорович Керенский, уже обремененный громкой ответственностью, но всегда ровный, всегда справедливый, беспристрастный к недругам и к друзьям». «В Петрограде он поселил меня в своей квартире, и мы вместе ожидали прибытия на родину то одного, то другого изгнанника… Керенский встречал лично всех возвращавшихся борцов. В них он видел новые силы, готовые и впредь служить своему народу, готовые отдаться его возрождению так же искренно, бескорыстно, как сам это делал», – отмечала Брешко-Брешковская.

«Потопить большевиков на баржах»

Бывшую ссыльную чествовали министры Временного правительства, гласные Городской думы, члены Петроградского совета рабочих и солдатских депутатов. Керенский называл ее «ближайшим водителем по духу», и Брешко-Брешковская отвечала тем же, провозгласив его «достойнейшим из достойнейших граждан земли Русской», «гражданином, спасшим Россию». Ей были оказаны поистине монаршие почести: по распоряжению Керенского ее поселили в одной из комнат Зимнего дворца, хотя в недавнюю резиденцию императора министр не взял даже свою семью. По легенде, Брешко-Брешковская ушла из Зимнего дворца только в октябре 1917-го – с последними отступавшими юнкерами и женским батальоном смерти.

С первых же дней пребывания в Петрограде она начала работать, по ее собственному выражению, «как упряжной вол». Брешко-Брешковская принимала в Зимнем посетителей, возглавляла издательство, призывала девушек поступить на службу в женские батальоны смерти, ездила по стране и энергично агитировала за Керенского. Когда на III съезде эсеров его кандидатуру забаллотировали на выборах в Центральный комитет, в знак протеста «бабушка русской революции» сама вышла из состава ЦК. Она звала Керенского Сашей, была его своеобразной политической музой и вплоть до своей кончины поддерживала с ним самые добрые отношения.

Глядя на ее портрет работы Сергея Мако, выполненный в голубых тонах, трудно себе представить, что эта пожилая, умудренная жизнью женщина с теплым и спокойным взглядом по-прежнему считала террор одним из действенных инструментов завоевания свободы. До конца своих дней она оставалась жестким и фанатичным противником советской власти. В воспоминаниях основательница Боевой организации эсеров не раз укоряла Керенского за то, что он, будучи главой Временного правительства, не смог «взять Ленина». Брешко-Брешковская (как и сам Керенский) была убеждена, что большевизм не имеет ничего общего с социализмом, что он в действительности представляет собой «первобытный капитализм», характеризующийся тяжелейшими, худшими формами эксплуатации рабочего класса.

Русский писатель-эмигрант Роман Гуль в воспоминаниях о Керенском и Брешко-Брешковской писал: «Она говорила Саше, что он должен арестовать головку большевиков, как предателей, посадить их на баржи и потопить. «Я говорила ему: «Возьми Ленина!» А он не хотел, все хотел по закону. Разве это было возможно тогда? И разве можно так управлять людьми?.. Посадить бы их на баржи с пробками, вывезти в море – и пробки открыть. Иначе ничего не сделаешь. Это как звери дикие, как змеи – их можно и должно уничтожить. Страшное это дело, но необходимое и неизбежное»»…

В 1918 году Брешко-Брешковская оказалась в Сибири с частями Чехословацкого корпуса и вскоре уехала из России навсегда. В эмиграции она не прекращала активную деятельность: собирала средства для борьбы с большевиками, публиковала антибольшевистские статьи в эмигрантской прессе. Бескомпромиссная революционерка поселилась в Чехословакии, жила в Подкарпатской Руси, которая ей больше напоминала Россию, чем столичная Прага. Брешко-Брешковская много писала для газеты «Дни», которую редактировал Керенский и с которой сотрудничали также Зинаида Гиппиус, Дмитрий Мережковский, Константин Бальмонт, Иван Бунин, Иван Шмелев и другие известные русские эмигранты. В последние годы жизни она почти ослепла, близких узнавала по голосу или на ощупь, но сохраняла ясный ум.

В НАЧАЛЕ МАРТА 1917-ГО МИНИСТР ЮСТИЦИИ КЕРЕНСКИЙ РАСПОРЯДИЛСЯ, ЧТОБЫ ВОЗВРАЩЕНИЕ БРЕШКО-БРЕШКОВСКОЙ ИЗ СИБИРСКОЙ ССЫЛКИ СТАЛО ПО-ЦАРСКИ ТРИУМФАЛЬНЫМ

Незадолго до ее смерти Александр Куприн написал: «Эта старенькая социалистка глубоко верит в Бога, умильно зовет людей к дружбе, любви и братству. Но до сих пор борьба со старым режимом окружена в ее глазах ореолом величия и мученичества».

Умерла Брешко-Брешковская в сентябре 1934 года в местечке Хвалы Горни Почернице под Прагой (сегодня это район чешской столицы), куда, уже тяжело болея, переехала к своим друзьям – супругам Архангельским, тоже бывшим каторжанам-народовольцам. Похороны оплатило правительство Чехословакии. Керенский специально приехал на проводы русской революционерки в последний путь и произнес проникновенную речь. На траурной церемонии присутствовали члены правительства Чехословакии, а венок на свежую могилу от имени президента Томаша Масарика возложила его дочь Алиса – феминистка, лично знавшая Брешко-Брешковскую.

При погребении прозвучал знаменитый похоронный марш «Вы жертвою пали в борьбе роковой…». Примечательно, что эта песня, популярная среди народников на заре их движения, впервые легально исполнялась на похоронах первых жертв Февральской революции на Марсовом поле в марте 1917 года.

Керенский пережил Брешко-Брешковскую почти на 36 лет, он скончался в июне 1970 года в Нью-Йорке.


Вячеслав Тарбеев

«Ни шагу назад!»

июля 13, 2017

75 лет назад, 28 июля 1942 года, Иосиф Сталин подписал один из самых драматических документов периода Великой Отечественной войны – знаменитый приказ № 227.

 

Приказ появился не на пустом месте: к тому моменту сразу несколько наступательных операций Красной армии потерпели неудачу. Катастрофой завершилось Харьковское сражение, после восьмимесячной героической обороны пал Севастополь. 24 июля 1942 года советские войска оставили Ростов-на-Дону. Стратегическая инициатива на советско-германском фронте вновь перешла к гитлеровцам. Немцы рвались к Кавказу и Волге…

«Население теряет веру в Красную армию»

Утрата Ростова-на-Дону стала последней каплей, переполнившей чашу терпения Верховного главнокомандующего. В отличие от сухих и лаконичных директив военного времени сталинский приказ № 227 начинался гневной тирадой: «Враг бросает на фронт все новые силы и, не считаясь с большими для него потерями, лезет вперед, рвется в глубь Советского Союза, захватывает новые районы, опустошает и разоряет наши города и села, насилует, грабит и убивает советское население. Бои идут в районе Воронежа, на Дону, на юге у ворот Северного Кавказа. Немецкие оккупанты рвутся к Сталинграду, к Волге и хотят любой ценой захватить Кубань, Северный Кавказ с их нефтяными и хлебными богатствами. <…> Часть войск Южного фронта, идя за паникерами, оставила Ростов и Новочеркасск без серьезного сопротивления и без приказа Москвы, покрыв свои знамена позором.

Население нашей страны, с любовью и уважением относящееся к Красной армии, начинает разочаровываться в ней, теряет веру в Красную армию, а многие из них проклинают Красную армию за то, что она отдает наш народ под ярмо немецких угнетателей, а сама утекает на восток».

Умолчав о собственных ошибках и просчетах, Сталин прямо дал понять советским военнослужащим, что не все из них выполняют долг защитников Родины. И в этом он был прав. В то время как одни бойцы, проявляя стойкость и мужество, до последней возможности сдерживали натиск врага, другие отступали, сея панику и создавая угрозу окружения оборонявшихся частей.

В начале июля 1942 года командир 141-й стрелковой дивизии полковник Яков Тетушкин писал секретарю ЦК ВКП(б) Георгию Маленкову: «Ни одной организованно отступающей части я не видел на фронте от Воронежа на юг до г. Коротояк. Это были отдельные группки бойцов всех родов оружия, следовавшие, как правило, без оружия, часто даже без обуви, имея при себе вещевые мешки и котелок. Попутно они (не все, конечно) отбирали продовольствие у наших тыловых армейских учреждений и автомашины». Размышляя о причинах происходящего, полковник заключал: «У нас не хватает жесткой дисциплины, чтобы наверняка обеспечить успех в бою, чтобы никто не смел бросить свое место в окопе в любой обстановке. <…> Все, что мы имеем сейчас (уставы, положения), – этого не достигают…»

Приказ № 227 был призван исправить сложившуюся ситуацию.

«В прорыв идут штрафные батальоны»

Сталин потребовал учиться «ликвидировать отступательные настроения в войсках» на опыте врага. Немцы во время своего зимнего отступления для восстановления дисциплины «сформировали более 100 штрафных рот из бойцов, провинившихся в нарушении дисциплины по трусости или неустойчивости, поставили их на опасные участки фронта».

Руководитель Страны Советов пошел тем же путем. Его приказ обязывал из проявивших трусость средних и старших командиров и политработников сформировать на каждом фронте от одного до трех (смотря по обстановке) штрафных батальонов по 800 человек, а в составе армий – от пяти до десяти штрафных рот из младших командиров и рядовых, до 200 человек в каждой. Штрафников следовало ставить «на более трудные участки фронта, чтобы дать им возможность искупить кровью свои преступления против Родины». Срок пребывания в таких подразделениях не должен был превышать трех месяцев.

Причины, по которым военнослужащие попадали в штрафные подразделения, были разными: несанкционированное отступление, дезертирство, опоздание из отпуска, самовольные отлучки, неисполнение приказа, нарушение уставных правил караульной службы, утеря документов, проматывание и кража военного имущества, оскорбление начальника, драки, воровство, мародерство, злостное хулиганство, симуляция болезни и т. д.

СТАЛИН ТРЕБОВАЛ СТАВИТЬ ШТРАФНИКОВ «НА БОЛЕЕ ТРУДНЫЕ УЧАСТКИ ФРОНТА, ЧТОБЫ ДАТЬ ИМ ВОЗМОЖНОСТЬ ИСКУПИТЬ КРОВЬЮ СВОИ ПРЕСТУПЛЕНИЯ ПРОТИВ РОДИНЫ»

В августе 1943 года по пути в офицерский резерв армии, располагавшийся в городе Шахты, Михаил Шевлягин вместе с Александром Поповым и Наполеоном Матевосяном заехал в Ростов-на-Дону. «Водоворот мирной жизни в сочетании с хорошей погодой захватил и нас – трех офицеров-фронтовиков. Время было, и мы решили немного отдохнуть. Молодые ростовчанки наперебой приглашали на танцы. Их можно было понять – в течение семи месяцев они жили под оккупантами, в постоянном страхе быть угнанными в Германию на принудительные работы. Во время одного из вечеров нас задержал военный патруль, проверил документы и без каких-либо объяснений препроводил на гарнизонную гауптвахту, где мы просидели два дня. Что происходило в эти дни за железной дверью, мы не знали, нас ни о чем не спрашивали, никаких объяснений не требовали. Лишь на третьи сутки дежурный по гарнизону объявил: за опоздание на три дня с прибытием в офицерский резерв приказом по Ростовскому гарнизону направляемся в 76-й отдельный штрафной батальон Южного фронта сроком на один месяц», – много лет спустя вспоминал Михаил Шевлягин.

Фотокорреспондент «Известий» Дмитрий Бальтерманц попал в штрафбат после того, как в газете вместо фотографии подбитых немецких танков по ошибке был помещен его снимок подбитых советских боевых машин. Офицер связи 52-й гвардейской танковой бригады лейтенант Золотухин был наказан за то, что в июне 1944-го потерял пакет с секретными документами. Военинженер 3-го ранга Семен Басов угодил в штрафбат после побега из немецкого плена. Среди штрафников хватало тех, кто имел основания сетовать на несправедливость выпавшей им доли. Так, в штрафники подчас попадали за незначительные проступки – пререкания или опоздание в строй.

Проштрафившиеся и временно разжалованные офицеры (от младшего лейтенанта до полковника) направлялись в штрафные батальоны, а рядовой и сержантский состав – в штрафные роты. В штрафных ротах оказывались только те бывшие средние и старшие командиры, которых военный трибунал лишал воинского звания.

«Это уже не блеф, а вранье»

Все штрафники независимо от того, какое воинское звание они носили до направления в штрафную часть, были разжалованы или нет, воевали на положении штрафных рядовых и назывались бойцами-переменниками. По-видимому, об этом не знали создатели печально известного телесериала «Штрафбат» – сценарист Эдуард Володарский и режиссер Николай Досталь. Их герой Василий Твердохлебов, будучи штрафником, носил капитанское звание. «Никогда командирами штрафных частей не назначались штрафники! Это уже не блеф, а безответственное вранье», – возмущенно отреагировал на эту «находку» кинематографистов Ефим Гольбрайх, служивший заместителем командира 163-й отдельной штрафной роты 51-й армии.

Подполковник в отставке Тарасенко, осужденный военным трибуналом в декабре 1944 года, утверждал, что процесс «адаптации» в штрафбате был до предела простым. «Офицерскую шинель заменили на солдатскую б/у, вместо сапог – ботинки с обмотками, вместо офицерских погон – солдатские. В казарме – двухъярусные нары без постельных принадлежностей», – рассказывал он.

Плакат «Бей насмерть!». Худ. Н.Н. Жуков. 1942

Разница между штрафными и остальными частями Красной армии состояла в том, что личный состав штрафных батальонов и рот подразделялся на переменный (собственно штрафники) и постоянный командно-начальствующий, который был чист перед законом. Полковник в отставке Александр Пыльцын, воевавший командиром взвода и роты в 8-м отдельном штрафном батальоне 1-го Белорусского фронта, пишет: «У комбата… было два общих заместителя, начальник штаба и замполит (подполковники), а также помощник по снабжению; у начальника штаба – четыре помощника (ПНШ-1, 2, 3, 4) – майоры. В каждой роте было по 200 и более бойцов, и роты эти по своему составу соответствовали обычному стрелковому батальону. Таким образом, по численному составу штрафбат приближался к стрелковому полку».

Недостатка в желающих командовать штрафные подразделения не испытывали. Там было меньше мелочного контроля. Постоянному составу штрафных подразделений сроки выслуги в званиях были сокращены наполовину, а оклад денежного содержания повышен. При назначении пенсии месяц службы в штрафной части засчитывался за полгода. Герой Советского Союза писатель Владимир Карпов свидетельствовал: «Назначение на штрафную роту или штрафной батальон считалось удачным, потому что там воинское звание присваивалось на одну ступеньку выше».

Создатели «Штрафбата» изобразили штрафников бандой голодранцев, а не частью регулярной армии, бойцы которой находятся на довольствии. В действительности, как заметил Герой Советского Союза генерал армии Петр Лащенко, «штрафные роты и батальоны, если не усложнять, – те же роты и батальоны, только поставленные на наиболее тяжелые участки фронта». Хотя в ходе долгой войны в условиях бездорожья у штрафных подразделений, как и у всех, возникали проблемы с продовольствием, оружием, боеприпасами. Особенно когда они оказывались за линией фронта, на территории противника.

Основаниями для освобождения лиц, отбывавших наказание в штрафных подразделениях, являлись: окончание срока наказания; боевое отличие; тяжелое или средней тяжести ранение, требовавшее госпитализации.

Поскольку одним из оснований было ранение, случались самострелы. Бывший командир взвода 322-й отдельной армейской штрафной роты 28-й армии Михаил Ключко рассказывал: «…стреляли через буханку хлеба. Чтоб не было видно ожога, потому что в лазарете обязательно проверяли: ранение или самострел».

Особо отличившихся в бою штрафников представляли к наградам. А главное, приказ № 227 давал человеку шанс максимум за три месяца стереть пятно со своей биографии. «Всех погибших в бою переменников посмертно реабилитировали, судимость (в случае, если они были направлены в штрафную часть военным трибуналом) снималась. Их семьям назначалась пенсия в размере, определявшемся окладом денежного содержания по должности, которую погибший занимал перед направлением в штрафную часть», – пишет историк Юрий Рубцов.

ВСЕГО ЗА ГОДЫ ВОЙНЫ В ШТРАФНЫЕ ПОДРАЗДЕЛЕНИЯ БЫЛО НАПРАВЛЕНО 427 910 СОЛДАТ И ОФИЦЕРОВ, ЧТО СОСТАВЛЯЛО 1,24% ОТ ОБЩЕГО ЧИСЛА ВОЕННОСЛУЖАЩИХ

Советские автоматчики в уличном бою в Воронеже. Июль 1942 года

Он же приводит данные о численности штрафных подразделений: «В соответствии с Перечнем № 33 стрелковых частей и подразделений (отдельных батальонов, рот, отрядов) действующей армии, составленным Генеральным штабом ВС СССР в начале 1960-х годов, их общее количество было 65 отдельных штрафных батальонов (ОШБ) и 1048 отдельных штрафных рот (ОШР), причем это число не оставалось постоянным и уже с 1943 года стало снижаться. Новейшие подсчеты, позволившие исключить двойной учет одних и тех же формирований, дают еще меньшую цифру – 38 ОШБ и 516 ОШР».

В 1942 году в составе таких подразделений числилось 24 993 человека, в 1943-м – 177 694, в 1944-м – 143 457, в 1945-м – 81 766. Всего в них было направлено 427 910 солдат и офицеров, что составляло 1,24% от общего числа военнослужащих. Статистика доказывает абсурдность мифа о решающей роли штрафников в победе в войне.

Оборона Крыма, 8 мая – 3 июля 1942 года

8 мая 1942 года немецкие войска под командованием генерал-полковника Эриха фон Манштейна перешли в наступление на Керченском полуострове, одновременно высадив десант в 15 км северо-восточнее Феодосии. В результате наступления и ударов авиации взаимодействие между советскими армиями и внутри них было нарушено. Командующий Крымским фронтом генерал-лейтенант Дмитрий Козлов и представитель Ставки Верховного главнокомандования, начальник Главного политуправления Красной армии, армейский комиссар 1-го ранга Лев Мехлис не смогли организовать оборону. Немцы отрезали 47-ю и 51-ю армии на севере Керченского полуострова и прижали их к побережью Сиваша. Уже 20 мая противник взял под контроль весь полуостров. Часть советских войск была эвакуирована на Северный Кавказ. Потери Крымского фронта составили 176 566 человек, 3476 орудий и минометов, 400 самолетов, 347 танков.

Утрата Керченского полуострова поставила в крайне тяжелое положение Севастополь. 28 июня пал Инкерман, на следующий день гитлеровцы прорвали оборону в районе Сапун-горы и получили возможность вести прицельный огонь по городу и его защитникам. 3 июля вышел приказ Верховного главнокомандования об оставлении советскими войсками после героической 250-дневной обороны города Севастополя. В плен попали 95 тыс. солдат и офицеров.

 

Харьковское сражение, 12–29 мая 1942 года

Целью наступательной операции войск Юго-Западного и Южного фронтов, которыми командовали соответственно маршал Советского Союза Семен Тимошенко и генерал-лейтенант Родион Малиновский, являлся разгром харьковской группировки противника. В свою очередь, немцы планировали ликвидировать неудобный для них Барвенковский выступ (возникший в результате Барвенковско-Лозовской операции Красной армии) в ходе наступательной операции «Фредерикус I». Первые три дня наступления Юго-Западного фронта из района Барвенковского выступа на Харьков были успешными: 12–14 мая 1942 года войска продвинулись на 25–50 км.

Однако командование фронтом лишь 17 мая ввело в сражение танковые корпуса и вторые эшелоны армий. К этому времени противник не только организовал прочную оборону, но и сам в тот же день перешел в наступление. 23 мая 1-я танковая группа генерал-полковника Эвальда фон Клейста и 6-я армия генерал-полковника Фридриха Паулюса встретились в районе Глазуновки (17 км юго-западнее Балаклеи), замкнув в кольцо окружения крупную группировку советских войск. Из «котла» вырвались 27 тыс. человек. Потери составили 277 190 солдат и офицеров (из них 170 958 безвозвратно), 2026 орудий, 1249 танков. Погибли заместитель командующего Юго-Западным фронтом генерал-лейтенант Федор Костенко, генерал-лейтенанты Авксентий Городнянский и Кузьма Подлас, генерал-майоры Андрей Анисов, Федор Маляров, Леонид Бобкин, Даниил Егоров, Филипп Матыкин, Заки Кутлин и другие. После катастрофы под Харьковом обстановка на южном крыле советско-германского фронта резко ухудшилась.

Заградительные отряды

Приказ № 227 также предписывал сформировать в каждой армии по три-пять хорошо вооруженных заградительных отрядов – по 200 человек в каждом. Ставить эти отряды надлежало «в непосредственном тылу неустойчивых дивизий и обязать их в случае паники и беспорядочного отхода частей дивизии расстреливать на месте паникеров и трусов и тем помочь честным бойцам дивизий выполнить свой долг перед Родиной».

Со времен перестройки стал тиражироваться образ заградотрядовца, тенью маячащего за спинами штрафников и при первой возможности палящего по ним. На самом же деле штрафные подразделения и заградотряды решали разные задачи, их пути пересекались редко.

«Будни» заградотрядов отражены в документах. В докладной записке Особого отдела НКВД Донского фронта от 17 февраля 1943 года «О работе особорганов по борьбе с трусами и паникерами в частях Донского фронта за период с 1 октября 1942 года по 1 февраля 1943 года», направленной в Управление особых отделов НКВД СССР, приводились такие факты: «16 октября 1942 года, во время контратаки противника, группа красноармейцев 781 и 124 стр. дивизий, в количестве 30 человек, проявила трусость и в панике начала бежать с поля боя, увлекая за собой других военнослужащих.

Находившийся на этом участке [так в тексте. – О. Н.] армейский заградотряд 21 армии силою оружия ликвидировал панику и восстановил прежнее положение.

19 ноября 1942 года, в период наступления частей 293 стр. дивизии, при контратаке противника, два минометных взвода 1306 СП вместе с командирами взводов мл. лейтенантами Богатыревым и Егоровым без приказа командования оставили занимаемый рубеж и в панике, бросая оружие, начали бежать с поля боя.

Находившийся на этом участке взвод автоматчиков армейского заградотряда остановил бегущих и, расстреляв двух паникеров перед строем, возвратил остальных на прежние рубежи, после чего они успешно продвигались вперед».

Заградотряды были призваны не допускать самовольного отхода частей с занимаемых позиций, способствовали наведению порядка и возвращению военнослужащих на передовую. А когда противник прорывал фронт, они сами вставали на его пути.

Командующий 5-й ударной армией Николай Берзарин (справа) вручает звезду Героя Советского Союза командиру 123-й штрафной роты Зие Буниятову / ТАСС

Постскриптум

Вот уже много лет либеральные историки и журналисты критикуют сталинский приказ № 227. Однако сами фронтовики оценивали его более сдержанно.

Генерал Петр Лащенко подчеркивал, что паника опасна своей заразительностью и «даже один паникер может загубить целую роту, а то и батальон». «Мы восприняли приказ 227 как управу на паникеров и шкурников, маловеров и тех, для кого собственная жизнь дороже судьбы своего народа, своих родных и близких, пославших их на фронт… Когда пришел приказ 227, части нашей 60-й армии отбивались от врага под Воронежем. Обстановка была сверхтяжелая. Что говорить, полстраны захватил враг. <…> Приказ прозвучал для всех нас тем набатным сигналом, в котором было одно – отступать некуда, ни шагу назад, иначе погубим себя и Родину. Именно это, я бы сказал – главное в приказе, и было воспринято сердцем и разумом. Как бы то ни было, но фронт стабилизировался по центральной улице Воронежа», – вспоминал Лащенко.

Красноармеец 1034-го стрелкового полка Найман сетовал: «Если бы этот приказ был издан в начале июня, наша дивизия не оказалась бы в Сталинградской области, а крепко дралась бы за Украину».

Воевавший в 293-й стрелковой дивизии минометчик Мансур Абдулин писал в мемуарах: «Он [приказ № 227. – О. Н.] сработал как избавление от неуверенности, и мы остановились. Остановились все дружно. Остановился солдат, убежденный, что и сосед остановился. Встали насмерть все вместе, зная, что никто уже не бросится бежать. Приказ оказался сильным оружием солдат – психологическим».

Общий итог подвел представитель самой гуманной профессии, военврач полкового медицинского пункта 15-й гвардейской стрелковой дивизии Хандомиров: «Приказ очень хороший, и если бы он вышел раньше, то, наверное бы, не было таких безобразий, которые пришлось нам пережить…»

К словам участников войны трудно что-то добавить.

ПРИКАЗ НАРОДНОГО КОМИССАРА ОБОРОНЫ СОЮЗА ССР № 227

  

28 июля 1942 г.                                                                                      г. Москва

Враг бросает на фронт все новые силы и, не считаясь с большими для него потерями, лезет вперед, рвется в глубь Советского Союза, захватывает новые районы, опустошает и разоряет наши города и села, насилует, грабит и убивает советское население. Бои идут в районе Воронежа, на Дону, на юге у ворот Северного Кавказа. Немецкие оккупанты рвутся к Сталинграду, к Волге и хотят любой ценой захватить Кубань, Северный Кавказ с их нефтяными и хлебными богатствами. Враг уже захватил Ворошиловград, Старобельск, Россошь, Купянск, Валуйки, Новочеркасск, Ростов-на-Дону, половину Воронежа. Часть войск Южного фронта, идя за паникерами, оставила Ростов и Новочеркасск без серьезного сопротивления и без приказа Москвы, покрыв свои знамена позором.

Население нашей страны, с любовью и уважением относящееся к Красной армии, начинает разочаровываться в ней, теряет веру в Красную армию, а многие из них проклинают Красную армию за то, что она отдает наш народ под ярмо немецких угнетателей, а сама утекает на восток.

Некоторые неумные люди на фронте утешают себя разговорами о том, что мы можем и дальше отступать на восток, так как у нас много территории, много земли, много населения и что хлеба у нас всегда будет в избытке. Этим они хотят оправдать свое позорное поведение на фронтах. Но такие разговоры являются насквозь фальшивыми и лживыми, выгодными лишь нашим врагам.

Каждый командир, красноармеец и политработник должны понять, что наши средства небезграничны. Территория Советского государства – это не пустыня, а люди – рабочие, крестьяне, интеллигенция, наши отцы, матери, жены, братья, дети. Территория СССР, которую захватил и стремится захватить враг, – это хлеб и другие продукты для армии и тыла, металл и топливо для промышленности, фабрики, заводы, снабжающие армию вооружением и боеприпасами, железные дороги. После потери Украины, Белоруссии, Прибалтики, Донбасса и других областей у нас стало намного меньше территории, стало быть, стало намного меньше людей, хлеба, металла, заводов, фабрик. Мы потеряли более 70 миллионов населения, более 800 миллионов пудов хлеба в год и более 10 миллионов тонн металла в год. У нас нет уже теперь преобладания над немцами ни в людских резервах, ни в запасах хлеба. Отступать дальше – значит загубить себя и загубить вместе с тем нашу Родину. Каждый новый клочок оставленной нами территории будет всемерно усиливать врага и всемерно ослаблять нашу оборону, нашу Родину.

Поэтому надо в корне пресекать разговоры о том, что мы имеем возможность без конца отступать, что у нас много территории, страна наша велика и богата, населения много, хлеба всегда будет в избытке. Такие разговоры являются лживыми и вредными, они ослабляют нас и усиливают врага, ибо, если не прекратим отступления, останемся без хлеба, без топлива, без металла, без сырья, без фабрик и заводов, без железных дорог.

Из этого следует, что пора кончить отступление.

Ни шагу назад! Таким теперь должен быть наш главный призыв.

Надо упорно, до последней капли крови защищать каждую позицию, каждый метр советской территории, цепляться за каждый клочок советской земли и отстаивать его до последней возможности.

Наша Родина переживает тяжелые дни. Мы должны остановить, а затем отбросить и разгромить врага, чего бы это нам ни стоило. Немцы не так сильны, как это кажется паникерам. Они напрягают последние силы. Выдержать их удар сейчас, в ближайшие несколько месяцев – это значит обеспечить за нами победу.

Можем ли выдержать удар, а потом и отбросить врага на запад? Да, можем, ибо наши фабрики и заводы в тылу работают теперь прекрасно и наш фронт получает все больше и больше самолетов, танков, артиллерии, минометов.

Чего же у нас не хватает?

Не хватает порядка и дисциплины в ротах, батальонах, полках, дивизиях, в танковых частях, в авиаэскадрильях. В этом теперь наш главный недостаток. Мы должны установить в нашей армии строжайший порядок и железную дисциплину, если мы хотим спасти положение и отстоять нашу Родину.

Нельзя терпеть дальше командиров, комиссаров, политработников, части и соединения которых самовольно оставляют боевые позиции. Нельзя терпеть дальше, когда командиры, комиссары, политработники допускают, чтобы несколько паникеров определяли положение на поле боя, чтобы они увлекали в отступление других бойцов и открывали фронт врагу.

Паникеры и трусы должны истребляться на месте.

Отныне железным законом дисциплины для каждого командира, красноармейца, политработника должно являться требование – ни шагу назад без приказа высшего командования.

Командиры роты, батальона, полка, дивизии, соответствующие комиссары и политработники, отступающие с боевой позиции без приказа свыше, являются предателями Родины. С такими командирами и политработниками и поступать надо как с предателями Родины.

Таков призыв нашей Родины.

Выполнить этот приказ – значит отстоять нашу землю, спасти Родину, истребить и победить ненавистного врага.

<…>

Приказ прочесть во всех ротах, эскадронах, батареях, эскадрильях, командах, штабах.

Народный комиссар обороны                                            И. СТАЛИН


Олег Назаров,
доктор исторических наук

ЧТО ПОЧИТАТЬ?

kiga_chto_pochitat

ПЫЛЬЦЫН А.В. Штрафной удар, или Как офицерский штрафбат дошел до Берлина. М., 2007
РУБЦОВ Ю.В. Новая книга о штрафбатах. М., 2010

«Ради дружбы, ради братства»

июля 13, 2017

Летом 1957 года Москва принимала Всемирный фестиваль молодежи и студентов. Этот форум стал важнейшей вехой хрущевской оттепели: он по-новому представил Советский Союз всему остальному миру, обозначив на некоторое время падение «железного занавеса».

 РИА Новости

Первый такой фестиваль прошел в 1947 году в Праге – столице социалистической Чехословакии, затем фестивальную эстафету каждые два года принимали столицы других стран соцлагеря – Будапешт, Берлин, Бухарест и Варшава. С каждым новым молодежным форумом росло число его участников. Московский фестиваль 1957 года стал самым массовым за всю историю этого движения.

Дети разных народов

Для самих советских людей, живших в условиях «железного занавеса», фестиваль оказался своеобразным окном в мир, ведь прошло всего четыре года после смерти Иосифа Сталина. Никогда в Москву не приезжало столько иностранцев всех мастей и цветов кожи. В эти дни улицы столицы СССР были запружены людьми, говорившими на разных языках, но тем не менее хорошо понимавшими друг друга. Тысячи участников фестиваля свободно, без всякого контроля и сопровождения, разгуливали по городу. Последний раз столько зарубежных «гостей» Москва видела в 1944 году, когда через нее гнали пленных немцев.

Но в этот раз гостей ждали, да еще как! Стихийно образовывались круги общения: люди, случайно встретившиеся на улице Горького, на Моховой, на Охотном Ряду или на ВДНХ, вступали в оживленные беседы. На две недели Москва погрузилась в эйфорию дружбы между народами. Добавим самое главное обстоятельство: этому общению никто не препятствовал.

Большая часть советских людей никогда ранее в глаза не видела темнокожих посланцев Африки и Америки, разодетых в непривычные яркие национальные наряды и увешанных бусами. Представление об их жизни складывалось по известным каждому школьнику книгам «Хижина дяди Тома» и «Приключения Тома Сойера», а также по карикатурам Кукрыниксов, направленным на борьбу с колониальными режимами и поддержку национально-освободительных движений. А тут они свалились на голову будто инопланетяне – и совсем не изможденные, а радостные и веселые. Москвичи встречали делегатов как родных, проявляя легендарное русское гостеприимство, приглашали их к себе домой, за столы, угощали чем Бог послал, но прежде всего, конечно, чаем…

Впрочем, это привело и к некоторым сложностям при открытии фестиваля. По заранее утвержденному плану рано утром 28 июля колонны делегатов должны были двинуться от ВДНХ по проспекту Мира и далее проследовать по Садовому кольцу до Зубовской площади, а оттуда – по Пироговке до Лужников. Но радушие москвичей, желавших лично побрататься чуть ли не с каждым иностранцем, застопорило этот громадный поток людей. Вся столица вышла на улицы. Дети разных народов сомкнулись в общем порыве дружелюбия. Впервые увидевшие друг друга люди обнимались, целовались, протягивали друг другу руки.

28 июля 1957 года вся столица вышла на улицы, чтобы приветствовать гостей фестиваля / ТАСС

Грузовики, Генштаб и Фурцева

На старых фотографиях видно, что праздничная колонна состояла не только из одних автобусов – участников фестиваля везли и в открытых кузовах грузовиков. А все потому, что автобусов не хватило.

«С грузовиками, – рассказывал сын тогдашнего лидера страны Сергей Хрущев, – при подготовке фестиваля вышла типичная для раннего послесталинского периода незадача. Все они, колхозные и работавшие в промышленности, числились в мобилизационном резерве армии. В любой момент грузовой транспорт могли призвать на военную службу, а потому красили машины в защитный зеленый цвет. Организаторы фестиваля сочли такое цветовое однообразие не очень подходящим, попросили раскрасить грузовики в веселые тона. Не тут-то было. Зеленая краска предписывалась утвержденной правительством директивой Генштаба, и только он мог ее изменить. Написали письмо начальнику Генштаба маршалу Соколовскому. Он вроде бы и не возражал, но задал вопрос: кто и за чей счет после фестиваля перекрасит «транспортные средства» в нормальный зеленый цвет? Фестивальщики ответить не смогли, а без этого маршал своего согласия не давал. Руководители комсомола обратились к Хрущеву, иной управы на военных в стране не было. Вопрос решился одномоментно и не на время фестиваля, а навсегда. Эра зеленых, постоянно готовых к бою, грузовиков закончилась. После 1957 года цвета окраски грузовиков больше не диктовались мобилизационным предписанием».

Торжественное открытие VI Всемирного фестиваля молодежи и студентов состоялось на стадионе в Лужниках

Грузовики раскрасили в яркие цвета эмблемы фестиваля – ромашки с желтым, коричневым, зеленым, голубым и оранжевым лепестками. Скамейки смастерили из свежеструганных досок. И никто не пожаловался, что, мол, жестко сидеть, даже наоборот, это демонстрировало демократичность царившей вокруг обстановки.

А на часах уже 11 утра, до открытия на стадионе в Лужниках оставался один час. Фестивальная колонна еще не вышла на Садовое. Что же делать? Московская милиция оказалась беспомощна в такой ситуации. Пришлось вмешаться в дело лично Екатерине Фурцевой, первому секретарю Московского горкома КПСС. Она поехала в штаб фестиваля на Зубовской площади. Прежде всего Фурцева попросила Бориса Поюровского (в будущем маститого театрального критика, а тогда совсем еще молодого сотрудника фестивальной дирекции) объявить через репродукторы, висевшие на каждом столбе, что открытие задерживается. При этом она подчеркнула, какими словами людям надо объяснить происходящее: «Москва ждала дорогих гостей, всему миру известно наше гостеприимство, но открытие задерживается, так как на улицы вышли все москвичи от мала до велика. И мы счастливы и рады, что так случилось».

Кроме того, первый секретарь горкома приняла меры, чтобы избежать давки. Печальные последствия прощания со Сталиным в марте 1953 года, когда погибли сотни людей, были памятны тогда многим. Фурцева предложила разделить колонну: одну часть потока направить по будущему Комсомольскому проспекту (его так назовут в 1958-м), а другую – по Фрунзенской набережной. Так и сделали. Фурцева до тех пор не уехала из штаба, пока не убедилась, что колонны без происшествий добрались до Лужников. Она, единственная женщина в компании мужчин-руководителей, не теряя выдержки и обаяния, ни на кого не крича и не топая ногами, смогла спасти фестиваль от провала.

Делегация ФРГ на церемонии открытия фестиваля / РИА Новости

Вслед за Пабло Пикассо

Во время торжественного открытия фестиваля, проходившего на стадионе в Лужниках, состоялся красочный парад делегаций из разных стран. В небо с одной из трибун было запущено 25 тыс. голубей. Это Пабло Пикассо придумал символ Фестиваля молодежи и студентов – Голубя мира.

К запуску голубей в Москве готовились заранее, взяли на учет всех голубятников, дабы к празднику вырастить десятки тысяч пернатых. Например, на заводе «Каучук» соорудили огромную голубятню, с центральным отоплением и горячей водой. Развернулось соревнование между голубятниками: кто сможет подготовить к молодежному форуму больше птиц. «Накануне фестиваля кто-то из его организаторов, уже успевший побывать в Париже и Риме, предложил развести голубей и в Москве. Первые голуби на площади перед Моссоветом выглядели такой же диковинкой, как африканские негры или мексиканская румба. За их покоем и неприкосновенностью бдительно следили московские милиционеры», – вспоминал Сергей Хрущев.

РИА Новости

СИМВОЛ ФЕСТИВАЛЯ МОЛОДЕЖИ И СТУДЕНТОВ – ГОЛУБЯ МИРА – ПРИДУМАЛ ПАБЛО ПИКАССО. ВО ВРЕМЯ ОТКРЫТИЯ ФЕСТИВАЛЯ В МОСКВЕ В НЕБО С ТРИБУНЫ СТАДИОНА ВЗЛЕТЕЛО 25 ТЫСЯЧ ГОЛУБЕЙ

Программа фестиваля оказалась чрезвычайно насыщенной: массовый митинг «За мир и дружбу!» на Манежной площади; конкурсы, творческие и спортивные состязания и даже свой международный кинофестиваль, на который привезли фильмы о молодежи из самых разных стран – Италии, Франции, Японии (одну из золотых медалей получила кинокартина «Высота» с Николаем Рыбниковым в главной роли).

В Центральный парк культуры и отдыха имени М. Горького на время фестиваля отменили входные билеты. В парковых павильонах организовали показ работ молодых художников из 36 стран. Чего там только не было – сюрреализм, абстракционизм, экспрессионизм, формализм. В одном из трех павильонов устроили что-то вроде мастерской, где каждый желающий мог наблюдать за процессом творчества художников. Один такой, из американцев, расположил прямо на полу большой холст, принес ведра с краской и стал «рисовать» – кистью ее разбрызгивать. Увидевшие это москвичи обомлели. Они-то привыкли к иной оценке подобного процесса, трактуемого как банальное хулиганство.

В рамках фестиваля был проведен и международный туристический слет: специальный поезд доставил на озеро Селигер свыше 300 человек из более чем двух десятков стран. Делегаты ночевали в палатках, пели песни, водили хороводы вокруг огромного костра дружбы.

VI Всемирный фестиваль молодежи и студентов открылся 28 июля и продолжался две недели, до 11 августа 1957 года. Его гостями стало свыше 34 тыс. человек из 131 страны. Это необычное для СССР мероприятие, проходившее под лозунгом «За мир и дружбу», привлекло в Москву молодых людей – приверженцев левых и социалистических идей со всей планеты.

«За мир, солидарность и социальную справедливость, мы боремся против империализма – уважая наше прошлое, мы строим наше будущее!» – таков лозунг XIX Всемирного фестиваля молодежи и студентов, который пройдет с 14 по 22 октября 2017 года в Москве и Сочи.

Проспект Мира

Но как продемонстрировать и многим москвичам, и гостям столицы все то лучшее, что привезли на фестиваль? Для этого придумали необычный ход: организовали на Москве-реке водное шоу, для чего от Крымского моста до метромоста в Лужниках на воде разместили гигантские плоты, на которых должны были пройти выступления хоров и танцевальных ансамблей из разных стран. В общей сложности в этом грандиозном празднике с фейерверками и салютом приняло участие до 100 тыс. человек.

Экипаж пассажирского речного судна «Ракета» с гостями фестиваля. Август 1957 года

Делегатов фестиваля катали на «Ракете» – пассажирском речном судне на подводных крыльях. Производство крылатых теплоходов началось в 1957 году, и «Ракету-1» привел из Горького (ныне Нижний Новгород) лично ее конструктор Ростислав Алексеев прямо к фестивалю. Первый секретарь ЦК КПСС Никита Хрущев сам ее обкатал, после чего разрешил возить на ней зарубежных гостей.

Немало новых примет появилось в Москве в связи с международным праздником молодежи и студентов. Так, по случаю фестиваля 1-ю Мещанскую улицу и продолжавшие ее шоссе переименовали в проспект Мира. А на севере столицы заложили парк Дружбы, в создании которого – посадке саженцев – участвовало более 5 тыс. человек! Изюминкой парка стала роскошная цветочная клумба в виде фестивального знака – огромной ромашки. Мало кто знал, что цветы накануне были высажены молодыми московскими архитекторами прямо в горшках (так спешили порадовать гостей!). Позже, уже в 1964 году, рядом с парком пролегла Фестивальная улица. Кстати, последняя сталинская высотка – гостиница «Украина» – также достраивалась оперативными темпами именно к фестивалю, как и стадион в Лужниках, к которому теперь можно было добраться на метро от «Парка культуры»: станции «Спортивная» и «Фрунзенская» открылись 1 мая 1957 года.

А сколько товаров с фестивальной символикой появилось в продаже – разноцветные шейные платки, конфеты «Фестивальные», шоколадки, печенье и, разумеется, значки, которыми многие москвичи спешили обменяться с иностранцами. Отдельные смелые граждане собрали в эти дни неплохую коллекцию значков с разных континентов планеты. А у кого-то дома до сих пор хранится в качестве семейной реликвии железная банка из-под того печенья.

На улицах Москвы навели парадную чистоту, витрины магазинов вымыли до блеска, заменили ламповые фонари новыми, более экономичными и яркими ртутными, смонтировали подсветку главных зданий. В рейс отправились новые троллейбусы повышенной комфортности СВАРЗ, с большими окнами, автобусы «Икарус» из Венгрии, на столичных мостовых появились первые «Волги» ГАЗ-21 и первые рафики – микроавтобусы «Фестиваль».

Для свободного посещения иностранцев был открыт Кремль, а уж этого не случалось отродясь. Еще недавно он являлся особой, строго охраняемой территорией, посещение его музеев стало возможным только летом 1955 года, но ведь это для своих, а тут – тьма гостей из-за рубежа. В самом сердце Кремля, в Грановитой палате, во время фестиваля проходили молодежные балы.

Среди многих фестивальных забот одним из злободневных был вопрос о борьбе с возможными вспышками инфекционных заболеваний, и в частности чумы, ампулы с вирусом которой якобы везли в своих чемоданах враги мира и социализма. По Москве поползли слухи, будто бы выявлено было уже несколько случаев, когда к стоявшим в очереди подходил неизвестный и делал укол в руку. Фурцева на бюро горкома распорядилась провести агитационную работу с населением по пресечению паники. А вот с фарцовщиками бороться оказалось куда труднее: с приездом такого числа иностранцев в СССР хлынул поток заграничных вещей и валюты.

Фестиваль 1957 года многим запомнился как яркий праздник дружбы между народами / РИА Новости

«Выходила на берег Катюша…»

До 1985 года у молодежных форумов не было официальных талисманов. Но советским людям так полюбился олимпийский Мишка, что организаторы XII Всемирного фестиваля молодежи и студентов задумались о «живом символе» предстоящего праздника.

На конкурсе победила разработка молодого художника-оформителя завода «Мосрентген» Михаила Веремеенко, придумавшего яркий образ улыбчивой девочки – хранительницы мирного будущего, с голубем в руках, в русском сарафане и кокошнике из пяти лепестков, по числу континентов. Ее назвали Катюшей: одноименная песня на музыку Матвея Блантера и стихи Михаила Исаковского («Расцветали яблони и груши…») после Победы стала всемирно известной. Песня напоминала о тех временах, когда СССР и США были союзниками, а в 1985-м нужно было «растапливать лед» холодной войны. Для Михаила Горбачева, недавно вступившего в должность генерального секретаря ЦК КПСС, тот фестиваль был своего рода мировой премьерой…

Кукла Катюша украшала праздничные витрины московских универмагов, по городу ходили актрисы в Катиных костюмах. Плакаты, значки, марки… Девчонка в кокошнике стала символом фестиваля 1985 года.

«Подмосковные вечера»

Москва на две недели стала огромной концертной площадкой под открытым небом: на сценах и эстрадах выступали бесчисленные самодеятельные и профессиональные коллективы – на Пушке (Пушкинская площадь), на Маяке (площади Маяковского, ныне Триумфальной), на других площадях и в парках столицы. В дни фестиваля москвичи впервые услышали игру выдающегося английского саксофониста Джо Темперли – таким образом еще недавно «враждебный» джаз на глазах переживал реабилитацию. Большой успех ждал ансамбль «Дружба» и Эдиту Пьеху, которые специально подготовили программу «Песни народов мира» и удостоились золотой медали и звания лауреата VI Всемирного фестиваля молодежи и студентов. А лейтмотивом фестиваля стала песня «Подмосковные вечера» на стихи Михаила Матусовского и музыку Василия Соловьева-Седого в исполнении Владимира Трошина.

Дружба, мир, братство – эти слова произносились в то лето в Москве на всех языках. Журнал «Огонек» писал: «Большой и свободный разговор идет сегодня на фестивале. И вот этот-то откровенный дружеский обмен мнениями привел в растерянность некоторых буржуазных журналистов, приехавших на фестиваль. Их газеты, видимо, требуют «железного занавеса», скандалов, «коммунистической пропаганды». А на улицах ничего этого нет. На фестивале танцы, пение, смех и большой серьезный разговор. Разговор, нужный людям».

Фестиваль нашел отражение во всех видах массового искусства, и прежде всего в кино, причем фестивальные площадки послужили и местом для съемок фильмов. Например, широко известна картина «Девушка с гитарой», где главную роль – продавщицы музыкального магазина – исполнила Людмила Гурченко. Не меньшей популярностью пользовалась кинокомедия «Матрос с «Кометы»», в которой значительная часть действия разворачивается непосредственно во время московского фестиваля. Летом 1957 года вошли в историю и такие песни, как «Если бы парни всей земли…» в исполнении Марка Бернеса и «Песню дружбы запевает молодежь…» (официальное название – «Гимн демократической молодежи мира»).

Джинсы, кеды, бадминтон

VI Всемирный фестиваль молодежи и студентов оказался событием поистине огромного масштаба. Не было, наверное, такой сферы жизни москвичей, на которой бы он не отразился. Значительную роль сыграл фестиваль и в «переодевании». Московские модельеры, не желая ударить в грязь лицом, подготовились к приезду зарубежных гостей. Были созданы новые модели молодежных костюмов, производство которых наладили на столичных ткацких фабриках. В магазинах, пусть и после многочасового стояния в очередях, можно было купить яркие и недорогие рубашки и летние брюки, юбки и блузки.

Возникла мода на короткие и легкие мужские однобортные пиджаки разных цветов, из хлопчатобумажного габардина или вельвета, с воротником и без. У девушек популярностью пользовались платья с пышными нижними юбками. Фестиваль открыл советскому народу джинсы и кеды. А еще появилась мода на бадминтон – повсеместному распространению этой весьма демократичной спортивной игры также поспособствовал фестиваль.

Будущий лауреат Нобелевской премии по литературе Габриэль Гарсиа Маркес, присутствовавший на закрытии фестиваля, отметил образцовый порядок, поддерживаемый какой-то неведомой силой, и фантастические масштабы происходящего. Он пришел на стадион в Лужниках с воздушным шаром, как и многие другие гости церемонии. После того как состоялось представление с участием 3 тыс. гимнастов и оркестр из 400 музыкантов исполнил «Песню дружбы запевает молодежь…», с трибун, где сидела советская делегация, стали взлетать шары. И Маркес тоже отпустил свой шар. И внезапно все небо, заполненное разноцветными шарами, осветилось мощными прожекторами. «Чувство гигантизма, навык массовой организованности, видимо, составляют важную часть психологии советских людей, – заметил писатель. – В конце концов начинаешь привыкать к этому размаху. Праздничный фейерверк, устроенный для 11 тысяч гостей в Кремлевском саду, длился два часа. От залпов содрогалась земля. Дождя не было: тучи заблаговременно разогнали». Окончание фестиваля ознаменовалось банкетом в Кремле с участием первых лиц страны.

Песня «Подмосковные вечера» в исполнении актера Владимира Трошина (на фото) стала лейтмотивом VI Всемирного фестиваля молодежи и студентов / ТАСС

Главным итогом фестиваля можно считать пришедшее к советским людям понимание, похожее на озарение, что иностранцы – такие же люди, как и они. Многим москвичкам, впрочем, это стало ясно уже летом 1957-го, в подтверждение чего через девять месяцев, весной следующего года, в роддомах столицы появилось на свет немало «детей фестиваля» – маленьких негритят и мулатов – общим числом более пятисот. В то же время и весь остальной мир открыл для себя совсем другую Россию – дружелюбную, миролюбивую и гостеприимную.

В следующий раз Москва принимала очередной, XII Всемирный фестиваль молодежи и студентов через три десятка лет, в 1985-м, однако он уже не вызвал такого энтузиазма, как фестиваль 1957 года. Несмотря на начавшуюся перестройку, советским гражданам, не входившим в состав делегаций, теперь не разрешалось свободное общение с зарубежными гостями: программа была рассчитана на то, чтобы минимизировать контакты иностранцев со случайными, непроверенными людьми.


Александр Васькин

Что прочитать и что увидеть в июле-августе

июля 13, 2017

Калашников

Ужанов А.

М.: Молодая гвардия, 2017

В серии «Жизнь замечательных людей» вышла биография Михаила Калашникова (1919–2013) – конструктора, доктора технических наук, генерал-лейтенанта, разработчика известного во всем мире автомата и еще более 150 образцов стрелкового оружия. Его фамилия давно уже стала своего рода символом, узнаваемым далеко за пределами России, а вот о его жизни знает гораздо меньше людей. Восполнить этот пробел призвана монография Александра Ужанова, который был лично знаком с Михаилом Тимофеевичем. Беседы с легендарным оружейником стали важнейшим источником информации для книги наряду с солидной базой документальных материалов.

Жизнь Михаила Калашникова долгое время была окутана флёром легенд и домыслов. Например, за рубежом во времена холодной войны полагали, что Калашников – это псевдоним группы конструкторов, позаимствованный из произведения Михаила Лермонтова. Многим западным аналитикам было трудно поверить, что титанический труд по разработке многообразных видов оружия осуществлялся всего одним человеком.

Создатель мирового оружейного бренда родился в многодетной крестьянской семье, был сослан вместе с родителями в Сибирь как «сын кулака» и имел за плечами всего девять классов сельской школы. Калашников был самородком в полном смысле этого слова: азы техники он освоил самостоятельно, а затем смог углубить знания во время службы в Красной армии. Уже в 20 лет он изобрел танковый счетчик моторизованных часов, запущенный в серийное производство, а в 28 лет – первую модификацию своего знаменитого автомата. В 30-летнем возрасте Калашников стал лауреатом Сталинской премии, в дальнейшем – дважды Героем Социалистического Труда, Героем России…

Михаил Тимофеевич видел в своем оружии в первую очередь средство защиты суверенитета Родины от внешних врагов, тем обиднее ему было знать, что его изобретение используют криминальные и террористические группировки. Впрочем, обвинять в этом конструктора – все равно что винить Альфреда Нобеля в изобретении динамита или физиков-ядерщиков – в создании атомного оружия. Калашников с радостью вспоминал письма людей, сообщавших о спасении своих и чужих жизней с помощью АК. А самым важным для него было то, что он смог внести собственный вклад в укрепление оборонного потенциала страны. Не случайно президент Владимир Путин, выражая соболезнования родным и близким Михаила Калашникова в связи с его кончиной, отметил: «Созданное им оружие надежно служило и еще долго будет служить России и навсегда останется одним из символов победных традиций нашей армии».

Москва, 1917. Взгляд с Ваганьковского холма

15 июня – 20 сентября

Российская государственная библиотека, Ивановский зал

Москва, улица Воздвиженка, 3/5, стр. 7

Предшественником Российской государственной библиотеки в доме Пашкова был Румянцевский музей. О его жизни в революционный период рассказывает выставка в Ивановском зале. В тот переломный для страны момент сотрудники не только спасали музейные фонды от разграбления и уничтожения, но и принимали на хранение многочисленные частные коллекции, благодаря чему собрание музея выросло более чем в три раза. Первый раздел выставки посвящен экспонатам из этих коллекций, а второй – событиям в революционной Москве, где развернулись кровопролитные бои. Об этом расскажут фотографии, открытки, письма и другие документы, многие из которых демонстрируются впервые.

За гранью воображения. Сокровища императорской ЯПонии XIX – начала ХХ века из коллекции профессора Халили

5 июля – 1 октября

Музеи Московского Кремля, выставочные залы Патриаршего дворца и Успенской звонницы

Москва, Кремль

В Кремле открылась выставка уникальных произведений японского декоративно-прикладного искусства из частного собрания британского коллекционера Нассера Дэвида Халили. В экспозиции представлено около 90 предметов, среди которых – разнообразные кимоно периодов Эдо и Мэйдзи, непревзойденные образцы японской вышивки шелком и художественного металла, фарфор и эмалевые изделия. Эти шедевры ручной работы создавались мастерами, имевшими статус официальных поставщиков двора императоров Японии. По мере развития внешних связей Страны восходящего солнца такие ценности начали демонстрироваться на международных выставках в Европе и Америке, а также использоваться в качестве дипломатических подарков.

1917 год. Рисунки художника Ю.К. Арцыбушева

13 июля – 20 августа

Выставочный зал федеральных государственных архивов

Москва, Большая Пироговская улица, 17

В год столетия революционных событий Выставочный зал федеральных архивов предлагает знакомство с творчеством художника Юрия Арцыбушева, относящимся к периоду 1917–1918 годов. В статусе журналиста он посещал заседания Государственной Думы и Временного правительства, после чего создал обширную серию карандашных и акварельных зарисовок, на которых отразилась царившая тогда обстановка. Арцыбушев запечатлел не только основных действующих лиц переломной эпохи – министров Временного правительства и депутатов Учредительного собрания, но и то, что происходило на улицах российских городов, в частности Киева и Одессы.

Соколиная охота. Царская потеха с ловчими птицами

27 июля – 14 января 2018 года

Московский государственный объединенный музей-заповедник «Коломенское», Сытный двор

Москва, проспект Андропова, 39, стр. 6

Местом проведения выставки не случайно выбрано Коломенское: когда-то здесь, в селе близ одной из царских резиденций, велась государева соколиная охота. Особой любовью к ней прославился Алексей Михайлович, даже написавший особое «Уложение сокольничья пути». В Коломенском для него разводили соколов и кречетов, и именно в его царствование эта разновидность охоты приобрела особую эстетику, организацию и значимость. Посетители смогут увидеть разнообразные документы и предметы эпохи: графику, книги, карты, оружие, конское убранство, музыкальные инструменты.

Эрмитажная энциклопедия текстиля. История и реставрация

29 июля – 15 октября

Государственный Эрмитаж

Санкт-Петербург, Дворцовая набережная, 30–38

Впервые Эрмитаж организует столь масштабный показ предметов из своей богатейшей текстильной коллекции, охватывающей все эпохи существования человечества. Экспозиция расскажет не только об истории тканей, но также о процессе их реставрации. На выставке будут собраны знамена и штандарты, с восстановления которых и началась история реставрации тканей в Эрмитаже, шпалеры и декоративные вышивки, элементы церковного облачения, светского и военного костюма – всего 540 экспонатов из различных отделов музея. 

Реформы в России с древнейших времЕн до конца ХХ в.

Отв. ред. И.Н. Данилевский

М.: Политическая энциклопедия, 2017

Преобразования в политической, экономической, социальной и культурной сферах являются неотъемлемой частью истории нашей страны. Авторы нового четырехтомного исследования впервые в отечественной историографии предлагают комплексный взгляд на проблему реформ в России за все время ее существования. Первый том издания рассказывает о реформах, проводившихся на Руси начиная с IX века до Петровской эпохи; второй том включает анализ преобразований в XVIII – первой половине XIX столетия; третий охватывает период от «великих реформ» Александра II до деятельности Временного правительства; наконец, четвертый том полностью посвящен советской эпохе.

Митрополит Филипп и становление московского самодержавия. Опричнина Ивана Грозного

Колобков В.А.

СПб.: Алетейя, 2017

В центре исследования – процесс усиления самодержавной власти в России в эпоху Ивана Грозного и связанный с этим конфликт царя с митрополитом Московским Филиппом (Колычевым). Впервые в исторической науке проанализирован текст литературной биографии митрополита, детально восстановлена последовательность распространения опричнины на всей территории Московского царства, подробно описана деятельность «совета» об опричнине, решения которого привели к разделению государства на земщину и собственно опричнину.

«Ближней приятель, боярин и воевода». М.В. Скопин-Шуйский и его армия

Леонтьев Я.В.

М.: Аргамак-Медиа, 2017

Монография доктора исторических наук Ярослава Леонтьева повествует о судьбе Михаила Скопина-Шуйского, одного из самых ярких и молодых полководцев начала XVII века. Читатель также узнает о его соратниках, сыгравших важную роль в освободительном походе на Москву, осажденную польско-литовскими интервентами, и о наиболее опасном противнике – «батьке» Лисовском. Особое внимание в книге уделено увековечению памяти военачальника и отражению его образа в художественной литературе: в приложении опубликовано исследование «Песни о Михаиле Васильевиче Скопине-Шуйском» и фрагменты из «Жития преподобного Иринарха Ростовского».

ХРОНИКА БЕЛОГО ТЕРРОРА В РОССИИ. РЕПРЕССИИ И САМОСУДЫ (1917–1920 ГГ.)

Ратьковский И.

М.: Алгоритм, 2017

Петербургский историк Илья Ратьковский представляет свой взгляд на белый террор, развернувшийся во время Гражданской войны в России. Опираясь на приказы, распоряжения, телеграммы и иные документальные источники, автор говорит о прямой ответственности руководителей Белого движения за акты террора не только в прифронтовой зоне, но и в тылу. Примером служит карательная практика, осуществлявшаяся генералами Сергеем Розановым, Павлом Ивановым-Риновым, Вячеславом Волковым. Приводимые в исследовании данные о массовых расстрелах позволяют опровергнуть их исключительно «самосудный» характер и квалифицировать как целенаправленные репрессии.

Костюм древнерусского человека

Степанова Ю.В.

М.: КДУ, 2017

В монографии анализируются археологические, письменные и изобразительные источники, позволяющие составить представление об эволюции русского костюма в X–XVII столетиях. Что носили наши предки и какие предметы были неотъемлемой частью наряда, возможно ли реконструировать его облик – книга дает ответы на эти и многие другие вопросы. Особое внимание в ней уделено социальным, возрастным и локальным особенностям женского и мужского костюма конца X – XIII веков. Исследование ориентировано на широкий круг читателей и будет интересно как специалистам, так и участникам клубов исторической реконструкции и просто интересующимся историей Древней Руси.

Смута начала XVII века в сочинениях современников

Сост. Л.Е. Морозова

М.: Кучково поле, 2017

Пресечение династии Рюриковичей в конце XVI столетия и дальнейшая борьба за престол привели к гражданской войне на Руси и польско-шведской интервенции. О том, как эти бурные события воспринимались современниками, свидетельствуют их сочинения, опубликованные доктором исторических наук Людмилой Морозовой. Она же сопроводила тексты вступительной статьей и научными комментариями. Источники наглядно показывают, как менялось отношение населения к происходившим в государстве процессам и трансформировалась оценка одних и тех же фактов и политических деятелей в зависимости от изменения ситуации. Сборник дает возможность понять, с какой целью писались те или иные сочинения, как они были связаны с борьбой за власть претендентов на трон.

Выборы в русской провинции. 1775–1861 ГГ.

Куприянов А.И.

М.: Институт российской истории РАН, 2017

Свою новую книгу доктор исторических наук Александр Куприянов посвятил истории возникновения института выборов при Екатерине II и его развития до эпохи реформ Александра II. В числе затронутых тем – процесс формирования традиций электорального поведения дворянства и городских жителей в Московской, Тверской, Тамбовской губерниях, а также в Западной Сибири, выборные ритуалы в провинции и в столице, отношение общества к законодательству о выборах. Монография базируется на архивных делопроизводственных материалах, воспоминаниях современников и даже литературных произведениях.

Екатерина Юрьевская. роман в письмах

Сафронова Ю.

СПб.: Европейский университет в Санкт-Петербурге, 2017

Исследование петербургского историка Юлии Сафроновой представляет собой первую научную биографию Екатерины Долгоруковой – морганатической супруги императора Александра II. В основу работы легла обширная переписка Александра и Екатерины, а также письма членов императорской фамилии, представителей семьи Долгоруковых и других лиц, так или иначе оказавшихся причастными к этой истории. Книга призвана развеять многочисленные стереотипы, сложившиеся вокруг личности Екатерины, и раскрыть страницы ее жизни до знакомства с государем и после его гибели (она пережила Александра на 41 год). Кроме того, читатель узнает о положении дворянства накануне отмены крепостного права, женском образовании, устройстве императорского двора, повседневной жизни монарха.

Демидовы. Столетие побед

Юркин И.

М.: Молодая гвардия, 2017

Предпринимательская династия Демидовых оставила яркий след в истории России и внесла значительный вклад в укрепление обороноспособности государства. О представителях этой знаменитой фамилии рассказывает книга доктора исторических наук Игоря Юркина. Она охватывает почти столетний период, повествуя о деятельности основателя династии Никиты Демидова, расцвете великой горной империи и ее упадке. Большое внимание автор уделяет взаимоотношениям Демидовых с властью, в том числе с Петром I и Анной Иоанновной, при этом он соблюдает объективность, не стремясь ни к обелению своих героев, ни к их демонизации. Исследование опирается на широкий круг источников, многие из которых привлечены впервые.

Царская, великокняжеская резиденция: Ильинское и Усово

Слюнькова И.Н.

М.: БуксМАрт, 2017

Подмосковные Ильинское и Усово по праву занимают важное место в истории русской усадебной культуры, однако посвященных им исследований не так уж много. Искусствовед Инесса Слюнькова стремится исправить это упущение и знакомит читателя с единым ансамблем двух усадеб, которые почти полвека служили местом отдыха членов царской династии – сначала императора Александра II и его супруги императрицы Марии Александровны, а затем их сына великого князя Сергея Александровича и великой княгини Елизаветы Федоровны.

Последняя императрица: альбом фотографий

Отв. сост. Е.А. Чиркова

М.: Кучково поле Музеон, 2017

Вышел в свет фотоальбом, посвященный последней российской императрице Александре Федоровне. В нем собрано 250 снимков, которые охватывают основные вехи жизни супруги Николая II – от рождения в 1872 году до гибели в 1918-м. Читатель увидит не только официальные портреты, созданные придворными фотографами, но и любительские снимки, сделанные самими Романовыми. Иллюстрации, предоставленные Государственным архивом Российской Федерации, сопровождаются фрагментами из писем, дневников и воспоминаний самой Александры Федоровны, членов императорской семьи и их приближенных.

Милая химера в адмиральской форме. Письма А.В. Тимиревой А.В. Колчаку

Сост. А.В. Смолин, Л.И. Спиридонова

СПб.: Дмитрий Буланин, 2017

Анна Тимирёва была фактической женой Александра Колчака в последние годы его жизни. В сборнике представлено 53 ее письма к Колчаку – «милой химере в адмиральской форме», как она к нему обращалась. Из полусотни посланий только два публиковались ранее, остальные хранились в Российском государственном архиве Военно-морского флота. Письма раскрывают полную драматизма историю любви, добавляют новые штрихи к портрету адмирала Колчака, в них также содержатся впечатления Тимирёвой от революционной повседневности Петрограда и Ревеля и яркие характеристики адмиралов Балтийского флота.


Подготовили Никита Брусиловский и Варвара Забелина

«Все начиналось с детей Николая…»

июля 13, 2017

Сто лет назад, в августе 1917 года, Временное правительство постановило перевезти семью последнего русского императора Николая II из Царского Села в Тобольск.

ТАСС 

Вряд ли Александр Керенский, высылая семью «бывшего императора» в тишайший Тобольск, предполагал ее физическое уничтожение. Скорее напротив: он пытался вывести бывших венценосцев из все более ужесточавшейся политической игры. В Царском Романовых спокойно могли бы отправить вслед за бывшим Верховным главнокомандующим Николаем Духониным, убитым революционными матросами в ноябре 1917-го. Чуть позже, в январе 1918-го, вслед за Духониным – и тоже в порядке самосуда – отправили депутатов Учредительного собрания кадетов Федора Кокошкина и Андрея Шингарёва

Как заметил Василий Васильевич Розанов, «Русь слиняла в два дня. Самое большее – в три». Империя рухнула не в результате грандиозных народных волнений, «пугачевщины» или военного поражения. Судьбу страны в одночасье решила столица (как, впрочем, и в случае Октябрьского переворота), а провинция приняла это «как должное». Ибо падение режима было приуготовано прежде всего морально, всем умонастроением последних десятилетий. Охотников защищать старую власть ценой собственной жизни практически не нашлось. Что же касается подавляющей части интеллигенции, то она после Февраля могла бы сказать о себе словами Владимира Маяковского (относящимися, правда, к Октябрю): «Моя революция».

Однако после Февраля вряд ли кто мог предвидеть будущее. Мнилось, что почти бескровная революция будет продолжена в том же духе, без дальнейших потрясений, а главное (это в первые недели после отречения императора и в голову никому не приходило!) – без радикальной смены экономического строя. Мало кто сомневался в том, что свобода всех «примет радостно у входа», а мудрое Учредительное собрание утолит все общественные печали и разрешит вековые недоумения. Александр Блок усердно трудился в Чрезвычайной следственной комиссии по расследованию деяний прежнего режима; Всеволод Мейерхольд, только что поставивший в Александринке пьесу с суггестивным названием «Маскарад», еще не догадывался, чем завершится его собственная судьба.

Те, кто кокетливо заигрывал с экзотическими «грядущими гуннами» («Бесследно все сгибнет, быть может, // Что ведомо было одним нам, // Но вас, кто меня уничтожит, // Встречаю приветственным гимном»), не подозревали, что последние явятся столь скоро.

Так что настроения «литераторов, художников, публицистов», а вместе с ними – и более широкой публики были скорее выжидательно-оптимистического свойства. И хотя «рок событий» становился все «роковее», надежда на чудо не иссякала.

Летом 1917-го радикалы уже проявили себя. И решение о переселении отрекшегося императора из Царского Села в Тобольск – знак того, что новый виток борьбы начался. Полагаю, что Временное правительство руководствовалось, в общем, благими намерениями. Исходя, очевидно, из тех соображений, что в глухой, еще не отведавшей вкуса крови провинции августейшему семейству будет куда безопаснее, чем рядом с бурлящей, переполненной вооруженными людьми столицей. Ведь гражданская война еще не угадывалась и последующее перемещение царственных узников Тобольска на Урал не планировалось. Тем более что из исторической памяти еще не изгладились судьбы Людовика XVI и Марии-Антуанетты, заключенных в революционном Париже и поплатившихся головой.

Впрочем, тут прослеживается довольно существенное различие. Хотя Великая французская революция, пожалуй, была не менее кровава, чем Великая Октябрьская, французские король и королева были казнены все-таки после сравнительно долгой и основательной – с адвокатами – процедуры суда. Из 720 депутатов Конвента за смертную казнь «гражданина Капета» проголосовал 361. И сын, восьмилетний Людовик XVII, был отдан на воспитание сапожнику; над ним (вплоть до Термидора) жестоко издевались, но все-таки ребенка не убили, он умер своей смертью.

Отечественная смута, увы, не ведала таких тонкостей. Бессудное убийство (точнее, кровавая бойня) в подвале Ипатьевского дома, где была уничтожена вся царская семья – с детьми и домочадцами, стало предвестьем грядущих расправ. «Все начиналось с детей Николая…» Русская революция, пожравшая в конечном счете собственных детей, начала, однако, с чужих, со «слезинки ребенка» – пусть даже и царского происхождения.


Игорь Волгин,
литературовед, доктор филологических наук, телеведущий

ТЕСТ ОТ «ИСТОРИКА»

июля 13, 2017

Внимательно ли вы читали этот номер? Попробуйте ответить на эти вопросы до и после прочтения журнала.

1. Отец фельдмаршала Михаила Кутузова руководил строительством…
1. …Старого Ладожского канала.
2. …Екатерининского (ныне Грибоедова) канала в Петербурге.
3. …Крюкова канала в Петербурге.
4. …Казанского собора в Петербурге.

2. Михаил Кутузов в 1793–1794 годах был послом Российской империи…
1. …в Лондоне.
2. …в Париже.
3. …в Берлине.
4. …в Константинополе.

3. «В этом сражении было выказано наиболее доблести и одержан наименьший успех», – сказал Наполеон…
1. …о Бородинской битве.
2. …о взятии Смоленска.
3. …о сражении под Малоярославцем.
4. …о сражении под Красным.

4. Этот трофей хранился в петербургском Казанском соборе.
1. Личный штандарт Наполеона.
2. Жезл маршала Мюрата.
3. Жезл маршала Даву.
4. Мундир маршала Нея.

5. «Он свято верит в человека, поэтому и человек верит ему» – так охарактеризовал писатель Василий Немирович-Данченко этого политика.
1. Георгия Плеханова.
2. Владимира Ленина.
3. Александра Керенского.
4. Лавра Корнилова.

6. Художник Виктор Дени много лет работал в тандеме с поэтом…
1. …Владимиром Маяковским.
2. …Демьяном Бедным.
3. …Сергеем Городецким.
4. …Александром Безыменским.

arrow

 

 

 

 

 

 

 

Правильные ответы на тест от «Историка»:

1. Екатерининского (ныне Грибоедова) канала в Петербурге.
2. В Константинополе.
3. О Бородинской битве.
4. Жезл маршала Даву.
5. Александра Керенского.
6. С поэтом Демьяном Бедным.