Archives

К читателям — ноябрь

октября 29, 2015

В центре ноябрьского номера журнала «Историк» – русская Смута и ее преодоление. Так уж получилось, что именно в ноябре в России принято вспоминать смутные времена…

rudakov

То, что Смуте начала XVII века посвящена главная тема нашего номера, вполне оправданно: 4 ноября наша страна в 11-й раз отмечает День народного единства, который символизирует преодоление смутных времен, начало выздоровления и последующего возрождения Русского государства. В основе этого преодоления лежало единение самых разных социальных слоев тогдашнего общества. Именно это единство стало залогом выживания страны.

Однако и смута 1917-го не осталась без нашего внимания: помимо очередной годовщины октябрьских (по старому стилю) событий 1917 года на днях исполняется 95 лет исходу белых из Крыма – последнего бастиона «старой веры», рухнувшего под ударами красных в ноябре 1920 года, почти в самом конце Гражданской войны…
Не только в связи с приближающимся столетием событий 1917 года, но и просто, что называется, «для себя» неплохо было бы разобраться с оценкой того, что случилось с Россией в тот тяжкий период ее истории.

Ответ на этот вопрос не так прост, как кажется. Конечно, прежде всего бросается в глаза разрушительный характер революции. Большевики, пришедшие к власти в 1917-м, ликвидировали ненавистное им государство, отменили старое право и отжившую, по их мнению, мораль, отняли и поделили имущество «эксплуататорских классов», распустили армию, отменили веру…

Они так видели будущую Россию – как этакий «берег утопии», место, где можно реализовать свои самые безумные теоретические наработки. Но в результате они остались ни с чем: перед угрозой потери власти им пришлось заново создавать государство, строить новую армию, вводить новую экономическую политику, формировать новую веру, в которой вождь партии одновременно был еще и главным божеством. А потом оказалось, что и этого мало. И что новое государство не устоит, если не будет развиваться, догоняя ушедших далеко вперед «наших западных партнеров», готовых при каждом удобном случае проглотить страну. Причем вне зависимости от того, какой политический режим в данный момент осуществляет ее руководство.

Закономерным итогом этого невероятного по напряжению сил и принесенным жертвам перезапуска огромной страны, этого изнуряющего бега наперегонки, сопровождавшегося неизбежным возвращением ощущения Родины и чувства непрерывности ее истории, стала Великая Победа 1945-го. Победа, которая своим величием и пролитой за нее кровью отчасти даже оправдала пришедший к власти благодаря смуте 1917 года режим.

В определенном смысле это было тоже преодоление смутных времен, растянувшееся, правда, на целые десятилетия. И так уж, видимо, судьбе было угодно, чтобы знаменитый парад на Красной площади, с которого солдаты и офицеры Красной армии шли защищать Москву, состоялся не когда-нибудь, а 7 ноября 1941 года. С него-то и начались наши победы…

Эти две даты – 4 ноября 1612-го и 7 ноября 1941-го – как ничто другое, напоминают нам, что перед лицом внутренней смуты и страшной угрозы извне россияне каждый раз демонстрировали свои лучшие качества: единство, умение сплачиваться, готовность жертвовать, причем не только своими амбициями, но, если нужно, и жизнью. Они знали ради чего…

Владимир Рудаков,главный редактор журнала «Историк»

Преодоление Смуты

октября 29, 2015

Что мы празднуем в День народного единства?

LissnerИзгнание польских интервентов из Московского Кремля в 1612 году. Худ. Э.Э. Лисснер

Десять лет назад, 4 ноября 2005 года, Россия впервые отметила свой самый новый праздник – День народного единства. Споры о нем не утихают в обществе до сих пор, и главный вопрос, который чаще всего задают: что мы отмечаем в этот день?

Противники введения нового праздника, как правило, отвергают его по формальным основаниям. В этой среде царит редкое для свободно мыслящих людей единодушие. По их мнению, отмечать в этот день толком нечего, ведь 4 ноября 1612 года ничего особенного не случилось: подумаешь, началось изгнание польского гарнизона из центра Москвы, но ведь Смута-то продолжалась, и подлинное умиротворение произошло значительно позже. А коль скоро точной даты «дня победы над Смутным временем» не существует, всяческие привязки праздника к реальным событиям начала XVII века не имеют смысла, говорят они.

Интересно, что примерно те же люди, апеллируя к не менее формальным основаниям, выступают и против установления в Москве памятника князю Владимиру: мол, никогда не бывал в столице Российской Федерации святой благоверный князь, значит, и памятник ему тут неуместен. В общем, позиция «формалистов» вполне схожа с той, которую в известном мультфильме занимает Баба-яга, – она «всегда против».

Красный день календаря

Итак, что же произошло 22 октября (4 ноября по новому стилю) 1612 года?

В этот день объединенные силы Второго ополчения и остатков ополчения Первого штурмом взяли укрепления Китай-города, которые защищал польско-литовский гарнизон. В обозе наступавшего русского ополчения находилась чудотворная Казанская икона Божией Матери, заступничеству которой и был приписан современниками успех штурма. Скорее всего, именно заступничество Божией Матери (событие, не поддающееся рациональному объяснению, но имевшее существенное значение для людей того времени) и сделало этот день особым в глазах современников. Именно помощь Богородицы, а не капитуляция польского гарнизона, обессилевшего от голода и спустя пять дней – 27 октября – покинувшего Кремль, стало для современников Смуты ключевым событием и отмечалось впоследствии соответствующим образом – молебнами и торжественным крестным ходом с участием царя и патриарха.

Нижегородские послы у князя Дмитрия Пожарского. Худ. В.Е. Савинский. 1882

Почему именно 22, а не 27 октября стало праздником для участников событий и их потомков? Как справедливо полагает один из крупнейших знатоков эпохи Смуты Сергей Шокарев, «несомненно, главная причина иррациональна – чудо… Однако можно предположить и рациональную основу». Дело в том, отмечает исследователь, что «22 октября Китай-город был взят в бою, и этот бой стал последним столкновением с неприятелем. Он окончательно лишил польско-литовский гарнизон воли к сопротивлению и предопределил сдачу Кремля 27 октября».

Президент РФ возложил цветы к памятнику Минину и Пожарскому в День народного единства

Таким образом, «праздник с исторической точки зрения вполне корректен и имеет свою традицию, восходящую непосредственно к участникам этих событий», делает вывод историк.

Между тем вопрос о смысле праздника вполне уместен.

Победа над хаосом

Если коротко – мы празднуем преодоление Смуты.

По Владимиру Далю, смута – это «общее неповиновение, раздор меж народом и властью». Социальная эпидемия, в гибельной атмосфере которой царили полное смущение умов, утрата нравственных координат, потеря чувства самосохранения – как у отдельных индивидуумов, так и у общества в целом. Понятия чести и совести стали расплывчатыми, неоднозначными…

Что поделать, России все это время катастрофически не везло. Загадочная гибель царевича Димитрия Угличского в 1591 году. Смерть в 1598 году царя Федора Иоанновича и последовавшее за этим пресечение старшей линии династии Рюриковичей. Страшный голод 1601–1603 годов, погубивший репутацию Бориса Годунова, изо всех сил старавшегося найти выход из ситуации. Появление харизматического и пользующегося поддержкой внутри и вне страны самозванца. Наконец, смерть царя Бориса в 1605 году, так и не смогшего утвердить на троне новую династию.

Почти 10 лет гражданской войны, в которой, как во всякой гражданской войне, практически не осталось «чистеньких». Запачкались все: князья, бояре, «слуги государевы», присягавшие то одному, то другому «государю», а потом предававшие их. Русь не смогли уберечь даже те, кому это положено было «по штату». Дворянство и его высшая элита – боярская аристократия, не сумевшие сделать выбор между верностью государю и государству и феодальной самостийностью (а от такой самостийности до предательства и вероотступничества – один шаг), первыми ступили на этот сомнительный путь…

Запутались и посадские люди, и крестьяне, которые, перекрестившись, взялись за кистень. Не лучшим образом повели себя и многие лица духовного звания, благословлявшие тогдашних политиков и вершителей народных судеб в их метаниях из стана в стан, от одного самозванца к другому.
Русь ослабла, потеряла волю, саму себя потеряла… Кризис системы управления, отсутствие царской династии, иностранная интервенция – эти несчастья поставили Московское государство на грань гибели.

Сохранит ли Русь независимость, сохранится ли православное Московское царство – вот вопросы, которые стояли на повестке дня.

И если рассматривать события 4 ноября (22 октября) в этом драматическом контексте, исчезнут всякие сомнения в том, что начало изгнания поляков стало для страны началом преодоления нестроения – хаоса, заключенного прежде всего в самих себе, хаоса, поставившего Русь на грань выживания.
В этом смысле это был именно праздник преодоления Смуты, победы над безвластием и разрухой, которая, по словам одного из исследователей, «царила тогда в головах, сердцах и душах не в меньшей степени, чем в системе управления государством».

Герои Смутного времени

Победа над Смутой была бы невозможна без тех, кто раньше других осознал гибельность положения и встал на путь борьбы.

Среди самых ярких вождей сопротивления следует назвать прежде всего двух церковных иерархов. Это патриарх Гермоген и архимандрит Дионисий, игумен Свято-Троицкого Сергиева монастыря: славная обитель стала неприступной крепостью для войск гетмана Яна Сапеги, выдержав почти 16-месячную осаду.

Из светских персон прославились два Рюриковича: на первом этапе – воевода князь Михаил Скопин-Шуйский, а в решающие месяцы борьбы – воевода князь Дмитрий Пожарский. Великим гражданином показал себя купец Кузьма Минин. Остался на скрижалях истории и крестьянин Иван Сусанин, ставший символом спасения юного царя. Имена этих людей, в первую очередь, символизируют собравшую свои силы в кулак Русь.

Страна явила миру урок выдающейся самоорганизации буквально «у бездны на краю». В кровавом зареве пожаров Смутного времени родилось осознание того, что под угрозой гибели оказалось само Московское царство. И это не риторическое преувеличение: шведы захватили Новгород и рвались к Пскову, король Речи Посполитой Сигизмунд III взял Смоленск и усадил свой гарнизон в царствующем граде, бояре которого фактически признали своим государем его сына – польского королевича Владислава.

Не будет преувеличением сказать, что в сложившихся обстоятельствах народ взял судьбу страны в свои руки. Второе ополчение Минина и Пожарского стало подлинным примером народного единства. В его составе оказались представители всех сословий Московского государства, бросившие распри, забывшие обиды, личные и родовые амбиции, вспомнившие наконец о гибнущей на глазах стране. Эти люди самоорганизовались для исполнения общего дела. И в итоге победили.

Академик Сергей Платонов (1860–1933)

«Они представляли собой общественную середину»

По очереди, в порядке сословной иерархии, брались за дело государственного восстановления разные классы московского общества, и победа досталась слабейшему из них.

Боярство, сильное правительственным опытом, гордое отечеством и кипящее богатством, пало от неосторожного союза с иноверным врагом, в соединении с которым оно искало выхода из домашней смуты. Служилый землевладельческий класс, сильный воинской организацией, потерпел неожиданное поражение от домашнего врага, в союзе с которым желал свергнуть иноземное иго. Нижегородские посадские люди в начале своего дела были сильны только горьким политическим опытом, да еще тем, что от патриарха Гермогена научились бояться неверных союзников больше, чем открытых врагов.

Их «начальники», вместе с гениальным «выборным человеком» Кузьмою Мининым, подбирали в свой союз только те общественные элементы, которые представляли собой консервативное ядро московского общества. Это были служилые люди, не увлеченные в «измену» и «воровство», и тяглые «мужики» северных городских и уездных миров, не расшатанных кризисом XVI века.

Они представляли собой общественную середину, которая не увлекалась ни реакционными планами «княжеского» боярства, ни тем исканием общественного переворота, которое возбуждало крепостную оппозиционную массу. Объявив прямую войну «воровскому» казачеству и называя «изменниками» всех тех, кто был заодно с польской властью, руководители ополчения 1612 года обнаруживали вместе с тем большую гибкость и терпимость в устройстве своих отношений.

Их осторожность не переходила в слепую нетерпимость, и тот, кто принимал их программу, получал их признание и приязнь. Казак, пожелавший стать служилым казаком на земском жалованье; тушинец, даже литвин, поляк или иной чужеземец, шедший на земскую службу, не встречали отказа и становились в ряды ополчения. Эти ряды стали приютом всем, кто желал содействовать восстановлению национального государства и прежних общественных отношений.

Определенность программы и вместе с тем широкое ее понимание дали успех ополчению 1612 года и позволили его «начальникам» после завоевания Москвы, сохранив за собой значение общеземского правительства, обратиться в прочную государственную власть.

С появлением этой власти Смута нашла свой конец, и новому московскому царю оставалась лишь борьба с ее последствиями и с последними вспышками острого общественного брожения.

Платонов С.Ф. Очерки по истории Смуты в Московском государстве XVI–XVII вв. М., 1995. С. 363–364

Арсений ЗАМОСТЬЯНОВ, Владимир РУДАКОВ

Гражданин и князь

октября 29, 2015

Памятник Кузьме Минину и Дмитрию Пожарскому – не просто главный монумент героям Смутного времени, но и во всех смыслах слова первый памятник Москвы.

Памятник Минину и ПожарскомуИван Мартос в своей скульптурной композиции облачил героев 1612 года – Минина и Пожарского – в древнеримские одежды, но в то же время добавил русские порты

В течение многих столетий в России не было скульптурных памятников. Великие имена и великие события, как правило, увековечивались не менее великими постройками, в первую очередь храмами. Отношение к скульптуре изменилось в петровские времена: в XVIII веке по европейскому образцу в новой столице были созданы памятники ее основателю. Это конная статуя императора работы Бартоломео Карло Растрелли, долгие годы незаслуженно простоявшая в забвении у Троицкого моста и установленная около входа в Михайловский замок только Павлом I, и знаменитый «Медный всадник» скульптора Этьена Мориса Фальконе, возведенный Екатериной II. В 1801 году на Марсовом поле был открыт памятник фельдмаршалу Александру Суворову.

Интерес к скульптурным монументам в начале XIX века проявила и старая столица: москвичи явно не хотели отставать от петербуржцев. Так, первым в Москве стал памятник героям 1612 года – гражданину Минину и князю Пожарскому.

Долгая дорога до Москвы

История создания этого знаменитого монумента оказалась весьма длинной и сопровождалась многочисленными географическими «зигзагами». Начало ему было положено вовсе не в Москве, а в Санкт-Петербурге, когда в 1802 году ученикам Императорской академии художеств в качестве темы для работы предложили эпоху Смутного времени и героизм Минина и Пожарского. Через год эту идею подхватило Вольное общество любителей словесности, наук и художеств, образованное выпускниками гимназии при Академии наук. В частности, с инициативой возвести памятник руководителям Второго народного ополчения выступил писатель, поэт и переводчик Василий Попугаев – один из наиболее деятельных членов этого общества.

Парад при открытии памятника Минину и Пожарскому. Гравюра XIX века

Интересно, что он тогда предложил создать монумент не только Минину и Пожарскому, но и другим героям Смутного времени, и прежде всего патриарху Гермогену, который был заключен под стражу и умер от голода в оккупированном поляками Кремле, однако не перешел на сторону интервентов и поддержал движение за освобождение Москвы. Еще раз идея увековечить память о Гермогене в Первопрестольной возникнет в 1913 году, когда патриарх был причислен к лику святых. Об этом было официально объявлено во время празднования 300-летия династии Романовых, но вскоре началась Первая мировая война, затем революция… И лишь в 2013 году в Александровском саду был установлен памятник Гермогену, созданный по проекту скульптора Салавата Щербакова.

Однако вернемся к Минину и Пожарскому. В 1804 году Иван Мартос, один из известнейших на тот момент скульпторов России, по своей инициативе выполнил модель монумента героям 1612 года и представил ее на суд публики, которая оценила его работу весьма благосклонно. Мартос, родившийся в городке Ичне Черниговской губернии в семье обедневшего помещика и ставший воспитанником только что открывшейся Академии художеств в возрасте 10 лет, в то время был уже ее адъюнкт-ректором. Он окончил академию с малой золотой медалью и потому был отправлен для продолжения обучения в Италию. По возвращении в Россию Мартос прославился многими работами, среди которых надгробия для представителей знатных фамилий, ему довелось принять участие и в создании Казанского собора в Санкт-Петербурге. Начало XIX века – время расцвета в его творчестве. Он сформулировал общую идею будущего двухфигурного памятника героям ополчения: «Минин устремляется на спасение Отечества, схватывает своей правой рукой руку Пожарского – в знак их единомыслия – и левой рукой показывает ему Москву на краю гибели».

Памятник патриарху Гермогену в Александровском саду в Москве

Однако после создания модели обсуждение идеи установки памятника на некоторое время почему-то прекратилось. Новый толчок ей был дан в 1808 году, когда жители Нижнего Новгорода объявили подписку, изъявив желание открыть памятник Минину и Пожарскому в своем городе, ведь именно здесь с призыва Кузьмы Минина в 1611 году началось формирование Второго народного ополчения. Надо сказать, что еще в конце XVIII века историк Николай Ильинский, писавший биографию Минина, с горечью отмечал, что на могиле героя в Нижнем нет не только памятника, но даже надписи.

С одобрения императора Александра I был объявлен конкурс, в котором конкуренцию Мартосу составили многие знаменитые в России скульпторы: В.И. Демут-Малиновский, С.С. Пименов, Ф.Ф. Щедрин, И.П. Прокофьев. Тем не менее победа досталась проекту адъюнкт-ректора Академии художеств. Только вот работа над памятником опять была приостановлена – на сей раз в связи с финансовыми проблемами. А вскоре решение о выборе города для монумента изменилось: в 1811-м, когда по подписке было собрано 15 тыс. рублей, предполагаемым местом для установки памятника по проекту Мартоса оказался уже не Нижний Новгород, а Москва, так как основные события, явившие подвиг Минина и Пожарского, разворачивались именно в Первопрестольной.

Справедливости ради стоит отметить, что Нижний не остался без памятника своим героям: в 1828 году в Нижегородском Кремле был возведен обелиск в честь Минина и Пожарского, спроектированный архитектором Авраамом Мельниковым, зятем Мартоса. А соавтором этого проекта стал сам Иван Мартос: барельефы для монумента сделаны по его эскизам, то есть он «не обидел» и нижегородцев. Кроме того, уже в наши дни скульптор Зураб Церетели выполнил для Нижнего Новгорода копию (чуть меньшего размера и без указания года создания в надписи на пьедестале) московского памятника Минину и Пожарскому. Торжественное открытие этого монумента состоялось 4 ноября 2005 года, когда впервые на общегосударственном уровне отмечался День народного единства. Тогда же и площадь в Нижнем, на которой он был установлен, переименовали в площадь Народного единства.

«Памятник обеих достославных эпох»

В 1812 году работа над памятником Минину и Пожарскому была в третий раз прервана – теперь по причине событий, так напоминавших происходившие тогда, 200 лет назад. На Москву двигались иноземные захватчики, шла Отечественная война. После ее победного завершения создание монумента героям 1612 года обрело новое значение, став данью памяти всем защитникам Отечества. Работы возобновились.

По предложению Мартоса местом для установки памятника в Москве оказалась уже не Тверская застава, как предполагалось вначале (позднее тут будет сооружен другой памятник победе в Отечественной войне – Триумфальная арка), а Красная площадь. Тем самым монумент превращался во всероссийский символ патриотизма. «Бедствие 1812 года оживило в памяти бедствия 1612 года, и монумент сей будет служить потомству памятником обеих достославных эпох» – так писал участник Отечественной войны 1812 года Иван Гурьянов, автор книги «Москва, или Исторический путеводитель по знаменитой столице государства Российского».

В мастерской Академии художеств в Петербурге мастер Василий Екимов работал над отливкой монумента. Восковые фигуры 45 раз обмазывались жидкой смесью из толченого кирпича и пива, а их внутренность заполнялась составом из толченого же кирпича и алебастра. В течение месяца вытапливали воск. 1100 пудов меди для монумента плавилось на протяжении десяти часов. Наконец, 5 августа 1816 года произошла непосредственно отливка, занявшая девять минут, причем весь монумент (кроме меча, шлема и щита) был отлит целиком за один раз – впервые в истории России! А архитектурную часть памятника выполнил Авраам Мельников. Поначалу он планировал использовать для постамента сибирский мрамор, но затем сделал выбор в пользу красного гранита, добытого в Выборгской губернии, – пьедестал памятника появился благодаря известному камнетесу Самсону Суханову.

Но как же доставили монумент из новой столицы в старую? Железных дорог тогда еще не существовало, а везти на лошадях такой массивный груз весьма затруднительно. Выход был найден: фигуры и постамент отправили в Москву по воде, через Мариинскую систему, на судах, сконструированных специально для этого случая. Проплыв через Рыбинск, затем по Волге до Нижнего Новгорода, где его встречал буквально весь город, а далее по Оке и Москве-реке, 2 сентября 1817 года памятник прибыл в Первопрестольную.

От благодарной России

Открытие памятника Минину и Пожарскому назначили на 20 февраля 1818 года. В Москву съехались многочисленные гости, и в первую очередь императорская фамилия во главе с Александром I и Елизаветой Алексеевной, вдовствующей императрицей Марией Федоровной и братьями царя Константином, Николаем и Михаилом.

Торжественная церемония состоялась при огромном стечении народа, причем желающие увидеть празднество не только заполнили всю Красную площадь, но и оккупировали крышу здания Верхних торговых рядов и даже башни Кремля. На церемонии была исполнена оратория композитора Степана Дегтярева «Минин и Пожарский, или Освобождение Москвы», а затем по площади прошли сводные гвардейские полки, прибывшие из Петербурга.

Памятник Минину и Пожарскому на Красной площади. 1971 год

Новый памятник установили в самом центре Красной площади, напротив главного входа в здание Верхних торговых рядов – таким образом, сформировалась гармоничная композиция. Выбор этого места не случаен: Кузьма Минин, обращаясь к раненому князю Дмитрию Пожарскому, рукой указывает на Кремль, где находятся иноземные захватчики. В движениях Минина, его жестах, в мече, который он подает князю Пожарскому, читается призыв возглавить народное ополчение и изгнать поляков из Москвы. Пожарский опирается на щит с ликом Спаса Нерукотворного и готовится встать.

Любопытно, что Мартос облачил героев в древнеримские одежды, но в то же время добавил русские порты – это и дань моде на все античное, существовавшей тогда в скульптуре и архитектуре, и указание на эпоху, когда разворачивались изображаемые события. Два барельефа на постаменте представляют ключевые эпизоды истории освобождения России от интервентов в 1612 году: на лицевой стороне – сцена сбора пожертвований на Второе ополчение, на задней стороне – наступление русского войска и разгром поляков. На пьедестале надпись: «Гражданину Минину и князю Пожарскому благодарная Россия. Лета 1818». Тогда памятник был окружен ажурной решеткой с четырьмя фонарями, и рядом стояла будка с охранявшим его гренадером.

В том же 1818 году была выпущена книга «Историческое описание монумента, воздвигнутого гражданину Минину и князю Пожарскому в столичном городе Москве»: помимо рассказа о торжестве на Красной площади она содержит внушительный список людей, давших средства на возведение памятника. Перечисление открывается именем императора Александра I, пожертвовавшего 20 тыс. рублей, после следуют представители всех бывших в то время сословий – это дворяне, купцы, мещане, крестьяне со всех уголков России. Размер пожертвований колеблется от 50 копеек до 5 тыс. рублей. Это была живая иллюстрация, утверждающая народный статус памятника Минину и Пожарскому: он по праву может именоваться таковым, так как построен на средства всего народа, многих подданных Российской империи.

Храмы-памятники

Москва сохранила совсем немного исторических памятников, связанных с окончанием Смутного времени и его героями. Известно, что князь Дмитрий Пожарский еще в первой четверти XVII века, следуя традиции возведения храмов в честь великих событий, пожертвовал средства на расширение церкви Зачатия Анны, что в Углу, и тогда-то и построили каменный придел во имя великомученика Мины Котуанского. Выбор князем святого не был случайным: в день памяти великомученика, 11 ноября, в 1480 году завершилось Стояние на реке Угре, ознаменовавшее окончательное освобождение Руси от ордынской зависимости. Тем самым значимость изгнания поляков из Москвы подчеркивалась сравнением с победой над татарами. Кроме того, князь Дмитрий Михайлович выкупил и вернул в храм его колокол. Церковь Зачатия праведной Анны сохранилась до наших дней, она находится на Москворецкой набережной.

Церковь Зачатия Анны в Москве, 1994 годЦерковь Зачатия Анны, что в Углу

Особое почитание получил в древней столице каменный собор, построенный в 1635–1636 годах на углу Красной площади и Никольской улицы также при участии князя Пожарского. Он был освящен во имя Казанской иконы Божией Матери – главной святыни Второго народного ополчения. Этот красочный одноглавый собор с горкой кокошников строился по образцу Малого собора Донского монастыря, что символично: последний был возведен в память о победе над крымскими татарами в 1591 году и тоже в честь чудотворной иконы Божией Матери – Донской.

К1882Казанский собор после перестроек начала XIX века. 1882 год

На освящении Казанского собора присутствовали патриарх Иоасаф I и царь Михаил Федорович. В начале XIX века этот храм существенно перестраивался, а в 1936-м был снесен. В 1990–1993 годах его воссоздали по обмерам реставратора Петра Барановского, проводившего реконструкцию собора практически накануне сноса.

Князь Дмитрий Пожарский жил в Москве на Лубянке, в палатах, принадлежавших еще его отцу.

ДПДом, в котором жил князь Дмитрий Пожарский

Это здание, хотя и сильно перестроенное, все же частично сохранилось, в своей основе оно было возведено в начале XVI века. Впоследствии им владели Голицыны, затем в нем сменилось немало госучреждений (вплоть до Монетного двора), а накануне Отечественной войны 1812 года там поселился новый главнокомандующий Москвы – граф Федор Ростопчин. В связи с событиями 1812 года этот дом упоминается в романе Льва Толстого «Война и мир». Позднее здесь жил и герой Отечественной войны Василий Орлов-Денисов. Перешедший после революции в ведение ВЧК, дом оставался у органов госбезопасности до 1990-х, пока указом президента Бориса Ельцина не был передан в собственность частному банку. После банкротства последнего здание оказалось заброшено и вот уже много лет пустует, медленно разрушаясь.

Площадь Воровского

Неподалеку от этого дома находилась приходская церковь князя Дмитрия Михайловича – церковь Введения во храм Пресвятой Богородицы. Построенная в начале XVI века, она усилиями Пожарского получила придел в честь святой Параскевы Пятницы – по тезоименитству его жены, княгини Прасковьи Варфоломеевны, которую позднее здесь же и отпевали. Важно еще, что до возведения Казанского собора на Красной площади именно в этой церкви хранился тот самый список с Казанской иконы Божией Матери, который сопровождал Второе ополчение. Наконец, и князя Дмитрия Михайловича отпевали здесь в 1642 году (похоронен в Спасо-Евфимиевом монастыре в Суздале). Церковь Введения была полностью перестроена в XVIII веке, а в 1924 году снесена (один из первых случаев сноса храма в столице при большевиках). На ее месте появилась площадь Воровского.

На новом месте

В начале ХХ века Красная площадь выглядела уже иначе, чем в момент открытия памятника: появилось новое здание Верхних торговых рядов, на месте небольшого Земского приказа вырос огромный Исторический музей, а кроме того, по площади был пущен трамвай. Несмотря на это, памятник Минину и Пожарскому сохранял свое изначальное местоположение.

К 1930-м годам ситуация изменилась: на Красной площади возникло интенсивное автомобильное движение, но главное – теперь во время парадов здесь проходили огромные толпы народа, а монумент оказывался у них на пути. В связи с этим в прессе появлялись даже «смелые» предложения памятник Минину и Пожарскому уничтожить, переплавить его в какой-нибудь новый монумент, более соответствующий героике новой эпохи. К счастью, эти планы так и не были осуществлены. Однако оставить все как прежде власти не могли: тут помимо помех для автомобилей и участников парадов был еще один немаловажный момент. Памятник приобрел не вполне «удобный» подтекст, ведь, по замыслу Мартоса, как уже говорилось, Минин указывал на Кремль, в котором засели захватчики.

А теперь он указывал и на Мавзолей Ленина! Новые интерпретации относительно расположения монумента, распространявшиеся в виде слухов среди москвичей, властям явно не нравились…

ОТЛИВКА ПАМЯТНИКА МИНИНУ И ПОЖАРСКОМУ ЗАНЯЛА ДЕВЯТЬ МИНУТ, причем весь монумент был отлит целиком за один раз – впервые в истории России!

Согласно воспоминаниям Лазаря Кагановича, бывшего в то время первым секретарем Московского комитета ВКП(б), решение о новом месте для памятника Минину и Пожарскому принял лично Сталин. Архитектор Иван Жолтовский рассказывал, что сам Каганович, мечтавший, между прочим, избавиться – ни много ни мало – от храма Василия Блаженного, был одернут именно Сталиным, приказавшим собор «поставить на место», – разговор происходил у макета Кремля и Красной площади. Видимо, тогда же генсек озаботился и судьбой монумента героям 1612 года. Из протокола Моссовета от 3 августа 1931 года: «слушали об ассигновании средств на перенесение памятника» и постановили предоставить в распоряжение коменданта Кремля 30 тыс. рублей «из фонда непредвиденных расходов Горисполкома Моссовета». В том же году памятник и «переехал» с середины площади к храму Василия Блаженного, где находится по сей день. Теперь Минин словно указывает князю Пожарскому на их прежнее местоположение.

В начале XXI века монумент, не знавший ранее полномасштабной реставрации, оказался в опасном положении: металл его корпуса с годами истончился, в нем образовались дыры, сильной коррозии подверглись и металлические прутья каркаса. Работы, проведенные в 2010–2011 годах, позволили укрепить памятник. Однако о возвращении Минина и Пожарского на первоначальное место речи не было. Возможно, сегодня это и не очень актуально: не стоит подвергать монумент новой опасности, с которой неизбежно связано его перемещение. Лучше сохранить памятник там, где он стоит, тем более что он уже вписался в новый «пейзаж» и органично смотрится на фоне храма Василия Блаженного. Пусть два памятника национального значения создают неповторимый ансамбль.

Никита Брусиловский

«Юноша-герой»

октября 29, 2015

Кто стоял за загадочной смертью выдающегося полководца князя Михаила Скопина-Шуйского и почему долгие годы его имя находилось в забвении?

Князь Михаил Васильевич Скопин-Шуйский. Парсуна XVII века

Еще на рубеже XIX и XX веков фольклористами были названы два основных персонажа народных песенных сказаний и плачей из числа реальных исторических героев – это атаман Стенька Разин и молодой воевода Михаил Скопин-Шуйский.

С первым все ясно. Отчего же так притягателен был второй, наоборот боровшийся с вольницей Ивана Болотникова?

Думается, что этих фактов его биографии коллективная народная память вообще не хранила. Для народа «герой-юноша» (выражение Н.М. Карамзина) Скопин-Шуйский был жертвой царского коварства. «Гений Отечества» (еще одно выражение Карамзина), спаситель державы и веры православной, злодейски отравленный взамен благодарности, кто, как не он, соответствовал легенде о добром, но загубленном предателями-боярами «царе»? Песни о Скопине-Шуйском пелись по всей России – от Терека до Онеги…

А и тут боярам за беду стало,
В тот час оне дело сделали:
Поддернули зелья лютова,
Подсыпали в стокан, в меды сладкия…
«А и ты съела меня, кума крестовая,
Молютина дочи Скурлатова!
А зазнаючи мне со зельем стокан подала,
Съела ты мене, змея подколодная!»

История загадочной смерти Скопина-Шуйского (отравленного, как уверяют сказания, дочерью Малюты Скуратова Екатериной Шуйской) чем-то напоминает не менее таинственную смерть другого Михаила – знаменитого полководца Скобелева. Оба имели слишком много явных противников и тайных завистников и оба могли двинуть историю России по иному пути…

Портрет без ретуши

Рюрикович в двадцать втором колене, четвероюродный племянник царя Василия Шуйского, Михаил Васильевич Скопин-Шуйский появился на свет в ноябре 1586 года под звон колоколов в честь праздника Собора Архистратига Божия Михаила и прочих Небесных Сил бесплотных. Произошло ли это в Москве, или в Новгороде, где в тот год его отец был наместником, или, может быть, в родовой Кохомской волости под Шуей – точно неизвестно.

Князь с молоком матери впитал славу своих предков. Его род вел происхождение от Андрея Ярославича, великого князя владимирского в 1248–1252 годах, младшего брата Александра Невского. Князь суздальский и нижегородский Василий Кирдяпа стал родоначальником Шуйских, а один из его потомков – Иоанн Васильевич Скопа – дал начало ветви Скопиных-Шуйских. Хотя происхождение фамилии увязывается с расположением его вотчины в рязанских местах, где водилось большое количество одноименных хищных птиц семейства ястребиных и где позже возникнет Скопинская слобода (ныне город Скопин), родовое прозвище как нельзя лучше соответствовало образу его правнука-полководца. Долгое кружение вокруг и около противника, хорошо продуманный выбор цели, внезапный удар и разгром врага – такова была типичная тактика Михаила Скопина-Шуйского.

Иван Болотников перед царем Василием Шуйским в 1607 году

Его отец Василий Федорович, воевода Сторожевого полка во время похода в Ливонию, в 1577 году был пожалован в бояре. С 1579-го он был воеводой в Пскове и в 1581–1582 годах вместе с князем Иваном Петровичем Шуйским возглавлял знаменитую оборону этого города, осажденного армией польского короля Стефана Батория. Храбрость и стойкость боярина были прославлены автором воинской повести, посвященной этим событиям. В 1584-м Василий Скопин-Шуйский получил назначение наместником в Новгород – эту должность спустя четверть века наследует его сын. Еще раз новгородским наместником он будет назначен в тревожном 1591 году, в самый разгар обострения русско-шведских отношений. Василий Федорович имел боевые столкновения с Понтусом Делагарди, сын которого станет не просто соратником, но и другом Михаила Скопина-Шуйского…

Князь Василий скончался в 1595 году, приняв схиму с именем Ионы. Погребен он был, как и его отец, в Суздале, в семейном склепе в соборной церкви Рождества Богородицы. После смерти Василия Скопина-Шуйского наставником Михаила стал дядя последнего, князь Борис Петрович Татев. Оба они (молодому князю был пожалован чин мечника) в мае 1606 года участвовали в Москве в венчании Лжедмитрия I с Мариной Мнишек. Поляк Станислав Немоевский запомнил юного Михаила «с мечом наголо, долгим и широким, в парчовой шубе, подшитой неважными соболями». Мы видим его и на картине, хранимой в Вишневецком замке, с мечом в руках стоящим позади жениха-самозванца, с бородой, совсем не похожего на хрестоматийное изображение на известной парсуне.

Свадьба, как мы знаем, вылилась в кровавое похмелье… Когда вооруженная толпа ворвалась в покои самозванца, тот хватился меча, «который всегда находился рядом с ним, но в ту ночь его не оказалось на месте». «Молодой мечник, скорее всего, тоже оказался участником заговора» – к такому выводу пришел историк В.Н. Козляков.

Скопин-Шуйский vs Болотников

Известный миф о Скопине-Шуйском гласит, будто бы он не проиграл ни одного сражения. Положим, в отношении крупных сражений под его началом так оно и есть. Но на заре полководческой карьеры отдельные бои князь все же проигрывал.

Боевое крещение он получил 23 сентября 1606 года. В жестокой сече под Калугой, при впадении Угры в Оку, отрядами болотниковцев был нанесен серьезный урон войскам во главе с царскими братьями Дмитрием и Иваном Шуйскими. Едва унес ноги и Скопин-Шуйский со своим дядей.

Чуть позже, взяв Серпухов, Иван Болотников впервые столкнулся с юным полководцем. Собрав резерв и умело используя артиллерию, тот сумел удержать занятый рубеж. Как только противник отступил, Скопин-Шуйский пытался было перекрыть Коломенскую дорогу, но в итоге ему снова ничего не оставалось, кроме как отходить к Москве. Михаилу Васильевичу, назначенному воеводой на «вылазке», пришлось вести бои на подступах к Замоскворечью.

Разгромив авангарды болотниковцев у деревни Котлы, Скопин-Шуйский блокировал основное расположение их сил в Коломенском и приступил к мощному артобстрелу укреплений повстанцев. В этом сражении применялась такая техническая новинка, как сочетание «огненных» (зажигательных) ядер с разрывными бомбами. После трехдневного обстрела Болотников был вынужден отступить. За эти отличия царь пожаловал Михаила Васильевича боярским достоинством.

В начале лета 1607 года 20-летний Скопин-Шуйский был назначен первым воеводой Большого полка. 12 июня в кровопролитном бою на реке Вороньей он прорвал оборону повстанцев у Малиновой засеки, обеспечив начало осады Тулы. Она продолжалась до 10 октября и закончилась строительством запруды на реке Упе, затоплением города, а потом и сдачей Болотникова со товарищи на милость победителя в лице самого Василия Шуйского.

За доблесть под Тулой Скопин-Шуйский получил в награду волости Чаронду и Вагу, бывшие прежде во владении Годуновых. По традиции весьма доходные важские (шенкурские) земли жаловали лицам, особенно близким к царю.

17 января 1608 года 57-летний Василий Шуйский обвенчался с дочерью покойного белгородского воеводы Марией Буйносовой-Ростовской. На свадьбе молодая княгиня Александра Скопина-Шуйская (в девичестве Головина) была одной из двух больших свах невесты, сам же князь Михаил – одним из двух дружек царя Василия. Отсюда потом в его титуловании появилось определение «ближней приятель» государя.

С Делагарди против Тушинского вора

В апреле 1608 года из Орла на Москву выступили отряды Лжедмитрия II.

«Новый летописец» сообщает: «Послал царь Василий против Вора боярина князя Михаила Васильевича Шуйского Скопина да Ивана Никитича Романова. Они же пришли на речку Незнань и начали посылать от себя воинские отряды. Вор же пришел под Москву не той дорогой».

Осада Троице-Сергиева монастыря поляками в 1608 году

Дело в том, что основное войско самозванца, подойдя к Москве с запада, разбило лагерь в селе Тушине, тогда как Скопин-Шуйский ожидал противника за Окой по Каширской дороге. 25 мая князю пришлось вступить в бой с тушинцами на речушке Ходынке. Битва шла с переменным успехом, но в итоге Большому полку удалось отогнать неприятеля за речку Химку. Главным исходом сражения стал отказ Лжедмитрия от намерения взять Москву «кавалерийским наскоком».

Началась долговременная осада города тушинцами, у которых появились не только собственные Боярская дума и двор, но и своя царица (прибывшая в начале сентября Марина Мнишек, вдова первого самозванца) и свой патриарх (привезенный в середине октября из Ростова Филарет).

Скопина-Шуйского к тому времени уже не было в столице. В августе 1608 года он во главе небольшого конного отряда выехал из Москвы окольными путями и сумел добраться до Новгорода. Основной целью его поездки стал сбор ратных людей с новгородских пятин и переговоры со шведами о военном союзе. Михаил Васильевич успешно справился и с той и с другой задачей.

11 марта 1609 года, после подписания Выборгского договора послами-представителями Карла IX и Михаилом Скопиным-Шуйским, шведы выступили в поход.

p0023Лжедмитрий II. Из лондонского издания 1698 года

Экспедиционный корпус возглавил главнокомандующий королевскими войсками в Финляндии 25-летний граф Якоб Понтус Делагарди, уже имевший репутацию опытного воина. 24 апреля армия Делагарди прибыла в Новгород. По разным оценкам, она насчитывала от 4 тыс. до 12 тыс. человек, включая наемников из Ганзейских городов, Англии, Шотландии и Ирландии, Австрии, Бельгии, Нидерландов, Дании и Франции. Имя одного из «шкотцких немец» широко известно: это юный шотландец Георг Лермонт, от которого затем пошел род российских дворян Лермонтовых.

От Торжка до Калязина

27 июня 1609 года объединенные силы Скопина-Шуйского и Делагарди дали решающее сражение за Торжок, в результате которого войска тушинцев отступили к Твери. В яростной битве за Тверь 21–23 июля союзники овладели городскими стенами, за которыми скрывались оборонявшиеся. На протяжении 40 верст наступающие преследовали противника, отходившего к Клину и Волоколамску… И лишь бунт иностранных наемников по причине невыплаты жалованья побудил Михаила Васильевича вместо броска на Тушино двинуться в направлении Троицкого Калязина монастыря.

Подкрепленные кашинскими дворянами передовые части Скопина-Шуйского, пришедшие раньше основного войска со стороны Твери по Бежецкой дороге, выбили полк тушинцев из обители.

Калязинский монастырь был превращен в хорошо укрепленный военный лагерь. На правом берегу Волги, в устье реки Жабни, в Никольской слободе были построены деревянный острог и шанцы с выставленными против конницы штакетником и рогатками. В Калязин со всех сторон начали стекаться крупные силы ополченцев. На берегах Жабни 28–29 августа 1609 года была одержана победа, которая стала огромным моральным стимулом для русских воинов.

Ставка Скопина-Шуйского в Троицком Калязине монастыре действовала в течение нескольких недель. По свидетельству «Нового летописца», «и приехали из всех городов с казною и с дарами к князю Михаилу Васильевичу в Калязин монастырь». Здесь принимали иностранных послов, подписывали новые договоры со шведами. Сюда вернулся из-под Новгорода Делагарди, сюда же прибыл королевский секретарь из Стокгольма Карл Олофсон. Но самое главное – князю удалось собрать значительную земскую армию численностью до 20 тыс. человек. Должно быть, именно тут в совете с воеводами был выработан план полководца по освобождению Москвы.

10 сентября Семен Головин, шурин Скопина-Шуйского, взял приступом Переславль, а в ночь с 19 на 20 октября – Александровскую слободу, потопив до сотни тушинцев в реке Серой. В Александровской слободе произошло долгожданное соединение сил Скопина-Шуйского и боярина Федора Шереметева, двигавшегося с боями из Астрахани. С 29 октября по 4 ноября возле села Каринское, на холмистой местности на подступах к новой ставке полководца, союзники противостояли войскам гетмана Яна Петра Сапеги, вышедшим им навстречу от осажденного Троице-Сергиева монастыря. Сапежинцы были вынуждены отойти на исходные позиции. А в январе 1610 года остатки войск Сапеги ушли и 16-месячная осада обители преподобного Сергия была снята. Мат в этой шахматной партии поставили князь Борис Лыков-Оболенский и воевода Давид Жеребцов, довершившие разгром войск гетмана в Дмитрове, вследствие чего тушинский лагерь распался, а самозванец бежал в Калугу.

Смерть Самсона-Гектора-Ахилла

Полки Скопина-Шуйского и Делагарди торжественно вступили в спасенную Москву 12 марта 1610 года. Автор «Повести о победах Московского государства» свидетельствовал: «Царь же Василий Иванович сильно возрадовался приходу его. И послал государь встречать его боярина своего князя Михаила Федоровича [Кашина. – Я. Л.], велел его с большим почетом встретить. Люди же города Москвы, узнав о приезде боярина, от малого до старого все возликовали сердцем, преисполнились радости несказанной и от великой радости не могли удержать слез. И все с радостью пошли встречать его, желая видеть Богом посланного воеводу, государева боярина князя Михаила Васильевича Шуйского-Скопина, благородством, и мудростью, и разумом украшенного. <…> И выйдя из города Москвы, все люди появления боярина ожидали, словно после кромешной тьмы свет увидеть желая и от многих страданий и печали утешения ожидая. <…>

P1406Свидание князя Михаила Скопина-Шуйского со шведским полководцем Делагарди

«ЕГО РАЗУМ ПРЕВОСХОДИЛ ЕГО ЛЕТА. ЕГО СОВЕТЫ БЫЛИ НЕМНОГОРЕЧИВЫ, и более сначала давал другим говорить и толковать, но когда он свой [план] объявлял, то было точное заключение, так как редко находилась причина оспорить, за что его как русские, так и чужестранные сердечно любили», – писал В.Н. Татищев

И была в городе Москве радость великая, и начали во всех церквах в колокола звонить и молитвы к Богу воссылать, видя великую Божью милость и приход боярина».

Царь пожаловал князю Михаилу палаш, украшенный золотом, серебром и драгоценными камнями (к слову, в 1647 году князь Семен Прозоровский передал палаш вместе с саблей Дмитрия Пожарского Соловецкому монастырю, а ныне это оружие хранится в Государственном историческом музее в Москве). Не забыли и о союзниках: 18 марта в Грановитой палате Кремля был дан торжественный обед в честь «воеводы Карлуса короля свисково Якова Понтусова», то есть в честь Делагарди.

Однако торжества сменились подозрениями. По утверждению В.Н. Татищева, Василий Шуйский «вскоре же после прибытия Скопина, призвав его к себе, неожиданно стал ему говорить, якобы он на царство подыскивается и хочет его, дядю своего, ссадив, сам воспринять и якобы он уже в том просящему его народу обещание дал». Князь Михаил прямодушно обвинения отрицал. Татищев был убежден, что монарх, «притворясь», вел «беседу» с дальним родственником «весьма умильно», но на самом деле «жестоко на него тайною злобою возгорелся». Даже «Делагарди, сие видя, что Скопин в великой опасности был, непрестанно ему говорил, чтоб он немедля из Москвы ехал, объявляя ему тайные на него умыслы», писал историк.

На страницах «Дневника похода Сигизмунда III под Смоленск» в записи от 3 мая 1610 года содержится самое раннее известие о кончине Скопина-Шуйского, произошедшей 23 апреля: «…жена Дмитрия Шуйского отравила его на крестинах, каким образом, это еще неизвестно, но он болел две недели и не мог оправиться». Сведения были получены поляками от перебежчиков – двоих московских детей боярских, прибывших из Можайска. Почти все источники и апокрифы указывают на отравление молодого полководца на пиру у князя Ивана Воротынского по случаю крестин его сына Алексея, восприемниками которого были сам князь Михаил и свояченица Бориса Годунова, жена Дмитрия Шуйского Екатерина Григорьевна, урожденная Скуратова-Бельская.

Y1114Внезапная смерть постигла Михаила Скопина-Шуйского в 1610 году

В «Повести о победах Московского государства» читаем: «И был по всему царствующему городу Москве крик и шум и плач неутешный стенавших от горя православных христиан – от малого до старого все плакали и рыдали. И не было такого человека, который бы в то время не плакал о смерти князя и о его преставлении. Все его воины из русских полков и все москвичи рыдали и от всего сердца вздыхали, горюя и недоумевая, что сделать».

«МЫ, БОЛЬШЕВИКИ, ВСЕГДА ИНТЕРЕСОВАЛИСЬ ТАКИМИ ИСТОРИЧЕСКИМИ ЛИЧНОСТЯМИ, КАК БОЛОТНИКОВ, РАЗИН, ПУГАЧЕВ…» – заявил Сталин. Этого оказалось достаточно, чтобы на имя Скопина-Шуйского было наложено негласное табу

С кем только не сравнивали покойного современники – от Александра Македонского и «Ектора и Ахила» (Авраамий Палицын) до Иисуса Навина, Гедеона, Варака и Самсона («Писание о преставлении и о погребении князя Михаила Васильевича Шуйского, рекомого Скопина»). Заметим: к гибели одного из упомянутых выше, а именно победителя филистимлян ветхозаветного Самсона, была причастна коварная Далила.

Человек и пароход

С конца 1890-х годов волгари любовались красавцем пароходом «Скопин-Шуйский», построенным обществом «Самолет». В 1908 году на нем совершит путешествие от Твери до Нижнего Новгорода сам великий князь Константин Константинович (поэт К. Р., президент Императорской академии наук в Санкт-Петербурге) с детьми и сестрой – королевой эллинов Ольгой Константиновной.

Постараемся разобраться с историей забвения и попытками реабилитации князя-героя. Ведь прежде чем в его честь назовут пароход, доброе имя Михаила Скопина-Шуйского не раз хотели поставить под сомнение.

В среде тушинской знати, как отмечал историк С.Ф. Платонов, «первое место принадлежало Филарету Романову». Боярин, насильно постриженный в монахи Борисом Годуновым и в будущем отец первого царя из династии Романовых, не только Лжедмитрием II был признан патриархом, но и сам признал «царика». Тем самым Филарет (в миру Федор Никитич) поспособствовал и политическому, и духовному двоевластию. «Нет сомнения, что в подлинность этого царя Филарет не верил, – продолжал Платонов, – но и служить Шуйскому он не хотел. Он не последовал за Вором, когда тот из Тушина бежал в Калугу; но он не поехал и в Москву, когда мог бы это сделать, при распадении тушинского лагеря. Как сам Филарет, так и тушинская знать, которая вокруг него группировалась, предпочли вступить в сношения с королем Сигизмундом». Однако тушинскому патриарху не удалось принести немедленную присягу польскому королевичу Владиславу, поскольку по дороге в Смоленск в мае 1610 года он был взят под стражу людьми, посланными Шуйским наперехват, и привезен в столицу.

Неблаговидная роль Филарета в Смутное время и сохранение в правящей элите Московского государства позавчерашних тушинцев и вчерашних участников ненавистной Минину и Пожарскому Семибоярщины в царствование Михаила Федоровича никак не могли способствовать возведению на пьедестал героя разгромившего сторонников Лжедмитрия II полководца Скопина-Шуйского. А после возвращения Филарета в 1619 году из Речи Посполитой, нового возведения его в патриархи и совмещения им высшего духовного сана с титулом великого государя лишнее напоминание о лаврах главного воеводы Василия Шуйского было и вовсе невозможно. Историк Л.Е. Морозова предположила, что намечавшееся прославление Скопина-Шуйского, в связи с чем и писались его житие и образы (по недоразумению причисляемые к светскому портрету), было остановлено именно Филаретом.

Реабилитация полководца, начатая Татищевым и Карамзиным и продолженная Нестором Кукольником в драме «Князь Михаил Васильевич Скопин-Шуйский», Алексеем Хомяковым в трагедии «Димитрий Самозванец», Александрой Ишимовой в «Истории России в рассказах для детей» и Олимпиадой Шишкиной в романе «Князь Скопин-Шуйский, или Россия в начале XVII столетия» (основой для этих сочинений послужил прежде всего 12-й том карамзинской «Истории государства Российского», увидевший свет почти через три года после смерти историка, в 1829-м), вернула ему достойное место в историографии и художественной литературе.

Популярный писатель Михаил Загоскин, роман которого «Юрий Милославский, или Русские в 1612 году» (1829) многократно переиздавался огромными тиражами, упоминал о Скопине-Шуйском вскользь, но зато какими словами! «Милославский был свидетелем минутной славы Отечества; он сам с верными дружинами под предводительством юноши-героя, бессмертного Скопина громил врагов России…» – рассказывает романист о своем герое. А жирный восклицательный знак поставил скульптор Михаил Микешин, поместивший фигуру Михаила Скопина-Шуйского по соседству с фигурами других выдающихся деятелей русской истории (гражданином Мининым и князем Пожарским, Иваном Сусаниным, Ермаком Тимофеевичем и т. д.) в многосложной композиции памятника «Тысячелетие России» в Великом Новгороде.

«Мы, большевики…»

Казалось бы, эта память уже на века, но вышло совершенно иначе. В беседе с немецким писателем Эмилем Людвигом Иосиф Сталин произнес: «Мы, большевики, всегда интересовались такими историческими личностями, как Болотников, Разин, Пугачев…»

Этого оказалось достаточно, чтобы на имя Скопина-Шуйского было наложено негласное табу. Появилась и «Повесть о Болотникове» Георгия Шторма (1930), известность которой принесла оброненная Сталиным фраза: «Хорошая книга». Сразу в нескольких городах, включая освобожденные Скопиным-Шуйским Москву и Тверь, улицы были названы в честь разбитого когда-то полководцем предводителя восстания. А когда историку И.И. Смирнову за монографию «Восстание Болотникова» была присуждена Сталинская премия за 1949 год, Скопин-Шуйский и вовсе был записан в реакционеры.

Y1110Обложка книги «Любимый воевода русского народа князь М.В. Скопин-Шуйский». Изд. товарищества И.Д. Сытина, 1905

Так в сталинском пантеоне причудливым образом соединились бунтарь Чапаев и охранитель Суворов, Александр Невский и Иван Грозный, но для Скопина-Шуйского в нем места не нашлось. Неудивительно, что в книге Натальи Кончаловской «Наша древняя столица», написанной к 800-летию Москвы, о князе не было ни строчки, тогда как «крестьянскому революционеру» Болотникову там отведена целая глава. Наступило второе забвение князя.

И лишь в наши дни снова происходит возвращение его имени в историю. Первый памятник Скопину-Шуйскому работы скульптора Владимира Суровцева был установлен в октябре 2007 года напротив западной монастырской стены в поселке Борисоглебском под Ростовом Великим. Второй монумент, автором которого стал тверской ваятель священник Евгений Антонов, был торжественно открыт в Калязине 29 августа 2009 года, в 400-летнюю годовщину самого значительного сражения князя. Наконец, в городе Кохме, по соседству с Ивановом, был заложен камень в основание будущего памятника выдающемуся земляку, сбор средств на который продолжается.

Y1132В 1930-е героем был объявлен Иван Болотников

Впрочем, как и прежде, несмотря на проведение ежегодных торжественных панихид в Архангельском соборе Московского Кремля (первая из них состоялась в 2010 году, ровно через сто лет после того, как в 1910-м была отслужена таковая по случаю 300-летия кончины Скопина-Шуйского), доступа к его гробнице в южном приделе Зачатия Иоанна Предтечи нет. Возможно, уже пришло время открыть дорогу к гробнице национального героя?

Ярослав Леонтьев, доктор исторических наук

Выбор тринадцатого года

октября 29, 2015

Было ли восшествие Михаила Романова на престол исторической случайностью? И чего больше достойны Романовы по итогам своего 300-летнего царствования в России – восхищения или порицания?

P1786Призвание Михаила Федоровича Романова на царство 14 марта 1613 года. Худ. Г.И. Угрюмов. Не позднее 1800

В 1913 году массовым тиражом была выпущена юбилейная монета – серебряный рубль с изображениями царей Николая II и Михаила Федоровича, помещенными рядом, лицом к лицу. Держава праздновала 300-летие монархического правления Романовых, даже не подозревая, что через год грянет Первая мировая, через четыре – Романовы потеряют престол, а через пять лет всю императорскую семью расстреляют в Екатеринбурге. И никто, ни один человек не мог вообразить себе, до какой степени дойдет глумление над родом Романовых после того, как их виднейшие представители будут уничтожены, а их власть растоптана.

Земский собор

Осенью 1612 года земское ополчение приняло капитуляцию у польского гарнизона Кремля и отбросило иноземных захватчиков от Москвы. Начало зимы 1612–1613 года прошло в хлопотах, связанных с созывом Собора. Люди съезжались медленно, съезжались трудно. Земский собор открылся лишь в начале января 1613 года. Его заседания проходили в Успенском соборе Кремля.

P0735Миниатюра из книги «Избрание на царство Михаила Федоровича Романова». С экземпляра, находящегося в Главном архиве МИД в Москве

Съехались многие сотни «делегатов» от городов и земель России. По некоторым сведениям, число представителей превышало тысячу, но большинство историков придерживаются мнения, что в Москве собралось тогда от 500 до 700 человек. Точных данных на сей счет нет. В итоговой грамоте Собора стоят подписи и упомянуты имена лишь части «делегатов». По этому документу устанавливаются личности менее 300 участников Собора. Из него же ясно, что их было намного больше, но сколько именно – определить невозможно. В целом ряде случаев один человек подписывался за целую группу «выборных» от какого-либо города или земли, а численность всей группы при этом не указывалась.

Собрали тех, кто сумел прибыть: иные опустевшие земли и послать-то никого не могли. К тому же страна была переполнена шайками «воровских» казаков и бандами авантюристов всякого рода. А тех, кто смог приехать, ждали голод, холод и разруха послевоенной Москвы. Осенью 1612 года там даже ратники земского ополчения порой умирали от голода. Так что само появление на Соборе уже было актом гражданского мужества.

Y1103

Юбилейный серебряный рубль «300 лет дома Романовых». 1913

Те же «выборные», кто добрался до столицы, представляли огромную территорию и потому имели право совокупным своим голосом принимать решение за всю державу. Среди них были выходцы из разных социальных групп – аристократии, дворянства, стрельцов, казаков, купцов, ремесленников, духовенства. Затесалось даже небольшое число крестьян, которых в документах Собора именовали «уездными людьми».

«Кого Бог призовет»

Монархический выбор, совершенный в 1613 году, отражает настроения если не всех «выборных», то во всяком случае абсолютного большинства. «А без государя Московское государство <…> не строится и <…> воровство многое множится», – справедливо считали участники Собора.

Однако определение наилучшего претендента на трон проходило в спорах и озлоблении. «Делегаты» решили эту задачу нескоро и отнюдь не в согласии. «Многое было волнение людям: каждый хотел по своему замыслу делать, каждый про кого-то [своего] говорил, забыв писание: «Бог не только царство, но и власть кому хочет, тому дает; и кого Бог призовет, того и прославит». Было же волнение великое», – сообщает летописец. Иначе говоря, борьба мнений, агитация сильных «партий», посулы и тому подобные прелести избирательного процесса не обошли стороной и Собор 1613 года.

МИХАИЛ ФЕДОРОВИЧ, ЧИСТЫЙ ОТ ВСЕХ ГРЕХОВ СМУТЫ, СТОЯЛ НАМНОГО ВЫШЕ ИНЫХ ПРЕТЕНДЕНТОВ НА ЦАРСТВО – столпов Семибоярщины, тушинских бояр и откровенных слуг польской власти

Земскими представителями было выдвинуто больше дюжины кандидатур на царский трон.

Легче всего оказалось отвести предложения, относившиеся к иностранным правящим домам: довольно скоро ушел из поля зрения собравшихся польский королевич Владислав, а позднее пропал из обсуждения герцог Карл-Филипп, сын шведского короля.

Идея самозванчества потускнела в глазах всей русской земли. Стало ясно, что царь должен быть истинный – по крови и по божественному изволению. Все прочие варианты несут неминуемое зло. Поэтому быстро отказались от кандидатуры Марины Мнишек и ее малолетнего сына, прозванного Ворёнком, – а значит, и от мира с атаманом Иваном Заруцким, поддерживавшим их силою казачьих сабель. Марина Мнишек в 1605 году была возведена Лжедмитрием I в русские царицы, но раз «государя», приведенного самозванческой интригой на трон, признали ложным, то и царица его – ложная.

Отказ от этих предложений был единодушно высказан на Соборе и зафиксирован в грамотах, рассылавшихся от имени его участников по городам и землям.
Все склонялись к тому, чтобы выбрать царя из представителей высшей русской аристократии. По разным источникам известны лица, которых участники Собора выдвигали на царство.

Самый длинный список претендентов содержит «Повесть о Земском соборе 1613 года». Вот как в ней изложен порядок избрания: «Князи ж и боляра московские мысляще на Росию царя из вельмож боярских и изобравше седмь вельмож боярских: первый князь Феодор Ивановичь Мстиславской, вторый князь Иван Михайловичь Воротынской, третей князь Дмитрей Тимофиевичь Трубецкой, четвертой Иван Никитин Романов, пятый князь Иван Борисовичь Черкаской, шестый Феодор Ивановичь Шереметев, седьмый князь Дмитрей Михайловичь Пожарской, осмый причитается князь Петр Ивановичь Пронской, но да ис тех по Божии воли да хто будет царь и да жеребеют. А с казаки совету бояра не имеющи, но особь от них».

Позднее казаки все же назовут своего кандидата, а точнее, кандидата, подсказанного им частью московского боярства: «атамань же казачей глагола» так – отрок Михаил Федорович Романов, отпрыск старинного боярского рода.

«Повесть о Земском соборе» в общих чертах передает обстановку, сложившуюся при избрании государя. Правда, в ней названы далеко не все претенденты. Другие источники сообщают, что в списке кандидатов на русский престол звучали также имена князя Дмитрия Мамстрюковича Черкасского, знатного аристократа, популярного среди казаков, князя Ивана Васильевича Голицына, не менее родовитого вельможи, и князя Ивана Ивановича Шуйского, томившегося в польском плену.

«Не ведаше лести их казачей»

Кандидатом на трон номер один являлся князь Трубецкой. Ему принадлежало формальное первенство в объединенной земской освободительной армии, а до того Дмитрий Тимофеевич признавался старшим из военачальников Первого народного ополчения – его имя писали на грамотах ополчения первым. Да и грамоты из городов при обращении к руководству Первого ополчения тоже начинались с его имени. В октябре 1612 года именно его подчиненные взяли штурмом Китай-город. Когда к Москве подошли отряды короля Сигизмунда III, Трубецкой вместе с Пожарским отбросил их от города.

Однако Трубецкой проиграл. Одна из повестей о Смутном времени рассказывает: «Князь же Дмитрей Тимофиевичь Трубецкой учрежаше <…> пиры многая на казаков и в полтора месяца всех казаков <…> зазывая к собе на двор по вся дни, чествуя, кормя и поя честно и моля их, чтоб быти ему на Росии царем и от них бы казаков похвален же был. Казаки же честь от него приимающе, ядяще и пиюще и хваляще его лестию, а прочь от него отходяще в свои полки и браняще его и смеющеся его безумию такову. Князь же Дмитрей Трубецкой не ведаше лести их казачей».

Дмитрий Тимофеевич тяжело переживал свое поражение на выборах. «Лицо у него ту с кручины почерне, и [он] паде в недуг, и лежа три месяца, не выходя из двора своего», – свидетельствуют современники. Почему же так вышло? Видимо, Трубецкой оказался в странном положении: он никому не был до конца своим, хотя и до конца чужим его тоже никто не считал.

C2130Князь Дмитрий Тимофеевич Трубецкой (ум. 1625) – один из руководителей Первого ополчения, глава Земского правительства (1611–1613), кандидат на царский престол в 1613 году

Свой для казаков? Не вполне. Ведь князь возвысился прежде всего как глава дворянской части Первого ополчения. Дворянской, а не казачьей. Свой для дворян? Но он не сумел защитить их от казачьего буйства и, наверное, в глазах дворян выглядел предателем своего круга, заигрывающим с социально чуждой стихией. Свой для аристократии? Да, верно! Однако молодой вельможа в аристократической среде был всего лишь одним из игроков, причем не самым знатным, не самым опытным по части интриг и не самым авторитетным из царедворцев. Трубецкой «играл в свою пользу» и достаточного для победы числа союзников не нашел.

Кроме того, предводителя земцев подвело еще одно обстоятельство. Дело в том, что Шуйские, Мстиславские, Романовы, Черкасские, Глинские, Сабуровы и некоторые другие роды знатнейших людей царства соединены были с династией московских Рюриковичей-Калитичей брачными узами. А Трубецкие нет! Ни одного брака, который связал бы напрямую Трубецких с Московским монаршим домом, заключено не было.

Самый знатный аристократ

Из прочих претендентов особого внимания заслуживает князь Федор Иванович Мстиславский. Он происходил из Гедиминовичей, причем своей знатностью безусловно превосходил даже других князей Гедиминовичей, выставлявшихся на выборах, – Голицына и Трубецкого. Мстиславские были связаны брачными узами и с московскими Рюриковичами: один из предков Федора Ивановича женился на внучке Ивана III Великого! Словом, в начале XVII столетия князь Федор Иванович Мстиславский считался самым знатным аристократом в России.

Если бы при выборах на русский трон главную роль играла кровь, то есть высота происхождения, Мстиславский определенно стал бы победителем. Однако знатность была только одним из факторов, учитывавшихся участниками Собора. Ее, разумеется, брали в расчет: так, недостаток знатности отвел от престола нескольких кандидатов, среди которых князь Дмитрий Михайлович Пожарский, Федор Иванович Шереметев, а также Иван Никитич Романов (последний приходился дядей Михаилу Федоровичу Романову, но Михаил был сыном старшего из братьев Никитичей – Федора, а Иван Никитич – пятым из сыновей Никиты Романовича Захарьина-Юрьева, прародителя Романовых, что, по местническим счетам, резко снижало уровень его знатности).

Между тем не меньшее значение при выборе царя имели позиция и действия претендентов в эпоху Смуты. Например, князь Петр Иванович Пронский, высокородный Рюрикович, не замечен был ни в большом добре, ни в большом зле. Смута как будто прошла мимо него, сформировавшегося, взрослого человека. Он был пассивен. Князь Дмитрий Мамстрюкович Черкасский показал себя скверным полководцем. Но все это маленькие грехи. А вот князь Мстиславский открыл полякам ворота Кремля. Он возглавлял Семибоярщину, и именно он привел Россию к униженному положению. Дать ему царское звание после этого означало ни во что поставить подвиг земского ополчения.

Древнее боярское семейство

У Михаила Федоровича Романова было родство с прежними царями Рюриковичами, но не кровное: сестра его деда, Анастасия Романовна, стала первой женой Ивана IV Грозного. А сам дед, Никита Романович, женился на Евдокии Александровне Горбатой-Шуйской. Князья Горбатые-Шуйские являлись высокородными Рюриковичами, потомками великих князей из Суздальско-Нижегородского дома. Впрочем, к истинным Рюриковичам Романовы оказались в лучшем случае «прислонены». А для титулованных потомков Рюрика и Гедимина естественнее было бы, конечно, покоряться монарху, более тесно связанному с одним из великих царственных домов.

И все же выдвижение юного Романова в претенденты на трон никоим образом не являлось случайностью.

P0246Один из моментов избрания Михаила Федоровича на царство. Сцена на Красной площади

Михаила Федоровича выдвигала на престол сильнейшая аристократическая партия. Что такое Романовы? Это ветвь древнего боярского семейства Захарьиных-Юрьевых. В их жилах не было ни капли царской крови, они всегда являлись слугами московских государей. Но их предки находились при московских государях как минимум с середины XIV века; родоначальником этого семейства и нескольких других являлся крупный великокняжеский служилец Андрей Кобыла. На протяжении всего XVI века предки Михаила Федоровича оказывались в Боярской думе, ходили в чинах окольничих и собственно бояр, воеводствовали в больших городах, водили в бой полки и целые армии. Отец Михаила Федоровича, Федор Никитич Романов, в результате опалы утратил место при дворе, вынужден был принять иноческий постриг и монашеское имя Филарет. Но он считался настолько крупной фигурой, что в годы Смуты поднялся из простых монахов до митрополита Ростовского. Воцарившийся сын сделал его патриархом.

Романовы и их предки – Юрьевы, Захарьины, Кошкины – высокий род, пусть и род слуг княжеских, а не князей. И вместе с ними роль таких же слуг, не имеющих царской крови, играли многочисленные старинные роды московского боярства: Салтыковы, Сабуровы, Пушкины, Шереметевы, Шеины, Морозовы, Плещеевы, Вельяминовы, Бутурлины. Все эти роды и множество других, не столь именитых, составляли социально близкую Романовым среду. Как видно, именно они в нужный час собрали деньги для казаков, мобилизовали собственных бойцов, проявили дипломатические способности и нажали на недовольных…

Князья боролись разрозненно, всяк за себя. Нетитулованная же знать выставила всего два рода на выборы, а когда Шереметевы решили поддержать Романовых, вся ее мощь сконцентрировалась в единой точке. Общими усилиями наладили связи с властями Троице-Сергиева монастыря, богатейшими купцами и казачеством. Троицкие власти предоставили сторонникам Михаила Федоровича московское подворье обители для совещаний. Купцы дали средства на ведение «предвыборной кампании». Казачьи атаманы обеспечили военную силу, поддержавшую эту «партию».

3«Редкостный портрет царя Михаила Федоровича». Открытка. Издание И.С. Лапина в Париже. 1905–1917

В итоге Михаил Федорович, чистый от всех грехов Смуты, оказался намного выше столпов Семибоярщины, тушинских бояр и откровенных слуг польской власти. А они составляли большинство среди выдвинутых кандидатур. Итак, Михаил Федорович победил по трем основным причинам. Во-первых, за ним стояла самая сильная аристократическая коалиция; во-вторых, его поддержала Церковь. А в-третьих, и это главное, страна возрождалась из руин, из грязи, из пепелища, начинала жить с чистого листа. И в такой ситуации лучшим оказывался тот претендент на царство, которого никто не имел оснований упрекнуть в неблаговидных деяниях смутных лет. Михаил Федорович был чист, и чистота его внушала добрую надежду.

Романовы и Церковь

Что принесла стране династия Романовых?

Прежде всего надо сказать, что династия эта выглядит достойно в ряду современных ей монархических династий Европы и мира. Романовы правили огромной державой в течение 304 лет, при них территория государства значительно расширилась, его население умножилось, вес в мировой политике существенно вырос. Романовы приняли разоренную, обезлюдевшую, едва живую страну, а привели к страшному революционному рубежу одно из величайших государств в мире.

Не все, разумеется, складывалось гладко. Так, например, в отношениях династии с Церковью было несколько резких поворотов.

Тяжело приходилось Русской церкви в XVIII столетии, когда Московское государство превратилось в Петербургскую империю.

K1307Введенская церковь Новинского монастыря в Москве. В XVIII столетии правящая династия проявляла в отношении Церкви чудовищную бесцеремонность. В частности, в 1764 году Екатерина II упразднила Новинский монастырь, превратив его Введенский храм в приходской

При Петре I Русская церковь стала частью государственной машины. С 1721 года она лишилась духовного главы – патриарха. Церковным организмом теперь правил Синод – фактически «коллегия по делам веры», госучреждение. Надзирал за его деятельностью обер-прокурор (светский чиновник). Порой он назначался из персон, бесконечно далеких не только от православия, но и от любой разновидности христианства. Пять лет, с 1763 по 1768 год, обер-прокурором числился крупный и весьма энергичный масон Иван Иванович Мелиссино. Потом еще шесть лет, с 1768 по 1774-й, – Петр Петрович Чебышёв, не только масон, но еще и открытый проповедник безбожия. Позднее, при Александре I, в обер-прокуроры был поставлен князь Александр Николаевич Голицын – «веселый эротоман», по отзывам современников, и сторонник идеи «универсального христианства».

Петр I запретил учреждать новые монастыри, строить скиты, постригать во инокини женщин моложе 50 лет, ограничил число монахов произвольными штатами. При Анне Иоанновне издевательство над русским монашеством продолжалось: обители «вычищались» от «лишних» иноков, дабы у правительства появились новые работники на рудниках и новые солдаты. По закону запрещалось постригать во иночество кого-либо, кроме вдовых священников. Екатерина II отобрала у храмов и монастырей землю. Без малого 600 обителей предполагалось упразднить, и действительно, в результате екатерининской реформы множество монастырей просто исчезло, оказавшись без источников пропитания.

На заре XVIII века в России было около 1200 обителей. Число их сокращалось стремительно. К середине 1760-х осталось 536 монастырей. Из них содержание от государства получали только 226, а прочим 310 позволялось влачить существование на пожертвования. К началу XIX века общее число обителей уменьшилось приблизительно до 450.

Можно констатировать, что в XVIII столетии правящая династия проявляла в отношении Церкви чудовищную бесцеремонность, причем это принималось за норму, как нечто само собой разумеющееся.

В XIX веке дела русского духовенства несколько выправились. В то время среди Романовых были государи благочестивые, ставшие для Церкви истинными благодетелями. При Николае I из церковного управления был вычищен масонский дух, нанесший большой урон духовному состоянию русского общества во второй половине XVIII – начале XIX столетия. Тогда же правительство позволило монастырям приобретать большие участки ненаселенной земли. Николай Павлович – первый русский монарх после Петра I, в царствование которого возобновился устойчивый рост монашества.

В годы правления императора Александра III началось настоящее возрождение православия. Все 13 лет своего царствования он покровительствовал Церкви и сделал для ее блага исключительно много. Обнищавшее донельзя православное духовенство получило от правительства вспомоществование, позволившее несколько поправить дела. Одна за другой выходили «народные книжки», разъяснявшие простым людям христианский этический идеал. Церковь, тяжело переживавшая эпоху нигилизма и воинствующего атеизма, бушевавших у нас в 60-х и 70-х годах XIX века, наконец-то ощутила сочувствие власти, ее готовность помочь и защитить. При том же Александре III велось обширное церковное строительство, на которое щедро выделяла средства казна.

Возрождение православия продолжилось при следующем монархе – Николае II. Тогда появилось около 300 новых монастырей. Представляют интерес такие факты. В начале XVIII века установилась норма: если Церковь считала кого-либо достойным канонизации, то окончательное решение принимал Синод, а утверждал его император. И за все столетие только две персоны удостоились причисления к лику святых… Николай II унаследовал трон в 1894 году. На протяжении почти целого века – до начала его правления – Церковь смогла провести канонизацию еще трижды. А за 20 лет царствования этого благожелательного к православию государя появилось семь новых святых!

P0748Въезд Петра I в Москву после Полтавской битвы. Худ. А.А. Афанасьев. 1890-е

Отец Иоанн Кронштадтский за несколько лет до смерти сказал о Николае II: «Царь у нас праведной и благочестивой жизни. Богом послан ему тяжелый крест страданий, как Своему избраннику и любимому чаду». Пророческие слова. Государю российскому еще предстояло принять вместе с семьей горчайший крест; Николай II нес его достойно, как добрый христианин, вплоть до последнего срока…

Между Романовыми и Церковью на закате времени, отпущенного династии, возникли принципиально новые отношения. Идеал христианского государя возвращался в политическую реальность. Между монархией и духовенством открылся доброжелательный диалог. Правящие особы повернулись к православию и показали свою преданность ему.

Миф о слабом царе

Русская монархия времен Романовых являлась стержнем всего государственного строя. Она обладала значительными преимуществами по сравнению с набирающим силу в Европе и Америке республиканством и парламентаризмом.

Y1108Коронация императора Александра III и императрицы Марии Федоровны. Худ. Жорж Беккер. 1888

В 1917 ГОДУ РУССКАЯ МОНАРХИЯ БЫЛА УНИЧТОЖЕНА ИМЕННО В ТОТ МОМЕНТ, когда она уже нащупывала новую социальную базу и могла получить перспективу массовой поддержки

Прежде всего, русский царь не испытывал зависимости от политических партий и финансовых домов, оказывающих им поддержку. Так, независимая политика Александра III вывела империю из тяжелого финансового кризиса именно благодаря тому, что монарх имел возможность вести ее как самостоятельный игрок.

Монарх мог не опасаться «потерять место» на следующих выборах, даже если он проводил непопулярные, но при этом жизненно необходимые меры, такие, например, как строительство флота при Петре I, освобождение государственных крестьян при Николае I и частновладельческих – при Александре II.

В большинстве случаев русского царя готовили к деятельности у кормила власти с детства. Он получал не только ориентированное особым образом образование, но и наставления от членов семьи, давно погруженных в дела большой политики и имеющих опыт военной и административной работы. Со второй половины XVIII века на российском престоле не было людей необразованных или не подготовленных к трудам правителя. В отличие от наследственной монархии республиканская парламентарная система могла привести на высоту верховной власти человека случайного, не имеющего систематических знаний, злонамеренного демагога, слабовольную марионетку. В силу этого Российской империей на протяжении полутора веков никогда не управляли столь слабые по части способностей к государственной работе, сомнительные и даже прямо скандальные люди, как, скажем, президенты США Ратерфорд Хейс и Уоррен Хардинг.

В 1917 году русская монархия была уничтожена именно в тот момент, когда она уже нащупывала новую социальную базу и могла получить перспективу массовой поддержки. Церковь, как уже отмечалось, обрела помощь по целому ряду важных вопросов как при Александре III, так и при Николае II. Столыпинские преобразования создавали слой крупных земельных собственников крестьянского происхождения, и реформы должны были найти продолжение. Отношения государственного промышленного заказа вкупе с протекционистским курсом могли привязать набирающих вес отечественных предпринимателей к высшей светской власти. Таким образом, слабеющее, «разбавленное» русское дворянство передало бы роль главной опоры трона классу предпринимателей. Но в экстремальных условиях войны, давления извне, оказываемого в том числе и путем искусственного раздувания революционного движения, а также подкупа элиты, позитивная перспектива для русской монархии была разрушена.

Роль же самого Николая II, последнего монарха из династии Романовых, в судьбах империи очень хорошо передана в рассуждении историка Г.А. Елисеева: «Ни у кого не вызывает ни протестов, ни сомнения правомочность канонизации сына и дочерей последнего российского императора. Не слышал я возражений и против канонизации государыни Александры Федоровны. Даже на Архиерейском соборе 2000 года, когда речь зашла о канонизации царственных мучеников, особое мнение было высказано только относительно самого государя. Один из архиереев заявил, что император не заслуживает прославления, ибо «он государственный изменник <…>, он, можно сказать, санкционировал развал страны». И ясно, что в такой ситуации копья преломляются вовсе не по поводу мученической кончины или христианской жизни императора Николая Александровича. <…> Его подвиг как страстотерпца вне сомнений. Дело в другом – в подспудной, подсознательной обиде: «Почему государь допустил, что произошла революция? Почему не уберег Россию?» Или, как чеканно высказался А.И. Солженицын в статье «Размышления над Февральской революцией»: «Слабый царь, он предал нас. Всех нас – на все последующее».

Миф о слабом царе, якобы добровольно сдавшем свое царство, заслоняет его мученический подвиг и затемняет бесовскую жестокость его мучителей. Но что мог сделать государь в сложившихся обстоятельствах, когда русское общество, как стадо гадаринских свиней, десятилетиями неслось в пропасть?

Изучая историю николаевского царствования, поражаешься не слабости государя, не его ошибкам, а тому, как много он ухитрялся сделать в обстановке нагнетаемой ненависти, злобы и клеветы.

И в самом деле, династия Романовых, три века стоявшая во главе Русского дома, достойна почтительного отношения. Тот несуразно обвинительный, менторский тон, который в годы советской власти был взят историками по отношению к представителям династии, в наши дни стал анахронизмом и должен быть окончательно отброшен.

Дмитрий Володихин, доктор исторических наук

Предки новой династии

октября 29, 2015

Династия Романовых правила страной от смуты до смуты – от Смутного времени начала XVII века до трагического для России 1917 года. Откуда произошел этот старинный боярский род?

Великая княгиня Софья Витовтовна на свадьбе великого князя Василия Темного в 1433 году срывает с князя Василия Косого пояс, принадлежавший некогда Дмитрию Донскому. Худ. П.П. Чистяков. 1861

Романовы принадлежали к числу древних родов московского боярства. Первый известный нам по летописям предок этой фамилии – Андрей Иванович, носивший прозвище Кобыла. В 1347 году он находился на службе у московского и великого владимирского князя Семена (Симеона) Ивановича Гордого, старшего сына и наследника Ивана Калиты.

Посольство Андрея Кобылы

В 1347 году в Тверь отправилось посольство, сватавшее княжну Марию, дочь тверского князя Александра Михайловича, за Симеона Гордого. Князь собирался жениться в третий раз. В свое время Александр Михайлович трагически погиб в Орде, пав жертвой интриг Ивана Калиты. И вот теперь дети непримиримых врагов должны были соединиться узами брака. Посольство возглавляли двое московских бояр – Андрей Кобыла и Алексей Босоволков. Так на исторической арене появился первый достоверно известный нам предок Михаила Федоровича Романова, давшего начало новой царской династии в России.

Посольство добилось успеха. Но неожиданно возникли препятствия этому браку: митрополит Феогност отказался благословить молодых и даже, по словам летописца, перед князем «церкви затвори». Такая позиция была, видимо, вызвана фактическим разводом Симеона Гордого с его предыдущей женой, дочерью смоленского князя (через год после свадьбы муж отослал ее обратно к отцу).

Надо сказать, что Симеон от своего намерения не отступил: он отправил щедрые дары константинопольскому патриарху и получил от него разрешение на брак. Великий князь мечтал о наследнике, и этим многое объяснялось. Об Андрее Кобыле мы больше ничего не знаем, но его дети и внуки продолжали служить московским князьям.

Жеребец, Кошка, Ёлка и другие

Как сообщают родословные книги более позднего времени, потомство Андрея Кобылы было обширным – пятеро сыновей, которые стали родоначальниками многих прославленных дворянских фамилий. Сыновей звали: Семен Жеребец, Александр Ёлка, Василий Ивантей (или Вантей), Гаврила Гавша (интересно, что Гавша – это то же имя Гавриил, только в уменьшительной форме) и Федор Кошка.

Кроме того, в родословных указан и младший брат Андрея Кобылы – Федор Иванович Шевляга, от которого произошли такие фамилии, как Мотовиловы, Трусовы, Воробьины и Грабежевы. Кстати, прозвища Кобыла, Жеребец и Шевляга («кляча») по смыслу очень похожи, что совсем неудивительно, поскольку бытовала некая традиция, согласно которой члены одной семьи нередко носили семантически близкие прозвания.

Но каково же было происхождение самих братьев – Андрея и Федора Ивановичей?

Родословные XVI – самого начала XVII века ничего не говорят об этом. Но чуть позже, уже в первой половине XVII столетия, то есть когда Романовы укрепились на русском престоле, и начала складываться, судя по всему, легенда об их далеких предках.

Многие дворянские роды возводили себя к выходцам из других стран и земель. Это стало своеобразным обычаем русского дворянства, которое в результате едва ли не в полном своем составе оказалось имеющим «иностранное» происхождение. Причем наибольшей популярностью пользовались два «направления»: или «из Немец», или «из Орды».

«Прусское» происхождение

Под «немцами» подразумевались не только жители Германии, но и вообще все европейцы. Легенды о «выездах» дворянских родоначальников носили стандартный характер. Как правило, некий «муж честен» со странным, непривычным для русского слуха именем приезжал, часто с дружиною, к кому-либо из великих князей на службу. Здесь он принимал крещение, и его потомки попадали в круг русской элиты. От них-то и возникали дворянские фамилии.

Причины создания таких легенд вполне понятны. Придумывая себе иноземных предков, аристократы тем самым оправдывали свое руководящее положение в обществе. Они удревняли свои роды, конструировали высокое происхождение, поэтому сегодня выделить исторические факты за напластованиями домыслов и мифов довольно непросто.

Сотворение родовой легенды Романовых взяли на себя представители тех семей, которые имели единых с ними предков: Шереметевы, уже упоминавшиеся Трусовы, Колычёвы. Когда в 1680-х создавалась официальная родословная книга Московского царства, которая потом из-за своего переплета получила условное название Бархатной, дворянские семьи подавали в ведавший этим делом Разрядный приказ свои родословные. Представили роспись своих предков и Шереметевы, и тогда оказалось, что, согласно их сведениям, русский боярин Андрей Иванович Кобыла на самом деле был князем, происходившим из Пруссии.

Безусловно, «прусские» истоки были очень характерны для древних знатных фамилий. А как быть с Андреем Кобылой?

Легендарная родословная

На рубеже XV–XVI веков, когда сформировалось единое Московское государство и московские князья стали претендовать на царский титул, появилась известная концепция «Москва – Третий Рим».

shema

Москва оказывалась наследницей православной традиции Второго Рима – Константинополя, а через него и имперской власти Первого Рима – Рима императоров Августа и Константина Великого. Преемственность традиций и власти обеспечивалась браком Ивана III с Софьей Палеолог, поддерживалась легендой о дарах Мономаха – императора Византии, якобы передавшего на Русь своему внуку Владимиру Мономаху венец и другие регалии царской власти, и, наконец, подтверждалась принятием в качестве государственного символа византийского двуглавого орла. Зримым доказательством величия нового царства стал построенный при Иване III и Василии III великолепный Московский Кремль.

КАК СООБЩАЮТ РОДОСЛОВНЫЕ КНИГИ, ПОТОМСТВО АНДРЕЯ КОБЫЛЫ БЫЛО ОБШИРНЫМ – пятеро сыновей, которые стали родоначальниками многих прославленных дворянских фамилий

Поддержание этой концепции было обеспечено и на генеалогическом уровне: именно тогда возникла легенда о происхождении правившей в то время династии Рюриковичей. Варяжское происхождение Рюрика не могло вписаться в новую идеологию, поэтому основатель великокняжеской династии стал потомком в четырнадцатом поколении некоего Пруса, родственника самого императора Августа.

Прус якобы был правителем древней Пруссии, населенной когда-то славянами, а его потомки пришли княжить на Русь. И так же, как Рюриковичи оказались преемниками прусских королей, а через них римских императоров, так и потомки Андрея Кобылы придумали себе «прусскую» легенду.

Александр Васильевич Сухово-Кобылин (1817–1903) – философ, драматург, переводчик, автор пьесы «Свадьба Кречинского»

В наиболее полном виде этот рассказ был оформлен стольником Степаном Андреевичем Колычёвым, назначенным Петром I герольдмейстером. В 1722 году Колычёв возглавил созданную императором Герольдмейстерскую контору при Сенате – особое учреждение, занимавшееся вопросами геральдики, ведавшее учетом находившихся на государственной службе дворян и охранявшее их сословные привилегии.

Теперь происхождение Андрея Кобылы приобрело новые черты. В 373 (или даже в 305-м) году, когда еще существовала Римская империя, прусский король Прутено отдал королевство брату Вейдевуту, а сам стал верховным жрецом своего языческого племени в городе Романове. Город этот вроде бы находился на берегах рек Дубиссы и Невяжи, при слиянии которых рос священный вечнозеленый дуб необыкновенной высоты и толщины. Перед смертью Вейдевут разделил королевство между 12 сыновьями. Четвертым его сыном был Недрон, потомки которого владели самогитскими (то есть жмудскими, одна из частей Литвы) землями. В девятом поколении потомком Недрона был Дивон. Он жил уже в XIII веке и вынужден быть защищать свои земли от вторжения рыцарей-меченосцев. Наконец, в 1283 году сын Дивона – Гланда Камбила – приехал на Русь служить московскому князю Даниилу Александровичу. Здесь он крестился в православие, а диковинное его имя превратилось в прозвище Кобыла. Согласно другим вариантам, Гланда в 1287-м принял крещение с именем Иван. Андрей Кобыла был его сыном.

Искусственность этого рассказа очевидна. В нем все фантастично, и многочисленные попытки историков проверить его подлинность оказались безуспешными. Тем не менее «прусская» легенда стала очень популярной и была официально зафиксирована в «Общем гербовнике дворянских родов Всероссийской империи», составленном уже при Павле I.

Петр Дмитриевич Боборыкин (1836–1921) – писатель и журналист, автор романов «Дельцы», «Китай-город»

Конечно, по мере развития исторической науки исследователи не только критически относились к легенде о происхождении Кобылы, но и пытались обнаружить в ней какие-либо реальные исторические основы. Однако приходится признать, что она может представлять интерес лишь для понимания общественного сознания русского дворянства XVII–XVIII веков, но никак не годится для выяснения вопроса об истинном происхождении царствовавшего рода. Такой блестящий знаток русской генеалогии, как А.А. Зимин, писал, что Андрей Кобыла «происходил, вероятно, из коренных московских (и переславских) землевладельцев». Во всяком случае, как бы то ни было, именно Андрей Иванович является и остается первым достоверным предком Романовых.

От сыновей Андрея Кобылы

Вернемся к реальной родословной его потомков. Старший сын Андрея Кобылы – Семен Жеребец – стал родоначальником Лодыгиных, Коновницыных, Кокоревых, Образцовых, Горбуновых. Из них наиболее яркий след в русской истории оставили Лодыгины и Коновницыны.

Лодыгины – дворянский род, происходящий от сына Семена Жеребца – Григория Лодыги («лодыга» – древнерусское слово, означавшее «подножие», «подставка», «щиколотка»). К этому роду принадлежал знаменитый инженер Александр Николаевич Лодыгин (1847–1923), который в 1872 году изобрел в России лампу накаливания.

Коновницыны берут начало от внука Григория Лодыги – Ивана Семеновича Коновницы. Больше всех в этом роду прославился генерал граф Петр Петрович Коновницын (1764–1822), герой многих войн конца XVIII – начала XIX века, и прежде всего Отечественной войны 1812 года. Он участвовал в боях при Островне, Смоленске, Валутиной горе, при Бородине командовал 2-й армией после ранения князя П.И. Багратиона, отличился в сражении за Малоярославец, а также в Битве народов под Лейпцигом.

От второго сына Андрея Кобылы – Александра Ёлки – пошли роды Колычёвых, Сухово-Кобылиных, Стербеевых, Хлуденевых, Неплюевых. Старший сын Александра – Федор Колыч (от слова «колча», то есть «хромой») – стал родоначальником Колычёвых. Из представителей этой фамилии наиболее известен митрополит Филипп (в миру Федор Степанович Колычёв, 1507–1569). Из-за открытого обличения зверств Ивана Грозного он был сначала лишен сана и отправлен в заточение, а спустя время убит одним из главарей опричников Малютой Скуратовым.

Сухово-Кобылины происходят от другого сына Александра Ёлки – Ивана Сухого (то есть «худощавого»). Наибольшую славу этой фамилии принес драматург Александр Васильевич Сухово-Кобылин (1817–1903), автор трилогии «Свадьба Кречинского», «Дело» и «Смерть Тарелкина».

Младший сын Александра Ёлки – Федор Дютка (Дюдка, Дудка или даже Детко) – стал основателем рода Неплюевых. Здесь нельзя не упомянуть об Иване Ивановиче Неплюеве (1693–1773) – государственном деятеле и дипломате, с 1721 по 1734 год бывшем русским послом в Константинополе, а затем наместником Оренбургского края, сенатором и конференц-министром.

Потомство Василия Ивантея, еще одного сына Андрея Кобылы, пресеклось на его сыне Григории, умершем бездетным.

От четвертого сына Андрея Ивановича – Гаврилы Гавши – пошли Боборыкины. Этот род дал талантливого писателя Петра Дмитриевича Боборыкина (1836–1921), автора известных романов «Дельцы», «Китай-город» и среди прочих, кстати, «Василия Тёркина» (кроме имени, данный литературный персонаж не имеет ничего общего с героем А.Т. Твардовского).

Наконец, пятый сын Андрея Кобылы – Федор Кошка – стал одним из прямых предков Романовых. Он служил Дмитрию Донскому и неоднократно упоминается в летописях в числе его приближенных. Возможно, именно ему великий князь поручил защищать Москву во время войны с Мамаем, закончившейся знаменитой победой на Куликовом поле. Перед смертью Федор Кошка принял постриг и был наречен Феодоритом.

Бдительный Захарий Иванович

Потомки Федора Кошки от его старшего сына последовательно носили в качестве родовых прозваний фамилии Кошкиных, Захарьиных, Юрьевых и собственно Романовых. Иван Федорович Кошкин был боярином Василия I.

Вскоре после смерти великого князя Василия I Дмитриевича – в начале 30-х годов XV века – на Московской земле началась жестокая усобица: его сыну Василию (который останется в истории под именем Темный) и его вдове Софье Витовтовне, ставшей регентшей при сыне, противостояла семья его брата – Юрия Дмитриевича, звенигородского князя. Юрий и его сыновья, Василий Косой и Дмитрий Шемяка, претендовали на московское княжение.

Палаты Романовых в Москве на Варварке

Оба Юрьевича в 1433 году прибыли на свадьбу князя Василия Темного в Москву. Именно здесь произошел знаменитый исторический эпизод, давший новый виток их непримиримой борьбе за власть. Увидев на Василии Косом золотой пояс, когда-то принадлежавший Дмитрию Донскому, великая княгиня Софья Витовтовна сорвала его, решив, что тот достался звенигородскому княжичу не по праву.

Одним из инициаторов этого скандала выступил сын Ивана Федоровича Кошкина – боярин Захарий Иванович, опознавший пояс. Оскорбленные Юрьевичи покинули свадебный пир. А вскоре началась война…

Захарьины, Юрьевы, Романовы

От сыновей Захария Ивановича род разделился еще на три ветви. Младшая – это Ляцкие (Лятские): они уехали на службу в Литву, где их след затерялся. Старший сын Захария – Яков Захарьевич (ум. 1510) – был боярином и воеводой при Иване III Великом и его сыне Василии III. Потомки Якова образовали дворянский род Яковлевых. Прославилась эта фамилия ее «незаконным» представителем: в 1812 году у богатого помещика Ивана Алексеевича Яковлева и дочери мелкого чиновника из немцев Луизы Ивановны Гааг (их брак не был оформлен) родился сын – Александр Иванович Герцен (фамилию придумал отец, Герцен – «сын сердца»).

Средний сын Захария – Юрий Захарьевич Кошкин (ум. 1505?), также боярин и воевода при Иване III, как и его старший брат, – захватил Дорогобуж и участвовал в битве у реки Ведроши в 1500 году, когда русские полки наголову разбили литовцев. Его женой была Ирина Ивановна Тучкова, представительница известного рода.
Фамилия «Романовы» произошла от одного из сыновей Юрия Захарьевича – окольничего и воеводы Романа Юрьевича Захарьина (ум. 1543). И именно здесь род Романовых пересекся с царской династией Рюриковичей. 3 февраля 1547 года 16-летний Иван IV, за полмесяца до того венчавшийся на царство в Успенском соборе Московского Кремля, женился на дочери Романа Юрьевича – Анастасии.

Женитьба Ивана Грозного на Анастасии Романовне выдвинула ее родственников на авансцену московской политики. Особенной популярностью при дворе пользовался брат царицы – Никита Романович Юрьев (ум. 1586). Он прославился как талантливый полководец во время Ливонской войны, дослужился до боярского чина и был одним из близких соратников Ивана IV. Остался он в ближайшем окружении и царя Федора Иоанновича, приходясь ему родным дядей. А жил Никита Романович в палатах на Варварке, где уже в середине XIX века был открыт музей. Незадолго до смерти боярин принял постриг с именем Нифонта.

svadba_Ivana__

Иван Васильевич и Анастасия Романовна

Царица Анастасия подарила Ивану Грозному троих сыновей и трех дочерей. Правда, некоторые их дети, как это часто бывало в те времена, умерли в младенчестве. Так, дольше всех из их дочерей прожила царевна Евдокия: она умерла, когда ей было два года.

Старший сын Дмитрий погиб семи месяцев от роду. Когда царская семья совершала паломничество в Кириллов монастырь на Белоозере, взяли с собой и маленького царевича. При дворе существовал строгий церемониал: младенца несла на руках нянька, а под руки ее поддерживали двое бояр, родственники царицы Анастасии. Путешествие проходило по рекам на стругах. Однажды нянька с царевичем и боярами ступила на шаткие сходни струга, и, не удержавшись, все упали в воду. Дмитрий утонул. Позднее Иван Грозный назовет тем же именем своего младшего сына от последнего брака с Марией Нагой.

Непростым характером обладал второй сын царя от Анастасии – Иван Иванович. Жесткий и властный, он мог стать полным подобием отца. Но в 1581 году 27-летний царевич был смертельно ранен разгневанным отцом во время ссоры. После смерти наследника преемником Грозного стал его третий сын от Анастасии – Федор. В 1584 году он взошел на престол, а с его смертью в 1598-м московская ветвь династии Рюриковичей пресеклась.

Своим добрым, мягким характером Анастасия сдерживала жестокий нрав царя. Она умерла в августе 1560 года. После ее смерти начался новый этап в жизни Ивана Грозного и всей страны – эпоха опричнины и беззаконий…

Царь Борис и Никитичи

Семеро сыновей и пять дочерей Никиты Романовича продолжили историю этой боярской семьи. Старший сын Никиты Романовича – Федор Никитич, отец первого царя из династии Романовых, – родился от брака отца с Варварой Ивановной Ховриной (из рода Ховриных-Головиных). Ховрины, предки Варвары Ивановны и, следовательно, всего царского дома Романовых, происходили из торговых людей крымского Судака и имели греческие корни.

Федор Никитич служил полковым воеводой, участвовал в походах на города Копорье, Ям и Ивангород во время удачной Русско-шведской войны 1590–1595 годов, защищал южные рубежи России от набегов крымских татар. Кроме того, заметное положение при московском дворе обеспечили Романовым также брачные связи с другими известными тогда родами: князьями Сицкими, князьями Черкасскими и Годуновыми (Ирина Никитична, в девичестве Романова, была замужем за Иваном Ивановичем Годуновым, родственником Бориса). Но все это не спасло Романовых от опалы после смерти их благодетеля царя Федора Иоанновича.

С восшествием на престол Бориса Годунова все переменилось. Ненавидевший всю романовскую семью, боявшийся их как потенциальных соперников в борьбе за власть, новый царь одного за другим убирал своих противников. В 1600–1601 годах на Романовых обрушились репрессии.

Федор Никитич был насильно пострижен в монахи с именем Филарета и отправлен в далекий Антониево-Сийский монастырь в Архангельском уезде. Такая же участь постигла его жену Ксению Ивановну, в девичестве Шестову: постриженная под именем Марфы, она была разлучена с детьми и сослана в Толвуйский погост в Заонежье. Ее малолетние дочь Татьяна и сын Михаил (будущий царь) оказались в заточении где-то вблизи Белоозера вместе с теткой Анастасией Никитичной, ставшей впоследствии женой видного политического деятеля эпохи Смуты князя Бориса Михайловича Лыкова-Оболенского.

Судьба не пощадила Романовых. Боярина Александра Никитича сослали по ложному доносу в одну из деревень Кирилло-Белозерского монастыря, где он был убит. В заточении сгинул и другой брат – окольничий Михаил, отправленный из Москвы в глухое пермское село Ныроб. Там, сидя в оковах в яме, он умер от голода. Еще один сын Никиты Романовича, стольник Василий, скончался в не менее далеком Пелыме, где его с братом Иваном долгое время держали прикованными цепями к стене, чтобы они не могли подходить друг к другу. Василий тогда был болен. А их сестер Ефимию (в иночестве Евдокию) и Марфу отправили в ссылку вместе с мужьями – князьями Сицким и Черкасским. Из них в заточении выжила лишь Марфа. Таким образом, почти весь род Романовых был разгромлен. Из всех братьев чудом уцелели лишь сам Федор и Иван Никитич Романов, по прозвищу Каша.

ЧТО ПОЧИТАТЬ?

Зимин А.А. Формирование боярской аристократии в России во второй половине XV – первой трети XVI в. М., 1988

Станюкович А.К., Звягин В.Н., Черносвитов П.Ю., Ёлкина И.И., Авдеев А.Г. Усыпальница дома Романовых в Московском Новоспасском монастыре. Кострома, 2005

Щуцкая Г.К. Бояре Романовы. К 400-летию воцарения Михаила Федоровича Романова. М., 2013

Великий государь, святейший патриарх

Но династии Годуновых не суждено было долго править на Руси. Уже разгорался пожар Великой смуты, и в этом бурлящем котле Романовы выплыли из небытия. Деятельный и энергичный Федор Никитич при первой же возможности вернулся в «большую политику»: Лжедмитрий I не забыл своего благодетеля и сделал его митрополитом Ростовским. Дело в том, что когда-то Григорий Отрепьев жил в доме Романовых, был у них боевым холопом, то есть военным слугой. Существует даже версия, будто Романовы специально готовили честолюбивого авантюриста к роли «законного» наследника московского престола.

Как бы то ни было, Филарет занял заметное место в церковной иерархии. Новый «карьерный скачок» он совершил благодаря следующему самозванцу – Лжедмитрию II, Тушинскому вору. В 1608 году при взятии Ростова митрополит Филарет попал в плен к тушинцам и был доставлен в их лагерь. Там его нарекли патриархом Московским. Когда тушинский табор развалился, Филарету удалось вернуться в Москву, где он принимал участие в свержении царя Василия Шуйского. В состав водворившейся в Кремле после этого Семибоярщины входил младший брат Филарета, Иван Никитич Романов, возвращенный из ссылки Отрепьевым и получивший боярство в день венчания того на царство.

Портрет патриарха Филарета (в миру Федора Никитича Романова). Худ. Н.Л. Тютрюмов

Как известно, боярское правительство решило пригласить на русский престол сына польского короля – Владислава. Оно заключило соответствующий договор с гетманом Станиславом Жолкевским, а чтобы уладить все формальности, из Москвы под Смоленск, где находился король Сигизмунд III, выдвинулось «великое посольство» во главе с Филаретом. Но переговоры с Сигизмундом зашли в тупик, и послы были арестованы и отправлены в Польшу. Там, в плену, Филарет пробыл до 1619 года и лишь после заключения Деулинского перемирия и окончания многолетней войны вернулся в Москву.

Русским царем к тому времени был уже его сын Михаил. Филарет стал патриархом Московским и оказывал весьма существенное влияние на политику молодого государя. Как патриарх, Филарет заботился о чистоте православия и усилении патриаршей власти. Его двор был устроен по образцу царского, а для управления земельными владениями было образовано несколько специальных патриарших приказов. Радел он и о просвещении, возобновив в Москве после разорения печатание богослужебных книг. Большое внимание Филарет уделял вопросам внешней политики, он даже является создателем одного из шифров для дипломатических бумаг.

Портрет инокини Марфы (в миру Ксении Ивановны Романовой). Неизвестный художник

Жена Федора-Филарета Ксения Ивановна происходила из древнего рода Шестовых. К их родовым вотчинам относилось, кстати, и костромское село Домнино, где некоторое время жили инокиня Марфа (Ксения) и ее сын Михаил после освобождения Москвы от поляков. Староста этого села Иван Осипович Сусанин прославился тем, что ценой собственной жизни спас юного царя от гибели.

После восшествия сына на престол великая старица Марфа помогала ему в управлении страной, пока не вернулся из плена его отец, Филарет. Она обладала добрым характером, всегда помнила о живших в монастырях вдовах предыдущих царей Ивана Грозного, Василия Шуйского и царевича Ивана Ивановича и посылала им подарки. Часто ездила на богомолья, отличалась строгой религиозностью, но не чужда была и радостей жизни: так, в Вознесенском женском монастыре в Московском Кремле была организована золотошвейная мастерская, где делали красивые ткани и шили одежды для царского двора.

Евгений Пчелов, кандидат исторических наук

Первый избранник России

октября 29, 2015

В Музеях Московского Кремля открылась выставка «Борис Годунов – от слуги до государя всея Руси». Заместитель генерального директора Музеев Кремля Ольга Дмитриева считает этого правителя одним из лучших в истории России

Репутация Бориса Федоровича Годунова в русской истории не самая лучшая. И обязан он ей своим политическим противникам, пришедшим к власти после его смерти, а также Александру Сергеевичу Пушкину, решившему сделать Годунова не только героем одноименной драмы, но и главным ее злодеем…

_X4N7524

«Мы хотим выйти за рамки избитой темы: убивал или не убивал»

– Позвольте начать с хрестоматийного вопроса: Борис виновен в смерти царевича Димитрия или все-таки нет?

– В принципе этот вопрос уже решен в серьезной академической историографии ХХ века. Нет никаких оснований полагать, что Борис был заинтересован в смерти царевича. Скорее всего, он к этому непричастен, как указывается и в материалах следственного дела, подписанных, кстати, Василием Шуйским – одним из главных политических соперников Бориса.

_X4N7327

МЫ ХОТИМ ПОКАЗАТЬ ИСТИННОЕ ЗНАЧЕНИЕ БОРИСА ГОДУНОВА как одного из самых одаренных политиков своей эпохи, одного из лучших правителей Российского государства

На самом деле смерть Димитрия не сулила Годунову особых выгод. В ту пору, когда это произошло, Борис находился, как он сам это называл, «во властодержательном правительстве» при царе Федоре Иоанновиче, и укрепление его позиций было связано с продолжением рода самого Федора. У царского шурина была забота о том, чтобы у Ирины Годуновой, его сестры, появился наследник, а мальчик, рожденный Иваном Грозным в неофициальном шестом браке, не признанном церковью, не представлялся ему сколько-нибудь серьезной угрозой.

– Этой истории на выставке уделено большое внимание?

– Да, на нашей выставке есть раздел, посвященный трагедии царевича Димитрия, но мы все же хотим вывести проблематику, связанную с Борисом Годуновым, на совершенно другой уровень, за рамки этой избитой темы: убивал – не убивал, виноват – не виноват, мучила его совесть или нет. Выставка построена как раз так, чтобы постараться переосмыслить стереотипы, сложившиеся в историческом сознании во многом благодаря литературной традиции и традиции музыкальной, поскольку и в драме Пушкина, и в трагедии Алексея Толстого, и в опере Мусоргского все-таки эксплуатируется одна и та же проблема – нечистая совесть правителя, который пришел к власти, узурпировав ее. Мы хотим показать зрителям подлинного, как мы считаем, Бориса Годунова, продемонстрировать его истинную значимость как одного из самых одаренных политиков своей эпохи, одного из лучших правителей Российского государства. И надо сказать, что те артефакты, которые представлены на выставке, позволяют это сделать. Мы пытаемся разрушить стереотипы и клише и открыть действительно абсолютно новые аспекты личности и деятельности Бориса Годунова.

«Сейчас бы назвали его популистом»

– Судьба у Бориса и правда удивительная – от мелкого придворного чина до государя всея Руси…

– Мы обращаем внимание не только на это, мы подчеркиваем, что он был первым избранным царем. Кстати, вот вам еще один стереотип. В нашем общественном сознании закрепилось представление, что первый избранный царь – это Михаил Романов. А это неверно! Первый избранник России – Борис Годунов.

Да, мы бы хотели, чтобы наша публика увидела, что этот человек, пусть и благородного происхождения, но не самого знатного рода, сумел пробить косную систему власти, которая противостояла ему как выскочке. Он пробил сопротивление князей, родовитой боярской аристократии и доказал, что может править Россией.

Выбор в его пользу был совершен Земским собором, и серьезные историки сегодня склонны рассматривать Собор как реальное волеизъявление по крайней мере политической элиты общества. Демонстрируя грамоты об избрании Бориса, подписи под этими грамотами, под так называемой Утвержденной, или Избранной, грамотой, мы хотим напомнить зрителям, что это был первый в России опыт выборов правителя, что уже само по себе делает личность Бориса чрезвычайно интересной.

Годунов был очень умным стратегом и политиком. Во время венчания на царство он одним из первых произносит то, что в традициях политической культуры Европы называется коронационной присягой: «Никто в моем государстве не будет нищ и голоден». Это настолько удивительное обещание народу, что летописцы прокомментировали его так: «Произнес глагол высок». Этот «высокий глагол» – нечто принципиально новое для нашей политической культуры.

– Почему был избран именно Годунов?

– Я бы сказала, что всей своей предыдущей деятельностью он доказал, что достоин этой власти. Прежде всего, он был одним из самых опытных политиков. И не просто потому, что прошел школу выживания в эпоху опричнины, которая делала человека хитрым, сервильным, наверное, коварным, нет, он обладал еще и другими качествами.

Будучи человеком своего времени, он умел оперировать таким понятием, как общественное благо, всемерно подчеркивал, что заботится о народе, о служилых, посадских людях, гостях торговых, то есть умел показать, что заинтересован и в благополучии этих людей, и в связанном с ними процветании государства. И его социальная политика – это масштабные строительные проекты, это раздача милостыни, это огромные пожалования церкви.

Псалтирь Годуновская. Москва. 1591 год. Писец Софроний

Сейчас бы мы назвали его популистом. Он очень умело использует эту лексику и действует, демонстрирует принципы такой политики.

Нам хотелось показать созидательную роль Годунова в истории Русского государства. Так, один из разделов выставки рассказывает об учреждении патриаршества, которое состоялось не просто в эпоху правления Бориса, но в значительной степени его усилиями. Подготовка этого крайне важного акта, многомесячная тяжелая работа была проделана Борисом Годуновым и Андреем Щелкаловым – дьяком Посольского приказа.

На выставке есть и раздел об освоении Сибири во времена Бориса. Несмотря на то что первые казачьи отряды проникли туда в эпоху Ивана Грозного, все-таки систематическое освоение этого края началось в тот период, когда правителем был Годунов. Строительство острогов, крепостей на этом направлении, основание крупнейших сибирских городов – все это его достижения.

Парсуна «Царь Федор Иоаннович». Москва. XIX век (с оригинала XVII века)

Также нужно сказать об укреплении юго-восточных рубежей, защите волжского пути от крымских татар, возведении таких мощных крепостей, как астраханская, появлении новых городов – Царицына, Воронежа, Белгорода и других. Разве это не заслуги? И мы стараемся продемонстрировать их через очень интересные артефакты – это, в частности, первые чертежные книги Сибири и, конечно, знаменитая «Годуновская карта», выполненная при участии царевича Федора Борисовича, о которой упоминает и Пушкин. Эта карта – интереснейший памятник, свидетельство того, что наши правители были вполне в русле европейской политической культуры того времени, что картографирование государства становилось тогда очень мощным орудием освоения пространств и администрирования.

И наконец, еще одна чрезвычайно интересная для нас тема. Когда мы собрали все артефакты, которые так или иначе связаны с семейством Годуновых, – это их богатейшие вклады в ведущие российские монастыри, это те заказы, которые выполняли для них лучшие ювелиры, златокузнецы, златошвеи, вышивальщицы, мы увидели, какую великую роль сыграло это семейство просвещенных людей в развитии русского изобразительного и прикладного искусства. Они были, как мы бы теперь сказали, меценатами (в русской традиции их называли ктиторами – покровителями церковных искусств), они как заказчики сыграли поразительно важную роль.
Не случайно у искусствоведов в ходу понятие «годуновское искусство». Оно связано с периодом пребывания у власти и Бориса, и членов его семьи. Речь в том числе и о мастерских царицы Ирины, где создавались удивительные, совершенные образцы вышивки, жемчужного шитья и так далее.

Годуновы придавали очень большое значение книге. На выставке представлены истинные шедевры рукописного книжного искусства, псалтыри, иллюстрированные великолепными миниатюрами к каждому псалму. Абсолютно уникальные произведения. И в то же время Годуновы – покровители книгопечатания.

«Он прорубил сразу два окна в Европу»

– А как Годунова воспринимали современники?

– Иностранные наблюдатели, мемуаристы, в частности Джером Горсей, подчеркивали его обходительность, красноречие, умение нравиться людям, заботливость.
Борис Годунов, по словам иностранных наблюдателей, был удивительно открыт к общению с ними. Был достаточно толерантен, его не слишком волновало, что они придерживаются иной веры, католической или протестантской.

Он был открыт и всевозможным новациям. Годунова очень интересовали достижения европейцев в науке, технике, технологиях, его окружало множество европейских ученых, медиков, алхимиков (ведь любой ученый того времени – это часто алхимик). Борис приглашал иноземцев в качестве военных специалистов. И роль его в модернизации российской жизни тоже должна быть оценена.

Годунов вошел в историю как государь, который очень хотел устроить в России университеты по западноевропейскому образцу, а когда сделать это не получилось, он первым отправил на учебу за границу своих подданных – молодых дворян.

– Они ведь потом не вернулись, да?

– Не вернулись те, кого отправили в Англию. Про остальных мы просто не имеем сведений.

– Если уж заговорили об иностранцах, то как бы вы охарактеризовали внешнюю политику Бориса Годунова?

– Он получил в наследство от Ивана Грозного серьезные проблемы: неудачные итоги Ливонской войны, при Федоре Иоанновиче мы продолжили воевать со Швецией за Балтику. При Борисе наступает сравнительно мирный период, и благодаря его дипломатии, его умению лавировать Россия закрепляется на Балтике: Ивангород становится портом, через который ведется торговля с Западной Европой, пусть и в ограниченных масштабах. Расцветает Архангельск: идет активнейшая торговля с Англией, Голландией, начинает расширяться торговля с Францией, на севере России появляются итальянцы.

Международный престиж Российского государства растет. У нас на выставке представлены уникальнейшие экспонаты: это и грамоты от королевы Англии Елизаветы I, и дипломатические дары от шаха Аббаса I – знаменитый иранский трон, и регалии, которые, скорее всего, были заказаны русскими дипломатами у ювелиров императора Священной Римской империи Рудольфа II. Здесь же переписка с Габсбургами, переписка с Ганзейскими городами – все это свидетельства того, что Россия эпохи Годунова – серьезный игрок на международной арене, и личная заслуга царя в этом очень велика.

– Получается, что не Петр I, а Борис Годунов прорубил пресловутое «окно в Европу»?

– Более того, он сделал многое, чтобы у нас появилось сразу два таких окна – это Ивангород на Балтике и Архангельск на Белом море. Уже при Иване Грозном в Холмогоры пришли английские купцы, которые потом претендовали на открытие этого пути. Политика Бориса в данном вопросе сводилась к тому, что нельзя давать монополию никому – нужно больше иностранных купцов, из разных государств. Он своими грамотами стимулировал появление здесь голландских судов, которые довольно быстро начали доминировать, а это очень важно, потому что голландцы в ту пору – самые крупные участники посреднической мировой торговли. Они могли привезти товары из Юго-Восточной Азии, Индии, Европы. Жемчуг, кубки из кокосового ореха, китайский фарфор – все это наряду с оружием поставляли именно голландцы.

_X4N7341Экспонаты выставки

При Борисе Фердинанд I Тосканский заключил с Российским государством договор о торговле. Она, правда, не приобрела широких масштабов, но сам по себе этот факт крайне важен: мы начали торговать с Италией. Приходили в Архангельск и французские суда.

Таким образом, Годунов всеми силами стремился развивать торговлю с Европой.

И завершая этот разговор об открытости европейцам, надо отметить, что, по свидетельству современника, именно при Борисе начали входить в русский обиход иностранные моды, что «юноши и старцы бороды свои постригли». Мы все знаем, как это было при Петре, а при Борисе то же самое делалось не под давлением, а по собственному желанию людей, которые захотели вдруг следовать иноземной моде.

Приобщение к этим привычкам происходило без какого-то особого насилия. Да, деятели церкви часто в связи с этим упрекали Годунова и обвиняли его в любви к «латинствующим» или, наоборот, к протестантским «еретикам». Но это не выливалось в какое-то противостояние или серьезное сопротивление. Борис в этом смысле, мне кажется, воплощает идею о том, что Русское государство имеет свои традиции – и культурные, и религиозные, и духовные, но прививка модернизации ему не повредит.

В инструкциях своим послам, как оценивать его правление, сам Годунов писал, что со всеми государями мы в мире, а если кто решит на нас напасть, мы сумеем отразить нападение.

«Историческая наука в долгу перед Борисом»

– С ваших слов рисуется образ удивительно талантливого человека, способного государственного деятеля. Но почему же тогда он не смог удержать страну? Почему началась Смута?

– Знаете, это интересный вопрос. Начнем с того, что он умер. И умер, кстати сказать, будучи правителем России. Никто не застрахован от смерти.

– Да, но гражданская война началась при его жизни.

– Последние годы царствия Годунова омрачены огромным количеством несчастий и бедствий. Неурожаи – и неимоверный голод, который постиг страну. Сотни тысяч голодных устремлялись в Москву, потому что слышали, что царь открывает для них закрома и раздает большие милостыни. Толпы людей гибли по дороге, не добравшись до столицы. Политические противники обратили это все против Бориса.

Что же касается казачьих волнений и самозванца, к которому казаки примыкают, то здесь, на мой взгляд, начала работать ментальность, глубинные установки людей. Царя же избрали, а к тому времени существовала уже довольно долгая традиция наследования власти от законного царя его сыном – они помазанники Божии. Вот на фоне всех этих бедствий и встал вопрос: а есть ли божественное благословение на Борисе? А легитимен ли он? А достаточно ли было избрания, чтобы он стал истинным царем в глазах Господа?

Седло. Москва, мастерские Кремля. Конец XVI века. Принадлежало Борису Годунову

Соответственно, когда вдруг дела в Российском государстве пошли плохо, возникла мысль, что царь-то ненастоящий. Отсюда и ожидания, что, может, появится подлинный царь и исправит положение, потому что он будет богоугоден, легитимен, будет истинным помазанником Божиим. Все это очень помогло Лжедмитрию. Легенда о том, что он уцелевший сын Ивана Грозного, сыграла роковую роль в судьбе не столько Бориса, сколько царя Федора Борисовича – его сына и преемника. Так трагически закончилась история династии, которая могла бы открыть для России блестящие перспективы развития, но Годуновым не было отпущено для этого достаточно времени.

– Но ведь и потомки относились к царю Борису без особого пиетета?

– Ну, здесь как раз все просто: противники его пережили. И в историографии XVII века фигуру Бориса Годунова представляли исключительно они. Это те, кто был в лагере самозванца, кто был потом в лагере Василия Шуйского, – они создали черную легенду о Борисе как об узурпаторе и убийце. Это и Романовы, кстати. Они не могли простить Годунову, что он очень эффективно отодвинул их от власти, отправил в ссылку представителей этого семейства, кого-то заставив постричься в монахи. Так началось формирование негативного образа царя Бориса в официозной исторической литературе, который сохранялся впоследствии долгие-долгие годы.

Например, у нас есть портреты Годунова, которые украшали сначала дворцовые покои в Петербурге, а потом были перевезены в Москву, – они созданы уже в XVIII столетии, а под медальоном там написано: «Сие неже есть царь, а сей тиран». Искусственно сотворенная легенда о Борисе-узурпаторе была развенчана, в общем-то, не ранее ХХ века, когда были опубликованы материалы следственного дела и деяния Годунова подверглись непредвзятому анализу. Но даже и теперь в общественном сознании доминирует его литературный образ.

Выдающийся историк рубежа XIX–XX веков Сергей Платонов говорил о том, что историческая наука в долгу перед Борисом Годуновым, не все она сделала для того, чтобы восстановить его оболганную репутацию. И мы надеемся, что выставка отчасти сыграет в этом свою позитивную роль.

– А как быть с отменой Юрьева дня, то есть еще большим закрепощением крестьянства?

– Тут вот что интересно. Специалисты, которые занимаются аграрной и вообще социальной историей, давно указывают на такой факт: нет никакого подписанного Борисом документа, который бы отменял этот Юрьев день. То есть сама отмена, конечно, имела место: крестьяне действительно лишились права переходить к другим господам. Но, как сегодня очень аккуратно формулируют серьезные историки, это было то, к чему стремилась земельная аристократия, то, чего хотели помещики. Процесс шел, но мы не можем утверждать, что Борис инициировал его законодательное оформление. То есть опять же это не вполне достоверный стереотип.

– Итак, получается, что царь-то – настоящий?

– Безусловно. Один из лучших правителей России.

ВЫСТАВКА «БОРИС ГОДУНОВ – ОТ СЛУГИ ДО ГОСУДАРЯ ВСЕЯ РУСИ»

открыта до 31 января 2016 года
Адрес: Москва, Кремль, Выставочный зал Успенской звонницы и Одностолпная палата Патриаршего дворца
Режим работы: с 10:00 до 17:00 (кассы с 9:30 до 16:30); выходной – четверг

Беседовал Дмитрий Пирин

Прирожденный враг или злой сосед?

октября 29, 2015

Вместе со Смутой пришла эпоха предрассудков на национальной почве и зловещих стереотипов. Что было движущей силой антимосковской пропаганды Польши и Литвы?

Осада Пскова польским королем Стефаном Баторием в 1581 году. Худ. К.П. Брюллов. 1839–1843

В традиционном понимании негативный образ России и ее жителей в европейском общественном сознании имеет глубокие польско-литовские корни и предстает румяным детищем пропаганды времен Ягеллонов, Стефана Батория и династии Ваза.

Однако при таком понимании не учитывается влияние (особенно на Священную Римскую империю) сведений, приходивших из Ливонии, а также подлинных и вымышленных известий из самой Москвы, пользовавшихся огромной популярностью на «рынке прессы» в эпоху Ивана Грозного по причине своей экзотичности. И все же воздействие польско-литовской пропаганды в это время на самом деле весьма значительно, а первый опыт в этом отношении был получен после битвы под Оршей 8 сентября 1514 года.

«О памятном разгроме московских схизматиков»

Победа объединенных литовско-польских сил под командованием князя Константина Острожского (заметим, что Польша официально не была стороной конфликта) не принесла королевскому двору ощутимых стратегических выгод, потому что не была достигнута главная цель всей кампании – взятие Смоленска. Но сражение с московским войском под Оршей весьма пригодилось в предпринятом с беспримерным размахом пропагандистском наступлении, призванном сорвать намечавшийся союз Москвы и Габсбургов, смертельно опасный для Ягеллонов в условиях прогабсбургской ориентации папского престола.

Усилия дипломатии Сигизмунда I сосредоточились на двух направлениях: Европу убеждали, с одной стороны, в отсутствии пользы от связей с разгромленным и «варварским» московским монархом, а с другой – в огромной важности усилий польского короля по защите латинского мира от «врагов римской церкви».

Видное место в пропагандистской работе заняла литература. Уже в 1514-м краковские типографии успели напечатать сочинения Анджея Кшицкого, Кшиштофа Сухтена, Валентия Эка и Яна Дантышека, написанные по свежим следам битвы под Оршей. Все эти латиноязычные труды вошли в изданный в следующем году в Риме примасом Польши Яном Ласким том «Песни о памятном разгроме московских схизматиков», пропагандистское предназначение которого не вызывает ни малейших сомнений. Том пополнился еще и новыми, специально заказанными работами Бернарда Ваповского, Транквилла Андроника и папского легата в Польше Якова Пизона.

Отдельную категорию пропагандистских материалов составили изданные в Кракове, Риме, Нюрнберге и Лейпциге брошюры и «летучие листки» на латыни и немецком языке. Впрочем, негативный образ России был тогда нацелен не против нее самой, а против тогдашней политики Габсбургов…

Образ «варварского московита»

Достигнув своих неотложных дипломатических целей в сношениях с венским двором, польская пропаганда по мотивам битвы под Оршей приложила руку к распространению, а затем и укреплению в представлениях значительной части европейского общества негативного образа «варварского московита», который стал одним из важнейших стимулов к появлению теории об «угрозе с востока».

Еще сильнее было влияние этой пропаганды на само польское общество, которое до сих пор пребывало на значительном удалении от московских проблем.
Оршанская же битва стала ведущей темой трудов польских историков не только в XVI, но и в XVII веке, кроме того, она нашла отражение в художественной литературе и изобразительном искусстве. Творцом легенды о беспримерном успехе под Оршей выступил сам король Сигизмунд I: в своих письмах к папе и многим европейским монархам он обращал их внимание на огромную численность побежденной московской армии. В доказательство приводились данные о пленных во главе с воеводой Иваном Челядниным, часть из которых в качестве живого трофея отправили к монаршим дворам и в Рим. Правда, успех этой акции был существенно ограничен императором Максимилианом I, который в январе 1515 года велел задержать польское посольство неподалеку от Инсбрука и освободил 14 русских пленных, которых затем переправили на родину морем. Примечательно, что захваченные под Оршей московские знамена оказались в католических храмах в Вильно и Ченстохове.

СТЕФАН БАТОРИЙ ЦЕНИЛ ЗНАЧЕНИЕ ПРОПАГАНДЫ НАСТОЛЬКО ВЫСОКО, что во время войны с Иваном Грозным имел в своем обозе невероятную для той эпохи полевую типографию

Впрочем, размах и результативность ягеллонской пропаганды вплоть до Люблинской унии 1569 года не стоит демонизировать: коронная (польская) шляхта до этого времени мало интересовалась восточными делами, рассматривая конфликт с Москвой как внутреннюю проблему Великого княжества Литовского (далее – ВКЛ). В Литве же предназначенные для Европы пропагандистские аргументы, прежде всего цивилизационная и религиозная враждебность, имели ограниченное хождение.

Дело в том, что «политические классы» по обе стороны московско-литовской границы были во многом похожи друг на друга и пользовались близким понятийным аппаратом, причем как юридическим, так и историческим (достаточно сравнить место наследия Киевской Руси и роль самого города на Днепре в политической идеологии России и ВКЛ), а также идентичным арсеналом дипломатических средств. И война, несмотря на присущее ей ожесточение, до 1569 года велась только между Москвой и Литвой и хорошо вписывалась в многовековую традицию соперничества между Рюриковичами и Гедиминовичами.

Пропаганда Стефана Батория

Исконный противник еще не стал тогда «прирожденным» или «наследственным» врагом, потому что один из возможных путей урегулирования конфликта заключался в брачном союзе между представителями обеих династий, который должен был стать прелюдией к окончательной договоренности, «вечному миру». Однако эффект от реализации подобных планов, воплотившихся в браке Александра Ягеллончика с дочерью Ивана III Еленой Ивановной, оказался более чем скромным и даже использовался как дополнительное условие для возобновления войны.

Но и далее затяжной характер соперничества порой приводил московских и литовских политиков к идее персональной унии между двумя государствами. Так было и после 1569 года: уже в ходе московских переговоров в 1570-м эта идея обсуждалась ввиду бездетности Сигизмунда II Августа, а затем во время трех выборов монарха Речи Посполитой (в 1573-м, 1575-м и 1587-м) московская кандидатура считалась одной из важнейших, несмотря на Ливонскую войну и ее последствия.

Эти проекты возведения Рюриковича на польско-литовский трон тем более интересны, что они возникали на фоне не только кровавых сражений за Ливонию, но и весьма результативной пропагандистской акции, предпринятой в 1577–1581 годах Стефаном Баторием – монархом, который ценил значение пропаганды настолько высоко, что во время войны с Иваном Грозным имел в своем обозе невероятную для той эпохи полевую типографию. После этого следовало ожидать откровенно неприязненной позиции по отношению к «московскому фараону» и «азиатской деспотии».

ostrojskiyКнязь Константин Острожский (1460–1530) – военный и государственный деятель Великого княжества Литовского

Свидетельствами, компрометировавшими царя и Москву, тогда пользовались часто и со знанием дела: достаточно вспомнить хотя бы судьбу памфлета попавшего в плен и ставшего переводчиком царского лекаря Альберта Шлихтинга, который сумел бежать в Речь Посполитую осенью 1570 года.

Его откровения были использованы ягеллонским двором в политической игре против Ивана IV на фоне намечавшихся контактов между царем и Ватиканом, что в полной мере раскрывает переписка папского нунция в Польше Винченцо даль Портико. В сентябре 1571 года папский дипломат сообщил кардиналу Джованни Франческо Коммендоне, руководившему внешней политикой Ватикана, о том, что он получил трактат об «Ивановых злодеяниях», автор которого до написания сего сочинения был в Москве при царском лекаре – «мастере Арнольде». Присланные нунцием материалы произвели на берегах Тибра большое впечатление: в ноябре 1571 года папа Пий V поручил своему представителю прекратить все попытки установить отношения между Римом и Москвой – тем самым одна из основных целей польской дипломатии была достигнута.

Впрочем, подчеркивая пропагандистскую направленность действий польской дипломатии в эпоху Сигизмунда II Августа и Батория, не стоит забывать, что главным источником аргументов становились не беглецы и не агенты, а сам «государь Иван Васильевич», поступки которого говорили сами за себя.

«Чудовище стереотипа»

Однако были ли характерны в то время для самих польско-литовских элит какие-либо стереотипные представления о восточном соседе? Источники свидетельствуют, что на протяжении почти всего XVI века политическое соперничество, нередко переходившее в войну, пока не приводило к распространению однозначно негативного образа противника.

Противоборствующие стороны много в чем обвиняли друг друга, не гнушаясь и пропаганды, но это ужасное, согласно определению Ролана Барта, «чудовище стереотипа» еще только дремало в умах подданных и советников монарха из Вильно и московского царя, хотя с течением времени сон этого монстра становился уже не таким беспробудным.

ПОСЛЕ БИТВЫ ПОД ОРШЕЙ ПОЛЬСКАЯ ПРОПАГАНДА ПРИЛОЖИЛА РУКУ К ФОРМИРОВАНИЮ НЕГАТИВНОГО ОБРАЗА «ВАРВАРСКОГО МОСКОВИТА» в глазах европейского общественного мнения и появлению теории об «угрозе с востока». В итоге элиты обоих государств отдалились друг от друга почти полностью

Столетие взаимной борьбы принесло с собой новый опыт – уменьшилось значение аргумента «единства веры», а с 1569 года активное участие польской стороны в формировании восточной политики Речи Посполитой очень быстро заставило усомниться в прежней модели литовско-русских отношений. В итоге на пространстве, пожалуй, одного поколения элиты обоих государств отдалились друг от друга практически полностью: вскоре проблемой в их взаимоотношениях станет даже вопрос языка. И тем не менее, несмотря на исторические наслоения и драматический опыт текущего момента (эпоха Ивана IV сыграла существенную роль в формировании образа России у польской элиты, до Люблинской унии не имевшей с ней тесных контактов), несмотря на все четче намечавшееся чувство превосходства по отношению к соседу, воздействие всего этого даже частично не казалось столь чудовищным, как это следовало из антимосковских пасквилей и «летучих листков», написанных в конце Ливонской войны для западноевропейского употребления.

В поисках «наследственного» врага

Характерно, что вплоть до Смутного времени, а точнее до появления в Речи Посполитой целой волны политических сочинений, призывавших к войне, чаще всего трактуемой как справедливая месть за «кровавые московские годы», понятие «естественного», «прирожденного» или «наследственного» врага относительно редко появляется в литературном наследии ВКЛ (в том числе в переписке вельмож) и уж тем более Польской Короны, не так сильно погруженной в восточные проблемы.

Стефан Баторий (1533–1586) – польский король и великий князь литовский

Примечательна поразительная обмолвка одного из самых выдающихся представителей клана Радзивиллов – Николая Христофора Сиротки, который в 1575 году советовал виленскому воеводе Николаю Радзивиллу Рыжему отравить «мерзавца москвичина», то есть царского посланника Ельчанинова, ссылаясь при этом на благо государства. Но уже во время выборов короля в 1587 году тот же склонный к экзальтации и переменам настроения вельможа не только сразу поддержал кандидатуру русского царя, а даже связывал с ним надежды на золотой век (aurea saecula) для Литвы. Как видим, прагматика все еще брала верх над пропагандой и стереотипами…

Однако это не значит, что стереотипов не было вовсе: все отчетливее обозначалась принадлежность к двум разным традициям европейской культуры – восточной и западной, нарастали различия в области материальной культуры, а прежде всего – росло всемогущее влияние печати, которая становилась, пожалуй, самым эффективным средством распространения стереотипов.

«Летучий листок» 1561 года, изданный в Нюрнберге. У картинки подпись: «Весьма мерзкие, ужасные, доселе неслыханные, истинные новые известия, какие зверства совершают московиты с пленными христианами из Лифляндии, мужчинами и женщинами, девственницами и детьми, и какой вред ежедневно причиняют им в их стране»

Тем не менее эти различия порой пробуждали и умеренный интерес и наверняка не были причиной комплексов или ксенофобских предубеждений. В конце концов, реальное знакомство с этими различиями произошло только после 1569 года, когда – как последствие унии – начался процесс ускоренных перемен и в самой Литве.
Раньше, независимо от характера взаимоотношений, ВКЛ представало в глазах «московитов» одновременно как исконный соперник и постоянный политический партнер, оно было им хорошо известно: можно сказать, свои люди – сочтемся. Не случайно и впоследствии элиты обоих государств время от времени старались найти мирный выход из изнурявшего обе стороны конфликта, усматривая этот шанс в новых планах династических браков (например, одной из сестер Сигизмунда II Августа и Ивана Грозного, Сигизмунда III Вазы и Ксении Годуновой) или в очередных выборных кандидатурах царей на польско-литовский трон. Эта позиция оказалась весьма живучей в политической традиции ВКЛ: последним и весьма драматичным ее проявлением стали переговоры в Немеже в 1656 году, проводившиеся на фоне Шведского потопа – вторжения шведов в Речь Посполитую.

«Мы с вами славяне, одного народа»

Одним словом, беспрерывная череда столкновений XVI века не привела в среде польско-литовской и российской элит к возникновению какой-то особенной враждебности между обоими соперничавшими за гегемонию в Восточной Европе государствами.

Иван Грозный (1530–1584)

Несмотря на кровавый исход Ливонской войны, несмотря на нарастающие конфессиональные противоречия, хватило неполных двадцати лет относительного замирения, чтобы в правящих кругах Речи Посполитой дождалась довольно большой популярности идея польско-литовско-московской унии, а в Московском государстве нашла относительно живой отклик польская кандидатура на царский трон.

Сигизмунд I (1467–1548) – польский король и великий князь литовский

В этом плане характер политического манифеста приобретают слова литовского канцлера Льва Сапеги – политика, воспитанного еще в эпоху Батория. В стихотворном виде они были произнесены во время переговоров в Кремле с Боярской думой 4 декабря 1600 года.

Мы с вами славяне, одного народа,
Бога с вами славим в Троице единого.
И одинаковую честь, славу Ему воздаем.
Мелочи ссорят, когда мы что-то не понимаем.
Правильнее тогда, когда мы сводим своих монархов
В вечной дружбе, их государства к тому приводим,
Чтобы они между собой и любви, и вечного согласия достигли.

Так говорил царским приближенным литовский вельможа, который в традиционной российской историографии нередко представляется главным виновником вовлечения Речи Посполитой в Смуту. Тем не менее у нас нет повода сомневаться в искренности его деклараций во время московских переговоров: эти взгляды хорошо вписываются в традицию XVI века, которая характерна для отношения к Москве немалой части литовских элит. Но вскоре это положение вещей подверглось решительному изменению: опыт Великой смуты привел к утрате актуальности прежних оценок. Наступала эпоха предрассудков на национальной почве и зловещих стереотипов.

«Гордость их укротить»

Здесь стоит подчеркнуть, что в первые годы Смуты пропагандистские усилия «партии войны» оказались не слишком результативными: «московскую авантюру» критиковали самые большие авторитеты в государстве, ей противилось подавляющее большинство шляхты и т. д.

Владислав IV (1595–1648) – польский король и великий князь литовский

Кардинальное изменение позиции принесли известия о драме гостей на свадьбе Лжедмитрия I и Марины Мнишек и об оскорблении, нанесенном тогда посольству Речи Посполитой, превратившемуся затем в заложников. В конце концов перевесили политические доводы: союз царя Василия Шуйского со Швецией, с которой Речь Посполитая уже несколько лет находилась в состоянии войны, дал серьезный формальный повод к войне.

Именно тогда антимосковская пропаганда, умело управляемая канцелярией Сигизмунда III, разгулялась по стране, приобретая, впрочем, совершенно новое содержание: помимо призывов к возмездию теперь указывалось еще и на огромные выгоды, которые может принести шляхетскому сословию завоевание России. Прежние мечты о тройственной унии сменились риторикой экспансии. В одном из тогдашних сочинений читаем: «Их землю взять богатой, гордость их укротить, веру и злые обычаи обратить к лучшему» (Павел Пальчовский, 1609). Как видим, тогда во всем блеске проявился своеобразный «цивилизационный императив»: польско-литовская экспансия должна была принести завоеванному народу благо…

SONY DSCЯн Лаский (1455–1531) – примас Польши

Реальность же оказалась совершенно иной, а добытые выгоды (перемирие в селе Деулино) получились несоизмеримыми с ожиданиями и понесенными издержками. Вскоре волна антимосковской риторики значительно ослабла, а шляхетское общественное мнение переключилось на другие направления внешней политики (войны со Швецией и Турцией, казацкие восстания).

«Как два ливанских кедра…»

Симптоматично также, что даже полвека спустя – несмотря на огромное количество пролитой крови и новые взаимные обиды и обвинения («кровавые московские годы» на фоне пожара Москвы; судьбы осажденных в Смоленске русских на фоне участи польского гарнизона в Кремле) – все еще возможен был поиск согласия и апелляция к общим христианским и славянским корням.

В этом плане характерно посольство Адама Киселя (1647), хлопотавшего от имени короля Владислава IV o польско-московском альянсе против Турции и Крыма. «Великий посол» Речи Посполитой изложил тогда идею общей родословной обоих народов весьма красноречиво: «Великое Королевство Польское <…> и Великое Государство Русское, как два ливанских кедра, из одного корня происходящие, так и из одного народа славянского Всемогущая Божья рука оба государства собрала и основала. <…> Оба государства из единых начал народов и крови славянской происходят». Кисель, лидер православной шляхты в Польско-Литовском государстве, наверняка произносил эти слова с искренним убеждением, которое чуть позже побудит его ввязаться в неудачное посредничество между Речью Посполитой и запорожским казачеством.

СИМПТОМАТИЧНО, ЧТО, НЕСМОТРЯ НА ОГРОМНОЕ КОЛИЧЕСТВО ПРОЛИТОЙ КРОВИ И ВЗАИМНЫЕ ОБИДЫ, все еще был возможен поиск согласия и апелляция к общим христианским и славянским корням

Интересно, что фактическим вдохновителем его миссии был несостоявшийся «государь Владислав Жигимонтович», который искренне верил в прочность заключенного в 1634 году Поляновского «вечного мира». Там он окончательно отрекся от своих претензий на шапку Мономаха; именно на Поляновском мире он выстраивал идею христианской реконкисты в Юго-Восточной Европе. К сожалению, в Речи Посполитой совершенно не отдавали себе отчета в величине травмы, которой стала для русского общества Смута, не понимали всей глубины чувства обиды и национального унижения и того, что за этим следует безусловное ожидание реванша.

Стоит также заметить, что, даже когда за осквернение Москвы русская армия совершила кровавое возмездие в столице ВКЛ (взятие Вильно в 1655 году имело широкий резонанс в общественном мнении всей Европы, причем на сей раз без участия пропаганды Речи Посполитой, занятой войной на два фронта – с Россией и Шведским потопом), это отнюдь не привело к какому-то перелому во взаимном восприятии.

Обе стороны конфликта были так измотаны и обескровлены, что не помышляли теперь ни о возмездии, ни о пропагандистском наступлении. Слезы, которые очевидцы заметили на глазах у Алексея Михайловича во время московской церемонии ратификации заключенного в 1667 году Андрусовского перемирия, были наверняка искренними, и это была не только радость по поводу одержанной победы. Дело в том, что на сцене появился новый могущественный противник для обеих договаривающихся сторон – Оттоманская Порта, которая предъявила свои претензии на украинские земли. В новой ситуации прежние соперники вынуждены были обратиться к давнему замыслу Владислава IV и превратиться в союзников.

Характерно, что теперь, во второй половине XVII века, несмотря на проигранную России войну, польская пропаганда чаще обращалась к общности интересов и христианскому единству, нежели распространяла негативный образ своего российского соседа. По всей видимости, немалую роль в этом сыграла и тогдашняя открытость России влияниям Запада, в том числе и польской культуре. Неведомое становилось знакомым и соседским и утрачивало ореол таинственности, а на границе царило спокойствие…

Иероним Граля, доктор исторических наук, профессор Варшавского университета (Польша) – специально для «Историка»
Перевод с польского Юрия Борисёнка

Предтеча славянофилов

октября 30, 2015

Адмирал Александр Шишков вошел в учебники по истории как крайний «обскурант» и «реакционер». А напрасно: это явное упрощение.

shishkovПортрет А.С. Шишкова. С оригинала Джорджа Доу

Потомки воспринимали Александра Семеновича Шишкова (1754–1841) как фигуру почти анекдотическую. Достаточно вспомнить часто приписываемую ему литературными и политическими оппонентами «исконно русскую», свободную от галлицизмов фразу: «Хорошилище в мокроступах идет по гульбищу из ристалища в позорище», то есть «Франт в галошах идет по бульвару из цирка в театр». Между тем, вопреки утверждениям недругов, главный идеолог консерваторов начала XIX века был куда более сложной фигурой…

Зигзаги карьеры

Шишков родился в семье инженера-поручика. Образование получил в Морском кадетском корпусе, который окончил в 1772 году в звании мичмана. Неоднократно участвовал в морских походах, в том числе и в сражениях (в ходе Русско-шведской войны 1788–1790 годов). С 1779-го он преподавал в Морском кадетском корпусе морскую тактику, одновременно занимаясь литературной деятельностью – переводами, сочинением пьес, стихов и рассказов.

При Павле I Александр Шишков сделал стремительную карьеру – от капитана 1-го ранга до вице-адмирала, был назначен членом Адмиралтейств-коллегии. Еще в 1796 году его избрали действительным членом Российской академии. Однако из-за временного охлаждения к нему императора адмиралу было суждено пережить и опалу.

В первые годы правления Александра I Шишков, радостно приветствовавший одой его вступление на престол, был глубоко разочарован выбранным царем либеральным курсом, связанным с деятельностью так называемого Негласного комитета, а также Михаила Михайловича Сперанского. Адмирал обвинял реформаторов в неопытности, отсутствии знаний отечественных традиций, законов и обрядов, в некритичном следовании «духу времени», идеям, которые привели к «чудовищной французской революции». В результате Шишков, как и при Павле I, был удален от двора и посвятил себя научной и литературной деятельности.

Идеолог консерваторов

С 1803 года Шишков заявляет о себе как о ведущем идеологе консервативно-националистических кругов. Его взгляды того периода нашли отражение в «Рассуждении о старом и новом слоге Российского языка» (1803), направленном против дворянской галломании – полной или частичной ориентированности высшего российского общества на французские культурно-поведенческие модели. Будучи по форме трактатом филологического характера, это сочинение по сути явилось политическим манифестом складывающегося русского консерватизма.

Y1097«Записки» А.С. Шишкова

В «Рассуждении» Шишков резко выступил против тех, кто, по его словам, «заражен неисцелимою и лишающею всякого рассудка страстию к Французскому языку». К таковым он причислял не только значительную часть дворянского общества, но и литераторов сентименталистского направления, главой которых был автор «Писем русского путешественника» и «Бедной Лизы» Николай Михайлович Карамзин и которые задались целью усвоить западную словесность, преимущественно французскую, провозгласив в литературе «новый слог».

F1172«Морской словарь» А.С. Шишкова

В описании Шишкова галломания выглядит как тяжкая духовная болезнь, поразившая русское общество. «Они [французы. – А. М.] учат нас всему: как одеваться, как ходить, как стоять, как петь, как говорить, как кланяться и даже как сморкать и кашлять, – иронично замечает он. – Мы без знания языка их почитаем себя невеждами и дураками. Пишем друг к другу по-французски. Благородные девицы наши стыдятся спеть Русскую песню». Все это, обнажающееся в формуле «ненавидеть свое и любить чужое почитается ныне достоинством», с его точки зрения, чрезвычайно опасно для самой будущности русского государства и его народа. «Научили нас удивляться всему тому, что они [французы. – А. М.] делают; презирать благочестивые нравы предков наших и насмехаться над всеми их мнениями и делами, – негодует Шишков. – Все то, что собственное наше, стало становиться в глазах наших худо и презренно».

«Они запрягли нас в колесницу»

Подобного рода «русская русофобия» явилась следствием вытеснения и в результате полного отсутствия национального воспитания в том смысле, как его представлял действительный член Российской академии. «Начало оного [«крайнего ослепления и грубого заблуждения нашего». – А. М.] происходит от образа воспитания: ибо какое знание можем мы иметь в природном языке своем, когда дети знатнейших бояр и дворян наших от самых юных ногтей своих находятся на руках у французов, прилепляются к их нравам, научаются презирать свои обычаи, нечувствительно получают весь образ мыслей их и понятий, говорят языком их свободнее, нежели своим, и даже до того заражаются к ним пристрастием, что не токмо в языке своем никогда не упражняются, не токмо не стыдятся не знать оного, но еще многие из них сим постыднейшим из всех невежеством, как бы некоторым украшающим их достоинством, хвастают и величаются?» – задает Шишков риторический вопрос.

Он считал такое положение дел совершенно недопустимым, ибо оно означало, что французы, по сути дела, завладели Россией без единого выстрела и теперь господствуют в ней: «Они запрягли нас в колесницу, сели на оную торжественно и управляют нами – а мы их возим с гордостию, и те у нас в посмеянии, которые не спешат отличать себя честию возить их!»

Y1094a«Рассуждение о старом и новом слоге» стало главным трудом А.С. Шишкова – не столько филологическим, сколько общественно-политическим

В итоге, как подчеркивает Шишков, возникло своего рода моральное рабство, что по своим последствиям хуже физического порабощения, которое все же оставляет надежду на грядущее освобождение. «Народ, который все перенимает у другого народа, его воспитанию, его одежде, его обычаям последует; такой народ уничижает себя и теряет собственное свое достоинство, – заявлял адмирал, – он не смеет быть господином, он рабствует, он носит оковы его, и оковы тем крепчайшие, что не гнушается ими, но почитает их своим украшением».

Но каким же образом могла возникнуть подобная ситуация? Процессы всеобщей деградации, «растления», «заразы», по Шишкову, начались прежде всего по причине заимствования чужих обычаев и массового наплыва галлицизмов в русский язык. Все это однозначно расценивалось адмиралом как некая «подрывная акция» со стороны сознательных и бессознательных врагов России, из-за которых «входящие к нам из чужих языков» слова «вломились к нам насильственно и наводняют язык наш, как потоп землю».

«Унылозадумчивая физиогномия означала гипохондрию»

В «Рассуждении» Шишков категорически настаивает, что книги, создаваемые нелюбезными ему литераторами, то есть Карамзиным и его последователями, следует обозначить как «Французско-Русские». По мнению адмирала, сугубая вина карамзинистов состоит в том, что, вводя в русскую речь многочисленные кальки с французского, они игнорируют собственное языковое богатство, а в перспективе это приведет к неминуемой деградации родного языка: «Доведем язык свой до совершенного упадка».

Y1017Морское сражение Русско-шведской войны 1788–1790 годов. Худ. Юхан Титрих Шульц. За участие в этой военной кампании А.С. Шишков был награжден золотым оружием с надписью «За храбрость»

Интересно, что Шишков в своем сочинении приводит немало примеров действительно анекдотического характера: «Вместо: око далеко отличает простирающуюся по зеленому лугу пыльную дорогу [карамзинисты пишут. – А. М.]: многоездный тракт в пыли являет контраст зрению. Вместо: деревенским девкам навстречу идут цыганки: пестрые толпы сельских ореад сретаются с смуглыми ватагами пресмыкающихся Фараонит. Вместо: жалкая старушка, у которой на лице написаны были уныние и горесть: трогательный предмет сострадания, которого унылозадумчивая физиогномия означала гипохондрию. Вместо: какой благорастворенный воздух! Что я обоняю в развитии красот вожделеннейшего периода! и проч.».

В критике подобных языковых «извращений» Шишков, как это очевидно ныне, часто бывал прав. Но все же нельзя не отметить, что немало слов, которые, на его взгляд, являлись неприемлемыми кальками с французского, прочно вошли в современный русский язык. Скажем, он упрекал карамзинистов в том, что те «безобразят язык свой введением в него иностранных слов, таковых, например, как: моральный, эстетический, эпоха, сцена, гармония, акция, энтузиазм, катастрофа и тому подобных». В разряд «Русско-Французских слов» и «нелепого слога» у него попали такие слова, как «переворот», «развитие», «утонченный», «сосредоточить», «трогательно», «занимательно».

Однако Шишков говорил не только о языковых заимствованиях. «Надлежит с великою осторожностию вдаваться в чтение Французских книг, дабы чистоту нравов своих, в сем преисполненном опасностию море, не преткнуть о камень», – предупреждал он. Шишков был уверен, что «нигде столько нет ложных, соблазнительных, суемудрых, вредных и заразительных умствований, как во Французских книгах».

Вопросы языкознания

Причины подобного отношения Шишкова к французской литературе и французам определялись полным неприятием идей Просвещения и кровавым опытом Французской революции, реализовавшей на практике эти идеи. Адмирал был твердо убежден, что нация, уничтожившая монархический принцип и религию, установившая якобинский террор, не может дать миру никаких конструктивных идей.

Неприятие Шишковым французского языка и культуры носило идейный, консервативно-охранительный характер, было обусловлено стремлением противопоставить просвещенческому проекту собственную национальную, русско-православную традицию. При этом язык выступал, в понимании Шишкова, как субстанция народности, квинтэссенция национального самосознания и культуры народа в целом.

Пафос критики Шишкова определялся его общей установкой, согласно которой современный ему русский язык должен формироваться в первую очередь на традиционной церковнославянской основе: «Древний Славенский язык, отец многих наречий, есть корень и начало Российского языка, который сам собою всегда изобилен был и богат, но еще более процвел и обогатился красотами, заимствованными от сродного ему Эллинского языка, на коем витийствовали гремящие Гомеры, Пиндары, Демосфены, а потом Златоусты, Дамаскины и многие другие христианские проповедники». Таким образом, по Шишкову, русский язык – через церковнославянский – является прямым наследником традиций языческой Древней Греции и православной Византии.

При этом неверно считать, что адмирал призывал всех писать на церковнославянском. «Я не то утверждаю, – пояснял он в «Рассуждении», – что должно писать точно Славенским слогом, но говорю, что Славенский язык есть корень и основание Российского языка; он сообщает ему богатство, разум, силу, красоту».

Оппоненты Шишкова приписывали ему мысль об абсолютной недопустимости каких-либо заимствований из других языков. На самом же деле он не отвергал в принципе самой возможности языковых влияний. Шишков так формулирует свои взгляды на этот вопрос: «По моему мнению, кто желает действительную пользу приносить языку своему, тот всякого рода чужестранные слова не иначе употреблять должен, как по самой необходимой нужде, не предпочитая их никогда Российским названиям там, где как чужое, так и свое название с равною ясностию употреблены быть могут».

Оптимизм Шишкова коренился в том, что, с его точки зрения, несмотря на известное «повреждение нравов», в России все же сохранялись остатки мощной культурно-религиозной традиции, которые можно было бы использовать. «Мы оставались еще, до времен Ломоносова и современников его, при прежних наших духовных песнях, – отмечает он, – при священных книгах, при размышлениях о величестве Божием, при умствованиях о христианских должностях и о вере, научающей человека кроткому и мирному житию; а не тем развратным нравам, которым новейшие философы обучили род человеческий и которых пагубные плоды, после толикого пролияния крови, и поныне еще во Франции гнездятся».

«Примеры многих добродетелей»

Обращение к историческому прошлому России, нравственному опыту и обычаям, авторитету предков является еще одной символической опорой для культурно-политической программы Шишкова.

В его изображении русское прошлое было преисполнено гармонии, существовавшей в отношениях как между людьми, так и между народом и властью. «Мы видим в предках наших примеры многих добродетелей, – говорил он, – они любили Отечество свое, тверды были в вере, почитали Царей и законы: свидетельствуют в том Гермогены, Филареты, Пожарские, Трубецкие, Палицыны, Минины, Долгорукие и множество других. Храбрость, твердость духа, терпеливое повиновение законной власти, любовь к ближнему, родственная связь, бескорыстие, верность, гостеприимство и иные многие достоинства их украшали». Думается, что подобная идиллическая картина являет собой полную «антагонистическую» противоположность консервативному восприятию революционной Франции.

DV036-039А.С. Шишков, в 1772 году окончивший Морской кадетский корпус, вскоре стал преподавать там морскую тактику

Шишков еще задолго до славянофилов видел в крестьянстве источник нравственных ценностей и традиций, уже недоступных «испорченным» высшим классам: «Мы не для того обрили бороды, чтоб презирать тех, которые ходили прежде или ходят еще и ныне с бородами; не для того надели короткое немецкое платье, дабы гнушаться теми, у которых долгие зипуны. Мы выучились танцевать менуэты; но за что же насмехаться нам над сельскою пляскою бодрых и веселых юношей, питающих нас своими трудами? Они так точно пляшут, как, бывало, плясывали наши деды и бабки. Должны ли мы, выучась петь итальянские арии, возненавидеть подблюдные песни? Должны ли о Святой неделе изломать все лубки для того только, что в Париже не катают яйцами? Просвещение велит избегать пороков – как старинных, так и новых; но просвещение не велит, едучи в карете, гнушаться телегою. Напротив, оно, соглашаясь с естеством, рождает в душах наших чувство любви даже и к бездушным вещам тех мест, где родились предки наши и мы сами».

DV036-032В 1824 году А.С. Шишков был назначен министром народного просвещения

Что же касается вопроса о значении традиции, отметим, что сам Шишков осознавал невозможность возврата в прошлое, хотя именно это ему неоднократно приписывалось. Его позиции были достаточно реалистичны, он лишь подчеркивал недопустимость негативного отношения к своим истокам: «Возвращаться же к прародительским обычаям нет никакой нужды, однако ненавидеть их не должно».

Сформулированная в «Рассуждении» программа провозглашала необходимость национального воспитания, опирающегося на собственные языковые, политические, бытовые (например, в одежде, еде, повседневных поведенческих стереотипах) традиции, и развития патриотизма, подразумевающего культивирование национального чувства и преданности самодержавной монархии.

«НЕ ЗАБУДЬТЕ, ЧТО ГРИБОЕДОВ СЧИТАЛ СЕБЯ УЧЕНИКОМ ШИШКОВА, что Гоголь и Пушкин ценили его заслуги, что сам Карамзин отдал ему впоследствии справедливость»

«Рассуждение о старом и новом слоге Российского языка» позволило позже славянофилам называть Шишкова в числе своих учителей и идейных предшественников. Алексей Степанович Хомяков в диалоге «Разговор в Подмосковной» (1856) писал: «Мы не стыдимся Шишкова и его славянофильства. Как ни темны еще были его понятия, как ни тесен круг его требований, он много принес пользы и много бросил добрых семян. Правда, почти вся литература той эпохи, все двигатели ее были на стороне Карамзина; но не забудьте, что Грибоедов считал себя учеником Шишкова, что Гоголь и Пушкин ценили его заслуги, что сам Карамзин отдал ему впоследствии справедливость».

«Беседа любителей русского слова»

С 1807 года по инициативе Шишкова стали собираться литературные вечера, из которых выросло общество под названием «Беседа любителей русского слова». Устраиваемые публичные чтения образцовых произведений в стихах и прозе призваны были развивать и поддерживать вкус к изящному слову, а в конечном счете – укреплять патриотическое чувство. Устав общества был разработан Шишковым, и оно было высочайше утверждено 17 февраля 1811 года. Заседания «Беседы» проходили в доме Гавриила Романовича Державина, который вместе с Шишковым стоял у ее истоков и был одним из ее организаторов. Разговоры велись не только о литературе, но и о политике.

Y1096Александр Семенович Хвостов (1753–1820) – поэт и переводчик. Худ. В.Л. Боровиковский

Первое торжественное заседание и первые чтения, на которые адмирал настойчиво приглашал императора Александра I, последовали 14 марта 1811 года. Державин для собраний подготовил обширный зал и пожертвовал на значительную сумму книги для библиотеки «Беседы». К первому заседанию общества композитор Дмитрий Бортнянский, близкий к вдовствующей императрице Марии Федоровне, по предложению Державина написал поздравительную кантату «Сретение Орфеем солнца», которая была исполнена певчими из Придворной капеллы.

Структура общества была тщательно продумана. Первоначально «Беседа» состояла из 24 действительных членов, а также из членов-сотрудников, «кои на убылые места поступают в действительные члены». Для соблюдения порядка в чтениях она разделялась на четыре разряда (каждый включал по шесть действительных членов), председателями которых были назначены А.С. Шишков, Г.Р. Державин, А.С. Хвостов и И.С. Захаров. Над председателями во главе каждого разряда были поставлены еще попечители: П.В. Завадовский, Н.С. Мордвинов, А.К. Разумовский и И.И. Дмитриев (первые два – в прошлом, а остальные – действующие министры).

ШИШКОВ СФОРМУЛИРОВАЛ ОСНОВНЫЕ ИСТОЧНИКИ, НА КОТОРЫХ ДОЛЖЕН СТРОИТЬСЯ И УКРЕПЛЯТЬСЯ ПАТРИОТИЗМ. Это православная вера, национальное воспитание и русский язык

Действительными членами «Беседы» являлись баснописец И.А. Крылов, писатели и поэты С.А. Ширинский-Шихматов, А.Н. Оленин, Д.И. Хвостов, А.Ф. Лабзин, А.А. Шаховской, а также П.А. Кикин и другие. В списке членов-сотрудников значились, в частности, С.П. Жихарев и Н.И. Греч. В числе 33 почетных членов общества были главнокомандующий в Санкт-Петербурге С.К. Вязмитинов, будущий градоначальник Москвы Ф.В. Ростопчин, министр внутренних дел О.П. Козодавлев, обер-прокурор Святейшего синода А.Н. Голицын, государственные деятели М.М. Сперанский, С.С. Уваров, М.Л. Магницкий, М.М. Философов, писатели П.И. Голенищев-Кутузов, В.А. Озеров, В.В. Капнист, Н.М. Карамзин, поэтесса А.П. Бунина, собиратель рукописей А.И. Мусин-Пушкин, митрополит Санкт-Петербургский и Новгородский Амвросий (Подобедов), епископ Вологодский Евгений (Болховитинов).

Подобного рода «плюралистический» состав «Беседы», в которую входили лица, принадлежавшие к различным политическим и литературным группировкам и направлениям, ранее зачастую находившиеся друг с другом во враждебных отношениях, заставляет предположить, что одной из недекларируемых целей общества было объединение прежних идейных оппонентов в атмосфере резкого усиления угрозы со стороны наполеоновской Франции.

C3451Гавриил Романович Державин (1743–1816) – поэт, государственный деятель. Худ. В.Л. Боровиковский

Исследователь деятельности «Беседы» М.Г. Альтшуллер так характеризовал ее основной состав: «Самый беглый взгляд на список членов «Беседы» <…> не позволяет рассматривать общество как сборище бездарностей и тупых реакционеров. Перед нами объединение, располагавшее первоклассными литературными силами. Во главе «Беседы» стояли такие крупные личности и талантливые литераторы, как Шишков и Державин. Важную роль в ней играл регулярно присутствовавший на заседаниях И.А. Крылов. Среди ее членов мы видим таких талантливых писателей, как Шаховской, Шихматов, Капнист, Горчаков, Греч, Бунина, Гнедич (формально к «Беседе» не принадлежавший) и другие. В состав объединения входили видные ученые и общественные деятели: Мордвинов, Оленин, Болховитинов, Востоков и другие».

На собраниях «Беседы» зачастую присутствовал весь цвет Петербурга. Объединение пользовалось демонстративной поддержкой Православной церкви: так, в январе 1812 года «Беседу» посетили все члены Святейшего синода.

«Рассуждение о любви к Отечеству»

Одним из самых выдающихся событий за весь период существования «Беседы» было чтение Шишковым «Рассуждения о любви к Отечеству» на торжественном заседании 15 декабря 1811 года, на которое, по свидетельствам современников, съехалось едва ли не все высшее общество – около 400 человек. Выступление Шишкова не было его индивидуальным деянием, он говорил от имени объединения. «Рассуждение» явилось программным сочинением и имело прямой политический смысл: в нем адмирал сформулировал основные источники, на которых должен строиться и укрепляться патриотизм. Это православная вера, национальное воспитание и русский язык.

F1175Иллюстрация к произведению А.С. Шишкова «Воспоминания о моем приятеле». Рис. К.П. Брюллова

В преддверии Отечественной войны взгляды Шишкова явно оказались востребованными властью и обществом. Речь вызвала огромный резонанс и во многом послужила причиной того, что 9 апреля 1812 года адмирал был назначен на пост государственного секретаря (он заменил опального Сперанского). Шишков обязан был неотлучно находиться при Александре I в качестве личного секретаря для составления важнейших манифестов, рескриптов, указов и других бумаг канцелярии императора.

Во время Отечественной войны 1812 года Шишков фактически исполнял роль ее главного пропагандиста и идеолога. Составленные им манифесты, призванные давать отклик на все основные события, поднимать дух народа и армии, пользовались большой популярностью. Однако в 1814-м император освободил Шишкова от должности государственного секретаря по состоянию здоровья – с одновременным назначением членом Государственного совета. Кроме того, еще в 1813 году адмирал стал президентом Российской академии – этот пост он будет занимать до конца своей жизни.

Поскольку после победы над наполеоновской Францией проблема галломании утратила свою остроту, Шишков явно охладел к деятельности «Беседы». В 1816-м, вслед за смертью Державина, «Беседа любителей русского слова» прекратила свое существование. В 1822 году адмирал попытался возобновить практику литературных вечеров, причем обратился он с таким предложением не к кому-нибудь, а к Карамзину. «Могу представить ему только Блудова и Дашкова [основателей общества «Арзамас», антагониста «Беседы». – А. М.], в надежде на его голубиное незлобие», – писал тогда Карамзин И.И. Дмитриеву. Впрочем, эта идея так и осталась нереализованной.

Министр народного просвещения

В 20-е годы XIX века Шишков стал одним из лидеров «православной оппозиции», в которую входили митрополит Санкт-Петербургский и Новгородский Серафим (Глаголевский), архимандрит Фотий (Спасский), А.А. Аракчеев, М.Л. Магницкий и другие. Она противостояла распространению западноевропейского мистицизма и экуменической политике Министерства духовных дел и народного просвещения, возглавляемого князем Александром Николаевичем Голицыным. После отставки последнего в 1824 году пост министра народного просвещения и главноуправляющего делами иностранных вероисповеданий занял Шишков. Он выступал против перевода Библии с церковнославянского на русский язык, так как это, с точки зрения «православной оппозиции», вело к «профанации» текста Священного Писания. Благодаря его усилиям в 1825 году издание Библии на русском языке было прервано, а созданное Голицыным Российское библейское общество, проводившее экуменическую политику, оказалось закрытым.

«ПРОСВЕЩЕНИЕ ВЕЛИТ ИЗБЕГАТЬ ПОРОКОВ – КАК СТАРИННЫХ, ТАК И НОВЫХ; но просвещение не велит, едучи в карете, гнушаться телегою»

По инициативе Шишкова в 1826 году был принят Устав о цензуре, прозванный современниками «чугунным», поскольку он имел целью в максимальной степени предотвратить распространение радикальных и либеральных идей. На посту министра просвещения Шишков подготовил программу национального воспитания в духе православия, верности самодержавию и сословным началам.

В 1828 году Шишкова по преклонности лет отправили в отставку, лишив министерской должности, но сохранив за ним звание члена Государственного совета и президента Российской академии. Основные же направления его политики в области просвещения продолжит реализовывать новый министр Сергей Семенович Уваров уже в 1830-е.

Последние годы жизни Шишков занимался преимущественно научными изысканиями. Он уделял большое внимание филологии, развивая тезис, обозначенный им в подзаголовке к труду «Славянорусский корнеслов» как «язык наш – древо жизни на земле и отец наречий иных». Он одним из первых осуществил попытку организовать кафедры славяноведения при российских университетах, создать библиотеку, в которой были бы собраны памятники литературы на всех славянских языках и книги по славяноведению.

А.С. Шишков умер 9 апреля 1841 года и был похоронен в Лазаревской усыпальнице Александро-Невской лавры в Санкт-Петербурге.

ЧТО ПОЧИТАТЬ?

Альтшуллер М.Г. Беседа любителей русского слова. У истоков русского славянофильства. М., 2007

Шишков А.С. Избранные труды / Сост., авт. вступ. ст. и комм. В.С. Парсамов. М., 2010

Минаков А.Ю. Русский консерватизм в первой четверти XIX века. Воронеж, 2011

Аркадий Минаков, доктор исторических наук

От улицы Забелина до проезда Карамзина

октября 30, 2015

Проводимый в России Год литературы – хороший повод более пристально вглядеться в «писательские» названия московских улиц и площадей, переулков и проездов, набережных и проспектов. Первая статья на эту тему – о писателях, поэтах и литературных критиках, чье творчество относится к XVIII – началу XX века.

Памятник А.С. Пушкину на Пушкинской площади

Традиция присвоения улицам в Москве имен выдающихся писателей зародилась еще в конце XIX века, когда на ее карте возникли Некрасовская, Лермонтовская и Пушкинская улицы. К сожалению, в 1922 году – на волне отрицания всего и вся – им дали новые, безликие названия: 1-я, 2-я и 3-я Свободные улицы. В 1885 году на пересечении Сретенского бульвара и Мясницкой появилась Тургеневская площадь (существующая, как известно, до сих пор), а неподалеку и одноименный проезд (бывший Водопьяный переулок), и тогда же здесь открылась библиотека-читальня, которая и сегодня носит имя Ивана Сергеевича…

Площадь Декабрьской революции

В 1880 году Тургенев сказал о Пушкине: «…ему одному пришлось исполнить две работы, в других странах разделенные целым столетием и более, а именно: установить язык и создать литературу». Слова эти были произнесены на Пушкинском празднике по случаю открытия памятника поэту на Тверском бульваре. Перед Страстным монастырем сошлось тогда множество людей. Все ликовали: наконец-то! С тех пор и сложилась традиция – приходить к памятнику каждый год в день рождения Пушкина.

А в 1937-м, когда отмечалось столетие со дня смерти поэта, площадь Декабрьской революции (так некоторое время называлась Страстная площадь в память о Декабрьском восстании 1905 года) была переименована в Пушкинскую. Более того, в 1950-м сюда с Тверского бульвара переехал сам памятник Александру Сергеевичу.

Интересно, что перенести его оказалось делом несложным (большевики целые дома перевозили по улице Горького, а тут какой-то памятник!). Но ведь число-то какое для начала работ выбрали – 13 августа, по старому стилю день прославления Страстной иконы Божией Матери. О том, какую реакцию москвичей вызвало перемещение памятника, свидетельствует рассекреченный документ от 27 июля 1950 года – «Об откликах трудящихся в связи с переноской памятника Пушкину А.С. на площадь». Текст весьма занятный:

«В связи с перестановкой памятника А.С. Пушкину на площадь около него на бульваре собираются группы трудящихся [по] 5–20–100 человек, и вокруг этого памятника ведутся оживленные разговоры. Днем и вечером в течение 25, 26, 27 июля можно было услышать следующие разговоры.

Один средних лет мужчина с седыми волосами заявил: «Правильно делают руководители, что переставляют памятник на площадь, москвичи это одобряют. На новом месте среди зелени памятник будет выглядеть значительно лучше и красивее. Открытие сквера и памятника на площади явится праздником для москвичей; наверное, будет по случаю этого митинг на площади». <…>

Другой товарищ, интеллигентного вида, в сером костюме и в шляпе, сказал: «Еще в давнее время, в 1878–79 гг., когда определяли место для памятника Пушкину, то предполагалось его ставить на Страстной площади. Но попы Страстного монастыря опротестовали это перед царем Александром III [здесь ошибка, Александр III стал царем в 1881 году. – А. В.], считая Пушкина безбожником, да еще [в таком случае] стоять он будет спиной к монастырю. Тогда царь согласился поставить памятник на бульваре».

Памятник Н.В. Гоголю на Гоголевском бульваре

Третий товарищ, в военной гимнастерке, блондин, сказал о том, что при нынешней технике этот памятник перевезут легко. А здесь, на его месте, как на Цветном бульваре, устроят клумбы, поставят фонари, сделают ступеньки и т. д.

Четвертый, старичок в очках, отметил то, что перевозить памятник, как дома перевозили, нельзя, он развалится, ибо у него нет опоры внутри, как у домов. Его нужно перетаскивать частями.

Вместе с этим находятся и такие люди, которые резко возражают [против того], что памятник хотят переставить на площадь. Они за то, чтобы он стоял на старом месте. Одна старушка, все лицо ее в морщинах, сказала: «Не нужно переносить памятник на площадь. Он стоит здесь уже более полсотни лет. Рабочие против этого перетаскивания памятника. На это будут израсходованы миллионы рублей, которые падут на плечи трудящихся в виде дополнительных налогов»».

Иван Забелин

Сегодня кроме памятника поэту на площади его имени есть кинотеатр «Пушкинский» – бывшая «Россия» (какое странное переименование!). А еще в том юбилейном 1937 году в честь Пушкина назвали помимо площади улицу и набережную. Улица в 1994-м вновь стала Большой Дмитровкой, а вот у набережной «писательское» название уцелело – кстати, до того она была Нескучной (по одноименному саду), а еще прежде – Александринской.

Улицы классиков

Известно, что Пушкин подсказал идею «Ревизора» Гоголю. Великих писателей многое связывало не только при жизни – схожая судьба была уготована и их памятникам. В 1952 году бронзовый Николай Васильевич тоже переехал со своего именного бульвара. Этот памятник, созданный по проекту скульптора Н.А. Андреева и установленный в начале ХХ века по народной подписке, в результате задвинули так далеко (во двор дома 7А по Никитскому бульвару), что, кажется, андреевский Гоголь еще больше согнулся, чем ранее. А на его прежнем месте ныне стоит другой памятник писателю – «от правительства Советского Союза», работы Н.В. Томского. К слову, Гоголевским бульвар стал в год смерти В.И. Ленина, в 1924-м, когда отмечалось 115-летие со дня рождения автора «Мертвых душ», а до этого бульвар был Пречистенским – по соборному храму во имя иконы Пречистой Богородицы Смоленской Новодевичьего монастыря…

Дом на улице Достоевского, в котором находится музей-квартира писателя

Вслед за пушкинской датой 1937 года настал черед Михаила Лермонтова. В 1941-м, по случаю столетия со дня смерти поэта, площадь Красные Ворота получила новое название – Лермонтовская, поскольку создатель «Героя нашего времени» родился в доме, находившемся неподалеку (что самое любопытное, это здание было снесено еще в 1927 году). Интересно, что Лермонтовская площадь сохранилась на карте столицы до наших дней, но в 1994-м той ее части, что расположена на внутренней стороне Садового кольца, вернули историческое наименование – Красные Ворота. А после того как Москва приросла новым микрорайоном Жулебино, в ее состав в 1986 году вошел еще и Лермонтовский проспект. Он указывает путь в Пензенскую губернию, в Тарханы, где похоронен поэт. Рядом есть и Тарханская улица.

Когда Лев Толстой в 1882 году намеревался обосноваться в Москве, он долго выбирал себе дом. Его внимание привлекла старая усадьба в Хамовниках, атмосфера которой напоминала ему родную Ясную Поляну. Важным для писателя было и то, что район Хамовников тогда являлся промышленной зоной, ведь «зеркалу русской революции» хотелось жить среди простого люда. Фабрики, заводы, психбольница – все это окружало усадьбу писателя в Долгохамовническом переулке, в 1920 году переименованном в улицу Льва Толстого. Сейчас здесь находится один из самых значительных мемориальных музеев в мире.

Федор Тютчев

Многим не верится, что воспевший петербургские белые ночи Федор Достоевский родился в Первопрестольной. А между тем это так. Писатель появился на свет в 1821 году в Мариинской больнице для бедных, где работал его отец, штаб-лекарь Михаил Андреевич Достоевский. Семья жила на казенной квартире, выделенной ей в одном из флигелей больницы. Ныне тут музей-квартира писателя. Известная в городе Мариинская больница и дала название 1-му Мариинскому переулку, который в 1922 году был переименован в переулок Достоевского. А в 1954-м соседняя Новая Божедомка стала улицей Достоевского.

Переулок Чернышевского

«Жизнь есть поэзия» – так считал Илья Ильич Обломов. Иван Гончаров, придумавший этого истинно русского литературного героя, в своем знаменитом романе под орех разделал так называемую «обломовщину», переродившуюся сегодня в своеобразное общественное явление – дауншифтинг. Некоторые наши сограждане-дауншифтеры по-своему трактуют обломовскую идею – как отказ от благ цивилизации. Они сдают свои квартиры в аренду, а сами уезжают жить куда-нибудь далеко, на берег Индийского океана. Не знаем, есть ли в тех краях улица Гончарова, а у нас в Москве, в Бутырском районе, таковая имеется. До 1958 года она носила экзотическое название – Левый проезд поселка Бутырский Хутор. Кстати, в том же году на карте столицы появились и 1-й и 2-й Гончаровские переулки, откуда можно пройти в Гончаровский парк с Гончаровским же прудом.

Демократы и консерваторы

Вряд ли где еще так почитают литературных критиков, как у нас. Популяризации романа «Обломов», в частности, очень помог Николай Добролюбов, написавший статью «Что такое обломовщина?». Критик и публицист прожил всего 25 лет, но оставил большое наследие. И совсем не случайно улица Гончарова упирается в улицу Добролюбова, возникшую также в 1958 году. В 1967-м по соседству появился одноименный переулок, а в 1996-м и проезд Добролюбова. Но если бы на этих промышленных улицах было хоть что-нибудь имеющее отношение к литературе! Ведь с именем знаменитого критика здесь связали даже такое предприятие, как… растворобетонный узел – под названием «Добролюбово».

Перед своей кончиной Добролюбов сказал: «Умирать с сознанием, что не успел ничего сделать… ничего! Как зло насмеялась надо мной судьба!» Свидетелем последних минут литератора был его друг Николай Чернышевский.

«Что делать?» – такой вопрос возникает время от времени у каждого человека. А у тех, кто живет на улице и в переулке Чернышевского, наверное, куда чаще. Когда-то – с 1940 по 1992 год – Покровка была улицей Чернышевского, которого советская власть почитала как вдохновителя революционного движения. В сквере на площади Покровские Ворота, через которую проходит эта улица, и был поставлен памятник писателю.

Но если раньше, как мы знаем, двигали памятники, то по современной моде в далекий путь стали «отправляться» улицы. Сегодня улица Чернышевского переехала аж в Зеленоград, в Крюково. А вот переулок Чернышевского каким-то чудом уцелел в центре – это бывший 2-й Мариинский переулок, расположенный в районе все той же когда-то знаменитой больницы для бедных.

Тютчевская аллея в Ясеневе напоминает нам о творчестве замечательного русского поэта. Это название возникло на карте Москвы в 1997 году, по случаю 850-летия столицы. По краям аллеи растут липы и березы, что вдвойне поэтично. Когда-то неподалеку, в районе нынешнего Теплого Стана, в селе Троицком находилась усадьба Тютчевых, где поэт провел детские и юношеские годы. С 1978 года в Ясеневе имеется и проезд, названный в честь поэта-декабриста Александра Одоевского.

Имени поэта-партизана

А где в Москве могла бы быть улица Дениса Давыдова? Правильно, в районе Кутузовского проспекта – там, где сосредоточен целый «куст» столичных названий и достопримечательностей, хранящих память об Отечественной войне 1812 года. Названная в честь храброго гусара в 1961-м, она связывает улицы 1812 года и Генерала Ермолова, что довольно символично. Кстати, Денис Давыдов был двоюродным братом генерала, ставшего грозою горцев, что лишний раз подчеркивает обоснованность появления такой улицы именно в этих местах.

Погодинская улица

Легендарного поэта-партизана хорошо знали и за рубежом. Так, в Государственном литературном музее хранится портрет Давыдова в образе «черного капитана» работы Джона Дайтона, представляющий большой интерес в том числе и потому, что владельцем такого же портрета был писатель Вальтер Скотт – не менее знаменитый в Англии, чем Давыдов в России. «Мне удалось достать изображение капитана Давыдова, которое висит над одним из предметов, самых драгоценных для меня, а именно над добрым мечом, который достался мне от предков и который в свое время не раз бывал в деле», – писал Вальтер Скотт Денису Давыдову в 1826 году из Абботсфорда, своего родового поместья.

Писатель и публицист М.ПогодинМихаил Погодин

Давыдов и Скотт были знакомы по переписке. Работая над книгой «Жизнь Наполеона Бонапарта», английский писатель интересовался событиями и видными деятелями русской кампании. О Денисе Давыдове он узнал от двоюродного племянника героя войны 1812 года Владимира Давыдова, тогда студента Эдинбургского университета. «Черным капитаном» Скотт восхищался, равно как и русский поэт очень высоко ценил автора «Айвенго», романы которого читал в русских и французских переводах.

Денис Давыдов тоже мечтал иметь портрет Вальтера Скотта, да еще и с дарственной надписью, которую он сам же, дабы не затруднять дарителя, и сочинил.

Денис Давыдов

Этот подарок поэт получил в 1827 году, только что вернувшись с Кавказа. В знак благодарности он отправил Скотту, большому любителю и собирателю оружия, захваченные у неприятеля «курдскую пику, колчан, полный стрел, лук и горский кинжал». В сопроводительном письме Давыдов говорил о намерении послать в Англию и свои книги, посвященные партизанскому движению, а также сочиненный недавно, как он выразился, «поэтический пустячок». Посылка с оружием дошла до Скотта в декабре 1827 года. «Оружие доставило ему самое большое удовольствие, и если он ценит эти вещи больше других, то потому, что они пришли от дядюшки Дениса», – писал племянник Давыдова.

В честь историков…

На страницах журнала «Историк» приятно отметить, что по крайней мере три московские улицы хранят память о выдающихся авторах, ярко заявивших о себе на ниве истории. Это Иван Забелин, Николай Карамзин и Михаил Погодин.

Погодинская усадьба на Девичьем поле была известна каждому москвичу. Здесь с 1835 по 1875 год жил известный коллекционер, издатель и литератор Михаил Погодин. С начала 1890-х за улицей по существовавшей на ней усадьбе и закрепилось название, которое сохранилось до сих пор, – Погодинская.

Улица Забелина

«История русской жизни с древнейших времен», «Домашний быт русских царей в XVI и XVII столетиях», «Домашний быт русских цариц в XVI и XVII столетиях», «История города Москвы» – вот далеко не полный список сочинений академика Ивана Забелина, основавшего историко-археологическое направление в российской исторической науке. Он прожил 88 лет, скончавшись в последний день 1908 года, а уже в 1910-м общественность Москвы настояла на переименовании Кремлевского проезда (рядом с Историческим музеем) в Забелинский. Факт уникальный, свидетельствующий о признании заслуг выдающегося гражданина и ученого – одного из основоположников московского Исторического музея.

Однако в 1931-м, во времена торжества исторического нигилизма, имя Забелина исчезло с карты столицы. Лишь в 1961 году справедливость восторжествовала: Большой Ивановский переулок в центре Москвы (назывался так по находящемуся здесь Ивановскому монастырю) стал улицей Забелина. И по праву: буквально в нескольких шагах отсюда – Государственная публичная историческая библиотека России.

Писатель Короленко В.Г., 1919 годВладимир Короленко

В 1978 году в Ясеневе появился проезд Карамзина, автора «Писем русского путешественника», «Бедной Лизы» и, конечно, «Истории государства Российского». Не будет преувеличением сказать, что отечественные литераторы всех последующих поколений (включая и нынешнее) писали и пишут на его языке, ибо именно благодаря ему русский язык обогатился массой новых слов, среди которых – «впечатление», «влияние», «влюбленность», «эпоха», «сцена», «гармония», «катастрофа», «вольнодумство», «утонченность», а также «тротуар», «кучер» и многие другие.

Русский писатель Николай Семенович ЛесковНиколай Лесков

Правда, не совсем понятен выбор района для улицы в честь выдающегося историка и писателя, ведь жил Карамзин далеко отсюда – на Волхонке, в усадьбе Вяземских-Долгоруковых. Дело в том, что Николай Михайлович принимал участие в воспитании Петра Вяземского, другого известного литератора. В 15 лет Вяземский остался без родителей (отец его умер в 1807 году, а мать еще раньше, в 1802-м), и тогда Карамзин, к тому времени женатый на его сестре, стал опекуном юного князя.

Он заменил Петру Вяземскому отца и до самой своей смерти опекал его и помогал ему. Что же до сохранения памяти о российском историографе, то не менее значимым, чем наличие именной улицы, является возрождение уже в наше время буквы Ё, которую он стал использовать в литературном языке одним из первых.

«Посидеть недельки в тюрьме»

Примечательно происхождение названия улицы Короленко в Сокольниках. Еще в 1876 году фабрикантом Флором Ермаковым здесь была построена богадельня – приют для бедных, позднее ставший бесплатной больницей. В 1925-м медицинскому учреждению было присвоено имя писателя, и тогда же Ермаковская превратилась в улицу Короленко.

Владимир Галактионович как раз и писал о тех, кого лечили в богадельне. Вспомним названия его произведений: «Дети подземелья», «В голодный год», «Слепой музыкант». Казалось бы, писатель, которому принадлежит знаменитая фраза «Человек создан для счастья, как птица для полета», должен был от всей души поддержать власть большевиков, но не тут-то было. Короленко активно не принял ее, осудив ленинскую политику военного коммунизма.

Сам же Ленин в 1919 году писал Максиму Горькому о Короленко: «Жалкий мещанин, плененный буржуазными предрассудками! Для таких господ 10 000 000 убитых на империалистской войне – дело, заслуживающее поддержки <…>, а гибель сотен тысяч в справедливой гражданской войне против помещиков и капиталистов вызывает ахи, охи, вздохи, истерики. Нет. Таким «талантам» не грех посидеть недельки в тюрьме». Но при советской власти Короленко в тюрьме посидеть не пришлось: он скончался в 1921 году.

«Я готов поклясться, что Короленко очень хороший человек. Идти не только рядом, но даже за этим парнем – весело» – так говорил Антон Чехов. Имя этого писателя и драматурга с 1944 до 1994 года носила Малая Дмитровка. А с присоединением к Москве Внукова, на территории которого уже имелась улица Чехова, это название вновь появилось на карте столицы. Далековато от центра, правда, но по нынешним временам и это неплохо…

Николая Лескова – автора «Леди Макбет Мценского уезда» и «Очарованного странника» – Лев Толстой считал самым русским из всех существующих писателей, а о его «Левше» сказал так: «Сказка все-таки очень хороша, но досадно, что она, если бы не излишек таланта, была бы лучше». Улица, получившая имя в память о Лескове, когда-то была в подмосковном Лианозове, а в 1977 году это название с упраздненной улицы «переехало» в Бибирево.

С улицей Лескова соседствует улица Плещеева, появившаяся в 1974-м. Алексей Плещеев, друг юности Достоевского, которому тот посвятил свои «Белые ночи», рано стал интересоваться политикой, что привело его в круг петрашевцев – сторонников революционных социалистических идей, а затем и в Петропавловскую крепость. В 1849 году, 24 лет от роду, он был арестован за передачу Достоевскому копии запрещенного «Письма Белинского Гоголю». Молодого человека приговорили к расстрелу, но в последний момент наказание было заменено каторгой, продлившейся четыре года, после чего Плещеева отправили служить рядовым в оренбургские степи. Быть может, если бы на его месте оказался Лесков, впечатления от места службы были бы куда более приятными, но Алексей Николаевич не скрывал своего отчаяния: «Эта безбрежная степная даль, ширь, черствая растительность, мертвая тишина и одиночество – ужасны». И это о сердце России…

В конце концов поэт вернулся в столицу, много писал, издавался (на его стихи создано более ста романсов, и композиторы-то все как на подбор – М.П. Мусоргский, Н.А. Римский-Корсаков, С.В. Рахманинов, П.И. Чайковский). А за три года до смерти на него свалилось неожиданное наследство, позволившее ему сменить место жительства. Плещеев поселился в Париже, и приезжавшим во Францию коллегам-литераторам из России он оказывал гостеприимные встречи.

Разные судьбы

Спектакль Малого театра «Недоросль» по сей день пользуется большой популярностью, и не только среди школьников. Улица в честь автора пьесы – Дениса Фонвизина – с 1958 года находится в Бутырском районе.

Улица Гиляровского – такое название с 1966 года носит 2-я Мещанская улица в одноименном районе. Кажется, что Чехов московского бытописателя Владимира Гиляровского недолюбливал: в 1885-м в письме к Николаю Лейкину, писателю и журналисту, а также издателю юмористического журнала «Осколки», сетуя на бедность сведений для очередного очерка, Антон Павлович жаловался: «Фельетона пока нет, потому что материала буквально – нуль. Кроме самоубийств, плохих мостовых и манежных гуляний, Москва не дает ничего. Схожу сегодня к московскому оберзнайке Гиляровскому, сделавшемуся в последнее время царьком московских репортеров, и попрошу у него сырого материала».

Писатель Владимир Алексеевич ГиляровскийВладимир Гиляровский

А сколько у нас улиц, названных в честь писателей, представлявших дружную семью народов Российской империи, – диву даешься!

Больше всего – в честь литераторов украинского происхождения. Так, набережная в районе Дорогомилово с 1961 года носит имя Тараса Шевченко. На ней расположена гостиница «Украина», которая должна была называться «Бородино». А в 1962-м в Кунцеве появилось сразу три новых названия: улица Ивана Франко, Леси Украинки и Коцюбинского.

В Бутырском районе находится улица Руставели, названная так в 1958 году в память о грузинском поэте – авторе эпической поэмы «Витязь в тигровой шкуре». Раньше это был Правый проезд поселка Бутырский Хутор. Найдем мы в Москве и бульвар имени латышского поэта Яна Райниса: с 1964 года, в районе Тушино. К бульвару примыкает проезд Донелайтиса, с 1965-го напоминающий о классике литовской литературы.

Наконец, надо сказать о том, что если бы не переименовательский раж начала 1990-х, то улиц, названных в честь писателей рассматриваемой нами эпохи, сегодня было бы на карте Москвы еще больше.

Памятник Тарасу Шевченко перед зданием гостиницы «Украина»

Вместо улицы Адама Мицкевича теперь Большой Патриарший переулок, а переулок Аксакова снова Филипповский. Сменила вывески улица Алексея Толстого: ей возвращено историческое название Спиридоновка. Нет уже улицы Белинского, а опять есть Никитский переулок. Исчезли с карты столицы и улица Грановского (Романов переулок), улица Герцена (Большая Никитская), улица Горького (Тверская), переулок Горького (Хитровский), набережная Максима Горького (Космодамианская), улица Грибоедова (Малый Харитоньевский переулок), улица Огарева (Газетный переулок), улица Островского А.Н. (Малая Ордынка), переулок Писемского (Борисоглебский), улица Рылеева (Гагаринский переулок), улица Станкевича (Вознесенский переулок)…

А об улицах, носящих имена писателей советского периода, мы расскажем в одном из следующих номеров.

Александр Васькин

Русский исход

октября 30, 2015

95 лет назад – осенью 1920 года – после разгрома армии Врангеля в Крыму 150 тыс. русских отправились на чужбину. Большинство из них – навсегда…

J0100Кильватерная колонна транспортов в дни эвакуации врангелевской армии из Крыма. 1920 год

Произошел Русский исход, положивший конец Гражданской войне, открывший знаменательную эпоху русской эмиграции и окончательно завершивший историю Российской империи. Так закончилась Гражданская война в России, по крайней мере в открытом ее проявлении.

Началом этой войны – «русской смуты», по меткому определению генерала Антона Деникина – стало свержение императора Николая II в феврале 1917-го. И спустя три с небольшим года бывшие подданные России, не желавшие становиться советскими гражданами, спасались бегством из Крыма. Спасались, бросив на Родине все, что еще недавно составляло суть их вполне спокойной и успешной, во всяком случае достойной жизни. Дом, призвание, имущество, в конце концов – могилы предков… Всего этого у них больше не было. Неопределенность и надежда на спасение – это, пожалуй, все, что они на тот момент имели.

Остров Крым

Тогда, в 1920-м, отступившие под натиском красных остатки добровольческих армий вместе с многочисленными гражданскими беженцами нашли свое временное пристанище в Крыму. Они уповали на Крым как на чудо, способное их спасти и дать надежду на сохранение здесь прежней России. Но чуда не случилось…

Правителем и главнокомандующим вооруженными силами Юга России с 4 апреля 1920 года являлся барон Петр Николаевич Врангель. Один из наиболее талантливых и при этом скромных людей своего времени, он был практиком и реалистом и прекрасно осознавал положение Крыма: «Не триумфальным шествием из Крыма к Москве можно освободить Россию, а созданием хотя бы на клочке русской земли такого порядка и таких условий жизни, которые потянули бы к себе все помыслы и силы стонущего под красным игом народа».

Генерал Врангель начал обустройство полуострова. Налицо была очевидная социально-экономическая проблема: население Крыма стало непомерно большим, а прокормить всех необходимо исходя из имеющихся ресурсов Крымского полуострова. По словам генерала, ему предстояло «наладить совершенно расстроенный промышленный аппарат, обеспечить население продовольствием, используя самым широким образом естественные богатства края…» Была предпринята аграрная реформа, запущенная специальным приказом Врангеля о земле. Сразу же активизировались торговля и предпринимательство.

Параллельно с решением хозяйственных задач Врангель занялся вопросами народного просвещения – от открытия школ (была даже создана школа с преподаванием на украинском языке, по просьбе беженцев из Малороссии) до массового выпуска газет, журналов и прочих изданий (различного политического толка, кроме большевистского, разумеется). Обществом «Русское книгоиздательство в Крыму» за полгода было выпущено 150 тыс. экземпляров одних только учебников.
Разумеется, режим «осажденной крепости» диктовал свои законы. Но принципиальной, характерной для политики генерала Врангеля и всего Белого Крыма чертой было то, что наказание отдельных лиц не перетекало в террор. Подозреваемых в симпатиях к большевизму арестовывали и… высылали к красным!

Работала и цензура, которая имела право снимать любую публикацию с печати по подозрению в революционной пропаганде. Кстати, несколько раз эта цензура отказала в публикации материалам… самого Петра Врангеля, сочтя их «слишком революционными». И генерал принял это как должное: «Закон един для всех».
И все это советская историография назовет потом «врангелевским беспределом», «последней тиранией белых»…

Один к двум

Некую слабую уверенность в перспективе существования Крыма как отдельного государства давало дипломатическое признание его Французской республикой. К тому же Врангель надеялся, что, пока советское правительство ведет войну с польским империалистом Юзефом Пилсудским, Русская армия и весь Крым имеют временной запас – по крайней мере до наступления весны.

I0564Эвакуация Русской армии Врангеля. Керчь, 1920 год

В ОТЛИЧИЕ ОТ ИМЕН ВОЖДЕЙ РЕВОЛЮЦИИ, имени барона Врангеля, противника Гражданской войны, спасшего тысячи людей от расправы, на карте России до сих пор нет

А 12 октября неожиданно для всех Польша во главе с Пилсудским подписала договор о перемирии с правительством Владимира Ленина, что позволило большевикам бросить «все силы на Черного барона»! 3 ноября 1920 года Красная армия вплотную подошла к Перекопу.

Соотношение сил Русской армии и Южного фронта было следующим: 75 815 штыков и сабель в распоряжении Врангеля против 188 771 у Фрунзе; 1404 пулемета и 271 орудие против 3000 пулеметов и 623 орудий соответственно. Что же касается перекопских укреплений, изображаемых советским кинематографом совершенно неприступными, то все они были недостроенными, а обороняли их солдаты и офицеры, которые не имели – в отличие от красноармейцев – теплой одежды (в начале ноября в Крыму стояли 15-градусные морозы).

Понимая всю серьезность положения армии и населения Крыма и не питая избыточных надежд в отношении неприступности укреплений Перекопа, генерал Врангель заблаговременно распорядился предусмотреть возможности для эвакуации 75 тыс. человек (как окажется позднее, эта подготовка позволила вывезти из Крыма вдвое больше людей).

В ночь на 8 ноября Красная армия начала переход через Сиваш.

Советская историография потом будет преподносить продвижение красных вглубь Крыма как событие продуманное и естественное, а эвакуацию Русской армии генерала Врангеля – как череду панических и отчаянных действий. На деле, однако, чтобы хоть как-то оправдать бездарность штурма, обошедшегося Южному фронту слишком дорого, позже пришлось сочинять легенду об экипированной и вооруженной союзниками до зубов врангелевской армии, скрывавшейся за «сложной эшелонированной системой долговременной обороны».

Y1134Эвакуация Русской армии Врангеля. Керчь, 1920 год

Равно как пришлось скрывать сорванную генералом Врангелем истинную цель операции Фрунзе по взятию Крыма. В действительности перед красноармейцами ставилась задача не просто проникнуть в Крым, сломив сопротивление Врангеля, но и не допустить эвакуации военных и гражданского населения полуострова (для чего – мы теперь хорошо знаем). «В дальнейшем обеим конармиям иметь в виду самое энергичное преследование противника, ни в каком случае не допуская его посадки на суда», – приказывал Фрунзе. Этого, впрочем, никак не удалось сделать красным, которые, как ни рвались, так и не смогли использовать свое численное преимущество. И полтораста тысяч русских, таким образом, спаслись от страшной участи, которая не миновала оставшихся.

«Удивлен непомерной уступчивостью»

Понимая, что быстрый разгром частей Русской армии сорван (врангелевцы отходили на удивление организованно – без соприкосновения с противником), 11 ноября советский командарм направил главнокомандующему Петру Врангелю «умиротворяющую» радиограмму следующего содержания:

«Ввиду явной бесполезности дальнейшего сопротивления ваших войск, грозящего лишь пролитием лишних потоков крови, предлагаю вам прекратить сопротивление и сдаться со всеми войсками армии и флота, военными запасами, снаряжением, вооружением и всякого рода военным имуществом.

В случае принятия вами означенного предложения Революционный военный совет армий Южного фронта на основании полномочий, предоставленных ему центральной Советской властью, гарантирует сдающимся, включительно до лиц высшего комсостава, полное прощение в отношении всех проступков, связанных с гражданской борьбой. Всем нежелающим остаться и работать в социалистической России будет дана возможность беспрепятственного выезда за границу при условии отказа на честном слове от дальнейшей борьбы против рабоче-крестьянской России и Советской власти.

Ответ ожидаю до 24 часов 11 ноября. Моральная ответственность за все возможные последствия в случае отклонения делаемого честного предложения падет на вас.

Командующий Южным фронтом Михаил Фрунзе».

Вместо ответа Врангель приказал отключить все радиостанции.

img660Командующий Южным фронтом Михаил Фрунзе и командующий Юго-Западным фронтом Александр Егоров на параде войск после взятия Перекопа. Ноябрь 1920 года

Что, кстати, было излишним, поскольку уже на следующий день, 12 ноября, председатель Совнаркома Владимир Ленин поспешил предостеречь руководство Южного фронта от самой возможности гуманного обращения со сдавшимися в плен соотечественниками: «Только что узнал о Вашем предложении Врангелю сдаться. Крайне удивлен непомерной уступчивостью условий. Если противник примет их, то надо реально обеспечить взятие флота и невыпуск ни одного судна; если же противник не примет этих условий, то, по-моему, нельзя больше повторять их и нужно расправиться беспощадно».

11 ноября (29 октября по старому стилю) генерал Врангель отдал свой последний приказ по армии и Крыму.

«ПРИКАЗ

Правителя Юга России и главнокомандующего Русской армией
Севастополь, 29 октября 1920 года

Русские люди!

Оставшаяся одна в борьбе с насильниками, Русская армия ведет неравный бой, защищая последний клочок русской земли, где существуют право и правда.
В сознании лежащей на мне ответственности я обязан заблаговременно предвидеть все случайности.

По моему приказанию уже приступлено к эвакуации и посадке на суда в портах Крыма всех, кто разделил с Армией ее крестный путь, семей военнослужащих, чинов гражданского ведомства с их семьями и отдельных лиц, которым могла бы грозить опасность в случае прихода врага.

Армия прикроет посадку, памятуя, что необходимые для ее эвакуации суда стоят в полной готовности в портах согласно установленному расписанию. Для выполнения долга перед армией и населением сделано все, что в пределах сил человеческих.

Дальнейшие пути наши полны неизвестности. Другой земли, кроме Крыма, у нас нет. Нет и государственной казны. Откровенно, как всегда, предупреждаю всех о том, что их ожидает.

Да ниспошлет Господь всем сил и разума одолеть и пережить русское лихолетие.

Генерал Врангель».

13 ноября красные заняли Симферополь. Командующий 2-й конной армией Филипп Кузьмич Миронов вспоминал: «13 ноября полуостров Крым в величайшем молчании принимал красные войска, направлявшиеся для занятия городов: Евпатории, Севастополя, Феодосии, Керчи».

«Мы идем на чужбину»

При огромном количестве желающих, при нереально малом отпущенном времени (несколько дней) эвакуация проходила спокойно, без проявления паники (вопреки представлению, которое складывается по некоторым советским фильмам). «Великолепно проведенной» назвал ее очевидец – французский представитель при правительстве Крыма.

14 ноября 1920 года генерал Врангель покинул Севастополь. Покинул, как подобает главкому. Он объехал на своем катере готовые к отплытию суда в бухте Севастополя и обратился ко всем с коротким прощанием: «Мы идем на чужбину, идем не как нищие с протянутой рукой, а с высоко поднятой головой, в сознании выполненного до конца долга». Затем, убедившись, что на корабли погрузились все желающие, он на крейсере «Генерал Корнилов» совершил рейд в Ялту, Феодосию и Керчь, чтобы лично проследить за погрузкой. И только после этого отбыл сам.

Позже все суда Черноморского флота, за исключением одного, прибыли в Константинополь.

Что ожидало оставшихся? Правильнее спросить так: какая участь постигла тех, кто не стал спасаться?

Уже ночью 14 ноября Красной армией были заняты все прибрежные города Крыма. Очевидец тех событий писал: «Войдя в город, солдаты набрасывались на жителей, раздевали их и тут же, на улице, напяливали на себя отнятую одежду, швыряя свою изодранную солдатскую несчастному раздетому. <…> Кто только мог из жителей, попрятались по подвалам и укромным местам, боясь попадаться на глаза озверелым красноармейцам.

Город в это время имел печальный вид. Всюду валялись трупы лошадей, полусъеденные собаками, кучи мусора… Окна в магазинах были перебиты, тротуары возле них были усыпаны стеклом, грязь всюду, куда ни глянешь.

На следующий день начался грабеж винных магазинов и повальное пьянство красных. Вина, разлитого в бутылки, не хватило, стали откупоривать бочки и пить прямо из них. Будучи уже пьяными, солдаты не могли пользоваться насосом и поэтому просто разбивали бочки. Вино лилось всюду, заливало подвалы и выливалось на улицы. <…> Пьянство продолжалось целую неделю, а вместе с ним и всевозможные, часто самые невероятные насилия над жителями».

Вскоре весь Крым ознакомился с практическим применением лозунга Джанкойской организации РКП(б): «Заколотим наглухо гроб уже издыхающей, корчащейся в судорогах буржуазии!». 17 ноября Крымревком, председателем которого был назначен венгерский революционер Бела Кун, издал приказ № 4, в котором обозначались группы лиц, обязанные в трехдневный срок явиться для регистрации. Это иностранные подданные; лица, прибывшие на территорию Крыма после ухода Советской власти в июне 1919 года; а также все офицеры, чиновники военного времени, солдаты и бывшие работники учреждений добровольческой армии.

Позже этот опыт «добровольной регистрации» будет с успехом применен нацистами по отношению к евреям на оккупированных территориях…

Честное слово

Наивность, с которой попадавшие под распоряжение пошли на регистрацию, та самая основывавшаяся на порядочности наивность людей, которые сдались добровольно и рассчитывали на честное слово комфронта Фрунзе, обошлась им слишком дорого. Как известно, они были либо расстреляны после пыток, имевших целью доставить жертве как можно больше мучений, либо, без применения пыток, живьем затоплены в трюмах старых барж.

Во главе расправ с бывшими стояли большевистские руководители Бела Кун и Розалия Залкинд (Землячка). Что касается любителя раздавать обещания, красного командира Фрунзе, то он не только был в курсе происходившего, но и поощрял отдельных заправил террора вроде Ефима Евдокимова: «Считаю деятельность тов. Евдокимова заслуживающей поощрения. Ввиду особого характера этой деятельности проведение награждения в обычном порядке не совсем удобно».

СЕГОДНЯ, СПУСТЯ 95 ЛЕТ ПОСЛЕ ТЕХ ТРАГИЧЕСКИХ И КРОВАВЫХ СОБЫТИЙ, мы вправе спросить себя: до конца ли усвоен нами исторический урок революций?

Таким образом, все эвакуированные Врангелем обрели спасение: их ждали тяготы и лишения, но все же это было спасение жизни. Без преувеличения можно сказать, что Петр Николаевич Врангель подарил им второе рождение.

Сегодня, спустя 95 лет после тех трагических и кровавых событий, мы вправе спросить себя: до конца ли усвоен нами исторический урок революций? Понимаем ли мы, что революция всегда ведет к братоубийственной гражданской войне – войне, в которой нет и не может быть победителей, поскольку народ сражается сам с собой? Как знать, усвоен ли…

img663Красные штурмуют Перекоп. 1920 год

Прах топившей баржи с живыми офицерами Розалии Залкинд покоится в Кремлевской стене. Именем другого организатора массовых расправ в Крыму – Белы Куна – назвали улицу в Симферополе и площадь в Москве, имя Фрунзе получила Военная академия. А вот в честь Врангеля, противника Гражданской войны, спасшего тысячи людей от расправы, не называют ни улицы, ни учебные заведения.

Впору задуматься о нашей исторической памяти, особенно накануне столетия революции, ведь 2017 год не за горами.

Петр Александров-Деркаченко, статс-секретарь Русского исторического общества за границей

Вернуться в Россию…

октября 30, 2015

Осенью этого года в Севастополе собрались потомки тех, кто вынужденно покинул Родину в годы Гражданской войны

backНа встречу потомков тех, кто вынужден был покинуть Россию осенью 1920 года, в Крым приехали (слева направо): председатель Общества памяти Императорской гвардии в Париже князь А.А. Трубецкой, почетный старейшина Русского исторического общества за границей Д.М. Шаховской, председатель Координационного совета российских соотечественников во Франции Д.Б. Кошко

«Мой отец, военврач, уходил из Крыма на английском судне, – Никита Сергеевич Трегубов, председатель русско-американского культурно-просветительского общества «Отрада» в США, старается не упустить в своем рассказе даже мелкие детали. – Эвакуация, правда, едва не сорвалась. Командир корабля неожиданно заявил, что не сможет принять на борт русских. За что тут же получил пощечину от нашего командира батареи. «Нам терять нечего, через десять минут начинаем погрузку. Иначе расстреляем прямой наводкой», – сказал наш командир и приказал поставить на набережной артиллерийские орудия. Деваться иностранцам было некуда. Но когда наши офицеры последними поднялись на корабль, англичане заставили их раздеться по пояс и голыми руками бросать уголь в топку. Так отец уехал в Салоники. Так он спасся».

Граф Андрей Андреевич Мусин-Пушкин, рожденный уже в эмиграции 70 с лишним лет назад, пересказывает воспоминания своей бабушки, пересказывает с трудом, но интонации его голоса передают ощущение того времени: «Бабушка поднимается по трапу парохода «Херсон». Вдруг ручка чемодана обрывается, и содержимое падает в море. Крик, рыдания: в чемодане все самое ценное… Дальше ее ждет стакан жидкого супа в день и буханка хлеба на 50 человек.

На детей никто не обращает внимания. Среди них – моя мать, Ирина Гонорская. Ей всего девять лет, но речь Врангеля на палубе, от которой у всех мурашки по телу, девочка запомнит навсегда. На третий день безотрадного путешествия в неизвестность корабль вдруг остановился посреди Черного моря: кончился уголь. Как пережили ночь, знал только Бог. Наконец на буксире добрались до Галлиполи. Но и там не легче. Голодали. Усиленно ели халву – сытно и недорого. Мать с братом ходили по городу с протянутой рукой, повторяя две заученные турецкие фразы. Прожив почти 90 лет, мама так и не смогла их забыть – эту просьбу подаяния по-турецки…»

Паломничество в Крым

Для них, потомков грандиозной волны русской эмиграции, встреча этой осенью в Севастополе представлялась вовсе не официальным мероприятием (коим оно и не являлось) – для них посещение Крыма было событием очень личным, своего рода паломничеством в место прощания их предков с Родиной.

Именно поэтому они настояли, чтобы вначале владыка Михаил, архиепископ Женевский и Западноевропейский, провел молебен и литию. Это тот самый владыка Михаил, инициативой которого в 2010 году были обнаружены надвратные иконы башен Московского Кремля. Позже он рассказал один эпизод из воспоминаний своего отца, донского казака Василия Донскова, как тот, стоя на палубе корабля и вглядываясь в удалявшийся берег Крыма, перекрестился: «Куда плывем? Что там, за горизонтом? Вернемся ли когда-нибудь?»

Председатель Координационного совета российских соотечественников во Франции Дмитрий Борисович Кошко тоже обратился к воспоминаниям – своей бабушки Ольги Ивановны. Слова тревоги, охватившей ее на борту последнего парохода, отходившего от причала Графской пристани в Севастополе, он зачитывал с волнением: «Ни одна страна не хочет нас принять… Переживаю за малышку. Свекровь не взяла ни манной крупы, ничего для ее питания. Мучительно вспоминаю моих родных в Петрограде: живы ли?.. Врангель призвал: кто может, пусть останется в Крыму. Мы не могли. Гарантии, что будем живы, не было… Я жалобно смотрела на родные берега. Увижу ли их?.. Никогда не была особенно набожной. Давно не молилась. Но тут у меня вырвалось: «Господи милосердный! Спаси и сохрани!»»

Да, сегодня все они успешные, состоявшиеся в жизни люди со своими семьями, домами и положением в обществе. Но при этом никто из них не забывает того унижения, через которое прошли их предки, оказавшиеся на чужбине, отрезанные от Отечества.

«Когда вернемся…»

Князь Александр Александрович Трубецкой, председатель Общества памяти Императорской гвардии в Париже, правнук губернатора Москвы, внук русского философа, сын офицера русской армии, рассказывает, как его отец покидал Крым вообще без всякой поклажи – из одежды только то, что было на нем. После он вынужден был работать кондуктором трамвая.

«Наша семья уезжала с одной сумкой. Бабушке было 22 года, моей маме – около года, – вспоминает историю своей семьи граф Сергей Сергеевич Пален. – Прадеду советовали в свое время перевести деньги на Запад, но… Но он был патриотом, поэтому за границей семья оказалась нищей – в Константинополе просили милостыню. А во Франции мой дед, морской кадет, сын адмирала Алексея Абаза, работал таксистом».

И все-таки, несмотря ни на что…

Анна Луи Киселевская: «По дороге из Севастополя на руках бабушки умерла от тифа ее сестра Анна. А потом… Муж бабушки скончался от ранений, она осталась с тремя детьми. Разводила кур, продавала яйца. До конца дней своих вспоминала Севастополь. И учила меня делать реверанс, чтобы, когда вернемся, я это умела».

«Когда вернемся…» Они действительно верили, что скоро вернутся. Спустя время полагали, что когда-нибудь вернутся обязательно. А когда стало ясно, что самим им уже не дожить до встречи с Родиной, они сделали все, чтобы это смогли сделать за них их дети и внуки.

Председатель Союза потомков галлиполийцев во Франции Алексей Павлович Григорьев, сохраняя память о русских офицерах, расквартированных после Исхода в турецком Галлиполи, не просто приехал сам, но сделал все от него зависящее, чтобы в Крым приехали и другие потомки офицеров-галлиполийцев. Когда он разбирал для установки плакаты своего общества с портретами генералов Врангеля и Кутепова, удивленные севастопольцы спрашивали его: «Где же вы напечатали такие плакаты?» – «В Париже, разумеется. А что здесь странного?» – недоумевал он.

Для таких, как он, рожденных уже вне России, родиной стала Франция, Англия, Австралия и т. д., но эти люди никогда не забывали, что их Отечество – Россия.
В общении с ними отчетливо представляешь себе значение такого понятия, как «историческая память». И то, насколько она может быть жива…

«А это мы еще посмотрим!»

Не все хранители русской исторической памяти смогли приехать в Севастополь в эту годовщину Исхода. Уже никогда не приедет дочь командира миноносца «Жаркий» Анастасия Александровна Манштейн-Ширинская, покинувшая Севастополь восьмилетней девочкой и прожившая до конца жизни с документами беженки, не принимая чужого гражданства. А когда Советского Союза не стало и наши власти предложили ей российский паспорт, она ждала еще несколько лет, пока на обложке паспорта не начали печатать двуглавого орла вместо «знака интернационала».

Своими воспоминаниями о встрече с Анастасией Александровной поделился председатель Законодательного собрания Севастополя Алексей Чалый: «Десять лет назад я туристом отправился в Бизерту. Таксисты называли Анастасию Александровну просто «бабушка», торговцы-арабы расшаркивались перед ней, пытаясь дарить продукты, а любой полицейский мог показать церковь Александра Невского и дом № 4 на улице Пьера Кюри. В двери торчала записка: «Если Васъ что-то интересуетъ, позвоните по телефону…» Я позвонил, и вскоре мы встретились. «Откуда вы?» – спросила она. «Из Севастополя». Это прозвучало как пароль. «Заходите».

94-летняя старушка в тельнике (что это значило для меня, севастопольца, объяснять не надо) провела в дом. А там на стене – изображение нашего Владимирского собора в Севастополе с усыпальницей адмиралов… 

«В 2017-м (я, наверное, не доживу) будет столетие путча, который у вас называют Великой Октябрьской революцией», – сказала она мне. Я ответил: «В 2017-м будет еще одно событие: аренда заканчивается и Черноморский флот уйдет из Севастополя». Никогда не забуду, как блеснули ее глаза: «А это мы еще посмотрим!»».

Анастасия Александровна не дожила до возвращения Крыма и Севастополя в Россию, но ее вера в победу, в восстановление справедливости, в свое правое дело – как показали события – пережила ее и победила.

Они приехали, невзирая ни на какие санкции, на возможность каких-либо обвинений по поводу нарушения запрета на посещение российского Крыма. А.А. Трубецкой шутил: «Украинцы выразили пожелание, чтобы я уведомил их о своем планируемом посещении Крыма. Что меня весьма удивило. И я ответил, что когда я посещаю Корсику (бывшую когда-то итальянской), то не ставлю власти Италии в известность».

Главное – что они приехали, и иначе быть не могло. По их словам, приехать в русский Крым – это очень личное. То самое личное, которое тянется тонкой нитью воспоминаний уже 95 лет и – будем надеяться – не прервется никогда.

Значение мероприятия, посвященного 95-летию Русского исхода, от имени прибывших в Крым соотечественников выразил почетный старейшина Русского исторического общества за границей Дмитрий Михайлович Шаховской: «Все, что было у наших предков, что называлось Родиной – той самой Родиной, при охвате которой взгляд упирался в Черное и Балтийское моря на западе и в Тихий океан на востоке, все это они унесли в своей памяти и передали нам, своим детям. И тем отраднее нам, что все это оживает сегодня здесь благодаря вам – благодаря Крыму… Крыму – огромное, нижайшее спасибо!»

Материал подготовлен Русским историческим обществом за границей

История «Бега»

октября 30, 2015

В 1970-м, в год столетия Ленина, на экраны Советского Союза вышел фильм «Бег», снятый по мотивам одноименной пьесы Михаила Булгакова. Фильм о трагическом исходе белых из Крыма, об утраченной Родине и о драматическом стремлении ее вернуть. Журнал «Историк» напросился в гости к режиссеру фильма, народному артисту СССР Владимиру Наумову, чтобы выяснить, как в то время вообще возможно было снять такое кино…

_DSC1696

В фильме «Бег» заняты выдающиеся советские актеры, народные артисты СССР Михаил Ульянов, Олег Ефремов, Евгений Евстигнеев, Алексей Баталов, Бруно Фрейндлих, Михаил Глузский, Владимир Басов.

Это была первая экранизация произведений Михаила Булгакова в СССР и один из первых советских фильмов, в котором белые, вопреки сложившейся в тогдашнем кино традиции, выглядели отнюдь не сборищем негодяев и дураков, а показаны думающими, страдающими, любящими свою страну людьми. По большому счету, фильм, как, собственно, и пьеса великого писателя, получился о Родине, которая одна на всех, потеряв которую однажды, так трудно обрести ее вновь…

Пьеса «Бег»

Драму о Гражданской войне Михаил Булгаков писал по заказу МХАТа.

В черновых вариантах фигурировали разные названия – «Рыцарь Серафимы», «Изгои». Но в итоге возникла пьеса «Бег» в восьми снах – о любви, о сражениях, о чужбине. В работе писатель использовал воспоминания генерала Якова Слащёва, вернувшегося из эмиграции на Родину. Но пьеса не пробилась сквозь цензуру.

«Впрочем, я бы не имел ничего против постановки «Бега», если бы Булгаков прибавил к своим восьми снам еще один или два сна, где бы он изобразил внутренние социальные пружины Гражданской войны в СССР, чтобы зритель мог понять, что все эти по-своему «честные» Серафимы и всякие приват-доценты оказались вышибленными из России не по капризу большевиков, а потому, что они сидели на шее у народа» – таков был вердикт Сталина. Булгаков не стал кардинально перерабатывать пьесу.

Премьера «Бега» состоялась через много лет после смерти автора, в 1957-м, в сталинградском Драматическом театре им. М. Горького. А через год пьесу Булгакова поставили в Ленинграде, на прославленной сцене Александринки – в Государственном академическом театре драмы им. А.С. Пушкина. В роли Хлудова блистал Николай Черкасов, Чарноту играл не менее знаменитый Юрий Толубеев. С тех пор у «Бега» счастливая сценическая судьба.

В советские годы это было настоящее откровение. Кинорежиссерам Владимиру Наумову и Александру Алову стоило большого труда донести картину до зрителя.

В самом начале нашей встречи Владимир Наумов предупредил:

– Если вы хотите, чтобы я вам рассказывал об исторической основе фильма, то вы обратились не по адресу. Потому что, если вам нужна историческая точность, я тут вам вряд ли чем-то помогу: ее там нет. Мы снимали художественный фильм – здесь важно слово «художественный».

– Как раз про фильм и хотелось бы поговорить…

– Про фильм давайте.

– Совершенно непонятно, как вам вообще удалось тогда получить разрешение на экранизацию не просто пьесы Михаила Булгакова, что само по себе уже было бы событием, но едва ли не самой «белогвардейской» его пьесы?

– Честно говоря, сам не знаю. Да, это была первая экранизация Михаила Афанасьевича в нашей стране – спустя 30 лет после его смерти. За границей уже были фильмы по роману «Мастер и Маргарита», у нас – ничего…

– Как это у вас получилось?

– Не знаю. Наверное, нахальство помогло. А как иначе?

– Неужели вы смогли убедить начальство, что нужно снимать именно такой фильм?

– Мы их просто обманули.

– Как?

– Ну как? Так вам все и расскажи… (Смеется.) Дело в том, что мы с Александром Аловым были художественными руководителями Творческого объединения писателей и киноработников и в этом качестве имели кое-какие права. Ну мы и запустили сами себя: по моему и Алова приказу. Вот и все.

– И что, начальство не возражало?

– Еще как возражало! Но при этом вся наша «армия» уже ехала на платформах в сторону юга России – к Сивашу и Севастополю. Как говорится, процесс пошел!
Мы это называли «методом удава» – это когда нужно успеть истратить как можно больше денег, чтобы начальство боялось запрещать картину, потому что тогда ему влетит за впустую потраченные государственные средства. Я спрашиваю Алова: «Что будем делать с запретом начальства?» «Да ничего, – говорит, – авось начальство скоро снимут». И правда, вскоре того начальника сняли. А про нас просто забыли.

Съемки фильма "Бег"Михаил Ульянов (Чарнота), Татьяна Ткач (Корсакова), Евгений Евстигнеев (Корзухин) и Алексей Баталов (Голубков) на съемках фильма «Бег»

ОТЕЦ СЛУЖИЛ В КРАСНОЙ АРМИИ И БЫЛ ЧУТЬ ЛИ НЕ КОМИССАРОМ, А БРАТ ЕГО – БЕЛОГВАРДЕЙСКИМ ОФИЦЕРОМ, в конце 1920 года бежавшим в Константинополь… У нас дома запрещено было произносить его имя

Потом нам рассказывали, как ругалось наше начальство: «Им хорошо, они беспартийные, а я из-за них партийный билет могу положить на стол! Никаких Стамбулов, никаких Парижей!» – «Да они уже там!» – «Господи, что, и Кузьму увезли?!» – «Увезли».

– Кузьму?

– Кузьмой называли громадный объектив, который позволял снимать с огромным охватом. Тяжеленный – около 90 килограмм! Оператору выковали железный жилет, чтобы он смог удерживать Кузьму.

– И что?

– Начальство, как нам передавали, задумалось. И с надеждой поглядело на помощников: «А сколько весит Кузьма?» – «В комплекте – килограмм под 90». – «А штатив остался?» – «Остался! Таможня задержала». – «Так они же его не поднимут – их же всего трое уехало!»

А мы тем временем ломали голову, как пользоваться этой здоровенной конструкцией, ведь штатив действительно не пропустила таможня. Наконец придумали: погрузили Кузьму на согнутую спину директора картины Михаила Амираджиби, оператор встал на свое место, и мы стали снимать. Такого плавного и мягкого изображения ни один стационарный штатив не давал! Правда, двигаться наш «штатив» мог метров десять, не больше, после чего ему нужна была 40-минутная передышка.

Турки сторонились этого странного сооружения из людей, железа и стекла, которое медленно двигалось по Стамбулу. Когда мы переходили улицу, все от нас шарахались.

– Вы сказали, вас было трое в Стамбуле?

– Да, мы снимали там общие планы. А сцены с актерами в Стамбуле снять не удалось: никто бы такую ораву в Турцию не выпустил. Поэтому наш «Стамбул» мы строили частично в Болгарии, частично у нас на студии. Но все старались сделать точно. Мы потом прокручивали туркам сцены, снятые в нашем «Стамбуле», и некоторые, показывая на экран, говорили: «Вот сейчас за поворотом покажется мой дом».

– В вашем фильме снялись великолепные актеры. С подбором исполнителей проблем не было?

– Мы долго не могли найти актера на роль Хлудова.

– Почему?

– Вот не можем найти, не нравится никто! И вдруг одна женщина из другой съемочной группы привозит фотографии нашему второму режиссеру. И на одной из них я увидел Владислава Дворжецкого, его глаза…

Мы долго не знали, на какую роль его брать, потому что тогда это был совершенно непрофессиональный актер. Но я люблю готические фигуры. В итоге мы взяли эту готическую фигуру с потрясающим лицом и удивительными глазами, ничего, как мне сказали, не умеющую делать в кино. Сначала мы решили, что станем снимать его в массовке: будем выделять именно это лицо. Потом подумали-подумали – и поняли, что этого мало. Решили: будет играть Тихого, контрразведчика, – есть в «Беге» такой персонаж. Но тоже маловато для такой фактуры. Затем стали перебирать: на роль Голубкова он не подходит, Чарноты – тоже. И только потом уже поняли – это же Хлудов.

Перед нами стоял вопрос, что важнее – профессионал или личность. Мы выбрали личность. Дворжецкий был личностью, это было очевидно.

Неожиданно, когда мы уже сняли картину, я обнаружил сходство «Мастера и Маргариты» с «Бегом». Помните, как у Булгакова? «В белом плаще с кровавым подбоем, шаркающей кавалерийской походкой» вышел пятый прокуратор Иудеи Понтий Пилат. А в «Беге» Хлудов «лицом бел, как кость», в серой «солдатской шинели»… Они – Пилат и Хлудов – у Булгакова даже одеты похоже.

Первая проба Дворжецкого была неважная. Но мы все равно решили его взять. И первую сцену ему дали очень трудную – самую трудную, может быть, в фильме. Это сцена, когда Хлудов едет в вагоне и ему чудятся слепые. Он читает Библию: «Слепые вожди слепых. Если слепой поведет слепого, оба упадут в яму». Это очень важная для картины сцена.

Ну, думаем, мы ее первой снимем, если не получится – тогда она пойдет как проба и на этом закончим. Мы сняли эту сцену, и оказалось, что она не только лучше того, что мы себе представляли, но и вообще одна из лучших сцен всего фильма – и с моей точки зрения, и Алова тоже. Глаза – вот что было важно.

– Какое отношение лично у вас было в то время к белым? Вы же все-таки родились и выросли в Советском Союзе, а в СССР был культ красных, а не белых…

– Это и так, и не так. Культ, конечно, был… А еще был у моего отца родной брат. Отец служил в Красной армии и был чуть ли не комиссаром, а брат его – белогвардейским офицером. И в конце 1920 года брат бежал из Севастополя в Константинополь…

У нас дома запрещено было произносить его имя. Я случайно узнал, что дядя – белогвардеец. Никогда его не видел, только фотографию – неразличимую совершенно, полустертую. Старинная фотография. Желтая. И на ней был этот папин брат Эммануил Страж (ведь настоящая фамилия моего отца – Страж, а Наумов – его партийная кличка, которую он получил во время Гражданской войны). Я ужасно жалел, что не был знаком с дядей. Но я полюбил его заочно…

– Почему?

– Не знаю. Есть вещи, которые я не могу объяснить.

– Но это ваше личное отношение, а как вам удалось в советском кино показать белых людьми?

– Еще немного, и не удалось бы: картину же почти запретили. Сначала вся Москва была увешана афишами. Скорее всего, это произошло механически: не глядя кто-то принял решение и фильм пошел в прокат. А когда оставалось всего пять дней до выхода картины, ее запретили к показу. Мы с Ульяновым были в то время в Чехословакии. Кинулись за билетами, чтобы лететь домой. Билетов нет. Туда-сюда. А Ульянов уже был народным артистом СССР, и в итоге нам удалось добиться, чтобы нас взяли на спецборт.

Vladimir Naumov and Alexander Alov, 1975Режиссеры Владимир Наумов (на фото справа) и Александр Алов (слева)

ВЛАДИМИР НАУМОВ
(род. 1927)Родился в Ленинграде, в семье кинооператора. В 1952-м окончил режиссерский факультет ВГИКа. До смерти Александра Алова работал в соавторстве с ним. Среди их совместных работ – кинофильмы «Павел Корчагин» (1956), «Мир входящему» (1961), «Бег» (1970), «Тегеран-43» (1980). Фильм-эпопея Алова и Наумова «Легенда о Тиле» (1976) – один из самых масштабных проектов советского кинематографа.

Владимир Наумов активно работает и в последние десятилетия. Среди его фильмов – «Выбор», «Десять лет без права переписки», «Белый праздник». Лауреат премий международных кинофестивалей в Венеции и Москве, лауреат Государственной премии, кавалер ордена «За заслуги перед Отечеством» II степени. Народный артист СССР.

АЛЕКСАНДР АЛОВ
(1923–1983)

Родился в Харькове. Участник Великой Отечественной войны. В 1951 году окончил режиссерский факультет ВГИКа. Ученик кинорежиссера Игоря Савченко. Четверть века работал в соавторстве с Владимиром Наумовым. Университетом для Алова и Наумова стала работа на биографической эпопее «Тарас Шевченко» (1951).

В их первом самостоятельном фильме «Тревожная молодость» (1954) уже ощущается режиссерский почерк дуэта – внимание к бытовой детали, умение воссоздать на экране мир, полный нюансов и полутонов. Алов имел боевые награды, а также премии международных кинофестивалей в Венеции и Москве, лауреат Государственной премии. Народный артист СССР.

На нем летали члены Политбюро. В тот раз на борту их было двое, и их салон был отгорожен от нашего, а с нами в салоне летел телохранитель – молодой парень. Потом его вызвали к начальству, он возвращается, подходит к нам (ну, конечно, прежде всего к Ульянову, потому что его все знали в лицо). Говорит: «Вас просят зайти туда». Мы входим туда: стол накрыт. Сидят два «портрета» – те, кого мы каждый праздник носим на демонстрации…

– Кто это был?

– Не скажу. Пообещал им тогда, что не раскрою имен.

– И что дальше?

– А дальше: «Ребята, выпьем?!» Ну, коньячку выпили. «Ох, какой ты (это они Ульянову) хороший артист! А ты кто такой?» Я, говорю, режиссер. «О, ты тоже хороший. Слушайте, давайте сыграем в домино». Он сказал даже не «в домино», а «козла забьем». «В козла» – это была правительственная игра. Я так понимаю, это были профессионалы, которые выигрывали у всех. А мы вообще не умели играть. Я знал лишь, что шесть нужно ставить к шести, пять к пяти, а какие-то сложные комбинации и расчеты – это нет.

Консультантом фильма «Бег» была вдова писателя – Елена Сергеевна Булгакова, ставшая настоящим соавтором создателей картины

Договорились, что будем играть при одном условии: играем в «американку» – проигравший выполняет беспрекословно волю выигравшего. В итоге начали. Первую партию мы выигрываем. Вторую мы выигрываем. Третью они выигрывают. Счет 2:1 в нашу пользу, а самолет уже садится, уже красная дорожка видна.
В общем, по очкам выходит, что они проиграли. «Так как же с «американкой» быть?» – спрашиваю. «А что случилось-то?» Я объясняю им, что какой-то дурак снял с проката нашу картину. «Там Ульянов в главной роли, а какой-то дурак запретил ее. Она уже на афишах, а он взял и запретил. Представляете, сколько денег теряет государство?!»

Долгие годы в советском кино белогвардейцев принято было изображать либо идиотами, либо изуверами, либо и теми и другими. Кадр из фильма «Чапаев» 1934 года

«Ладно. Запиши мой телефон». Я говорю: «Нечем писать!» – «Тогда запоминай!» И я всю дорогу от аэродрома повторял про себя этот номер. Вечером звоню, отвечают: «А вы по какому вопросу?» Уточняю: «Он просил позвонить меня вечером». – «Подождите у телефона!» Через минуту снова: «Завтра в десять утра – точно! – позвоните, пожалуйста, по этому телефону, и я вас соединю». Ну, назавтра соединили, «портрет» из самолета говорит: «Ну что ты волновался-то?! Все в порядке. Иди погуляй по Москве». А там уже возвращают афиши с нашим фильмом…

– Так фильм и вышел?

– Так и вышел.

– А у вас не было проблем потом?

– У нас, конечно, были. Нас обвиняли в том, что мы сочувствуем белогвардейцам. А потом картину показали в Канне вне конкурса, причем три раза вместо одного. И она довольно хорошо прошла. Но был там один человек, мой бывший приятель, который поднял страшный шум. В свое время он эмигрировал во Францию. И вот он во всех газетах стал выступать: мол, посмотрите, какие белогвардейцы в фильме тупые, какой тупой этот Хлудов, какой безобразный Корзухин (это которого сыграл Евгений Евстигнеев).

А наши нам говорили обратное: «Да вы что, с ума сошли? Чарнота получился у вас положительным персонажем, в него уже мальчишки играют!»

– То есть эмигрантам не понравилось свое, а здешним чиновникам – свое?

– Получается, что так.

– Елена Сергеевна Булгакова в титрах значится консультантом фильма. Какова была ее роль?

– Участие Елены Сергеевны имело колоссальное значение. Она смотрела отснятый материал и говорила «хорошо» или «знаете, мне кажется, что тут как-то грустновато очень». Или еще что-то. Благодаря ей у меня даже было ощущение, что я с Булгаковым лично знаком, – вот такое магическое влияние было у этой женщины.

Однажды мы сидели у нее на кухне. Маленькая квартирка, двухкомнатная. И вдруг скрипнула дверь. И вы не поверите, посчитаете, что я это придумал, – но мне правда показалось, что к нам идет Михаил Афанасьевич, который давно умер. Это она своими рассказами о нем создала такую атмосферу…

Евгений Евстигнеев, Владислав Дворжецкий в фильме "Бег"Евгений Евстигнеев в роли Корзухина и Владислав Дворжецкий в роли Хлудова в фильме «Бег»

ПОМНИТЕ, КАК У БУЛГАКОВА? «В БЕЛОМ ПЛАЩЕ С КРОВАВЫМ ПОДБОЕМ, ШАРКАЮЩЕЙ КАВАЛЕРИЙСКОЙ ПОХОДКОЙ» вышел пятый прокуратор Иудеи Понтий Пилат. Они – Пилат и Хлудов – у Булгакова даже одеты похоже

Мы с ней вместе даже частично дописали Булгакова. Мы с Аловым придумали один эпизод: помните, когда белые офицеры во главе с полковником (его играл Олег Ефремов) решают не уезжать из России и хотят застрелиться? Этого не было у Булгакова (кстати, это тоже нам ставили в вину: «Что за герои такие, откуда они взялись, что вы делаете из них Александра Матросова?!»). Вызывают гробовщика. Полковник ему говорит: «Надо будет похоронить трех человек». – «Кого хоронить-то?» Полковник: «Нас, милейший, нас». Гробовщик сначала пугается, а потом соглашается. Затем эти трое офицеров выходят за дверь. Слышен выстрел: полковник застрелился. Но один из них (его играл Михаил Глузский) испугался и не застрелился, он пытается уйти, но его убивает самый молодой из них – полковой трубач, после чего стреляется сам. Мы сняли эту сцену.

Показали вдове Булгакова. Вдруг через какое-то время Елена Сергеевна звонит и говорит: «Володечка, приезжайте ко мне». – «Что-то случилось?» – «Случилось». Приезжаем. «Я вот тут ваш эпизод показала Михаилу Афанасьевичу». Мы в шоке. Я Алову – шепотом: «Саша, что делать? По-моему, она сходит с ума». Но отказаться мы не могли, потому что очень ее любили. Мы сели. Она продолжает: «Очень понравился эпизод Булгакову. Я сегодня ночью с ним разговаривала. Хороший эпизод. Молодцы». Мы обрадовались. А она: «Нет-нет-нет, секундочку. У него есть одно предложение к вам. Если вы захотите, конечно. Знаете что сделайте? Этот гробовщик в черных перчатках у вас, сделайте так, чтобы он зубами снял перчатку, провел пальцем одному из офицеров по щеке и сказал главному из них: «Ваше превосходительство, побриться бы надо. Мертвого-то брить труднее»».

Михаил Ульянов в фильме "Бег"«При желании можно выклянчить все: деньги, славу, власть… Но только не Родину, господа!» – роль генерала Чарноты в «Беге» исполнил Михаил Ульянов

Я уверен до сих пор, что она не могла этого сама придумать. Это придумал Булгаков, но, может, не успел написать. Но придумал он. Это его, абсолютно его вещь.

– И вы пересняли эпизод?

– Пересняли. Сейчас в картине этот эпизод в редакции Елены Сергеевны и Михаила Афанасьевича.

– А знаменитая сцена карточной игры Чарноты (Ульянова) и Корзухина (Евстигнеева) в Париже? Говорят, что вы сняли ее за один дубль…

– Да нет, чепуха. Чего только не болтают! Ее играли два потрясающих актера. Но Евстигнеев – человек экспромта. Он сразу должен сыграть, за один дубль.

А Ульянов – наоборот. Чем дальше – тем лучше. Каждая следующая репетиция – все лучше, лучше, лучше. А у Евстигнеева – все хуже, хуже, хуже. Мы решили их разъединить. Посадили Евстигнеева пить кофе, а сами с Аловым репетировали с Ульяновым за Евстигнеева. Проговаривали его текст. Задача была поймать ту секунду, когда Ульянов уже созрел, а Евстигнеев еще не перегорел, не завял. И вот когда мы их свели в кадре (примерно на шестом или седьмом дубле), мы поняли, что они готовы.

Кстати, в этой сцене я с ними проделал плохую штуку, Евстигнеев ругался потом страшно. Вы знаете, что такое «крепе»? Это усы. Но усы не настоящие – волосы клеят под носом. Я сказал нашей гримерше, чтобы она с правой стороны, которая к камере, клеила их еле-еле, чтобы они отпадали. И когда Чарнота (Ульянов) стал лобзать Корзухина (Евстигнеева), у него был полный рот этих самых волос. И он, продолжая лобзать Корзухина, начал от них отплевываться. Это тоже вошло в фильм…

– Вы снимали «Бег» за пределами СССР, в капиталистических, как тогда выражались, странах…

– Нам важна была атмосфера. Поэтому мы настаивали на том, чтобы сцены, которые разворачиваются в Константинополе, снимались в Стамбуле, если на рынке – так на настоящем, чтоб Айя-София была видна. Нас с трудом выпускали за границу. Не хотели, чтобы мы в Париже снимали.

А когда снимали в Стамбуле, где-то неподалеку стоял Шестой флот США. И к нам приставили сопровождающего, боясь, как бы мы не сняли чего-нибудь лишнего, чего-нибудь секретного. В общем, и те не пускали нас, и эти нас не пускали. Но фильм мы все-таки сняли.

Беседовал Владимир РУДАКОВ

Борьба за Прибалтику

октября 30, 2015

С момента распада Российской империи Прибалтика стала зоной столкновения интересов ключевых международных игроков. О том, кто и за что боролся в Прибалтике в период между двумя мировыми войнами, журналу «Историк» рассказал старший научный сотрудник Всероссийского НИИ документоведения и архивного дела, доктор исторических наук Михаил Мельтюхов – автор недавно вышедшего двухтомника «Прибалтийский плацдарм».

_DSC5743-2

– Парадоксально, но факт: до сих пор тема, которой вы посвятили свои книги, не подвергалась столь пристальному и всестороннему изучению…

– Да, ни в советской, ни в современной российской историографии не было исследований, посвященных советско-прибалтийским отношениям в период с 1918 по 1940 год. Имелись неплохие работы, освещающие тему гражданской войны в Прибалтике и отдельные события истории 1920–1930-х годов, но целостного взгляда на двусторонние отношения высказано не было.

Ж 1919.Жители и войска Красной армии в Риге празднуют Первое мая. 1919 год

Тем более практически полностью неисследованным оставался период с момента подписания советско-прибалтийских договоров о взаимопомощи осенью 1939 года до июня 1940-го. Да и сами события июня-августа 1940 года изучались очень избирательно. В итоге в общественном сознании возникла некая фигура умолчания, которая и была использована антисоветской пропагандой и используется до сих пор – пропагандой теперь антироссийской. Поэтому мне самому было интересно разобраться в том, как же все-таки развивались советско-прибалтийские отношения, как именно произошло сначала отделение Прибалтики от России, а затем ее возвращение – уже в состав СССР.

Прибалтийский плацдарм

– Почему в названии вашего двухтомника фигурирует слово «плацдарм», а не какое-нибудь более нейтральное, например «регион»?

– Такое название обусловлено тем, что советско-прибалтийские отношения существовали не в безвоздушном пространстве, а в контексте отношений СССР с великими державами Европы, да еще в период генезиса Второй мировой войны. В данном контексте определяющей проблемой был вопрос о статусе СССР на международной арене.

Дело в том, что в годы революции и Гражданской войны Советская Россия утратила завоеванные Российской империей позиции в мировой политике, а вместе с ними и территории в Восточной Европе. По уровню своего влияния на континенте страна оказалась отброшенной на 200 лет в прошлое. В этих условиях советское руководство могло либо согласиться с региональным статусом СССР, либо начать борьбу за возвращение страны в клуб великих держав. Сделав выбор в пользу второго сценария, Москва взяла на вооружение концепцию «мировой революции», совмещавшую новую идеологию и традиционные задачи российской внешней политики по усилению влияния страны в мире. Стратегической целью внешней политики Советского Союза стало глобальное переустройство Версальско-Вашингтонской системы международных отношений.

_DSC5748В межвоенный период страны Прибалтики стали разменной монетой в крупной геополитической игре

Меня интересовал анализ советской внешней политики в отношении прибалтийских стран с точки зрения обеспечения безопасности северо-западных границ СССР. Фактически речь шла об изучении целого ряда военно-политических проблем, решаемых Москвой в контексте общей ситуации в Восточной Европе и острого соперничества великих европейских держав. Так как в Европе в отношении нашей страны традиционно преобладают русофобские стереотипы, главной задачей советской внешней политики было недопущение консолидации великих держав на антисоветской основе.

Руководству СССР приходилось также реагировать на действия Великобритании, Франции, Германии и Польши в отношении Прибалтики. Естественно, сами по себе Эстония, Латвия и Литва мало кого интересовали, борьба шла за контроль над Прибалтикой, являющейся важным стратегическим плацдармом и звеном антисоветского «санитарного кордона».

– В чем заключались особенности этого плацдарма в межвоенный период?

– В стратегическом плане особенностью Прибалтийского плацдарма является неравноценность его значения для России и для ее потенциальных противников из числа великих европейских держав. Обладание плацдармом дает западным державам исключительные возможности для вторжения в центральные районы нашей страны, тогда как России контроль над этим регионом необходим прежде всего с точки зрения обеспечения национальной безопасности. При этом контроль над Прибалтикой не предоставлял СССР возможности создать серьезную угрозу западным державам, исключая разве что провинцию Восточная Пруссия в Германии. Интересы национальной безопасности Советского Союза требовали, чтобы Прибалтийский плацдарм не мог использоваться враждебно настроенными державами. В зависимости от своих возможностей и общего хода развития международных отношений Москва пыталась эту проблему решить.

Э1Курсы командиров эстонских коммунистических частей (первый выпуск в 1918 году)

– Как бы вы описали эту динамику?

– Советская политика нейтрализации Прибалтийского плацдарма прошла три этапа.

В 1920–1932 годах главными потенциальными противниками, которые могли использовать этот плацдарм, были Великобритания и Франция. Для минимизации подобной опасности Советский Союз, с одной стороны, проводил политику сближения с Германией и Литвой, что позволило не допустить образования единого блока стран Прибалтики и Польши, которые ориентировались на Лондон и Париж, а с другой – старался нормализовать отношения с самими Великобританией и Францией.

В 1933–1939 годах произошло обострение германо-советских отношений, а сближение Германии и Польши создавало угрозу использования ими Прибалтийского плацдарма для войны с СССР. В этой ситуации советское руководство старалось опираться на концепцию «коллективной безопасности» как для сближения с Великобританией и Францией, так и для расширения влияния в Восточной Европе, позиционируя себя как защитника политического статус-кво.

На третьем этапе, в 1939–1940 годах, в условиях обострения англо-франко-германских отношений, а затем и начавшейся Второй мировой войны СССР удалось постепенно вернуть контроль над этим стратегически важным регионом, усилить позиции на Балтийском море и создать плацдарм против Восточной Пруссии.

Взгляд с той стороны

– В вашем исследовании немало ссылок на работы прибалтийских исследователей, вышедшие после распада СССР. Едины ли историки Эстонии, Латвии и Литвы в своих трактовках и оценках? Какие темы интересуют их в первую очередь и каких сюжетов они избегают?

– В целом трактовки современных прибалтийских историков базируются на антисоветизме и русофобии. Конечно, одни авторы подвержены этому влиянию больше, другие меньше, но в информационном пространстве господствуют именно такие взгляды, что соответствует нынешней политике этих государств.

Разумеется, тематика исследований историков из разных государств Прибалтики различается, но их сближает упор на общие слова без углубления в факты и документы. Куда более детально описываются проблемы истории культуры, а не проблемы внешней политики межвоенного двадцатилетия. В очень неплохом исследовании эстонского историка Магнуса Ильмярва, посвященном внешней политике стран Прибалтики середины 1920-х – начала 1940-х, рассказывается о внешней политике Германии, Великобритании, Франции, Польши и СССР в отношении Эстонии, Латвии и Литвы, но не о внешней политике самих стран Прибалтики. То есть подразумевается, что они просто не имели каких-либо внешнеполитических целей, а были вынуждены реагировать на действия великих держав.

Насколько можно судить, прибалтийские исследователи идут по пути своих финских коллег, у которых в свое время единственно правильной трактовкой истории Финляндии в период Второй мировой войны была концепция «сплавного бревна», подразумевающая, что все действия финского руководства были всего лишь реакцией на внешние раздражители, а собственных целей международная политика страны не имела. Правда, доступные внешнеполитические документы стран Прибалтики тех лет свидетельствуют, что все было совсем не так, но об этом нынешняя прибалтийская историография старается не упоминать. Обычно все сводится к общим словам о стремлении обрести и сохранить независимость. Впрочем, совершенно очевидно, что «независимость» стран Прибалтики – явление достаточно условное.

– Знакомясь при работе над двухтомником с огромным массивом документов, сделали ли вы для себя какие-то важные открытия?

– В большинстве своем открытия сводятся к введению в научный оборот неизвестных ранее советских документов по целому ряду проблем советско-прибалтийских отношений.

Прежде всего стоит указать на публикацию решений Политбюро ЦК ВКП(б) по Прибалтике за 1919–1940 годы, которые позволяют понять те или иные внешнеполитические действия Москвы. Основная же масса новых материалов затрагивает, конечно, проблемы 1939–1940 годов. Это, например, планы Генштаба РККА в отношении Прибалтики (размещение и развитие советских военных баз в Эстонии, Латвии и Литве осенью 1939-го – летом 1940 года), договоры о поставках вооружения Эстонии и Латвии, заключенные в марте 1940-го, документы, касающиеся «похищений» советских военнослужащих из гарнизонов в Литве, а также по подготовке и вводу дополнительных контингентов советских войск в июне 1940-го, материалы о настроениях местного населения летом того же года. В результате самым важным для меня открытием стало понимание, что все антисоветские мифы по прибалтийскому вопросу являются откровенной ложью, укоренившейся в общественном сознании именно в силу незнания фактической стороны тех событий.

Антанта против советской власти

– А почему не устояли советские республики, возникшие в Прибалтике в 1918 году?

– Так произошло, потому что против этих советских республик были брошены довольно крупные силы интервентов. При этом главной силой, воевавшей против красных, были немецкие и финские добровольцы, а затем и польские войска, оплачиваемые и снабжаемые странами Антанты. Из местных антисоветских сил самое активное участие в боевых действиях приняли белоэстонцы, а участие белолатышей и белолитовцев было невелико.

П1919.Пушки немецкой полевой артиллерии в Риге. 1919 год

САМИ ПО СЕБЕ ЭСТОНИЯ, ЛАТВИЯ И ЛИТВА МАЛО КОГО ИНТЕРЕСОВАЛИ, борьба шла за контроль над Прибалтикой, являющейся важным стратегическим плацдармом и звеном антисоветского «санитарного кордона»

А.Daimler-Marienfelde Marienwagen IIАрмия Латвии. 1920-е годы

Следует помнить, что именно советские республики в Эстонии и Латвии были первыми государственными образованиями, чья независимость была признана РСФСР. Однако местные националисты, якобы ратовавшие за независимость, бросились к Антанте за помощью в борьбе против уже созданных своим же народом независимых государств. Совершенно очевидно, что их интересовала только такая государственность, где они могли бы играть роль правящей элиты. А значит, в Прибалтике шла не война за независимость, как нас уверяют националистические авторы, а характерная для всей территории бывшей Российской империи гражданская война.

В военном плане успехам антисоветских сил в Прибалтике способствовало то, что для Советской России этот регион не был первостепенным театром военных действий. Прибалтика оставалась одним из нескольких локальных фронтов, борьба на котором шла по остаточному принципу. Лишь наступление генерала Николая Юденича на Петроград летом-осенью 1919 года привлекло серьезное внимание советского руководства. Однако к этому моменту, судя по всему, Москва была готова договориться с «белыми» прибалтийскими «правительствами», лишь бы прекратить военные операции на северо-западе страны.

Кроме того, советские правительства республик Прибалтики допустили ряд ошибок в социальной политике. Так, местное безземельное крестьянство хотело получить наделы земли, такое желание было широко распространено. Однако распределение земли между мелкими собственниками, у которых нет ни семян, ни тяглового скота, ни сельскохозяйственного инвентаря, привело бы к голоду. Исходя из этого, советские власти Латвии и Литвы пошли по пути создания крупных государственных хозяйств. Это было вполне оправдано экономически, но вызвало недовольство значительной части крестьянства, чем и воспользовались белые, щедро обещая наделить землей всех борцов с советской властью. После ее свержения об обещаниях уже не вспоминали. Но в условиях гражданской войны и успехов белых на фронте подобные общественные настроения стали важным фактором подрыва устойчивости советских республик в Прибалтике.

– В начале 1920-х польский лидер Юзеф Пилсудский и другие польские политики выступали за создание федеративного государства Польши и Литвы. В апреле 1921 года эту идею поддержала Лига Наций. Насколько реальной была угроза утраты Литвой своего суверенитета? Какой линии по отношению к польско-литовским проблемам придерживался СССР?

– Страны Антанты с 1919 года занимались польско-литовским пограничным размежеванием. Когда осенью 1920-го Польша оккупировала Виленский край, это резко обострило польско-литовские отношения и вынудило Совет Лиги Наций заняться данной проблемой. В 1921 году давление на Литву в вопросе федерации с Польшей было сильным. И то, что литовские власти в этом вопросе «уперлись», было неожиданно для Франции, которая стремилась максимально усилить Польшу с явным антисоветским прицелом. Скорее всего, за столь жесткой позицией Литвы стояла уверенность, что Великобритания не поддерживала французскую политику усиления Польши. Кроме того, политическую поддержку Литве оказывали Германия и РСФСР (затем СССР), у которых были очень сложные отношения с Польшей.

– Каково было положение русскоязычного населения Эстонии, Латвии и Литвы в 1920–1930-е годы?

– Специально эта проблема в моем исследовании не рассматривается. В целом же положение русскоязычного населения в Прибалтике определялось его статусом национального меньшинства, не очень-то умеющего отстаивать свои интересы. За исключением отдельных состоятельных русских, русскоязычное население жило в беспросветной нищете и сталкивалось с дискриминацией по национальному признаку. От них требовали переиначивать на местный лад свои фамилии, чиновники отказывались говорить с ними на русском языке и т. п. Местные власти, зная о просоветских симпатиях значительной части русскоязычного населения, рассматривали его как недостаточно лояльное и всячески третировали.

– Какой внешнеполитической ориентации придерживались политические и деловые элиты прибалтийских государств в 1920–1930-е годы?

– Внешнеполитическая позиция правящих элит стран Прибалтики определялась прежде всего присущими им антисоветизмом и русофобией. Поэтому, несмотря на признание их независимости со стороны РСФСР, Эстония, Латвия и Литва стали частью антисоветского «санитарного кордона». В остальном ориентация властных элит стран Прибалтики зависела от изменений на международной арене. В 1920-е преобладала проанглийская и частично профранцузская ориентация. Однако политика Великобритании и Франции, направленная на восстановление влияния Германии на мировой арене в начале 1930-х, естественно, привела к тому, что правящие элиты стран Прибалтики стали склоняться к более внимательному учету пожеланий Берлина. К концу 1930-х прогерманская ориентация стала преобладающей.

Ось «Берлин – Варшава»

– Как повлияло на ситуацию в Прибалтике произошедшее в середине 1930-х сближение Берлина и Варшавы?

– Политическое сближение Германии и Польши существенно изменило ситуацию вокруг Прибалтики. Москва опасалась усиления там германо-польского влияния и внимательно отслеживала перипетии отношений между этими двумя странами, пытаясь противодействовать возникновению германо-польского союза. В этих условиях государства Прибалтики попытались добиться поддержки со стороны Великобритании и Франции, но Лондон и Париж, проводившие политику «умиротворения» Берлина, упорно уклонялись от каких-либо обещаний.

Понятно, что какое-либо реальное сближение с СССР было неприемлемо для Эстонии, Латвии и Литвы, продолжавших лавировать между великими державами Европы. Единственным шагом, на который пошли страны Прибалтики, стало создание в 1934 году Балтийской Антанты, поддержанное Москвой. Однако попытки советского руководства привлечь Францию к защите статус-кво в Прибалтике так и не увенчались успехом.

ССАдольф Гитлер на смотре войск СС

В УСЛОВИЯХ НАЧАВШЕЙСЯ ВТОРОЙ МИРОВОЙ ВОЙНЫ никаких шансов сохранить суверенитет у Эстонии, Латвии и Литвы не было

Подписание германо-эстонского и германо-латвийского договоров о ненападении. Сидит в центре – министр иностранных дел Германии Иоахим фон Риббентроп

Следует отметить, что, продавая свою сырьевую продукцию преимущественно в Великобританию и покупая промышленные товары главным образом в Германии, страны Прибалтики стали одним из каналов финансовой поддержки экономики Третьего рейха со стороны Лондона. Международные события 1938 года свидетельствовали о резком возрастании влияния Германии в Восточной Европе. Становилось все более очевидно, что Великобритания и Франция не заинтересованы в защите восточноевропейского статус-кво. В этих условиях страны Прибалтики стали склоняться к постепенному сближению с Берлином.

Учитывая внешнеполитическую позицию стран Прибалтики, Советский Союз, безусловно, опасался использования этого региона Германией и стремился не допустить подобного развития событий. Не случайно в ходе англо-франко-советских переговоров весной-летом 1939 года Москва настаивала на том, чтобы договаривающиеся стороны дали тройственные гарантии безопасности Эстонии и Латвии. Это существенно снизило бы угрозу германского проникновения в эти страны. Однако переговоры СССР с Великобританией и Францией показали, что Лондон и Париж не готовы к равноправному партнерству с Москвой. В итоге вопрос об обеспечении советских интересов в Прибалтике был решен в рамках советско-германских договоренностей в августе 1939 года.

– Сегодня политики Эстонии, Латвии и Литвы не вспоминают о том, что в 1940-е у советской власти в Прибалтике были не только противники, но и массовая поддержка местного населения. Если посмотреть на ситуацию 1940 года непредвзято, как делились тогда симпатии народов Прибалтики?

– Симпатии четко определялись социальным статусом человека. Чем беднее он был, тем характернее для него были просоветские настроения.

Здесь, вероятно, стоит напомнить, что страны Прибалтики в межвоенной Европе были нищим захолустьем, а Эстония и Латвия к тому же впервые в истории человечества пережили деиндустриализацию, что порождало соответствующие социальные проблемы. С одной стороны, это усиливало восприимчивость населения к советской социальной пропаганде, а с другой – подталкивало их правительства к установлению диктаторских режимов и безудержной пропаганде национализма.

Однако поскольку подавляющее большинство местного населения жило в условиях хронической бедности, то просоветские настроения явно преобладали. Это видно как по приведенным в моем исследовании советским документам, так и по донесениям западных дипломатов и журналистов, находившихся в Прибалтике летом 1940 года. Не случайно власти стран Прибалтики активно насаждали национализм, пытаясь таким образом отвлечь население от социальных проблем.

Демонстрация трудящихся города РигиДемонстрация трудящихся в Риге, требующих присоединения Латвии к СССР. 1940 год

Конечно, эта пропаганда оказала определенное влияние на общественное мнение, и в Прибалтике, разумеется, были люди, настроенные антисоветски. Но в общей массе населения они составляли меньшинство. Просто для современных прибалтийских политиков именно это зажиточное меньшинство и является народом, и они твердят, что в 1940 году большинство населения было против советской власти. А мнение простых людей не принимается ими в расчет.

Оккупация, которой не было

– Были ли шансы у Эстонии, Латвии и Литвы сохранить суверенитет в начале 1940-х?

– В условиях начавшейся Второй мировой войны никаких шансов сохранить суверенитет у Эстонии, Латвии и Литвы не было. Причем выбор был очень прост: либо они попадут под германское переустройство Восточной Европы с гарантированным уничтожением местных культур и народов, либо станут частью Советского Союза и сохранят свою национальную идентичность. Кстати, следует помнить, что многие жители Прибалтики это прекрасно понимали уже в то время и, даже не будучи сторонниками советской власти, тем не менее делали выбор в пользу СССР.

– Сейчас при описании событий 1939–1940 годов в Эстонии, Латвии и Литве используют термины «аннексия», «оккупация», «оккупация в мирное время». Вы с ними не согласны и прямо утверждаете, что «никакой оккупации государств Прибалтики никогда не было». А что было?

– В прибалтийской литературе, да и в определенной части российской, как правило, подобные термины используются не как определения, принятые в международном праве, а как обычные ругательства. Дело в том, что такого понятия, как «оккупация в мирное время», в международном праве просто не существует. Термины же «оккупация» и «аннексия» имеют довольно точные значения.

Как известно, когда советское правительство выдвинуло Литве, Латвии и Эстонии требования о вводе в страны Прибалтики дополнительных контингентов Красной армии и об изменении состава их правительств, то и Каунас, и Рига, и Таллин ответили согласием. Именно это согласие и не позволяет считать правомерным употребление термина «оккупация» для описания ситуации июня 1940 года.

С «аннексией» ситуация примерно такая же. Если бы СССР просто присоединил страны Прибалтики, можно было бы говорить об аннексии. Но ведь сначала в Эстонии, Латвии и Литве прошли выборы. На основании их результатов были сформированы местные законодательные органы, провозгласившие восстановление советской власти, а уже затем эти парламенты обратились к Верховному Совету СССР с просьбой о принятии Эстонской, Латвийской и Литовской ССР в состав Советского Союза. Учитывая массовое распространение просоветских настроений среди местного населения, очевидно, что речь идет не об аннексии, а о вступлении советских республик Прибалтики в состав СССР.

Кстати, данная ситуация прекрасно видна на примере Крыма 2014 года. Именно там, в Крыму, мы все могли воочию наблюдать точно такие же процессы, как и те, что происходили в Прибалтике в 1940-м. Удивительно, но имелась огромная масса совпадений вплоть до мелочей. И точно так же раздаются крики об «аннексии».

Беседовал Олег Назаров

Суд народов

октября 30, 2015

Международный военный трибунал в Нюрнберге стал первым в истории опытом осуждения преступлений государственного масштаба – правящего режима, его карательных институтов, высших политических и военных деятелей. 70 лет назад – 20 ноября 1945 года – трибунал начал свою работу…

d82055cd6c32

Через три месяца после победы над фашистской Германией, 8 августа 1945 года, правительства СССР, США, Великобритании и Франции заключили соглашение об организации суда над главными военными преступниками. В дальнейшем к соглашению официально присоединились еще 19 государств, и трибунал стал с полным правом называться Судом народов.

Без суда и следствия

Идея международного судебного процесса по делу главных немецких военных преступников утвердилась в антигитлеровской коалиции не сразу. СССР с самого начала последовательно и настойчиво добивался проведения именно международного суда над руководителями фашистской Германии. Советское правительство еще в конце 1941 года поставило перед союзниками вопрос об ответственности германского правительства и военного командования за совершаемые ими преступления на территориях, оккупированных вермахтом.

Однако некоторые государственные деятели Запада думали расправиться с военными преступниками, не заботясь о юридической процедуре и формальностях. В частности, в 1942 году премьер-министр Великобритании Уинстон Черчилль говорил, что нацистская верхушка должна быть казнена без суда. Это мнение он не раз высказывал и в дальнейшем.

scan014Международный военный трибунал. На скамье подсудимых в первом ряду (слева направо): Герман Геринг, Рудольф Гесс, Иоахим фон Риббентроп

Похожие идеи существовали и по другую сторону Атлантики. В марте 1943 года госсекретарь США Корделл Халл заявил на обеде, на котором присутствовал посол Великобритании в США лорд Галифакс, что предпочел бы «расстрелять и уничтожить физически все нацистское руководство». Еще проще смотрели на эту проблему некоторые военные. 10 июля 1944 года американский генерал Дуайт Эйзенхауэр предложил расстреливать представителей вражеского руководства «при попытке к бегству».

«ЧТО БЫ НИ ПРОИЗОШЛО, НА ЭТО ДОЛЖНО БЫТЬ СООТВЕТСТВУЮЩЕЕ СУДЕБНОЕ РЕШЕНИЕ. Иначе люди скажут, что Черчилль, Рузвельт и Сталин просто отомстили своим политическим врагам!»

Президент США Франклин Рузвельт не только не возражал соратникам, но даже в общем-то поддерживал их. 19 августа 1944 года он заметил: «Мы должны быть по-настоящему жесткими с Германией, и я имею в виду весь германский народ, а не только нацистов. Немцев нужно либо кастрировать, либо обращаться с ними таким образом, чтобы они забыли и думать о возможности появления среди них людей, которые хотели бы вернуть старые времена и снова продолжить то, что они вытворяли в прошлом».

Такие суждения были характерны для многих американцев. По данным социологического опроса 1945 года, 67% граждан Соединенных Штатов выступали за скорую внесудебную расправу над нацистскими преступниками, фактически за линчевание. Англичане также горели жаждой мести и были в состоянии обсуждать, по выражению одного из политиков, лишь место, где поставить виселицы, и длину веревок.

«Не прячьте злодеяние под видом вершения правосудия»

Гораздо дальновиднее и мудрее многих западных политиков оказалось руководство СССР, настаивавшее на необходимости проведения юридической процедуры для наказания военных преступников. Когда Черчилль пытался навязать Иосифу Сталину свое мнение, тот твердо возразил: «Что бы ни произошло, на это должно быть <…> соответствующее судебное решение. Иначе люди скажут, что Черчилль, Рузвельт и Сталин просто отомстили своим политическим врагам!»

«Мы должны сделать так, – утверждал британский премьер на встрече со Сталиным в Кремле 9 октября 1944 года, – чтобы даже нашим внукам не довелось увидеть, как поверженная Германия поднимается с колен!» Сталин был в принципе не согласен с такой постановкой вопроса. «Слишком жесткие меры возбудят жажду мести», – ответил он Черчиллю.

scan004Роль Романа Руденко как главного обвинителя от СССР на Нюрнбергском процессе во многом предопределила его дальнейшую судьбу. В 1953 году он стал генеральным прокурором СССР и занимал этот пост в течение 27 лет. Дольше его в этой должности за всю 293-летнюю историю прокуратуры нашей страны пробыл только Александр Алексеевич Вяземский, который состоял генерал-прокурором при Екатерине II почти 29 лет

Постепенно к идее суда склонялись и западные союзники. В конечном счете советское руководство добилось своего. Хотя еще на Ялтинской конференции в феврале 1945 года премьер-министр Великобритании выражал мнение, что суд над главными военными преступниками должен стать политическим, а не юридическим актом. Рузвельт заявлял, что процедура не должна быть слишком юридической и при всяких условиях на суд не должны быть допущены корреспонденты и фотографы.

Справедливости ради нужно отметить, что наряду с циничными предложениями о трибунале как о формальном прикрытии предрешенной смертной казни некоторыми представителями Запада высказывались мысли о необходимости серьезного разбирательства и вынесения приговоров для преступников с соблюдением всех требований закона. «Если мы просто хотим расстреливать немцев и избираем это своей политикой, – говорил американский судья Роберт Джексон (в будущем – главный обвинитель от США на Нюрнбергском процессе), – то пусть уж так и будет. Но тогда не прячьте это злодеяние под видом вершения правосудия. Если вы заранее решили в любом случае казнить человека, то тогда и в суде над ним нет никакой необходимости».

Лондонское соглашение

С 17 июля по 2 августа 1945 года работала Потсдамская (Берлинская) конференция глав правительств СССР, Великобритании и США. На ней обсуждались проблемы послевоенного устройства Европы. Тогда были приняты важные решения о демилитаризации и денацификации Германии, и в частности о наказании военных преступников. Союзники приняли на себя официальное обязательство предать последних скорому и справедливому суду. В итоговом документе отмечалось, что на уже ведущихся по этой проблеме переговорах в Лондоне будет выработано согласованное мнение о методах суда и установлен конкретный срок начала процесса.

Соглашение о судебном преследовании и наказании военных преступников европейских стран оси от имени правительств СССР, США, Великобритании и Франции было подписано в Лондоне 8 августа 1945 года. Его частью стал Устав Международного военного трибунала. В нем юридически устанавливалась ответственность тех, кто формировал, направлял и реализовывал политику войны как источника ненависти и массовых злодеяний. Криминализация агрессии как тягчайшего международного преступления обрела прочную легитимную международно-правовую базу.

Лондонское соглашение вызвало одобрительный отклик во всем мире: необходимо было преподать суровый урок авторам и исполнителям людоедских планов мирового господства, массового террора и убийств, зловещих идей расового превосходства, геноцида, чудовищных разрушений и разграбления огромных территорий.

Суд, а не судилище

Процесс начался 20 ноября.

Важной чертой Нюрнбергского трибунала явилось обеспечение необходимых процессуальных гарантий для подсудимых. Обвиняемые имели право защищаться лично или при помощи адвоката, представлять доказательства в свою защиту, давать объяснения судьям, подвергать допросу свидетелей обвинения и т. д.

Защитниками на суде выступили немцы, и они получали за это хорошие по тем временам деньги. Обвиняемые располагали услугами 27 адвокатов (причем многие из них были в прошлом членами нацистской партии), которым помогали 54 ассистента-юриста и 67 секретарей. Те, кто оказался в Нюрнберге на скамье подсудимых, имели возможность знакомиться с документами, представлявшимися на процессе, на родном немецком языке. Все присутствовавшие в зале заседаний понимали, что говорится каждым выступающим на процессе, так как был организован синхронный перевод на четыре языка – английский, французский, русский и немецкий. Подсудимые могли выдвигать свидетелей, и количество свидетелей со стороны защиты оказалось в результате вдвое большим, чем со стороны обвинения. Надо сказать, что в целом на защиту было потрачено в три раза больше времени, чем на обвинение. Так, например, выступление одного только Германа Геринга, которого называли «наци № 2», заняло на процессе практически два дня.

В ЦЕЛОМ НА ЗАЩИТУ БЫЛО ПОТРАЧЕНО В ТРИ РАЗА БОЛЬШЕ ВРЕМЕНИ, ЧЕМ НА ОБВИНЕНИЕ. Выступление одного только Германа Геринга, которого называли «наци № 2», заняло на процессе практически два дня

Заранее на местах и непосредственно в зале суда были допрошены сотни свидетелей, фигурировали тысячи документов, фотографий, просматривались документальные фильмы, кинохроника. Достоверность и убедительность этой базы не вызывали сомнений. Стенограммы Нюрнбергского процесса составили почти 40 томов, содержащих около 16 тыс. страниц. Заседания записывались на магнитную пленку и диски.

versailles-hall-of-mirrors-i18В 227-й и 228-й статьях Версальского договора 1919 года, юридически оформившего окончание Первой мировой войны, содержалось обязательство привлечения к уголовной ответственности кайзера Германии и его приспешников. Судить Вильгельма II должен был специальный трибунал в составе пяти судей, назначенных от пяти держав: Великобритании, Франции, Италии, США и Японии. Однако суд так и не состоялся

Нюрнбергский процесс был гласным в самом широком смысле этого слова. Все 403 его заседания были открытыми. В зал суда было выдано 60 тыс. пропусков, в том числе многие из них получили немцы. Печать, радио, кино давали возможность миллионам людей во всем мире следить за ходом процесса. Именно с этой целью представителям средств массовой информации была отведена большая часть мест в зале заседаний: 250 из 350.

Процесс в Нюрнберге стал действительно судом, а не политическим судилищем победителей.

scan008Зал заседаний Нюрнбергского трибунала. Справа под охраной солдат – скамья подсудимых, перед ней – два ряда защиты

Нельзя не отметить, что советская делегация проделала гигантскую работу по подготовке к судебному процессу. Необходимо было привести в нужный порядок огромное количество материалов и документов Чрезвычайной государственной комиссии по установлению и расследованию злодеяний немецко-фашистских захватчиков. Требовалось также подготовить для использования в суде трофейные документы, захваченные Красной армией. В связи с этим в Нюрнберг была направлена небольшая группа работников прокуратуры: они отбирали материалы, которыми могли бы оперировать советские обвинители, а также проводили предварительные допросы обвиняемых и свидетелей.

Феномен Руденко

В отличие от своих коллег из стран-союзниц главный обвинитель от СССР Роман Руденко не понаслышке знал, что такое война и зверства фашистов. До Нюрнберга он фактически возглавлял следственную группу, которая шла за войсками и собирала доказательства нацистских преступлений.

Выступления Руденко на процессе были убедительными, громкими, юридически выверенными, доказательными и резонансными. Он не просто обвинял – он сумел подняться до философских высот осмысления этой мировой трагедии. Руденко изобличал глубинную сущность фашизма, страшные планы уничтожения целых государств и народов, всю опасность идей национального превосходства. Доводы главного советского обвинителя легли в основу признания агрессивной войны тягчайшим преступлением.

Стоит подчеркнуть, что Руденко умел ладить с людьми. Так, его отношения с американским обвинителем Робертом Джексоном поначалу были довольно напряженными: тот пытался демонстрировать, что он тут главный, ведь Нюрнберг находился в американской оккупационной зоне. Руденко вел себя сдержанно, но твердо. А потом их отношения стали более теплыми. Все изменил один случай.

Зимой 1946 года Руденко доложили, что американские солдаты греются у костра, разжигая пламя документами советской делегации, предназначенными для Нюрнбергского трибунала!

Роман Андреевич, сильно возмутившись, поставил об этом в известность Джексона. Американский судья был в шоке и ожидал скандала. Но Руденко поступил очень по-мужски: просмотрел документы, убедился, что утерянные были малозначительными, и не стал поднимать шум. Джексон оценил это. И с тех пор, как рассказывал автору этих строк Мориц Фукс, личный охранник Джексона, его шеф с удовольствием приходил в гости к Роману Андреевичу и они подолгу что-то обсуждали.

Появление Паулюса

Заслуживает внимания и блестящий тактический ход главного советского обвинителя – появление на процессе в качестве свидетеля генерал-фельдмаршала Фридриха Паулюса, которого удалось незаметно доставить в зону американской оккупации, в город, кишевший сотрудниками разных спецслужб!

Дело в том, что все в Германии, да и в мире считали, что Паулюс мертв. Ровно за три года до этого, в начале февраля 1943 года, в Третьем рейхе был объявлен общенациональный траур по погибшим под Сталинградом. У гроба Гитлер произнес проникновенную речь о подвигах Паулюса. Похоронен был фельдмаршал как герой. И в его гроб фюрер лично положил бриллиантовый маршальский жезл. Однако гроб был пуст. Для рейха Паулюс умер, но он жил в России. Его берегли для судебного процесса над главными нацистскими преступниками.

Идея о тайной доставке Паулюса из СССР в Нюрнберг принадлежала в том числе и Руденко. Свидетельства фельдмаршала представляли чрезвычайную важность для нашей делегации: только он мог лично подтвердить, что план внезапного нападения на Советский Союз «Барбаросса» был разработан задолго до июня 1941 года. Ведь нацисты утверждали, что угроза исходила от СССР и они просто упредили его удар.

Наблюдение за военными преступниками в Нюрнбергской тюрьме после самоубийства одного из обвиняемых – Роберта Лея

Когда председатель трибунала лорд Джеффри Лоуренс спросил у Руденко, сколько времени потребуется, чтобы доставить Паулюса из Москвы в Нюрнберг, ответ был лаконичным: «Я думаю, несколько минут». Зал буквально замер.

Для Руденко настал момент истины. Он понимал: одно дело для Паулюса – давать показания в СССР, а другое дело – в Нюрнберге, у себя на родине… Как поведет себя фельдмаршал перед лицом своих бывших подельников? А если он заявит, что не подтверждает тех показаний, которые давал ранее? За такой провал Руденко мог заплатить головой. Но Паулюс подтвердил все свои показания.

«Этот гусь спекся!»

Пришла весна 1946 года. Казалось, процесс набрал ход, который уже не остановить. Десятки свидетелей, сотни доказательств, тысячи печатных страниц переводов… Впереди – финальная битва. Но происходит непредвиденное: 5 марта в Фултоне Уинстон Черчилль произносит короткую речь – всего 15 минут, но они перевернули мир. Главный тезис этой речи: «Коммунизм – угроза Западу, с ним необходимо бороться». Это был сигнал к началу холодной войны и возведению железного занавеса.

Скамью подсудимых в Нюрнберге охватило радостное возбуждение. Геринг прямо заявил: «Ну вот, теперь-то мы их разобьем!» Три дня в комнате судей царило тягостное молчание: никто не понимал, как вести процесс дальше. Но все-таки здравый смысл победил, и временно все забыли про политику, осознавая, что иначе нацисты могут уйти от наказания.

Правильно оценивая выдвинутые против него обвинения и доказательства, Геринг не сомневался в своей участи – смертном приговоре. «Наци № 2» решил дать на заседаниях трибунала свой последний бой. Он смело шел на конфронтацию и обострение отношений.

Сэр Норман Биркетт, английский судья на Нюрнбергском процессе, позже писал в своих воспоминаниях: «Перекрестный допрос не продолжался еще и десяти минут, когда стало совершенно очевидным, что ситуацией полностью владеет не господин судья Джексон, а обвиняемый Геринг. Подчеркнуто вежливый, исключительно проницательный, находчивый, ловкий, изобретательный, он мгновенно оценивал обстановку, и, по мере того как укреплялась его уверенность в себе, становилось все более явным его преимущество… Место у барьера свидетелей принадлежало ему безраздельно в течение почти двух дней, причем его ни разу и ни при каких обстоятельствах не прерывали».

«Я был свидетелем, когда Джексон допрашивал Геринга, – рассказывал личный охранник Романа Руденко Иосиф Гофман осенью 2014 года во время съемок фильма о Нюрнбергском процессе. – Он умный человек – это все признавали. Но у него было мало доказательных фактов… И Геринг его забил. Тогда он бросил папку на стол и отказался в дальнейшем допрашивать Геринга… Потом его допрашивал Руденко… И фактически заставил его признаться…»

По меткому выражению одного американского журналиста, нелегко пришлось Герингу «от пулеметной очереди убийственных вопросов» главного советского обвинителя. Английский юрист, другой очевидец допроса рейхсмаршала, выразился еще образнее: «Этот гусь спекся!»

Безусловно, последнюю точку в допросе Геринга поставил именно Роман Руденко – точнее, это был восклицательный знак. Его вопросы повергли рейхсмаршала в горькое уныние, Геринг прекратил активное сопротивление, сник и резко изменил свое поведение. Это отметили все присутствовавшие в зале, после чего авторитет Руденко заметно вырос. Все говорили о его высоком профессионализме.

Приговор

С 30 сентября по 1 октября 1946 года Суд народов выносил свой приговор. Большинство подсудимых были признаны виновными в тяжких преступлениях против мира и человечества. Двенадцать из них трибунал приговорил к смертной казни через повешение. Это Герман Геринг, Иоахим фон Риббентроп, Вильгельм Кейтель, Эрнст Кальтенбруннер, Альфред Розенберг, Ганс Франк, Вильгельм Фрик, Юлиус Штрейхер, Фридрих Заукель, Альфред Йодль, Артур Зейсс-Инкварт и Мартин Борман (заочно). Семерым предстояло отбывать пожизненное заключение или длительные сроки в тюрьме. Трое были оправданы. Надо сказать, что советская сторона настаивала на более жестком приговоре, в связи с чем в суд было подано особое мнение.

В приговоре Нюрнбергского военного трибунала говорится: «Война по самому своему существу – зло. Ее последствия не ограничены одними только воюющими странами, но затрагивают весь мир. Поэтому развязывание агрессивной войны является не просто преступлением международного характера – оно является тягчайшим международным преступлением».

УРОКИ НЮРНБЕРГА ОСОБЕННО ЗЛОБОДНЕВНЫ В НАШИ ДНИ, когда высокие идеи международного правосудия стали нередко разбиваться о блоковое мышление, политические предубеждения, национальный эгоизм

Были объявлены преступными главные звенья государственно-политической машины нацистской Германии. Однако, вопреки мнению советских представителей, гитлеровское правительство, верховное командование, генштаб и штурмовые отряды (СА) не были признаны преступными.

После Нюрнбергского трибунала прошло еще 12 процессов по делу нацистских преступников. Они уже не были международными.

Горький опыт Второй мировой войны заставил всех по-новому взглянуть на многие проблемы, стоящие перед человечеством, и понять, что каждый человек на земле несет ответственность за настоящее и будущее. Тот факт, что Нюрнбергский процесс состоялся, говорит о том, что руководители государств не должны рассчитывать на безнаказанность, игнорируя твердо выраженную волю народов и опускаясь до двойных стандартов.

Являясь ответом на небывалые ранее в мировой истории злодеяния фашистов, Военный трибунал в Нюрнберге стал важной вехой в развитии международного права и национальных правовых систем. Он оказал и продолжает оказывать существенное влияние на становление многих норм международного обычного и договорного права и межгосударственных судебных институций.

В частности, Нюрнбергский процесс способствовал принятию в рамках ООН в 1948 году Конвенции о предупреждении преступления геноцида и наказании за него, а в 1949-м – четырех Женевских конвенций о защите жертв войны.

Враг моего врага

Уроки Нюрнберга особенно злободневны в наши дни, когда высокие идеи международного правосудия стали нередко разбиваться о блоковое мышление, политические предубеждения, национальный эгоизм, а порой и вовсе дискредитироваться порочной практикой некоторых действующих сегодня органов международного уголовного правосудия.

Нельзя допустить, чтобы эти органы служили орудием достижения политических целей отдельных государств или групп государств, содействовали произволу по отношению к неугодным странам и их правителям.

В послевоенное время казалось, что нюрнбергский Суд народов дал большой позитивный толчок, направленный на искоренение «коричневой чумы». В этом историческая роль процесса неоспорима, ведь на нем разоблачили и подвергли уголовному преследованию тысячи и тысячи нацистов и их пособников, на совести которых были невиданные, леденящие душу преступления.

scan020Сержант американской армии Джон Вудс, исполнивший смертный приговор в отношении главных нацистских преступников

Кстати говоря, зверства, которые творились на оккупированных территориях СССР, в значительной степени осуществлялись и руками коллаборационистов, которые в своих злодеяниях зачастую намного превосходили самих немецко-фашистских захватчиков.

До начала 90-х годов прошлого столетия в работе по розыску и уголовному преследованию нацистов и их пособников принимало участие огромное количество юристов и просто честных людей из разных европейских стран, а также из Израиля, Канады и США. СССР активно сотрудничал с другими государствами в выявлении и предании суду виновных в тех военных преступлениях. Наша страна продолжает эту работу и сейчас.

Однако нельзя не сказать о том, что политические и правовые реалии все же позволили многим нацистским преступникам уйти от ответственности.

Не так давно в США был опубликован скандальный доклад о жизни многих деятелей Третьего рейха, нашедших после войны прибежище в Америке. Перебравшиеся за океан фашисты и их пособники, как выяснилось, были очень востребованы в ЦРУ и военно-промышленном комплексе. Сколько всего нацистов перетекло тогда в Соединенные Штаты, не называется, но дается понять, что речь идет о нескольких тысячах. И это не первое свидетельство того, что «цитадель демократии» на протяжении многих лет укрывала у себя немало нацистских преступников.

Почему такое стало возможно? С наступлением холодной войны Запад начал рассматривать СССР как врага. А для многих, как известно, враг моего врага – мой друг…

Нюрнбергский эпилог?

С 2004 года по инициативе Российской Федерации и ряда других государств Генеральной Ассамблеей ООН принимаются резолюции, направленные на борьбу с фашизмом и неонацизмом. На данный момент последняя из них принята 18 декабря 2014 года. Она называется «Борьба с героизацией нацизма, неонацизма и другими видами практики, которые способствуют эскалации современных форм расизма, расовой дискриминации, ксенофобии и связанной с ними нетерпимости». Соавторами документа стали в общей сложности 44 страны из всех регионов мира.

В резолюции, в частности, выражена глубокая озабоченность по поводу имеющего подчас место прославления нацистского движения, неонацизма и бывших членов организации «Ваффен-СС», а также объявления или попыток объявления членов данной организации и тех, кто боролся в годы войны против антигитлеровской коалиции и сотрудничал с фашистами, участниками национально-освободительных движений.

Весьма показательными стали итоги голосования по данной резолюции: в поддержку документа проголосовали 133 государства, против выступили четыре страны (Канада, Палау, США и Украина), воздержалась при голосовании 51 делегация.

Деятельность Международного военного трибунала в Нюрнберге нередко называют «нюрнбергским эпилогом». В отношении казненных главарей Третьего рейха и распущенных преступных организаций эта метафора вполне оправданна. Но зло фашизма и его различные проявления, как видим, оказались более живучими, чем многие представляли себе тогда, в 1946 году, в эйфории Великой Победы. Более того, это зло проявляется и в странах-победительницах.

Ошибочно считать, что история фашизма прервется со смертью последних военных преступников. И практика наших дней, в том числе и соседних с Россией стран, подтверждает это. Если человечество сейчас не ударит в набат, его ждут не лучшие времена. Ведь тогда окажется, что история действительно двигается по спирали.

Александр ЗВЯГИНЦЕВ, доктор юридических наук, заместитель генерального прокурора РФ

Преступление и наказание

октября 30, 2015

Какая судьба ждала тех людей, которые безраздельно правили Третьим рейхом в 1933–1945 годах? Все ли они понесли наказание за преступления, совершенные нацистским режимом?

scan007На Нюрнбергском процессе был вынесен приговор главным немецким военным преступникам

Вопрос о том, кто правил фашистской Германией, почти всегда оставался без подробного ответа. По большому счету деталей и не требовалось: всем известно, что страной управлял ее фюрер Адольф Гитлер. На слуху было всегда еще с десяток-другой имен людей из его ближайшего окружения и наиболее крупных немецких военных преступников, на совести которых миллионы жизней.

Организованная преступная группировка

Однако это только верхушка преступного айсберга. В нацистской Германии существовал вполне определенный круг людей, в руках которых находились основные рычаги управления страной. В ходе трибунала над главными военными преступниками в Нюрнберге также была признана преступной «группа, состоящая из членов политического руководства» – это партийный аппарат НСДАП, Национал-социалистической рабочей партии Германии. Задачей «политического руководства» была, как определил трибунал, «помощь нацистам в приобретении, а затем, после 30 января 1933 года, – в сохранении контроля над германским государством». То есть фактически именно эта группа, во главе которой стоял фюрер и рейхсканцлер немецкого народа Гитлер, и руководила Германией. Она возглавила нацификацию страны, а затем развертывание репрессий, подготовку войны и мобилизацию всех сил общества на ее ведение.

Иными словами, если карательная политика оказалась в руках СС, за войну отвечали генералы вермахта, внешнеполитическое прикрытие обеспечивали дипломаты, а промышленность поднимали капитаны германской индустрии, то политическое руководство страной осуществляла узкая группа высших партфункционеров.
В эту группу входили две категории партийных чиновников: рейхслейтеры (руководители главных управлений в системе имперского руководства НСДАП) и гаулейтеры (главы партийных организаций гау, то есть областей). Все эти люди были для Гитлера своеобразным кадровым резервом, к которому он постоянно обращался, когда речь шла об управлении страной или оккупированными территориями. Они также являлись депутатами рейхстага.

Компетенция большинства рейхслейтеров выходила далеко за рамки партийной жизни, многие из них одновременно были имперскими министрами или занимали высокие посты в общественных организациях и государственных ведомствах. Гаулейтеры параллельно являлись главами выборных органов своих регионов, председателями и министрами земельных и имперского правительств, а также имперскими наместниками (рейхсштатгальтерами) и имперскими комиссарами обороны подведомственных им территорий. Их власть над Германией была абсолютной и ограничивалась лишь волей стоящего над ними Гитлера.

В апреле 1945 года эта группа высших партийных функционеров страны насчитывала 67 человек, включая самого фюрера. Крах Третьего рейха стал и их личным крахом, но вот вопрос: какая судьба ждала людей, безраздельно правивших Германией в 1933–1945 годах? Понесли ли они наказание за преступления, совершенные нацистским режимом?

Поражает слишком малое число высших партфункционеров, которые пали в боях за Третий рейх в последние дни войны. Таких было только трое: 20 апреля в Нюрнберге во время атаки американских войск погиб гаулейтер Франконии Карл Хольц, на следующий день во Франкфурте-на-Одере советская пуля нашла гаулейтера Кургессена Карла Герланда, а 8 мая чешские партизаны расстреляли безвестного эсэсовца, так и не узнав, что это был гаулейтер Нижней Силезии Карл Ханке, которого всего за девять дней до того Гитлер в своем завещании назначил рейхсфюрером СС.

Самоубийство как самый простой выход

Вслед за своим фюрером добровольный уход из жизни выбрала почти треть (21 человек) высшего политического руководства Третьего рейха. Этому находится несколько объяснений.

С одной стороны, это был крах не только личной карьеры. Вероятно, многие осознавали, что их ждет превращение из влиятельных и практически бесконтрольных властителей в презираемых всеми изгоев, а кроме того, утрата весьма приличных состояний. Но эти люди были и довольно искушенными политиками, чтобы не понимать, что им придется отвечать за совершенные режимом преступления. Перспектива же судебного процесса иногда бывает страшнее самой казни. С другой стороны, Третий рейх был государством идеологическим, и, как бы пафосно это ни звучало, для многих нацистов падение режима и гибель фюрера стали также личной человеческой катастрофой. Для них Гитлер был мессией, без которого они не представляли своей жизни в дальнейшем. Ну и, наконец, крушение – как они считали – Германии тоже давало вполне весомый повод для того, чтобы покончить с собой.

Список высокопоставленных самоубийц возглавил сам Адольф Гитлер, застрелившийся вместе со своей женой Евой Браун 30 апреля 1945 года в фюрербункере в Берлине.

Двое ближайших и старейших соратников Гитлера сумели свести счеты с жизнью, будучи уже подсудимыми Нюрнбергского трибунала, – в своих камерах, невзирая на неусыпный контроль американской охраны. 25 октября 1945 года повесился имперский организационный руководитель НСДАП и одновременно глава Германского трудового фронта, рейхслейтер, доктор философии Роберт Лей; а 15 октября 1946 года, уже после вынесения ему смертного приговора, принял цианистый калий главнокомандующий люфтваффе, председатель рейхстага и с 1941 года официальный наследник фюрера рейхсмаршал Герман Геринг.

ЕСЛИ КАРАТЕЛЬНАЯ ПОЛИТИКА ОКАЗАЛАСЬ В РУКАХ СС, ЗА ВОЙНУ ОТВЕЧАЛИ ГЕНЕРАЛЫ ВЕРМАХТА, а промышленность поднимали капитаны германской индустрии, то политическое руководство страной осуществляла узкая группа высших партийных функционеров

Многие из видных нацистов не стали дожидаться плена. Гаулейтер Северной Вестфалии и статс-секретарь Имперского министерства восточных оккупированных территорий Альфред Мейер покончил с собой 11 апреля 1945 года в Гессиш-Ольдендорфе. 15 апреля за ним последовал гаулейтер Галле-Мерзебурга Лео Эггелинг: причиной его смерти в Галле также считается самоубийство. Гаулейтер Берлина, имперский руководитель пропаганды, рейхсминистр народного просвещения и пропаганды Германии, президент Имперской палаты культуры и имперский уполномоченный по тотальной войне доктор Йозеф Геббельс и его жена Магда 1 мая 1945 года отравились цианистым калием, предварительно умертвив своих шестерых детей. На следующий день при неудачной попытке бежать из Берлина, страшась советского плена, принял яд личный секретарь фюрера, начальник Партийной канцелярии, имперский министр без портфеля, рейхслейтер Мартин Борман. В тот же день, застрелив предварительно свою жену, выстрелил себе в голову гаулейтер Мюнхена – Верхней Баварии Пауль Гислер.

7 мая наступил черед гаулейтера Гессена-Нассау Якоба Шпренгера, покончившего с собой вместе с женой в Кёссене. 8 мая в Ольденбурге застрелился бывший гаулейтер Южного Ганновера – Брауншвейга, имперский министр науки, воспитания и народного образования Бернгард Руст, а в Осло, в замке Скаугум, подорвал себя гранатой гаулейтер Эссена и имперский комиссар Норвегии Йозеф Тербовен. В течение следующей недели из жизни ушли еще четверо: гаулейтер Нижнего Дуная Гуго Юри (9 мая), гаулейтер Верхней Силезии Фриц Брахт (9 мая), гаулейтер Судетенланда Конрад Генлейн (10 мая; он как раз узнал, что американцы, которые взяли его в плен, собираются передать его чехам) и гаулейтер Вюртемберга-Гогенцоллерна Вильгельм Мурр (14 мая; когда их вместе с женой арестовали французские военные, Мур и его супруга приняли яд и на тот момент не были опознаны).

Следующими стали двое, для которых смерть точно явилась способом избежания самой суровой расплаты за чудовищные преступления. 19 мая по дороге в концлагерь Дахау, несмотря на бдительность американского конвоя, раскусил ампулу с цианистым калием начальник личной канцелярии фюрера НСДАП, рейхслейтер Филипп Боулер, курировавший в свое время программу уничтожения (эвтаназии) неизлечимо больных, а чуть позже, 23 мая, в британском контрольном лагере № 031 под Люнебургом во время обыска такое же решение принял для себя рейхсфюрер СС Генрих Гиммлер.

До конца 1945 года свели счеты с жизнью гаулейтер Восточного Ганновера Отто Телшов (31 мая) и гаулейтер Кобленца-Трира и начальник гражданской администрации оккупированного Люксембурга Густав Симон (18 декабря).

Еще троим для того, чтобы утвердиться в мысли покончить с собой, понадобилось больше времени. Бывший председатель Народной судебной палаты и последний министр юстиции Третьего рейха Отто Тирак повесился 22 ноября 1946 года в лагере для перемещенных лиц в Эзельсхейде. 6 апреля 1947 года накинул на шею петлю в тюремной камере в Нюрнберге имперский министр продовольствия и сельского хозяйства и имперский руководитель крестьян Герберт Бакке. Наконец, бывший председатель Высшего партийного суда Вальтер Бух сумел пройти процесс денацификации, получить пять лет заключения и лагерей, выйти на свободу, но лишь затем, чтобы 12 ноября 1949 года, перерезав себе вены, утопиться в озере Аммерзее.

Возмездие

Из 67 высших партийных функционеров Третьего рейха 12 человек (18%) были казнены. При этом стоит обратить внимание на то, что для подавляющего большинства это стало возмездием отнюдь не за их политическую деятельность. Иерархи нацистской империи получали суровые приговоры за преступления, совершенные ими не на постах гаулейтеров, а на различных административных постах, в том числе занимаемых ими на оккупированных территориях.

Первым в этом списке оказался гаулейтер Бадена и начальник гражданской администрации оккупированных Эльзаса и Лотарингии Роберт Вагнер, гильотинированный по приговору французского военного трибунала 14 августа 1946 года близ Бельфора.

Сразу шесть представителей партийной элиты были повешены 16 октября 1946 года в Нюрнберге по приговору Международного военного трибунала. Отметим, что лишь одному из них – бывшему гаулейтеру Франконии Юлиусу Штрейхеру – вменили в вину преступления идеологического характера, а именно развязывание антисемитской пропаганды и призыв к физическому уничтожению евреев. Преступления всех остальных, согласно приговору, были связаны уже непосредственно с подготовкой и ведением войны. На эшафоте в Нюрнберге также закончили свою жизнь генерал-губернатор оккупированной Польши, рейхслейтер Ганс Франк; руководитель внешнеполитического управления НСДАП, уполномоченный фюрера по контролю за общим духовным и мировоззренческим воспитанием НСДАП, имперский министр восточных оккупированных территорий, рейхслейтер Альфред Розенберг; руководитель фракции НСДАП в рейхстаге, бывший имперский министр внутренних дел, имперский протектор Богемии и Моравии, рейхслейтер Вильгельм Фрик; имперский министр иностранных дел Иоахим фон Риббентроп и гаулейтер Тюрингии и генеральный уполномоченный по использованию рабочей силы Фридрих Заукель.

В должностные обязанности гаулейтера Верхнего Дуная Августа Эйгрубера входил надзор за самым известным фашистским концлагерем на территории Австрии – Маутхаузеном. На процессе, который был посвящен преступлениям, совершенным в этом лагере, он был приговорен к смертной казни и повешен 28 мая 1947 года во дворе тюрьмы Ландсберга-на-Лехе.

ИЕРАРХИ НАЦИСТСКОЙ ИМПЕРИИ ПОЛУЧАЛИ СУРОВЫЕ ПРИГОВОРЫ ЗА ПРЕСТУПЛЕНИЯ, совершенные ими не на постах гаулейтеров, а на различных административных постах, в том числе занимаемых ими на оккупированных территориях

По приговорам военных трибуналов было казнено еще четверо нацистских партфункционеров. 19 июля 1947 года в Любляне был повешен гаулейтер Каринтии и высший комиссар в оперативной зоне Адриатического побережья Фридрих Райнер, а через четыре дня в Познани – гаулейтер Вартеланда Артур Карл Грейзер. 14 февраля того же года в Москве расстреляли гаулейтера Саксонии Мартина Мучманна. Наконец, в Варшаве 28 февраля 1952 года последним из правителей Третьего рейха был казнен гаулейтер Данцига – Западной Пруссии Альберт Форстер.

К представителям партийной верхушки Германии, которых настигло справедливое возмездие, можно отнести и тех, кто закончил свои дни не на свободе, а в местах заключения. Таких, впрочем, было немного – всего четыре человека. Двое из них скончались в американском лагере для перемещенных лиц – это имперский наместник Баварии, рейхслейтер Франц Риттер фон Эпп (31 декабря 1946 года) и имперский казначей, рейхслейтер Франц Ксавер Шварц (2 декабря 1947 года). Двое других за свои преступления получили по приговору суда пожизненный срок в тюрьме, который полностью отбыли. Гаулейтер Восточной Пруссии и имперский комиссар Украины Эрих Кох умер 12 ноября 1986 года в тюрьме польского города Барчево, отсидев 27 лет, а заместитель Гитлера по партии Рудольф Гесс, прошедший через Нюрнбергский процесс, покончил с собой (по официальной версии) 17 августа 1987 года – после 40 лет заключения в берлинской тюрьме Шпандау.

Приговоры – суровые и не очень

Следующие 23 человека из нашего списка (напомним, в апреле 1945 года группа высших партийных функционеров насчитывала 67 человек) оказались на скамье подсудимых и получили различные сроки заключения. На первый взгляд создается впечатление, что в целом их постигло заслуженное наказание. Однако при ближайшем рассмотрении выясняется, что все не так просто. Дело в том, что из этих 23 преступников лишь немногие были приговорены к заключению на более-менее серьезные сроки, которые потом отбыли в значительной мере. Большинство отделались довольно мягкими приговорами. Все они провели свои последние дни на свободе.
Ниже мы приводим список нацистских лидеров с указанием реального срока их пребывания в тюрьме и лагерях (с учетом предварительного заключения, при этом отбытые сроки округлялись до полугода).

1281982924_279415-f3ccdd27d2000e3f9255a7e3e2c48800Международным военным трибуналом Герман Геринг (на фото слева) был приговорен к смертной казни, Рудольф Гесс (слева) – к пожизненному заключению

21,5 года – имперский руководитель молодежи и рейхслейтер, а позже гаулейтер Вены Бальдур фон Ширах был приговорен к 20 годам тюремного заключения на Нюрнбергском процессе; он полностью отбыл срок в Шпандау и в сентябре 1966 года вышел на свободу.

11 лет – глава экономической комиссии НСДАП, а позже имперский министр экономики и генеральный уполномоченный по вопросам военной экономики Вальтер Функ также был признан виновным Международным военным трибуналом в Нюрнберге, приговорен к пожизненному заключению, но в мае 1957 года освобожден по состоянию здоровья.

10 лет – гаулейтер Магдебурга-Ангальта Рудольф Йордан в 1946 году был передан американцами Советскому Союзу, в 1950-м он по суду получил 25-летний срок заключения, однако в октябре 1955 года по просьбе правительства ФРГ был отправлен в Германию и там освобожден.

10 лет – гаулейтеру Померании Францу Шведе-Кобургу было вынесено несколько приговоров, но он был отпущен лет на 5 раньше присужденного ему срока.

8 лет – гаулейтер Нижней Франконии Отто Геллмут два года жил под чужим именем и только в мае 1947-го был арестован американцами, тогда же получил пожизненное, но вскоре срок сократили, на свободе бывший гаулейтер оказался уже в 1955-м.

8 лет – непосредственный командир ефрейтора Гитлера в Первую мировую войну, а затем глава центрального издательства НСДАП «Эйхер Ферлаг», рейхслейтер Макс Аманн также вышел на 5 лет раньше срока; правда, все его многомиллионное состояние было конфисковано.

6 лет – гаулейтер Дюссельдорфа Фридрих Флориан был отпущен на свободу раньше присужденного ему срока примерно на год.

6 лет – гаулейтеру Везера-Эмса Паулю Вегенеру в ноябре 1949 года англичанами был вынесен приговор – 6,5 года тюремного заключения, но он был освобожден в мае 1951 года.

5,5 года – гаулейтер Шлезвига-Гольштейна и имперский комиссар Остланда (то есть глава немецкой оккупационной администрации на территории Белоруссии, Латвии, Литвы и Эстонии) Хинрих Лозе получил в 1948 году 10 лет, но в феврале 1951 года был отпущен по состоянию здоровья.

5 лет – имперский шеф прессы, рейхслейтер Отто Дитрих в 1949 году на процессе по делу «Вильгельмштрассе» в Нюрнберге был приговорен к 7 годам заключения, однако освобожден в августе 1950 года.

5 лет – бывший имперский руководитель крестьян и имперский министр продовольствия и сельского хозяйства, автор нацистской теории «крови и почвы», рейхслейтер Рихард Вальтер Дарре разделил судьбу Дитриха: тот же процесс, тот же срок, то же освобождение.

5 лет – глава Имперской трудовой службы, рейхслейтер Константин Хирль в связи с возрастом (в 1945 году ему было уже 70 лет) был осужден на небольшой срок.

5 лет – гаулейтер Южной Вестфалии Альберт Гоффман после освобождения успешно занимался бизнесом и стал генеральным директором фирмы Basalan.

4,5 года – еще один участник процесса по делу «Вильгельмштрассе», гаулейтер зарубежной организации НСДАП и статс-секретарь Имперского министерства иностранных дел Эрнст Боле получил в апреле 1949-го 5-летний срок, но уже в декабре того же года был амнистирован.

4 года – гаулейтер Гамбурга Карл Кауфман был освобожден досрочно по состоянию здоровья.

4 года – гаулейтер Швабии Карл Валь в декабре 1948 года был приговорен к тюремному заключению на 3,5 года, но освобожден уже в сентябре следующего года.

3,5 года – имперский руководитель Главного управления коммунальной политики, рейхслейтер Карл Филер был арестован, однако приговор ему оказался мягким.

3,5 года – последний имперский руководитель молодежи, рейхслейтер Артур Аксман в апреле 1949 года был приговорен к 3 годам и 3 месяцам рабочих лагерей (с зачетом времени, которое он уже провел в заключении).

3 года – гаулейтер Кёльна-Ахена Йозеф Грое дважды приговаривался к различным срокам и оба раза амнистировался.

3 года – гаулейтер Южного Ганновера – Брауншвейга Гартман Лаутербахер дважды оказывался в лагерях (в Германии и Италии), и оба раза ему чудесным образом удавалось бежать.

3 года – гаулейтер Зальцбурга Адольф Шеель в 1948 году получил 5 лет лагерей, но за него вступился архиепископ Зальцбурга, указав, что гаулейтер сдал город без боя, что позволило избежать полного его разрушения; в том же году Шеель был отпущен.

1,5 года – бывший гаулейтер Кургессена Карл Вейнрих потерял свой пост еще в октябре 1943 года, когда союзная авиация практически сровняла с землей Кассель, к 1945-му он давно уже был не у дел, потому и срок получил небольшой.

9 месяцев – последний начальник штаба штурмовых отрядов (СА) Вильгельм Шепманн был арестован только в апреле 1949 года и в июне 1950-го приговорен к 9 месяцам тюремного заключения.

Но есть и те, кто вовсе избежал наказания. Причем если один из них – гаулейтер Вестмарка Вилли Штер, который перебрался после войны в Канаду, воспользовавшись тем, что о нем позабыли, – ничего из себя особо не представлял (да и занял он этот пост лишь в январе 1945 года), то двое других были людьми серьезными.

Франц Хофер, гаулейтер Тироля-Форарльберга, с 1943 года одновременно занимал пост имперского комиссара обороны оперативной зоны Альпенланд (Бозен, Триест, Беллуно), в связи с чем ему грозило суровое наказание. Однако в 1948-м, когда Хофер провел в американском лагере уже почти три года, он смог бежать, после чего жил и работал в Руре сначала под чужим, а с 1954 года под своим именем. И это притом, что в июне 1949-го в Австрии он был приговорен заочно к смертной казни. Хофер умер своей смертью в 1975 году в Мюльхайме-на-Руре в возрасте 73 лет.

Также при таинственных обстоятельствах удалось бежать из американского лагеря гаулейтеру Штирмарка, обергруппенфюреру СА Зигфриду Уиберрейтеру. Причем произошло это именно в тот момент, когда Югославия потребовала его выдачи по обвинению в массовых расстрелах в Граце. Его вывезли в Аргентину, а в 1980-х он вернулся с чужим паспортом в Германию, где и умер в декабре 1984 года в возрасте 76 лет.

Константин ЗАЛЕССКИЙ

Как удалось запугать Америку

октября 30, 2015

Маккартизм – явление, обязанное своим именем сенатору от штата Висконсин Джозефу Маккарти, – оставил мрачный след в истории США. Впрочем, след этот тянется до сих пор…

McCarthyСамый молодой сенатор в истории США Джозеф Маккарти в 1950-х годах развернул широкую кампанию против «красной угрозы»

Маккартизм ассоциируют с подавлением инакомыслия, наступлением на гражданские права и свободы американцев, ущемлением демократии и, по сути, попыткой установления тоталитарного режима в стране, только что вместе с Советским Союзом одержавшей победу над фашизмом. Словосочетание «охота на ведьм» как нельзя лучше определяет общественную атмосферу в Америке той эпохи. Всплывшее из лексикона первых поселенцев – пуритан в местечке Салем в Новой Англии, которым повсюду мерещились еретики и вероотступники, заслуживающие сожжения на костре, оно стало в США синонимом понятия «маккартизм».

«Великий арсенал демократии»

Как могло случиться, что страна, гордившаяся своими демократическими идеалами с момента принятия в 1787 году самой передовой по тем временам конституции и заслуженно именовавшая себя в период Второй мировой войны «великим арсеналом демократии», чуть было не сошла с рельсов и не пожертвовала своими ценностями?
Впрочем, исторически корпоративная Америка в том виде, в каком она сформировалась в свой «позолоченный век» (определение Марка Твена), то есть на рубеже XIX–ХХ столетий, отличалась повышенной чувствительностью и подозрительностью к действиям внутренних и внешних сил, будь то противники или конкуренты, и потому нередко преувеличивала свою уязвимость. В наибольшей степени эти не всегда адекватные настроения усилились в США в связи с насыщением внутреннего рынка и переходом к внешней экспансии – закономерный этап в развитии любого крупного бизнеса. Для американского государства наступила эпоха особого охранения интересов правящей элиты, эпоха «имперского государства».

mctedАлександр Митчелл Палмер – генеральный прокурор США в 1919–1921 годах

Объективно говоря, маккартизм не был первой в истории США попыткой со стороны власти зажать инакомыслящих и вольнодумцев и насадить в стране атмосферу страха и конформизма в интересах состоятельной верхушки. Первой такой попыткой отмечены годы «палмеровского террора», названного так по имени главы Министерства юстиции Александра Митчелла Палмера и введенного в ответ на охвативший Вашингтон «великий красный страх» после победы в России большевистской революции. Под крылом Палмера сформировался и будущий директор Федерального бюро расследований (ФБР) Джон Эдгар Гувер, тогда, в возрасте 24 лет, возглавлявший в Министерстве юстиции отдел общей разведки и громивший левых активистов как раз в ходе «палмеровских рейдов».

Portrait photo c1920s of J (John) Edgar Hoover (1895 - 1972) - first Director of the Federal Bureau of Investigation in the USA.Джон Эдгар Гувер, при Палмере возглавивший в Министерстве юстиции отдел общей разведки, был директором ФБР с 1924 по 1972 год

В дальнейшем реакционер и ярый антикоммунист Гувер неизменно будет играть свою роль за кулисами, а на сцене станут витийствовать деятели типа Маккарти. При этом даже президент США Гарри Трумэн, сам отнюдь не либерал, опасался, что ФБР под руководством Гувера может превратиться в «американское гестапо», а доверенный советник президента Кларк Клиффорд считал, что Гувер «очень близко подошел к тому, чтобы стать американским фашистом».

Вытравить симпатии к СССР

Стремление правящей элиты закрутить гайки в стране чаще всего было связано с назревавшими переменами, касалось ли это болезненных внутренних реформ или таких дорогостоящих и опасных внешних предприятий, каким явилась холодная война. Имели свое значение и неудачи вовне, и желание взять реванш за тот или иной проигрыш. Все это нашло отражение во внутренней и внешней политике послевоенных Соединенных Штатов, рассчитывавших на наступление «Американского века» и нуждавшихся в прочном тыле.

К разгулу маккартизма в США в начале 50-х годов прошлого века привела цепь больших и малых событий, так или иначе вызванных развернувшейся холодной войной. Не последнюю роль сыграл и субъективный фактор. Едва ли одиозный сенатор Джозеф Маккарти, которого интеллектуалы – либералы рузвельтовского призыва за глаза называли «грязным демагогом», получил бы такую власть, если бы был жив предыдущий президент-демократ. Его преемник – Гарри Трумэн – вышел из той же провинциальной ультраконсервативной среды, что и Маккарти, и если несколько и отличался от него, то скорее по стилю, чем по содержанию. Как-никак положение президента обязывало.

1947_abcОбложка пропагандистского комикса, распространявшегося в США. 1947 год

Изначально речь шла о переформатировании американского общественного мнения, в целом характеризовавшегося весьма дружелюбным настроем по отношению к Советскому Союзу после совместной борьбы народов двух стран с фашизмом, то есть о смене парадигмы восприятия СССР с «друга» на «врага». Раздражение в Вашингтоне явно нарастало по мере «неуступчивости» Иосифа Сталина, что грозило срывом послевоенных планов США по установлению мирового лидерства и ущемлению советских интересов.

Два исторических события вызвали особенно болезненную реакцию, породив у элиты в Соединенных Штатах острое желание вытравить из общественного сознания американцев симпатии к СССР и советским людям. Первым из них явилось испытание в Советском Союзе в августе 1949 года ядерного взрывного устройства. Это положило конец американской ядерной монополии, с которой в Вашингтоне связывали столь большие надежды на управление миром. А вторым, произошедшим в том же 1949-м, стало поражение в Китае националистов во главе с давним американским ставленником Чан Кайши и победа там коммунистов, вызвавшая шок в США и желание отыскать «предателей и виновных» в этом крупнейшем провале со времен Пёрл-Харбора. Во всяком случае повод для поисков врагов был найден. Оставалось лишь выбрать подходящего исполнителя для новой повестки дня. Общественная атмосфера этому вполне благоприятствовала. Тон задавала сама администрация президента, объявившая войну рузвельтовским либералам.

«Напугать страну до чертиков»

Еще в 1947 году Трумэн приказал провести проверку всех государственных служащих на предмет выявления среди них лиц, заподозренных в оппозиционных настроениях по отношению к власти, и прежде всего людей левой ориентации. Политика Трумэна открыла ящик Пандоры. В это время в штате Висконсин на промежуточных выборах в Конгресс неожиданно всплыла кандидатура малоизвестного человека по имени Джозеф Реймонд Маккарти, который, к удивлению многих, одержал победу над видным либералом с огромным стажем прогрессивного законодателя – сенатором Робертом Лафоллетом-младшим. Так карьерист и демагог Маккарти оказался в клубе избранных, где терпеливо ждал своего часа, чтобы громко заявить о себе.

И такой момент скоро представился. Американцам трудно было поверить, что «потеря Китая» не связана с чьей-то «злой волей». Гром грянул 9 февраля 1950 года в городке Уилинге в штате Западная Виргиния. Выступая там с речью, сенатор Маккарти заявил, что Госдепартамент – цитадель американской дипломатии – наводнен коммунистами, а его глава Дин Ачесон покрывает их. Называлась и конкретная цифра «подрывных элементов» – 205 человек, причем в этом списке фигурировало и имя предшественника Ачесона, героя войны и автора известного плана по спасению Европы от коммунизма генерала Джорджа Маршалла.

Сенсацию тут же поддержали лидеры Республиканской партии Роберт Тафт и Ричард Никсон (станет президентом США в 1969-м), готовящиеся после пяти подряд проигранных предвыборных президентских кампаний наконец-то отстранить демократов от власти. А сенатор-республиканец Артур Ванденберг, вечный оппонент на Капитолийском холме покойного Франклина Рузвельта, полагал, что «нужно напугать страну до чертиков». Начало «охоте на ведьм» было положено.

Сам термин «маккартизм» вошел в политический обиход с легкой руки карикатуриста Герберта Блока. Газета The Washington Post поместила 29 марта 1950 года карикатуру: дрожащего от ужаса слона, являющегося символом Республиканской партии, активисты подталкивают к пирамиде из ведер с дегтем, которую венчает бочка с красующейся на ней надписью «Маккартизм». Слон обращается к читателям: «Вы думаете, я смогу удержаться здесь?»

Законы о внутренней безопасности

Поразительно, как один человек чуть было не повернул курс великой державы в сторону от демократии. Объяснить это можно только тем, что правящая элита готовилась к схватке за мировое лидерство и укрепляла внутренний фронт. Как из рога изобилия посыпались антидемократические законы.

23 сентября 1950 года, несмотря на президентское вето, был принят закон «О внутренней безопасности» (закон Маккарена – Вуда), учреждавший новое управление по контролю за подрывной, или антиамериканской, деятельностью, в задачи которого входило выявление и раскрытие коммунистических организаций с целью последующей расправы над ними и их членами. А 27 июня 1952 года, также несмотря на вето Трумэна, под давлением республиканцев Конгресс США принял закон «Об иммиграции и гражданстве» (закон Маккарена – Уолтера), устанавливающий драконовские ограничения на миграцию, совсем как сегодня этого требуют представители правого крыла Республиканской партии в преддверии президентских выборов в следующем году. И это-то «нация эмигрантов», «плавильный котел», как принято говорить об Америке!

Финальным аккордом стал акт «О контроле над коммунистами» 1954 года, который фактически объявлял Компартию вне закона, лишал ее членов права выезда из страны, а также устанавливал 14 признаков, по которым определялась принадлежность к этой партии того или иного лица.

РФЯЦ-ВНИИЭФИспытание первой советской атомной бомбы. 29 августа 1949 года

Военную истерию тогда еще больше подхлестнул вспыхнувший летом 1950 года конфликт в Корее. Американские генералы (прежде всего Дуглас Макартур, за свой воинственный нрав получивший прозвище Американский Цезарь; именно он командовал американскими войсками на Дальнем Востоке и даже рассматривался многими как наиболее подходящий кандидат в диктаторы) требовали применить в Корее ядерное оружие. К счастью, в Белом доме хватило ума отправить зарвавшегося генерала в отставку, а заодно и устранить опасного конкурента на приближающихся президентских выборах.

Борьба с инакомыслием

С приходом в Белый дом в 1952 году республиканцев во главе с другим пятизвездным генералом – Дуайтом Эйзенхауэром – маккартизм стал чуть ли не официальной идеологией в США. Новый президент, хотя и знал цену истеричному сенатору от штата Висконсин, явно остерегался, подобно своему предшественнику, открыто идти на конфликт с Маккарти. По требованию последнего Эйзенхауэру пришлось даже опустить в одном из своих выступлений упоминание о военных заслугах генерала Джорджа Маршалла, которого глава Белого дома чтил как своего наставника и хотел взять под защиту. Но нежелание рисковать президентской репутацией оказалось сильнее. «Я не хочу барахтаться в помойной яме с этим парнем», – сказал о Маккарти Эйзенхауэр, оправдывая свое малодушие.

Удивительное дело, но 50% американцев, согласно опросам службы Гэллапа, поддерживали Маккарти и считали его одним из четырех людей, достойных восхищения. Годы промывания мозгов населению средствами массовой пропаганды, включая только что появившееся телевидение, не прошли бесследно. Потребительское общество легко поддавалось манипулированию и индоктринации и столь же легко меняло мировоззренческие ориентиры под влиянием опытных информационных технологов.
Острие маккартизма было направлено не только против «красных», но и против «голубых», коих немало было в среде творческой интеллигенции, особенно в Голливуде.

ПОРАЗИТЕЛЬНО, КАК ОДИН ЧЕЛОВЕК ЧУТЬ БЫЛО НЕ ПОВЕРНУЛ КУРС ВЕЛИКОЙ ДЕРЖАВЫ В СТОРОНУ ОТ ДЕМОКРАТИИ. Объяснить это можно только тем, что правящая элита готовилась к схватке за мировое лидерство

Это звучит нелепо в сегодняшней Америке, в обстановке легализации усилиями администрации Обамы однополых браков, но тогда гомосексуализм рассматривался как смертный грех, являлся поводом для увольнений и заслуживал общественного порицания. В 1953 году заместитель госсекретаря Дональд Лури отчитался перед комиссией Конгресса, что в одном лишь его управлении увольнения гомосексуалистов происходили в среднем в количестве «одного в день».

MACARTHUR TRADEMARKГенерал армии Дуглас Макартур в 1945 году

Орудием расправ с инакомыслящими стали сенатский комитет по правительственным операциям под председательством самого Маккарти и комитет палаты представителей Конгресса по антиамериканской деятельности, возглавляемый единомышленниками сенатора. Только за первые месяцы гонений из госаппарата было уволено 800 человек, еще 600 ушли с постов добровольно. На скамье подсудимых оказались 140 крупных общественных деятелей: профсоюзных лидеров, руководителей Компартии, представителей культурной и научной элиты, среди которых были голливудские актеры, сценаристы и режиссеры, видные ученые – участники Манхэттенского проекта, известные писатели.

Волна репрессий захлестнула американские университеты – традиционные очаги свободной мысли. Изгонялись прогрессивные профессора, устраивались костры из «подрывной» литературы, как еще совсем недавно в фашистской Германии. Из публичных библиотек по всей стране было изъято в общей сложности 30 тыс. книг. Когда-то бежавший в США от нацистов великий драматург Бертольт Брехт на этот раз был вынужден искать убежища в Восточной Германии.

Злоупотребления законодательной властью

Джинн был выпущен из бутылки. В стране разразился серьезный конституционный кризис, под угрозой оказались основы демократической системы. Распоясавшийся сенатор Маккарти начал поиск изменников в Верховном суде и Министерстве юстиции. Он даже предпринял попытку ограничить полномочия исполнительной власти, предложив Сенату рассмотреть конституционную поправку, лишающую президента целого ряда полномочий при заключении международных договоров. Замаячила перспектива полицейского государства.

На этом фоне на высших этажах американской властной пирамиды стало расти понимание, что антикоммунистическая истерия зашла слишком далеко. Терпение окончательно лопнуло, когда в Конгрессе начались допросы генералов, в том числе ветеранов войны, на устроенных Маккарти слушаниях против армии США.
В июне 1954 года армейский юрист Джозеф Уэлш, набравшись смелости, первым публично обвинил сенатора, перед которым все трепетали, в жестокости, безрассудстве и отсутствии достоинства. Свою лепту в разоблачение Маккарти внес и такой медийный ресурс, как телевидение. Впервые в прямом эфире (по слухам, по подсказке самого президента Эйзенхауэра) стране решили показать ход слушаний в Конгрессе с допросами подозреваемых в антиамериканской деятельности. То, что люди увидели на экранах, напоминало испанскую инквизицию и потому произвело в США эффект разорвавшейся бомбы.

Начался стремительный закат Маккарти, освобождение страны от влияния и популярности сенатора и его сподвижников. В конце концов, свою роль он выполнил: усмирил оппозицию, помог взвинтить военный бюджет. Но при этом стал слишком одиозен. В том же 1954-м Сенат предъявил Маккарти обвинение, состоящее из 46 пунктов, в злоупотреблении законодательной властью, и по двум из них он был признан виновным. Правда, критики сенатора больше напирали на нарушение им этических норм, нежели на правовые и политические аспекты его деятельности.

Тем не менее многие продолжали считать Маккарти рыцарем борьбы с коммунизмом, просто несколько преступившим грань дозволенного. Чтобы положить конец сомнениям, Верховный суд в 1957 году специальным постановлением подтвердил конституционные права свидетелей при расследованиях в Конгрессе, требующие соблюдения этических норм. Общественность успокоилась: казалось, справедливость восторжествовала. О загубленных карьерах, разрушенных репутациях и сломанных судьбах жертв маккартизма предпочитали не говорить, а вскоре и забыли вовсе. Жизнь продолжалась.

А сенатору – воину холодной войны ненадолго суждено было пережить закат его политической карьеры. Пристрастие к спиртному, которое в те годы было доброй нормой в американском Конгрессе, привело Маккарти к ранней смерти. В 1957-м в возрасте 48 лет он скончался от гепатита.

Впрочем, можно сказать, что это тот самый случай, когда человека уже нет, а дело его живет. Конечно, не в тех масштабах, да и не с той яростью, как это было в разгар холодной войны. Многое с тех пор изменилось. Но сотворение образов врагов с целью сплочения нации и укрепления ее духа по-прежнему остается в арсенале Вашингтона. Имеет место даже попытка реабилитации покойного сенатора и его мрачной миссии со стороны неоконсерваторов.

Поэтому и сейчас – более чем полвека спустя – время от времени возникает призрак маккартизма, особенно при обострении международной напряженности, напоминая о себе новыми попытками американской элиты урезать конституционные права граждан. Чего стоят, например, сведения о масштабах вторжения спецслужб в частную жизнь, о чем не так давно поведал миру Эдвард Сноуден! Разница в том, что раньше это делалось под предлогом борьбы с коммунистической угрозой, а теперь – во имя борьбы с международным терроризмом, исламистами или просто в ответ на новые геополитические вызовы. К тому же тогда речь шла о набиравшей силу державе, стремившейся достичь доминирования в мире. А сегодня мы имеем дело с состоявшейся супердержавой, лихорадочно пытающейся удержать доминирующие позиции и не допустить своего падения под натиском новых конкурентов или, как принято говорить, «новых центров силы».

Александр Борисов, доктор исторических наук, чрезвычайный и полномочный посланник

«Всю жизнь любил он рисовать войну…»

октября 30, 2015

28 ноября — день рождения выдающегося советского писателя-фронтовика Константина Симонова

Константин Михайлович Симонов (1915–1979)

Он и родился, когда шла Первая мировая война, в семье генерал-майора Михаила Симонова и урожденной княжны Оболенской. Отец пропал в революционной воронке, вынырнул на чужбине и о семье не позаботился. Любимый отчим Александр Иванишев тоже был офицером. И все, что написано Константином Симоновым, так или иначе связано с армией.

Возвращение к истории

Он входил в литературу отдельно от шумных сверстников. Не состоял ни в каких поэтических сообществах и сразу принялся писать не для богемной филологической публики, а для разношерстной аудитории, ловившей в его стихах сокровенные знаки времени.

Когда Симонов начал вовсю публиковаться, в стране не в первый (и не в последний) раз менялся идеологический климат. Вместо революционной атаки на старый мир главным стало «освоение классического наследия», в том числе возвращался интерес к славному прошлому России. Прежде историки «школы Покровского» в своем марксизме с неофитской резвостью превзошли самих основоположников: они и к стародавним временам подходили с мерками пролетарской правды. Даже Древняя Русь подчас представала у них в качестве тюрьмы народов, а патриотический позитив можно было добывать лишь в картинах революционной борьбы, которая не прекращалась с прихода на русские земли Рюрика. Однако в начале 1930-х эта позиция уже казалась вульгарной и близорукой даже советским идеологам. Тогда в массовый обиход вернулась историческая героика.

Советская пропагандистская машина сделала достоянием миллионов поэзию Александра Пушкина, музыку Михаила Глинки, наследие Александра Суворова, героические образы Александра Невского, Кузьмы Минина и Дмитрия Пожарского. Словом, страна обрела историю. Именно в этот момент громко заявил о себе молодой поэт с литературным именем Константин Симонов. Данное ему при рождении имя – Кирилл – его не устраивало: Симонов картавил и предпочел подыскать себе псевдоним без коварных раскатистых звуков.

Уже в первых его публикациях советская героика соседствовала со старорусской, защитников Отечества он воспевал заодно с борцами за мировую революцию. И выяснилось, что это совместимые материи. Так, в его поэме 1937 года «Ледовое побоище» переплетены события 1240–1242 годов с подвигами красногвардейцев в 1918-м. Давненько поэты с таким размахом не воспевали русских витязей:

Подняв мечи из русской стали,
Нагнув копейные древки,
Из леса с криком вылетали
Новогородские полки.
По льду летели с лязгом, с громом,
К мохнатым гривам наклонясь;
И первым на коне огромном
В немецкий строй врубился князь.
И, отступая перед князем,
Бросая копья и щиты,
С коней валились немцы наземь,
Воздев железные персты.

Это не просто звонкие стихи о далеком прошлом, это декларация. Борьба за историю шла в те годы не на шутку. Недавний вождь – Лев Троцкий – в изгнании саркастически комментировал новые веяния термидорианской Москвы: «Официальная идеология нынешнего Кремля апеллирует к подвигам князя Александра Невского, героизму армии Суворова-Рымникского или Кутузова-Смоленского, закрывая глаза на то, что этот «героизм» опирался на рабство и тьму народных масс и что именно по этой причине старая русская армия оказывалась победоносной только в борьбе против еще более отсталых азиатских народов или слабых и разлагающихся пограничных государств на Западе.

Great Patriotic War, 1943Военный корреспондент Константин Симонов выступает перед красноармейцами на передовой. 1943 год

УЖЕ В ПЕРВЫХ ЕГО ПОЭМАХ И СТИХОТВОРЕНИЯХ СОВЕТСКАЯ ГЕРОИКА СОСЕДСТВОВАЛА СО СТАРОРУССКОЙ, защитников Отечества Константин Симонов воспевал заодно с борцами за мировую революцию

При столкновении же с передовыми странами Европы доблестное царское воинство всегда оказывалось несостоятельным». Так рассуждал бывший наркомвоенмор, а для Симонова не существовало конфликта между революционностью и старой батальной героикой. Он безболезненно привил русский патриотизм к советской идее, и поэма «Ледовое побоище» завершается цитатой из «Интернационала».

Вполне в духе 1930-х!

«Нелепая любимая земля…»

Как работал Симонов с исторической фактурой? Вот в 1939 году, к примеру, его заинтересовал второстепенный эпизод Крымской войны – высадка англо-французского десанта на русском Дальнем Востоке.

Что защищать? Заржавленные пушки,
Две улицы то в лужах, то в пыли,
Косые гарнизонные избушки,
Клочок не нужной никому земли?

Симонов создает собирательный образ «далекой, но нашенской» крепости, которую защищает невзрачный хромой поручик. Великая держава и маленький человек, ее верный солдат – уже поэтическая драматургия! Поручик – это «винтик», скромный, но такой значимый для Отечества служака. Подчиняться британцам он не станет:

Дырявые, обветренные флаги
Над крышами шумят среди ветвей…
– Нет, я не подпишу твоей бумаги,
Так и скажи Виктории своей!

Англичан победили, но баллада заканчивается не на триумфальной ноте. За верность маленькому человеку не положено славы и государственной благодарности.

Отставка!
Он все ходил по крепости, бедняга,
Все медлил лезть на сходни корабля.
Холодная казенная бумага,
Нелепая любимая земля…

Симонов учился на стихах Николая Гумилева, Эдуарда Багрицкого, Николая Тихонова, как и других поэтов «гумилевско-киплинговского» мужественного направления. Наполнил гумилевскую схему опытом современной войны, которую постепенно познал до тонкостей. Ему не удалось прорваться в Испанию, хотя многие его читатели были уверены, что он сражался под Мадридом. Чеканный «Генерал» (1937) стал первым нашумевшим стихотворением Симонова, но написан он был по косвенным впечатлениям.

Константин Симонов читает свои стихи раненым бойцамКонстантин Симонов читает свои стихи раненым бойцам. Орловско-Курское направление. 1943 год

ВАЖНО, ЧТО СТИХИ СИМОНОВА НЕ ЗАПАЗДЫВАЛИ, ПОЯВЛЯЛИСЬ НЕ ПО СЛЕДАМ ПОБЕД, А В САМЫЕ ТРУДНЫЕ ДНИ ВОЙНЫ – как «Певец во стане русских воинов» Василия Жуковского в 1812 году

В 1939-м, когда Вторая мировая уже шла, а Великая Отечественная еще не началась, Симонов создает поэму «Далеко на Востоке» – о Халхин-Голе, о танкистах. На этот раз о сражениях он узнавал не по радиорепортажам: поэта направили в горящую Монголию. Это была его первая война.

Приходилось мокрыми тряпками затыкать кобуру нагана,
как детей,
пеленать крест-накрест орудийные стволы.
Но глаза –
их не забинтуешь,
они были красными до ожога,
хотелось их разодрать ногтями,
чтоб вынуть песок из-под век.
Он будет сыпаться долго-долго,
как в песочных часах.
В глазах его так много,
что можно,
высыпав весь,
сделать
песчаные берега для нескольких рек,
а всю воду выпить.
Или нет,
оставить немного на дне,
чтоб потом,
на обратном пути,
хоть горстку, глоточек…

Даже глазам больно читать – настолько подлинно удалось Симонову передать изнурительное напряжение танкового сражения. Молодецкое ухарство исчезло, он показал войну отталкивающую, проклятую. Долг солдата – пройти через круги ада во имя Родины и революции. «Революция! Наши дела озарены твоим светом» – такой клятвой завершается поэма 1939 года.

«И битвы верность русскую крепят…»

Симонов – один из самых плодовитых советских писателей. Поэт Константин Ваншенкин вспоминал: «Он физически не терпел недозагруженности. В Ташкенте ему и прозы было мало. Он регулярно писал очерки, щедро переводил. У него на все хватало сил. За всю жизнь он не нашел сил только для одного – приостановиться». А еще Симонов успевал и флиртовать с литературной властью, которая в те годы не была фикцией. Союз писателей слыл солидной и весьма значимой организацией, и борьба за влияние там разворачивалась острая.

Сам поэт шутил, когда расплачивался за друзей в ресторане: «У меня семь плохих пьес идут в семидесяти театрах Советского Союза!» При этом почти все его пьесы, стихи, романы, статьи, дневниковые и мемуарные записи хранят отзвуки артиллерии. Четыре военных года Симонов не давал себе передышки, работал с невиданным напряжением, чувствовал себя на передовой. Своими стихами и пьесами согревал души фронтовиков и тех, кто ждал их в голодном тылу. Страшные строки писал он в дни отступлений (это стихотворение, созданное в ноябре 1941-го, называется «Суровая годовщина»):

Ни жертвы, ни потери, ни страданья
Народную любовь не охладят –
Лишь укрепляют дружбу испытанья,
И битвы верность русскую крепят.

И вся страна знала симоновский призыв к борьбе с фашистами: «Сколько раз увидишь его, столько раз его и убей!» Важно, что эти стихи не запаздывали, появлялись не по следам побед, а в самые трудные дни войны – как «Певец во стане русских воинов» Василия Жуковского в 1812-м. У читателей возникало достоверное ощущение, что автор сражается рядом с ними. К тому же это была настоящая поэзия, а не газетная поденщина. Константин Ваншенкин заметил: «Кто-то сказал, что Твардовский – солдатский поэт, а Симонов – офицерский. Вероятно, в этом есть доля истины. У Симонова в стихах порой проступали черты даже гусарства. «Мы сегодня выпили, как дома, коньяку московский мой запас». Подумать только! У человека на войне московский запас коньяку!» А Симонов и был потомственным офицером, превратиться в Теркина он не мог.

Подполковник Константин Симонов. 1945 год

Однако фронт – это не только смертоубийство, даже у Гомера есть сцена прощания Гектора с Андромахой. В 1942-м вышел в свет самый откровенный поэтический сборник Симонова – «С тобой и без тебя», показавший, что и на войне продолжается диалог влюбленных – мужчины и женщины. Известна пуританская резолюция Сталина: «Эту книгу надо было издать в двух экземплярах: один – для нее, другой – для него». Ее имя тоже знала вся страна – Валентина Серова, та самая «Девушка с характером».

Ты говорила мне «люблю»,
Но это по ночам, сквозь зубы.
А утром горькое «терплю»
Едва удерживали губы.

И это тоже фронтовые стихи. Сражались-то не только «за Родину, за Сталина», но и за любовь. Памятником любви и ожиданию стало главное фронтовое стихотворение, написанное Симоновым уже осенью 1941-го и опубликованное в «Правде» 14 января 1942-го.

«Жди меня»

Симонов – признанный честолюбец. Но, как ни странно, он не слишком усердно занимался своей поэтической славой – пресытился ею в 1940-е, когда сделался настоящим кумиром. Слыть таковым в те времена было не совсем комфортно: перед лицом главного кумира требовалось демонстрировать скромность. И Симонов вел себя в соответствии с воинским званием: все-таки полковник (это звание поэт получил уже по окончании войны) – не генералиссимус.

Сегодня Симонова не принято считать поэтом первой величины. Пожалуй, его поэзию недооценивают. Писал он хоть и «от случая до другого случая», но изобретательно, страстно и мудро. А от главных его стихов просто перехватывает дыхание.

Фронтовые журналисты, 1942 годБоевые товарищи – фронтовые корреспонденты (слева направо): Оскар Курганов (газета «Правда»), Константин Симонов («Красная звезда»), Евгений Кригер и Павел Трошкин («Известия»). 1942 год

Несколько лет назад кто-то запустил провокацию, одну из многих в интернете, что будто бы стихотворение «Жди меня» – плагиат. Да какую историю придумали! Видите ли, незадолго до гибели Николай Гумилев написал такие стихи:

Жди меня. Я не вернусь.
Это выше сил.
Если ранее не смог,
Значит – не любил.
Но скажи, зачем тогда,
Уж который год,
Я Всевышнего прошу,
Чтоб тебя берег.
Ждешь меня? Я не вернусь,
Не смогу. Прости,
Что стояла только грусть
На моем пути…

И так далее. Мотив узнаваемый. И вот какое «расследование»: в архиве Анны Ахматовой якобы хранилась эта рукопись Гумилева, которую она решила передать Симонову, чтобы влиятельный советский литератор возродил память о расстрелянном поэте. Ну а Симонов гумилевские стихи спрятал под сукно и вскоре опубликовал свои «желтые дожди». Интернет-мыслитель добавляет: именно поэтому Симонов всегда препятствовал реабилитации Гумилева. Такой получился бразильский сериал про украденного ребенка и коварного дона Кирилла-Константина. Негодования в адрес «проклятых большевиков», которые украли все – от атомной бомбы до Буратино, каждый здесь может добавить по вкусу. Надо ли говорить, что все это, конечно же, мистификация, что вариации на тему всенародно известного стихотворения появились уже после войны, а Гумилева сюда приплели для пущей сенсационности?..

«Жди меня» – это одно из необходимых стихотворений на все времена. Разлуки фронтовых лет – явление настолько значительное, что остаться без поэтической формулы оно не могло. Эти стихи как ниточка, за которую ухватились тысячи людей. «Если б не написал я, написал бы кто-то другой», – признавал сам Симонов. Стихотворение стало хрестоматийным, стало событием в истории, хотя автор здесь не припудривал, не облагораживал чувства, не стреноживал заклинательную энергию. Многие отмечали, что Симонов оказался несправедлив по отношению к матерям – уж кто умеет ждать, так это они, а тут: «Пусть поверят сын и мать в то, что нет меня». Но именно так больнее…

У этого стихотворения уникальная судьба. Первоклассные композиторы, целая дюжина – от Матвея Блантера до Кирилла Молчанова, благоговейно положили на музыку эти стихи. Пели «Жди меня» – на все вкусы – Леонид Утесов, Георгий Виноградов, Юрий Гуляев, Людмила Зыкина, Тамара Синявская… Но самое сильное впечатление производило чтение Симонова – вот выходит он, седовласый, похудевший, картавый, и негромко начинает: «Жди меня, и я вернусь…» Эти стихи не поддаются песне, сила лирического монолога преодолевает любой мотив.

Заправским песенником Симонов не стал, хотя довелось ему вместе с Матвеем Блантером поучаствовать в создании полноценного шедевра, который до сих пор исполняют и «народники», и эстрадники, и рок-музыканты. И всякий раз «Старая солдатская» вышибает слезу с первой же фразы – «Как служил солдат»…

– Не жена твоя
Я законная,
А я дочь твоя,
Дочь сиротская.
А жена твоя
Пятый год лежит
Во сырой земле
Под березонькой.

Тут произошло слияние стихов с лаконичным благородством музыки Блантера. Удивительно, что эта утонченная и взволнованная стилизация написана в боевом 1943-м.

Конформист

За восемь лет – с 1942 по 1950 год – Симонов получил шесть Сталинских премий. Никого из писателей не награждали щедрее. Он – один из немногих «инженеров человеческих душ», которых вся страна знала в лицо. Внешний вид тоже имел значение: поэт избегал художественной крикливости в одежде, но все ладно сидевшие на нем костюмы и диковинные по тем временам свитера казались (да, несомненно, и были) изысканными. Он не столько подстраивался под конъюнктуру, сколько предугадывал ее. Сын княжны, получив пролетарское причастие (юношей он окончил ФЗУ и даже поработал токарем), пройдя через аудитории Литинститута и дорогами войны, все-таки стал вельможей. В 1942-м Симонов вступает в партию, а через десять лет его избирают кандидатом в члены ЦК – еще сталинского. И все это пришло к нему в молодости: в 1952-м ему исполнилось всего 37.

Александр Столпер и Константин СимоновРежиссер Александр Столпер и автор сценария Константин Симонов (сидят) на съемках фильма «Возмездие» по мотивам романа писателя «Солдатами не рождаются». 1967 год

Здесь дело, безусловно, не только в том, что он удачно вписался в сталинские представления об актуальной литературе. Симонов работал не покладая рук. Книга за книгой, награда за наградой – литературная экспансия, поступь завоевателя. Даже многочисленные «общественные нагрузки» не мешали ему выдавать на-гора пьесы, сценарии, стихи…

К тому же Симонов оказался способным политиком. Однажды в Америке его спросили, читал ли он книгу Троцкого о Сталине. «Я сказал, что нет, не испытываю такого желания, потому что книги подобного сорта меня не интересуют, – писал поэт в книге воспоминаний. – Тогда меня спросили, что я подразумеваю под «книгами подобного сорта». Я ответил, что это те неспортивные книги, в которых человек, получивший нокаут и проигравший матч на первенство, начинает подробно описывать, как именно он его проиграл, и жалуется на происшедшее с ним». Остроумный ответ добавил Симонову вистов: власть ценила находчивых.
И вот он уже среди немногих приближенных, кому Сталин приоткрывает свою идеологическую лабораторию. Идет борьба с «низкопоклонством перед Западом». Поэт законспектировал своеобразную установочную лекцию вождя, которую также приводит в своей книге:

– Это тема нашего советского патриотизма. Если взять нашу среднюю интеллигенцию, научную интеллигенцию, профессоров, врачей, – сказал Сталин, строя фразы с той особенной, присущей ему интонацией, которую я так отчетливо запомнил, что, по-моему, мог бы буквально ее воспроизвести, – у них недостаточно воспитано чувство советского патриотизма. У них неоправданное преклонение перед заграничной культурой. Все чувствуют себя еще несовершеннолетними, не стопроцентными, привыкли считать себя на положении вечных учеников. Это традиция отсталая, она идет от Петра. У Петра были хорошие мысли, но вскоре налезло слишком много немцев, это был период преклонения перед немцами. <...> Сначала немцы, потом французы, было преклонение перед иностранцами, – сказал Сталин и вдруг, лукаво прищурясь, чуть слышной скороговоркой прорифмовал: – засранцами, – усмехнулся и снова стал серьезным.

– Простой крестьянин не пойдет из-за пустяков кланяться, не станет ломать шапку, а вот у таких людей не хватает достоинства, патриотизма, понимания той роли, которую играет Россия. <...> Надо бороться с духом самоуничижения у многих наших интеллигентов.

Константин Симонов (первый справа) на Всемирном конгрессе миролюбивых сил. Москва. 1973 год

Этой установке Симонов следовал при работе над пьесой «Чужая тень». Перегибы, которые возникнут в «борьбе с космополитизмом», насторожат поэта, а возможно, даже и Сталина. Но тогдашняя – назойливая! – прививка патриотизма помогает нам до сих пор.

Рыцарь советской политкорректности

Хорошо знавший войну, Симонов в мирной административной жизни не принимал разделения на своих и чужих, не превращал литературную действительность в баррикадное противостояние. Если речь шла о «борьбе миров», о холодной войне, он не задумываясь называл свой сборник стихов безапелляционно – «Друзья и враги» (1948). Там было все ясно. Но писатель понимал, что во внутренней политике нельзя быть максималистом, и он лавировал, слегка поворачивая штурвал то влево, то вправо.

Кто-то скажет презрительно: «И нашим и вашим». А он искал золотую середину, искал истину в доводах противоположных сторон, взвешивал аргументы. Неистовые ревнители, перехватывая инициативу, всегда норовят перевести любую дискуссию в заливистый лай, когда уже не слышно оппонента, да и собственные мысли неважны. Агрессия пьянит, она заразительна. Так было, когда травили космополитов, а потом – когда проклинали «культ личности» и «наследников Сталина». Симонов не рубил сплеча, осторожничал, избегал крайностей. Его публицистическая повадка – сплошные оговорки, рассуждает ли он о Булгакове или о первых неделях войны. Ему несвойственна железобетонная убежденность в истинности своих умозаключений, Симонов стремился разобраться в противоположных подходах.

«ЧЕЛОВЕК, ЗАСЛУЖИВАЮЩИЙ ТОГО, ЧТОБЫ НАЗЫВАТЬСЯ ЧЕЛОВЕКОМ, НЕ ВПРАВЕ РАДОВАТЬСЯ ЧИСЛУ ТАК НАЗЫВАЕМЫХ «ЧУЖИХ» МОГИЛ ИЛИ «ЧУЖИХ» ВДОВ. Все слезы на земле – человеческие слезы», – писал Симонов

Он был рыцарем советской политкорректности. Ставил себя в рамки самоограничения во имя гражданского мира, сдерживался в публицистике, не допускал необдуманных призывов. Конформизм? Наверное. Но не всем же быть разрушителями. С позиций нынешнего дня видно, что он пытался осаживать радикалов, однако в итоге нажил себе недоброжелателей во всех группировках интеллигенции. Писатель аккуратно противодействовал ортодоксам, сторонникам закручивания гаек, но иногда и сам выступал в роли «карателя». Его порой представляют «жертвой системы», говорят, что он променял талант на номенклатурный паек, – только что-то здесь явно не сходится. Диссидентов в литературе пруд пруди, а такие стихи, как «Жди меня», «Поручик», «Сын артиллериста», «Ты помнишь, Алеша, дороги Смоленщины…», «Не сердитесь – к лучшему…», – они на вес червонного золота, они в другом измерении.

Симонов очень хорошо знал границы дозволенного и не покушался на них не только из карьерных соображений и уж точно не по трусости. Он придерживал себя ради чего-то более важного, чем безоглядное самовыражение. Поэтому его ужасало, когда Александр Солженицын в романе «В круге первом» с инквизиторским фанатизмом бил сразу по нескольким общепризнанным святыням, по основам основ. Ведь это удар по самосознанию огромной страны, в перспективе – гражданская война. Следует сдерживать себя, полагал Симонов, просчитывать, «как слово наше отзовется». Правда, писать стихи с такими осмотрительными принципами трудновато.

Последние залпы

В 1969 году Симонов отправился на остров Даманский – и это было не столько партийное поручение, сколько собственное решение писателя. Там, снова «далеко на Востоке», едва не началась большая война. Cоветский Союз в том столкновении продемонстрировал армейское превосходство, да и в пропагандистской войне с маоистами выглядел предпочтительнее. Однако сам факт вооруженного конфликта с Китайской Народной Республикой вызывал острую тревогу. Ведь еще недавно вся страна пела «Москва – Пекин, идут, идут вперед народы» и Симонов писал о китайцах как о братьях по оружию, как о союзниках в холодной войне…

«И человек, заслуживающий того, чтобы называться человеком, не вправе радоваться числу так называемых «чужих» могил или «чужих» вдов. В конце концов – на земле нет ни чужих могил, ни чужих вдов, ни чужих слез. Все слезы на земле – человеческие слезы» – так закончил Симонов свои «Мысли вслух» с реки Уссури, опубликованные в «Правде». Потом – Вьетнам. Он опять там, где разрываются бомбы.

В середине 1970-х Симонов вновь становится вельможей: его избирают в ЦРК КПСС, он получает Ленинскую премию и звезду Героя Соцтруда.

В те годы правду о Великой Отечественной припудривали, это печалило Симонова, и все-таки он на всю страну рассказывал о войне – книгами, стихами, телефильмами. Стихи, конечно, важнее любой казенной бумаги, но Симонов, используя свое положение, всегда помогал людям, содействовал просвещению и восстановлению справедливости. Так, в 1953-м именно он организовал перевод на русский язык «Моабитской тетради» Мусы Джалиля – татарского поэта, казненного в фашистской тюрьме. До этой публикации Джалиля считали предателем Родины, врагом народа, а благодаря Симонову герою было возвращено честное имя. Посмертно Муса Джалиль получил и Ленинскую премию, и звезду Героя и стал одним из символов советского мужества, классиком татарской литературы.

Среди десятка общественных обязанностей Симонова было также руководство Комиссией по литературному наследию Михаила Булгакова. И в 1966-м именно он добился издания романа «Мастер и Маргарита», который для многих читателей стал главной книгой ХХ века. В том, что в 1964 году праздник Победы был объявлен красным днем календаря, тоже немалая заслуга автора «Живых и мертвых». «Всю жизнь любил он рисовать войну…» И ушел он как солдат. Ему готовили похороны на высшем уровне, с залпами и могилой в Кремлевской стене, но Симонов оставил на этот счет иное распоряжение: прах военкора развеяли над Буйничским полем под Могилевом. Там его крестила война в июле 1941-го.

Арсений Замостьянов

Что прочитать и что увидеть

октября 30, 2015

ЧЕРНЯХОВСКИЙ

ЧЕРНЯХОВСКИЙ
Великанов Н.Т.
М.: Молодая гвардия, 2015

В серии «Жизнь замечательных людей» издательство «Молодая гвардия» выпустило биографию генерала армии, дважды Героя Советского Союза Ивана Даниловича Черняховского. Самый молодой генерал Красной армии, самый молодой командующий фронтом, один из самых перспективных военачальников эпохи Великой Отечественной войны – можно лишь гадать, сколько всего он мог бы совершить, если бы не трагическая гибель в феврале 1945 года.

Книга появилась на свет совсем не в торжественных обстоятельствах. В сентябре этого года власти Польши демонтировали памятник Черняховскому, установленный неподалеку от места, где он получил смертельное ранение, на окраине города Пененжно. Польский Совет охраны памяти борьбы и мученичества объяснил это тем, что, дескать, «существование этого монумента является несовместимым с польскими национальными интересами». В качестве «вины» генерала рассматривается конфликт советского командования с Армией Крайовой, подчинявшейся правительству Польши в изгнании и настроенной антикоммунистически. Протест МИД России против демонтажа памятника услышан не был, и тем актуальнее становится новое биографическое исследование, позволяющее самостоятельно сделать выводы о роли Ивана Черняховского не только в отечественной, но и в мировой истории.

Автор – писатель, военный журналист Николай Великанов. Основываясь на архивных документах и свидетельствах современников, используя аналитические материалы профессиональных историков, он по крупицам воссоздает образ генерала Черняховского, рассматривает целый ряд «белых пятен», старается исправить неточности и ошибки, имевшие место в более ранних трудах об Иване Даниловиче. Николай Великанов знакомит читателя с несколькими точками зрения и версиями, предоставляя возможность выбрать наиболее заслуживающие доверия. Так, например, информацию об обстоятельствах рождения Ивана Даниловича и первых годах его жизни он приводит из различных источников: официальных справочников, воспоминаний родных и близких, исторических монографий и даже альтернативных источников. Автор достаточно подробно рассказывает не только о результатах своей исследовательской работы, обнаруженных фактах, но и непосредственно о процессе поиска этих фактов, раскрывает ход своих рассуждений и структуру логических связей. Тем интереснее такое издание – не просто «гладкое» повествование, а попытка продвинуться вперед в изучении биографии великого военного деятеля.

В 1992 году прах Черняховского, похороненного в Вильнюсе, был перевезен из Литвы в Россию и вновь упокоен на Новодевичьем кладбище в Москве. Схожая судьба постигла и памятник генералу из того же города: его принял у себя Воронеж. Надо сказать, что в России оказалось немало городов, которые претендовали на обретение монумента, демонтированного в этом году в Польше: это и Великий Новгород, и Курск (армия Черняховского сыграла решающую роль в его освобождении), и, конечно, город Черняховск (бывший Инстербург) в Калининградской области, названный в честь генерала. Пусть же книга Николая Великанова станет данью уважения не только к личности военачальника и его деятельности, но и к памяти о нем.

ПРЕЗИДИУМ ЦК КПСС. 1954–1964

Черновые протокольные записи заседаний. Стенограммы. Постановления. В 3 тт. / Гл. ред. А.А. Фурсенко. 2-е изд., испр. и доп.
М.: Политическая энциклопедия, 2015

Трехтомное издание документов 1954–1964 годов беспрецедентно по своим масштабам. Многие из документов перед публикацией были рассекречены. Наряду с постановлениями ЦК КПСС, имевшими гриф «Совершенно секретно», опубликованы черновые протокольные записи и стенограммы заседаний Президиума ЦК. Для понимания того, как готовились постановления, важны инициативные записки министерств, ведомств, отделов ЦК.

Все эти материалы – ценный исторический источник, позволяющий увидеть, как вырабатывались решения высшим властным партийно-государственным органом СССР в то время, когда во главе страны стоял Н.С. Хрущев.

«На службе у российских вёрст…» – к 150-летию ОБРАЗОВАНИЯ Министерства путей сообщения

150
15 октября – 18 декабря

Выставочный зал федеральных государственных архивов
Санкт-Петербург, Заневский проспект, 36

На экспозиции, посвященной 150-летию Министерства путей сообщения (образовано указом императора Александра II 15 июня 1865 года), выставлено более 250 редких документов из фондов различных государственных учреждений. Здесь широко представлены материалы, освещающие строительство Царскосельской, Николаевской, Московско-Брестской, Забайкальской, Китайско-Восточной (КВЖД) и других железных дорог Российской империи.

На выставке можно ознакомиться и с документами о деятельности П.А. Клейнмихеля, П.П. Мельникова, К.Н. Посьета, С.Ю. Витте. Все они в разное время возглавляли МПС. Наконец, экспонируются также формулярные списки, дипломы, фотографии, служебные документы, письма и дневники служащих ведомства.

ПЕТР III

ПрТР III ЕЂ®б••Ґ† О.И.

Елисеева О.И.
М.: Молодая гвардия, 2015

Одному из самых несчастливых русских монархов в последние годы везет на биографии. Так, всего несколько лет назад в серии «ЖЗЛ» вышла книга Александра Мыльникова, и вот в той же серии вновь выходит жизнеописание Петра Федоровича, во многом полемичное по отношению к мыльниковскому.

В новой книге император предстает перед нами как человек, не сумевший выбрать верную тактику в семейной жизни, которая у людей его ранга неотделима от политики. Но главной причиной того дворцового переворота автор считает «неумеренное пруссачество» Петра, надевшего русский мундир лишь тогда, когда пришли панические известия о гвардейском мятеже. Финальный вывод документального повествования таков: «Петр III соединял большинство дурных семейных качеств при крайне скудном запасе добрых».

На земле грифона. Античная археология Эрмитажа в Крыму

r6qvCPziV2w
24 октября – 24 января 2016 года

Государственный Эрмитаж, Сени Нового Эрмитажа
Санкт-Петербург, Дворцовая площадь, 2

Крымская земля продолжает удивлять все новыми находками. Экспозиция знакомит посетителей с результатами труда археологов последних лет: на выставке представлены предметы из раскопок экспедиций Государственного Эрмитажа, хранящиеся в коллекции Восточно-Крымского историко-культурного музея-заповедника. Здесь можно увидеть и крупные рельефные плиты, и архитрав с греческой надписью, и бронзовые предметы скифской узды.

Античная комплексная экспедиция, исследующая затонувшее городище Акра, представлена в экспозиции керамическими сосудами и фрагментами терракотовых фигур. Среди находок Мирмекийской экспедиции – часть крупнейшего в мире клада монет Кизика, а также ранние монеты Пантикапея.

Образы русских святых в собрании Исторического музея

1 (1)

М.: Государственный исторический музей, 2015

Общественный и научный интерес к русской иконописи продолжает повышаться. Для знатоков и ценителей данной тематики Исторический музей приготовил особый подарок – книгу, составленную кандидатом искусствоведения, заведующей отделом древнерусского искусства ГИМ Людмилой Тарасенко. Новейшее издание предлагает читателям подробное знакомство с одной из наиболее интересных коллекций фонда древнерусской живописи музея.

Ђ•

В книге представлены репродукции более 100 икон с изображениями русских святых XIV – начала XX века, среди которых есть подлинные художественные шедевры и иконографические раритеты. Уникальность издания в том, что многие из них публикуются впервые.

Сергий и Елизавета. На службе Отечеству

75

2 ноября – 22 февраля 2016 года

Государственный исторический музей
Москва, Красная площадь, 1

Подходит к концу юбилейный год, связанный с двумя памятными годовщинами – 150-летием со дня рождения великой княгини Елизаветы Федоровны и 110-летием трагической гибели великого князя Сергея Александровича. Их жизни, деятельности и наследию было посвящено немало выставок, концертов, лекций и других культурных мероприятий. Своеобразным завершающим аккордом стала новая экспозиция в Государственном историческом музее «Сергий и Елизавета».

Выставка проводится Министерством культуры Российской Федерации по инициативе Елисаветинско-Сергиевского просветительского общества, при участии государственных музеев и архивов России, церковных музеев и частных коллекционеров, при содействии Министерства иностранных дел, в сотрудничестве с Русской православной церковью и Иерусалимским патриархатом. Роль последнего здесь немаловажна: великий князь Сергей Александрович был учредителем и многолетним главой Императорского православного палестинского общества, а после убийства князя дело продолжила великая княгиня Елизавета Федоровна. Их трудами Общество смогло организовать стройную и удобную систему паломничества на Святую землю для подданных Российской империи: вводились дешевые тарифы на железнодорожные билеты, были построены подворья для приема желающих прикоснуться к христианским святыням Палестины – Сергиевское, Вениаминовское, Александровское, Николаевское и многие другие. Общество вело также активную просветительскую деятельность, издавая научные труды, посвященные духовному и культурному наследию Святой земли. Уникальные экспонаты выставки – иконы преподобного Сергия Радонежского и праведной Елисаветы из храма Георгия Победоносца в Кане Галилейской, а также реликвии из монастыря святой равноапостольной Марии Магдалины в Гефсимании – вкладные иконы царской семьи и ковер, специально вышитый для обители великой княгиней Елизаветой Федоровной в 1888 году.

Особой темой, отраженной в экспозиции, стал период трудов великого князя Сергея Александровича на посту московского генерал-губернатора. Он возглавлял губернию на протяжении 14 лет и за это время многое сделал для благоустройства Первопрестольной и украшения ее облика. Именно в годы его правления развернулся строительный бум, значительно изменивший облик города: в Москве появилось много общественных зданий, ставших позднее символами эпохи. Открылись новые учебные заведения, были созданы научные общества и организации. В качестве генерал-губернатора великий князь Сергей Александрович развернул широкую деятельность, направленную на возвращение Москве исторического значения, превращение ее в национальный центр культуры, оплот правопорядка и образец духовно-нравственных устоев.

Разумеется, нельзя не вспомнить и о благотворительной деятельности великого князя и великой княгини: именно Елизавета Федоровна стала инициатором учреждения при московских православных приходах Елисаветинских комитетов (в честь святой праведной Елисаветы), которые были призваны объединить усилия состоятельных прихожан для помощи нуждающимся детям, сиротам, престарелым, инвалидам. Ее покровительство получили первые московские общины сестер милосердия, например Иверская, созданная при Российском обществе Красного Креста. В эпоху генерал-губернаторства великого князя Сергея Александровича московское меценатство совершило настоящий прорыв: в городе были построены сотни благотворительных учреждений – как крупных, так и небольших. И конечно, москвичи хорошо знакомы с Марфо-Мариинской обителью милосердия, деятельность которой в наши дни возрождена и соответствует заветам, оставленным великой княгиней.

Выставка представляет около 500 исторических реликвий: предметы, бывшие в личном пользовании великокняжеской четы, их дары в музеи Москвы и вклады в церкви Святой земли, документы, фотографии, произведения изобразительного искусства (живопись, скульптура, плакат). Экспозиция будет интересна всем, кто желает узнать больше о великом князе и великой княгине, об их верной службе Отечеству и всему миру.

Подготовили Никита Брусиловский, Олег Назаров, Арсений Замостьянов

За что мы воюем в Сирии?

октября 30, 2015

Россия сражается против террористов, которые несут угрозу нашим национальным интересам.

–ü—Ä–µ–¥—Å–µ–¥–∞—Ç–µ–ª—å –ö–ù–† –°–∏ –¶–∑–∏–Ω—å–ø–∏–Ω –≤—ã—Å—Ç—É–ø–∏–ª —Å –ª–µ–∫—Ü–∏–µ–π –≤ –ú–ì–ò–ú–û

Гражданская война в Сирии продолжается уже более четырех лет. За эти годы произошло серьезное ослабление сирийского государства, причем едва ли не решающую роль в этом процессе сыграла целенаправленная поддержка антиасадовской оппозиции со стороны США и их союзников. Результатом действий этой коалиции явилось опасное усиление различных радикальных исламистских группировок, лидирующие позиции среди которых прочно заняло так называемое Исламское государство (ИГ). Эта нарождающаяся империя джихада реально угрожает не только мусульманским государствам, но и народам многих других стран, в том числе европейских.

Джихадисты, используя возникающие вакуумы власти, насаждают хаос на Ближнем Востоке и за его пределами и готовят тем самым почву для достижения своей конечной цели – «воссоздания», как декларируется, могущественного теократического государства, а именно средневекового халифата периода победоносных мусульманских завоеваний VII–IX веков, занимавшего пространство практически от Испании до Индии. В настоящее время на стороне ИГ воюют от 5 тыс. до 7 тыс. выходцев из России и других стран СНГ.

Мы видим, что драматические процессы, происходящие на территориях Ближнего Востока и Северной Африки, несут угрозу российским национальным интересам. Джихадисты не скрывают, что Россия является одним из главных объектов их возможной экспансии в будущем. Трагические уроки чеченской войны не забыты нами, и мы не хотим повторения подобных событий. С другой стороны, мы констатируем попытки если не полностью вытеснить Россию с ближневосточного политического и экономического поля, то, во всяком случае, существенно ослабить позиции нашей страны в регионе. Для нас это неприемлемо. Наконец, в Сирии Россия защищает не режим Асада, а существующий международный порядок, основанный на принципах международного права, и если с ним будет покончено, мир действительно погрузится в хаос, где доминирует только право силы.

Именно поэтому наша страна откликнулась на просьбу сирийского руководства о помощи – в полном соответствии с нормами международного права, в чем состоит принципиальное отличие наших действий от акций возглавляемой США коалиции. Операция российских Военно-космических сил в Сирии имеет строго заданные рамки: удары наносятся исключительно по террористам, а время ее проведения ограничено сроком осуществления сирийской армией наступательных действий.

Вмешательство России позволило переломить ситуацию в Сирии, которая до этого постоянно ухудшалась, вплотную подойдя к «красной черте» гуманитарной катастрофы. Поддерживаемые российскими ВВС сирийские правительственные войска перешли в наступление и стали освобождать захваченные террористами территории. Джихадистам был нанесен ощутимый урон, они начали отступать, причем в отдельных местах в их рядах возникла настоящая паника.

Первоначальная реакция США и других членов НАТО, а также большинства аравийских монархий на российские действия была крайне негативной. Однако последовавшее ослабление позиций ИГ заметно снизило градус антироссийских страстей. Так, по последним данным, 70% британцев (что показательно) выступают за продолжение российских авиаударов по позициям ИГ в Сирии. Тем не менее говорить о создании широкого антитеррористического фронта пока рано. Американцы отказываются сделать даже первый шаг – начать переговоры между военными ведомствами для координации антиигиловских операций. Однако, как справедливо заметил недавно наш министр иностранных дел Сергей Лавров, вода камень точит: в конце концов мир поймет, что только солидарные действия способны привести к прогрессу в решении сложнейших проблем современности.

Освобождение захваченных джихадистами районов Сирии и восстановление там законной власти – это только начало пути к миру и стабильности в регионе. Чтобы покончить с ИГ, необходимо прилагать систематические усилия к воссозданию центральной власти в Ираке, Ливии, а также предпринимать шаги к ликвидации ответвлений ИГ в Северной Африке и, что особенно важно, создать заслон против проникновения террористов из Афганистана в Центральную Азию и дальше на север. Борьба с ИГ должна предусматривать сочетание политических, военных, экономических и социальных мер. Ее необходимо координировать в международном плане.

Предоставление российской военной помощи Сирии еще раз напомнило мировому сообществу, что наша страна – держава особого типа, на протяжении веков выполняющая историческую миссию защиты многих стран мира от иноземного порабощения, сумевшая обеспечить на своей земле братское сосуществование десятков наций и национальностей, а также уважительное соседство различных религиозных конфессий.

Анатолий Торкунов, академик РАН, ректор МГИМО МИД РФ