Archives

Феномен премьера

мая 30, 2017

Среди замечательной плеяды государственных деятелей России имя Петра Столыпина занимает особое место. Это был один из самых эффективных, волевых и стратегически мыслящих чиновников дореволюционной России. Пожалуй, только такой человек мог бы оградить Российскую империю от надвигающейся революции.
 

Имя Столыпина давно стало символом масштабной программы преобразований, развернувшейся в России между двумя революциями. Собственно, сама эта программа, стартовавшая на гребне Первой русской революции, и призвана была предотвратить возникновение нового революционного взрыва.

Но этому не суждено было сбыться. Поступательное движение страны насильственно прервалось в феврале 1917 года. Петра Столыпина к этому времени давно уже не было на свете, и вряд ли имеет смысл гадать о том, что было бы, проживи он чуть дольше…

«Паралитики власти слабо, нерешительно, как-то нехотя борются с эпилептиками революции» – так описывал ситуацию начала века министр юстиции Иван Щегловитов, пришедший на работу в правительство одновременно со Столыпиным. Ключевое определение в этом горьком диагнозе – «паралитики власти». Действительно, долгое время правительство, власть в целом демонстрировали даже не столько мягкотелость, сколько паралич воли, отсутствие понимания того, что делать в условиях разрастающегося кризиса. Столыпин и его команда попытались в корне изменить ситуацию.

Государственный человек

Революционный 1906 год стал «звездным часом» Столыпина: 26 апреля (9 мая) он был назначен министром внутренних дел, а уже 8 (21) июля получил должность председателя Совета министров.

Николай II, принявший эти решения, более всего, очевидно, был впечатлен успехами Столыпина на посту саратовского губернатора. За три года губернаторства тот в самом деле преуспел в подавлении крестьянских выступлений на подведомственной ему территории. Он не просто показал себя жестким руководителем – Столыпин проявил при этом незаурядное личное мужество. Император надеялся, что и в масштабах необъятной, растревоженной как улей страны такой человек сможет совладать с революционной стихией.

Это был более чем удачный эксперимент власти: человек, которого приглашали для решения вполне конкретной политической задачи, человек, которого мы сегодня, вероятнее всего, назвали бы «силовиком-технократом», человеком-функцией, на поверку оказался ясно мыслящим идеологом, предложившим полномасштабную программу преобразования страны.

Надо сказать, что к моменту вступления в должность премьера у Столыпина уже сложилась четкая система политических взглядов. С его точки зрения, государство являлось высшей ценностью, а самодержавная монархия – «олицетворительницей идей», «драгоценнейшим достоянием Русского государства», оптимальной формой сильной власти для проведения масштабных реформ.

Знание русской истории подсказывало Столыпину: все сколько-нибудь существенные изменения в жизни России всегда происходили сверху, по инициативе власти. В этом отношении его взгляды на самодержавие мало чем отличались от точки зрения Николая Карамзина, Михаила Сперанского, Сергея Уварова и других консерваторов, чья интеллектуальная эволюция начиналась с увлечения либеральными идеями. Вслед за этими яркими политическими мыслителями XIX века он был убежден: «Отечество наше должно превратиться в государство правовое». Но монарху при этом отводилась отнюдь не декоративная роль.

Контрреволюционер по призванию

Первоочередной мерой, которую должен был осуществить Столыпин, являлось подавление революции. Заняв пост министра внутренних дел, он развернул беспощадную борьбу с революционным террором, охватившим империю. Только в 1905–1909 годах, по некоторым данным, был убит 2691 человек и ранено 3222 человека. Значительную часть жертв революционеров составляли городовые, чиновники, военные, то есть люди, служившие государству. В стране почти ежедневно случались политические убийства и «экспроприации». Начались военные бунты, предпринимались попытки организации всеобщей забастовки, в Польше отмечались массовые нападения на русских солдат и полицейских. Кроме того, горели тысячи дворянских усадеб, счет крестьянским волнениям, приводившим к убийствам и поджогам, шел на десятки тысяч. Страна – без преувеличения – стояла на пороге новой пугачевщины.

Террористические акты стали массовым явлением в России начала ХХ века

19 августа (1 сентября) 1906 года, через неделю после неудавшегося покушения на Столыпина, когда взрыв его дачи на Аптекарском острове унес жизнь 27 человек, были введены военно-полевые суды. В их состав входили только офицеры, которые рассматривали дела по очевидным проявлениям террористической деятельности в течение одних-двух суток, после чего приговор приводился в исполнение незамедлительно. Всего за 1906–1909 годы было казнено около 3 тыс. человек, обвиненных в подготовке и осуществлении терактов, – примерно столько же, сколько погибло от рук террористов за этот период.

Учреждение военно-полевых судов стало тяжелым испытанием для Столыпина и всей к тому времени уже изрядно пропитанной гуманистическими представлениями имперской государственной машины в целом. Но премьер-министр надеялся, что «Россия сумеет отличить кровь на руках палачей от крови на руках добросовестных врачей». Наведение порядка было необходимым условием для проведения масштабных реформ. И чрезвычайные меры для вывода страны из смуты дали результат: волна насилия была сбита. При этом Столыпин подчеркивал, что такие меры могут иметь только временный характер. Нужна была эффективная работа по расширению социальной базы власти. В итоге, как потом писал известный думский деятель начала века Василий Шульгин, Столыпин, «как мощный волнорез, двуединой системой казней и либеральных реформ разделил мятущуюся стихию [революции] на два потока».

Дуэль с либералами

Введение военно-полевых судов создало Столыпину вполне определенную репутацию в оппозиционных кругах, которая с этих пор, что называется, шла впереди него. Кадет Федор Родичев с думской трибуны обозвал виселицы, на которых казнили приговоренных военно-полевыми судами, «столыпинскими галстуками», за что был вызван на дуэль оскорбленным премьером. И хотя от дуэли Родичев отказался, принеся Столыпину извинения, благодаря набравшей внушительный общественный вес «прогрессивной печати» эта метафора прочно вошла в политический лексикон.

Федор Родичев (1854–1933) – кадет, член Государственной Думы

Впрочем, практически сразу после открытия Думы второго созыва стало понятно, что депутаты не намерены сотрудничать с правительством. 6 (19) марта 1907 года Столыпин выступил перед Думой с программной речью. Он говорил о необходимости грандиозных перемен, выдвигал ряд инициатив, которые были созвучны идеям либеральных партий (расширение прав рабочих, обеспечение веротерпимости и свободы совести, проведение судебной реформы, реформы местного самоуправления и др.), но услышан так и не был.

С крайне левыми – эсерами и социал-демократами – все было понятно: для них Столыпин был «виновен» уже в том, что верой и правдой служил царской власти. Но и либеральная оппозиция, преобладавшая в парламенте и всерьез уверовавшая в возможность на волне революции взять власть в свои руки, предпочла не сотрудничать с премьером. Она требовала лишь отмены законов, которые, с точки зрения Столыпина, были совершенно необходимы для успокоения страны.

Но Столыпин был непоколебим. «Не запугаете!» – закончил он свое выступление в тот день, когда был подвергнут самой настоящей обструкции со стороны думцев. В дальнейшем он предпринял еще несколько попыток найти общий язык с депутатами. На заседании Думы 10 (23) мая 1907 года премьер произнес ставшую впоследствии знаменитой фразу: «Им нужны великие потрясения, нам нужна великая Россия».

Однако призыв к сотрудничеству вновь не был услышан. 3 (16) июня 1907 года Государственная Дума Российской империи второго созыва, проработавшая всего 103 дня из отведенных ей законом пяти лет, была распущена манифестом царя. Одновременно был принят новый избирательный закон, усиливший в представительном учреждении позиции настроенных на более конструктивную работу с правительством правых партий.

Когда произошедшее представляют как банальный «государственный переворот» со всеми негативными коннотациями этого слова в русском языке, то почему-то забывают, что сразу после роспуска Думы Столыпин начал переговоры о вхождении в состав правительства «лидеров общественности» – известных деятелей либеральных взглядов. Очевидно, он стремился компенсировать сомнительное с правовой точки зрения решение мощным политическим прорывом. Но опять потерпел неудачу: работать в правительстве либералы отказались.

Правительством Петра Столыпина было организовано масштабное переселение крестьян за Урал, в Сибирь, на Дальний Восток и в Среднюю Азию, где крестьяне получали землю и обзаводились хозяйством

Консервативный реформатор

Еще в 1906 году Столыпин инициировал проведение целого ряда системных реформ, ключевое место среди которых занимала реформа аграрная. Цель правительства, как ее формулировал премьер, – «поднять крестьянское землевладение». «Правительство желает видеть крестьянина богатым, – объяснял реформатор, – но для этого необходимо дать возможность способному, трудолюбивому крестьянину, то есть соли земли Русской, освободиться от тех тисков, от тех теперешних условий жизни, в которых он в настоящее время находится».

Крестьяне получали право выхода из общины, освобождались от обременительных выкупных платежей, выплачивать которые начали после отмены крепостного права в 1861 году, их уравнивали в правах с остальным населением, им выдавались паспорта, им гарантировалась свобода передвижения, наконец, теперь они могли учиться в высших учебных заведениях и поступать на государственную службу.

Крестьяне, выходившие из общины, могли закрепить землю в личную собственность и создавать мелкие имения – хутора или отруба – или же продавать землю и отправляться в город, где требовались рабочие руки для бурно развивающейся российской промышленности. При этом никто «насильственно» общину не разрушал.

Петр Столыпин во время поездки по хуторам Бронницкого уезда Московской губернии. 1907–1910 годы

Аграрная реформа ставила целью сформировать класс мелких процветающих крестьян-собственников, которые стали бы опорой монархии. Вопреки утверждениям левых политиков, Столыпин говорил не о кулаках, которые были по преимуществу деревенскими ростовщиками и содержателями кабаков, а об основной массе русского трудового крестьянства. «Необходимо иметь в виду разумных и сильных, а не пьяных и слабых», – подчеркивал он. Именно «сильных – таких в России большинство».

За восемь лет более 25% крестьян вышли из общины и закрепили землю в личную собственность. Образовалось 1,6 млн хуторов и отрубов на 17 млн десятин земли. Кроме того, при посредстве Крестьянского банка крестьяне прикупили около 5 млн десятин. Одновременно неуклонно сокращалась сфера помещичьего землевладения: в 1915 году во владении помещиков оставалось 40 млн десятин земли, тогда как за десять лет до этого, в 1905-м, у них было 53 млн десятин. При последовательном проведении реформ в течение двух-трех десятилетий крестьянское общинное землевладение, как, впрочем, и помещичье землевладение, исчезло бы естественным путем, уступив дорогу крепким единоличным крестьянским хозяйствам.

Правительством Столыпина также было организовано масштабное переселение избыточного крестьянского населения европейской части империи за Урал, в Сибирь, на Дальний Восток и в Среднюю Азию, где крестьяне получали землю и обзаводились хозяйством. Центральную Россию покинуло около 4 млн человек. И хотя 500 тыс. из них вернулось, о провале переселенческой политики говорить ни в коем случае нельзя. За считанные годы в Сибирь переселилось столько же народу, сколько за 300 предшествующих лет. Это серьезнейшая заявка на решение не только вопроса «земельного голода» в европейской части России, но и вопроса массового заселения Сибири и Дальнего Востока. В 1908 году началось строительство Амурской железной дороги, которую введут в эксплуатацию в 1916-м, тем самым поставив точку в сооружении Транссиба.

Параллельно всем этим процессам правительство Столыпина организовывало систему агрономического образования, осуществляло поддержку бурно развивающейся кредитной, потребительской и сельскохозяйственной кооперации, выделяя для этого необходимые пособия и ссуды. Существенные субсидии земствам позволили расширить предоставление медицинской помощи сельскому населению, по преимуществу бесплатной. Многие дети крестьян теперь учились как в начальных школах, так и в вузах. В 1914 году 14% студентов были выходцами из крестьян.

С 1907 года и до начала Первой мировой войны в России шел стремительный экономический и технический рост сельского хозяйства, резко увеличились закупки сельскохозяйственной техники, удобрений и т. д. Урожайность основных культур выросла примерно в два раза, из-за чего произошел и значительный рост экспорта.

Столыпинская аграрная реформа фактически завершала процесс освобождения крестьян, начатый в 1861 году. Однако решением аграрного вопроса столыпинские преобразования не ограничивались.

С 1907 года разрабатывалась и частично еще при жизни Столыпина стала внедряться программа реформ, предусматривавших создание волостного земства как исходной единицы местного самоуправления; передачу судебной власти в деревне мировым судьям, избираемым населением; легализацию профсоюзов; страхование рабочих по болезни, инвалидности и старости; выравнивание прав старообрядцев и сектантов с православными. В мае 1908-го был принят закон о постепенном введении всеобщего обязательного начального образования. Каждый год неуклонно увеличивалось финансирование системы народного образования, выделялись средства на подготовку учителей и строительство школ.

Столыпин пытался решить и взрывоопасный рабочий вопрос. Самодержавие, считал он, в силу своего надклассового характера может выступить независимым арбитром в разрешении конфликтов между торгово-промышленным классом и пролетариатом, ограничив аппетиты первого и предоставив помощь и обеспечив меры социального характера второму. В 1912 году, уже после смерти реформатора, был принят закон о страховании рабочих на случай болезни, один из самых прогрессивных на тот момент.

Промежуточным итогом столыпинских реформ стал рост государственных доходов. С 1909 по 1913 год национальный доход России увеличивался на 6% ежегодно. Перед Первой мировой войной русская экономика по темпам роста вышла на первое место в мире.

Русский путь

Столыпин считал, что России необходимо идти «своим русским национальным путем», но, разумеется, такой подход не исключал использование опыта Европы и Америки. В известной мере премьер делал ставку на просвещенный русский национализм как залог успеха эволюционного развития страны. Вот его слова: «Народы забывают иногда о своих национальных задачах; но такие народы гибнут, они превращаются в назем, в удобрение, на котором вырастают и крепнут другие, более сильные народы».

Укрепление государства предполагало приоритет русского языка, русской школы, русской культуры. Предоставление же преимуществ окраинам неизбежно, по мнению Столыпина, должно было вести к росту сепаратизма и ослаблению империи. Подобными взглядами была обусловлена его позиция по финляндскому вопросу, заключавшаяся в необходимости урезания автономии Финляндии.

В марте 1911 года Столыпин настоял на принятии без утверждения в Думе закона о введении земских учреждений на территории шести губерний Западного края, по которому в земских управах должны были преобладать не польские дворяне, а русские крестьяне. Вопрос о земствах в западных губерниях послужил источником самого крупного кризиса в истории правительства Столыпина. Премьер даже подал в отставку, потому что правые фракции, представлявшие интересы дворянства, категорически отказались поддерживать его инициативу.

Между тем именно в этой инициативе ярче всего проявился политический феномен Столыпина: он был идеологом, но одновременно не был доктринером. Там, где во имя сохранения государства и борьбы с революцией нужна была, с его точки зрения, демократизация, как в западных губерниях, он готов был пойти на нее. Там, где, напротив, требовалось ужесточение режима, как, например, в Финляндии, решительно настаивал на ужесточении. Финляндский вопрос еще и потому привлекал особое внимание Столыпина, что именно в Финляндии находили убежище многие революционеры, включая Владимира Ульянова (Ленина). Об этом пламенном революционере премьер-министр, может быть, и не так много знал, но прозрачность административной границы и различие законодательства в двух частях империи способствовали распространению революционной «заразы», что не могло не волновать «душителя революции»…

По инициативе Столыпина в Государственной Думе в 1908 году была создана своего рода «русская партия» – неформальное объединение политиков, занимавших умеренно правую позицию. Идеологию структуры, получившей название «Всероссийский национальный союз», можно определить как консервативный национализм, наиболее яркими выразителями которого выступали издатель газеты «Новое время» Алексей Суворин и сотрудники его редакции, блестящие публицисты и литераторы Михаил Меньшиков и Василий Розанов.

Алексей Суворин (1834–1912) – публицист, издатель газеты «Новое время»

Михаил Меньшиков (1859–1918) – публицист, один из лидеров Всероссийского национального союза

Члены Всероссийского национального союза разделяли столыпинский лозунг «Нам нужна великая Россия» – конечно, единая и неделимая. При этом многие правые резко критиковали курс премьер-министра. Оппонентом его реформ, в частности, был Александр Дубровин, лидер Союза русского народа, усматривавший в политике Столыпина путь к ослаблению самодержавия. Весьма показательно, что в монархической газете «Русское знамя» Столыпин именовался «талантливым насадителем парламентского строя».

Впрочем, своей политической партии, которая могла бы стать надежной опорой реформатора как в стенах Думы, так и за ее пределами, у Столыпина не было. Он мог опираться только на правительственный аппарат и поддержку императора.

Разбор дела о выделении ссуды крестьянину. Богородский уезд Московской губернии, 1911 год

Двадцать лет без войны

Еще одна знаменитая фраза Столыпина – «Дайте государству 20 лет покоя, внутреннего и внешнего, и вы не узнаете нынешней России».

Действительно, главным стержнем внешней политики в период работы правительства Столыпина было стремление во что бы то ни стало избежать большой войны. Сдержанный оптимист по натуре, премьер-министр неоднократно подчеркивал, что «погубить Россию может только война». Как в воду глядел!

Но это будет потом, а пока шансы избежать полномасштабного конфликта у Российской империи были. В 1907 году правительству удалось наладить отношения с недавним противником Японией и с Великобританией, а в 1908–1909 годах сохранить мир во время Боснийского кризиса.

Столыпин прекрасно сознавал, что «в мировой борьбе, в соревновании народов почетное место могут занять только те из них, которые достигнут полного напряжения своей материальной и нравственной мощи». Но до этого состояния современной ему России было еще далеко. И поэтому нужна была «мирная передышка» – 20 лет покоя…

Их-то у России и не оказалось.

1 (14) сентября 1911 года Столыпин был смертельно ранен в Киеве. Это было одиннадцатое по счету покушение на его жизнь. Премьер как будто предвидел свое будущее. В его завещании было написано: «Похороните меня там, где меня убьют».

Преемником Столыпина на посту председателя Совета министров стал один из его сотрудников, министр финансов Владимир Коковцов, возглавлявший правительство до января 1914 года. По невеселой иронии судьбы за полгода до начала Первой мировой войны на его место был назначен 75-летний Иван Горемыкин. Тот уже второй раз «входил в одну и ту же реку». Именно Горемыкин был предшественником Столыпина на посту главы кабинета: с апреля по июль 1906 года он безуспешно пытался сбить волну революционной стихии.

Получалось, что короткая и яркая эпоха столыпинских преобразований началась с Горемыкина и заканчивалась им же. После ухода престарелого премьера на покой в январе 1916-го возникла самая настоящая «министерская чехарда»: за год в воюющей стране сменилось три премьер-министра и более дюжины членов правительства. А в феврале 1917-го в стране будет уже совсем другая власть. Да и страна уже никогда не будет прежней…

«Он был вполне порядочный человек»

Во многом меры, осуществленные Столыпиным, представляли собой своеобразный вариант либерально-консервативной модернизации, при которой одновременно провозглашались ценности сильной монархической государственности, православия и патриотизма с одной стороны и ценности свободы и частной инициативы – с другой. При этом сам Столыпин оставался чужд как традиционным консерваторам-черносотенцам, так и типичным представителям либерального лагеря.

Для многих Столыпин сегодня является эталоном государственного мужа, патриота, человека мощной воли и ясной мысли. Его считают государственным деятелем, который оказал и продолжает оказывать сильное влияние на формирование политической культуры России. Впрочем, острые споры о его роли в русской истории XX века неизбежны в нашем обществе, до сих пор расколотом на условных и безусловных «красных» и «белых».

Сторонники революции как главного метода решения социальных проблем традиционно ненавидят «кровавого реформатора» Столыпина за применение государственного насилия для подавления террора, обвиняют его в разрушении крестьянской общины, обнищании народных масс. У консерваторов и немногочисленных умеренных либералов имя Столыпина ассоциируется прежде всего с государственной политикой, которая могла бы, не случись трагедия 1917 года, привести к созданию – причем эволюционными методами – по-настоящему Великой России. Страны, добившейся доминирования без красного террора, без Гражданской войны, без миллионных жертв голода, ГУЛАГа, без тотальной милитаризации экономики, без образования колхозов, без подавления всех проявлений инакомыслия и прочих «побочных эффектов» советского «проекта». Сторонники такого взгляда говорят о социально-экономических достижениях столыпинской «пятилетки» (1906–1911 годы) и видят в реформах Столыпина реальную альтернативу «проекту» Ленина – Сталина.

Впрочем, портрет этого незаурядного государственного деятеля был бы неполным без мнения о нем русского философа Василия Розанова, крайне высоко оценивавшего Столыпина-человека. «Вся революция, без «привходящих ингредиентов», – отмечал Розанов, – стояла и стоит на одном главном корне, который, может, и мифичен, но в этот миф все веровали: что в России нет и не может быть честного правительства; что правительство есть клика подобравшихся друг к другу господ, которая обирает и разоряет общество в личных интересах». Столыпин начал менять ситуацию. «Революция при нем стала одолеваться морально, – считал философ, – и достигнуто было это не искусством его, а тем, что он был вполне порядочный человек. Этим одним».


Аркадий Минаков, Дмитрий Пирин, Владимир Рудаков

ЧТО ПОЧИТАТЬ?

kiga_chto_pochitat

ЗЫРЯНОВ П.Н. Петр Столыпин. Политический портрет. М., 1992
СИДОРОВНИН Г.П. П.А. Столыпин. Жизнь за Отечество. Жизнеописание (1862–1911). М., 2007

«Покатилась под гору и сама Россия»

мая 30, 2017

Ближайший соратник Столыпина, соавтор многих его преобразований Сергей КРЫЖАНОВСКИЙ, оказавшись после революции в эмиграции, написал весьма любопытные воспоминания. В них последний государственный секретарь Российской империи дал яркую и весьма неоднозначную характеристику своего бывшего начальника.

 Сергей Крыжановский

Сергей Витте называл Сергея Ефимовича Крыжановского (1862–1935) «головой Столыпина», а лидер кадетов Павел Милюков и вовсе – «магом и волшебником конституционного права». И это при том, что именно Крыжановский был одним из тех, кто готовил законодательную базу для «третьеиюньского переворота».

Он с юности метил в чиновники, причем высокого уровня, еще в университете подписывая письма: «Юрист 1-го курса – будущий министр юстиции Крыжановский». Мечтам суждено было сбыться лишь отчасти: способность Крыжановского четко и ясно формулировать свои мысли, легкое перо и высококлассная юридическая подготовка позволили ему занимать весьма ответственные, хотя и не первые чиновничьи позиции. В 1915 году он был в одном шаге от должности главы МВД, а в конце 1916-го среди прочих рассматривалась его кандидатура на пост председателя Совета министров. Однако противодействие Григория Распутина и прислушивавшейся к мнению «старца» императрицы Александры Федоровны не позволили реализоваться этим сценариям. Свои мемуары Крыжановский писал уже в эмиграции. Сам он их так и не увидел опубликованными: они вышли в Берлине в 1938 году, спустя три года после его смерти.

Петр Аркадьевич Столыпин был в нашей государственной жизни явлением новым. Он первый сумел найти опору не только в силе власти, но и в мнении страны, увидевшей в нем устроителя жизни и защитника от смуты. В лице его впервые предстал пред обществом вместо привычного типа министра-бюрократа, плывущего по течению в погоне за собственным благополучием, каким их рисовала молва, новый героический образ вождя, двигающего жизнь и увлекающего ее за собою. И эти черты действительно были ему присущи.

«И себе, и другим он казался великаном»

Высокий рост, несомненное и всем очевидное мужество, уменье держаться на людях, красно говорить, пустить крылатое слово – все это, в связи с ореолом победителя революции, довершало впечатление и влекло к нему сердца.

Никому из крупных предшественников Столыпина – ни Сипягину, ни Плеве, ни Дурново – нельзя отказать ни в личном мужестве, ни в спокойном достоинстве, с которым они встречали смерть, ежечасно глядевшую в глаза, ни в готовности жертвовать собою ради долга. Дурново к тому же был выше Столыпина и по уму, по заслугам перед Россией, которую спас в 1905 году от участи, постигшей ее в 1917-м. Но ни один из них не умел, подобно Столыпину, облекать свои действия той дымкой идеализма и самоотречения, которая так неотразимо действует на сердца и покоряет их. И кривая русская усмешка, с которой встречалось прежде всякое действие правительства, невольно стала уступать место уважению, почтению и даже восхищению. Драматический темперамент Петра Аркадьевича захватывал восторженные души, чем, быть может, и объясняется обилие женских поклонниц его ораторских талантов. Слушать его ходили в Думу, как в театр, а актер он был превосходный.

Столыпин был баловень судьбы. Все то, чего другие достигали ценою бесконечных усилий и загубленного здоровья и что приходило к ним слишком поздно, все это досталось ему само собою и притом во время и в условиях наиболее для него благоприятных. Достигнув власти без труда и борьбы, силою одной лишь удачи и родственных связей, Столыпин всю свою недолгую, но блестящую карьеру чувствовал над собою попечительную руку Провидения. Все складывалось для него как-то особо благоприятно, и даже физические недостатки и несчастия и те шли ему на пользу. Короткое дыхание – следствие воспаления легких – и спазм, прерывавшие речь, производили впечатление бурного прилива чувств и сдерживаемой силы, а искривление правой руки – следствие операции костяного мозга, повредившей нерв, придавало основание слу­хам о том, что он был ранен на романической дуэли; наконец, взрыв на даче на Аптекарском острове и тяжелое ранение детей, которые как бы пали жертвой его преданности долгу, привлекло к нему со всех сторон широкие симпатии сострадания.

К власти Столыпин пришел в то самое время, когда революция, охватившая окраины, а отчасти и центр России, была уже подавлена энергией П.Н. Дурново, а поднявшаяся против нее волна общественного порыва только еще нарастала. И эта волна сразу вознесла Столыпина на огромную высоту, с которой он и себе и другим казался великаном. И сознание это бодрило и окрыляло его.

«Смерть принесла ему избавление»

Самая смерть застигла его на верху удачи, власти и влияния, в обстановке совершенно исключительной, и как раз накануне дня, когда его положение должно было пойти на убыль. Он был убит в Киеве, матери городов русских, в крае, только что возвращенном им к сознательной национальной жизни и полном благодарных чувств. Он пал от рук предателя-еврея в торжественном собрании, на глазах царя и всей России и, смертельно раненный, благословляющий ослабевшей рукой государя, был вынесен из зала под звуки народного гимна. Вся Россия провожала его до могилы, и погребен он был в ограде Киевской Лавры. <…> Такой смерти и таких похорон не удостоился никто из его предшественников и вообще никто из правительственных лиц России.

А между тем, останься он жив, и судьба его была бы, вероятно, иная. Звезда Столыпина клонилась уже к закату. Пять лет тяжелого труда подорвали его здоровье, и под цветущей, казалось, внешностью он в физическом отношении был уже почти развалиной. Ослабление сердца и Брайтова болезнь, быстро развиваясь, делали свое губительное дело, и если не дни, то годы его были сочтены. Он тщательно скрывал свое состояние от семьи, но сам не сомневался в близости конца.

С другой стороны, и положение его к тому времени пошатнулось. Смута затихала, а с успокоением ослабевало и то напряжение общественного чувства, которое давало опору Столыпину. Политика его создала немало врагов, а попытка затронуть особое положение дворянства в местном управлении, которую он, правда, не решался довести до конца, подняла против него и такие слои, которые имели большое влияние у престола; приближенные государя открыто его осуждали. Давление, которое Столыпин производил на государя в дни, когда решался вопрос об его отставке, в связи с провалом в Государственном совете закона о земстве в западных губерниях, не могло не оставить осадка горечи и обиды в душе государя. Повышенная же настойчивость, которую он привык проявлять в отношении к верховной власти, укрепляла это настроение. Наконец, и в политике своей Столыпин во многом зашел в тупик и последнее время стал явно выдыхаться.

Предстояло медленное физическое угасание, потеря сил и способности работать, а весьма возможно и утрата власти и горечь падения. Соперники – и какие соперники! – начинали уже подымать головы из разных углов. Предстояло увидеть, как другой человек сядет на место, которое он привык считать своим, и другая рука, быть может, рука ничтожного человека, одним презрительным движением смахнет все то, что он считал делом своей жизни. Для такого самолюбивого человека, как Столыпин, эта мысль была хуже смерти. И потому смерть принесла ему избавление.

«Он был очень скромен, почти робок»

Что касается политики Столыпина, то она не была так определенна и цельна, как принято думать, а тем более говорить. Она проходила много колебаний, и принципиальных, и практических, и в конце концов разменялась на компромиссах.

В Петербург Столыпин приехал без всякой программы в настроении, приближавшемся к октябризму. <…> Первое время своего министерства он был очень скромен, почти робок в непривычном ему столичном служебном мире. Став председателем Совета министров, он старался привлечь к себе общественные элементы, на которые привык опираться в Саратове. <…>

Затем, после неудачных попыток сговориться с другими общественными деятелями и привлечь их в состав кабинета, особенно же после впечатления, произведенного взрывом на даче, Столыпин повернул направо, а затем под влиянием близких к нему людей склонился к национальной политике и держался этого направления до конца.

Саратовский губернатор Петр Столыпин принимает рапорт у волостного старшины села Пристанное. 1904 год

В области идей Столыпин не был творцом, да и не имел надобности им быть. Вся первоначальная законодательная программа была получена им в готовом виде в наследство от прошлого. Не приди он к власти, то же самое сделал бы П.Н. Дурново или иной, кто стал бы во главе. Совокупность устроительных мер, которые Столыпин провел осенью 1906 года, в порядке 87 ст. Основных государственных законов, представляла собою не что иное, как политическую программу князя П.Д. Святополк-Мирского, изложенную во всеподданнейшем докладе от 24 ноября 1904 года, которую у него вырвал из рук граф С.Ю. Витте, осуществивший часть ее в укороченном виде, в форме указов 12 декабря того же года. В частности, предусмотренное программой Святополк-Мирского упразднение общины и обращение крестьян в частных собственников, так называемый впоследствии «закон Столыпина», был получен им в готовом виде, из рук В.И. Гурко. <…>

Оставалось лишь принять или отвергнуть их. И Столыпин принял и в большей части провел.

Сохранил он и основной недостаток полученной в наследство программы устроения России – отсутствие в ней мер к усилению защиты государственного строя от посягательств и потрясений. <…>

Все попытки, не раз возобновлявшиеся, встать на путь органического переустройства аппарата власти успеха не имели. <…>

В результате по уходе Столыпина Россия осталась при той же архаической и бессильной администрации и при том же несовершенстве средств внутренней охраны, как и в момент его появления на государственном поприще. И даже земельная реформа оказалась построенной на песке, так как не было власти, способной охранить новый порядок и дать ему время подняться на степень действительного оплота государственности.

Полицейская защита порядка в столице империи по-прежнему была в пять раз менее действенна, чем в столице Франции, и в семь раз слабее, чем в столице Англии. В результате при первом порыве революционной бури столица оказалась во власти безоружных почти толп запасных солдат и черни, и в наступившем параличе власти рушился весь государственный строй, а с ним и все результаты земельной реформы.

***

И как бы ни расценивать Столыпина, одно бесспорно, что он работал для будущего России – и не какой-нибудь, а России великой – и немало успел для этого сделать. Он разрушил общинный строй, так много вреда приносивший современной ему России, открыл выход для накопившихся в крестьянстве деятельных сил и направил их на путь хозяйственного развития и нравственного укрепления. Он разрушил тем и главную преграду – обособленность прав, отделявшую крестьянские массы от слияния с остальными слоями народа в одно национальное целое. Он правильно понимал и значение заселения Сибири и деятельно его поддерживал. На тучном черноземе сибирских полей, где народ наш завершал свой исторический путь на Восток «навстречу солнцу», вдали от отравленных социальной завистью равнин старой России он стремился вырастить новые, более здоровые поколения борцов за русское великодержавие в тех европейских столкновениях, грозный призрак которых уже надвигался. Он укрепил нравственные устои престола и дал мощный толчок развитию национального сознания.

В лице его сошел в могилу последний крупный борец за русское великодержавие. Со смертью его сила государственной власти России пошла на убыль, а с нею покатилась под гору и сама Россия.


Подготовила Раиса Костомарова

Столыпинская альтернатива

мая 30, 2017

Был ли у России шанс избежать революции? И давала ли программа, предложенная Петром Столыпиным, такой шанс? Замысел и воплощение столыпинских реформ «Историк» попросил оценить исследователей, занимающих противоположные позиции по данному вопросу, – докторов исторических наук Михаила ДАВЫДОВА и Вардана БАГДАСАРЯНА.

«Он хотел раскрепостить народ»

 Столыпинские преобразования давали России шанс не только избежать революции, но и достичь небывалого в ее истории процветания, уверен профессор факультета гуманитарных наук НИУ ВШЭ, доктор исторических наук Михаил ДАВЫДОВ.

 

При жизни Столыпин был объектом недовольства самых разных политических лагерей, зачастую придерживавшихся прямо противоположных взглядов. Его критиковали либералы, проклинали левые, его деятельностью были недовольны монархисты. Почему?

«План был рассчитан на 50 лет»

– Главным детищем Столыпина была аграрная реформа. Он действительно хотел опереться на сильного крестьянина? И с опорой на этот социальный слой удержать страну от скатывания в революцию? Почему тогда у него было столько противников?

Политические оппоненты Столыпина – и социалисты, и либералы, и даже значительная часть царского окружения – были едины в одном. Их цель состояла в создании богадельни в масштабах страны, для них всех русская деревня – это своего рода кормовая база. Вопрос был лишь в том, кто будет кормиться с этой территории – земский начальник, местные либеральные дворяне или пламенные революционеры.

Когда Столыпин говорил о сильных и активных, он имел в виду, что община сдерживает естественные таланты, устремления, энергию русского народа, что она не дает развиваться тем, кто хочет развиваться. Он хотел раскрепостить русский народ и считал, что эти раскрепощенные люди станут ему помощниками. И действительно, крестьяне-собственники во всех странах приносят большую пользу своему государству, они лучше живут, лучше работают, в конце концов, платят больше налогов.

– Но желающих стать крепкими хозяевами было немного: процент тех, кто воспользовался возможностью уйти из общины, был ничтожно мал. Почему?

– В качестве ответа приведу пример: вот сейчас в Алтайском крае существует не менее 3,5 тыс. поселений, возникших благодаря переселенческому движению. Это сейчас! Свыше 3 млн человек начали новую жизнь в азиатской части России, и это без учета внутренних миграций в европейской части, обобщенные данные по которым еще не введены в научный оборот. Но есть четкий факт: 6,2 млн крестьянских хозяйств за 1907–1915 годы подали ходатайство об изменении условий землепользования.

Землеустройство в рамках столыпинской реформы рассчитывалось примерно на 50 лет – это слова идеолога реформы Андрея Кофода. Для сравнения представьте: начинается марафонский забег, а потом вдруг происходит землетрясение и трасса уничтожена. Мы как поступим: будем считать, удался ли забег или не удался, или все-таки будем говорить о том, что до момента землетрясения он проходил успешно, но стихийное бедствие помешало ему завершиться? Так что здесь были возможны варианты.

Но если подходить к делу объективно, без демагогии, то нельзя не увидеть, что реформа поступательно развивалась. Если сопоставить данные двух периодов – 1907–1911 и 1912–1915 годов, то во второй период крестьяне подали на 34% больше ходатайств в землеустроительные комиссии, чем в первый. И это при том, что с августа 1914-го уже шла мировая война.

– Критики Столыпина утверждают, что если и были успехи, то связаны они с тем, что реформа пришлась на урожайные годы…

– Во-первых, 1907 и 1911 годы были неурожайными. Во-вторых, аграрная реформа, затронувшая десятки миллионов крестьян, – это не покупка билета на поезд, где результат – прибытие в нужный пункт – достигается довольно быстро. В-третьих, говорить-то можно что угодно. Но надо иметь очень предвзятое воображение, чтобы думать, будто появление тысяч агрономов, показательных полей, прокатных станций, резкое повышение уровня потребления сельхозтехники никак не сказались на состоянии российского сельского хозяйства. В источниках есть сотни измерений урожайности на общинных и на единоличных полях, сделанных агрономами – и земскими, и правительственными – почти по всем губерниям. И превосходство новых единоличных хозяйств очевидно. Целый ряд аграрников связывают более высокую урожайность в этот период именно со столыпинской реформой.

Но самое главное даже не это. Самое главное в том, что шел колоссальный рост всеобщего потребления. Так, статистика по уровню потребления сельхозмашин – самый явный, четкий показатель покупательной способности крестьянства – демонстрирует просто немыслимые цифры. А это значит, что у крестьян появились деньги и крестьяне начали агротехнологическую революцию.

Приведу простой пример. В 1906-м, в год начала реформы, две новороссийские губернии – Херсонская и Екатеринославская – получили сельхозмашин столько же, сколько 34 северные, включая центрально-черноземные. В 1913 году ситуация, конечно, еще не была вполне нормальной, но теперь 34 северные губернии получали сельхозтехники в два раза больше, чем эти две, хотя они тоже на месте не стояли, разумеется. Кстати, в 1905-м по русским железным дорогам перевезли 12 млн пудов сельхозмашин и орудий, в 1909-м – 21,5 млн пудов, а в 1913-м – 34,5 млн. То есть началось внедрение техники в Нечерноземье и Северном Черноземье, где до этого столетиями господствовали средневековые орудия. Одновременно у людей произошел переворот в головах. Как говорили тогдашние мужики, они «повенчались с землей законным браком», почувствовали ее своей.

– Потребление росло, но как быть с пресловутым голодом, с которого началось премьерство Столыпина и которым оно закончилось?

– До революции 1917 года голодом называли любой крупный неурожай хлебов в нескольких губерниях, при котором автоматически начинал действовать Продовольственный устав 1834 года и жители пострадавших районов получали продовольственную помощь от государства. А в более широком контексте слово «голод» употреблялось для характеристики любого товарного дефицита.

Это очень забавная для нас, жителей советской страны, история. В 1909 году распалось картельное соглашение рафинеров, то есть производителей рафинада, – такой картель очень слабенький, который в советской историографии значился синдикатом. И каждый завод, каждая фирма произвели столько рафинада, сколько могли. Естественно, для этого они изъяли сахарный песок, который был на рынке. А в то лето не уродилась свекловица, и получилась следующая вещь. Обычно оптовая цена пуда сахара-рафинада была выше на рубль примерно, чем пуда песка. Песок являлся продуктом «среднего класса потребителей», как тогда говорили. Народ же покупал рафинад (порядка 70–75% от всего объема потребления сахара), потому что песок считался неэкономичным – он просыпается. В итоге песка нет, с каждым днем он все дороже, песок и рафинад в цене сравнялись. И потребители, я цитирую телеграмму с сахарных рынков, «стали покупать дешевый рафинад и толочь его на песок, чтобы варить варенье». И это называлось тогда, в 1910 году, «сахарным голодом».

Такой была языковая норма. После Гражданской войны слово «голод» получило новое и куда более страшное наполнение. В частности, оно стало обозначать «смертный голод, с людоедством», но к тому, что происходило прежде, это уже не имело отношения.

ТРАГЕДИЯ РОССИИ В ТОМ, ЧТО ТАКИЕ ЛЮДИ, КАК ВИТТЕ И СТОЛЫПИН, БЫЛИ МИНИСТРАМИ ПРИ ТАКОМ НИЧТОЖНОМ ЦАРЕ

Портрет председателя Совета министров С.Ю. Витте. Худ. В.А. Серов. 1904

Реформы и борьба с революцией

– Какие реформы помимо аграрной подразумевал «план Столыпина»?

– Программа преобразований включала законопроекты, направленные на обеспечение терпимости и свободы совести и в то же время постепенное устранение всех правоограничений, связанных с вероисповеданием (в том числе и для евреев).

Был пакет законопроектов, связанных с обеспечением неприкосновенности личности, с проведением новой судебной реформы, с реформой в области самоуправления, с соответствующим расширением компетенции земств вообще, с сокращением сферы административного надзора и так далее. Например, в Польше и Финляндии должны были ввести самоуправление.

Административная реформа предусматривала объединение всей гражданской администрации, а в сфере трудового законодательства планировалось введение различных видов страхования рабочих и узаконивание экономических забастовок. Наконец, Столыпин предлагал целый ряд мероприятий для развития народного просвещения. Речь шла и о мерах по дальнейшему подъему экономики, большую часть которых мы бы сейчас назвали «приватизацией».

В целом эти меры представляли собой одну из наиболее четких и эффективных программ системных преобразований в стране за многие столетия, реформ продуманных, реальных, то есть таких, которые могли бы быть реализованы при жизни одного поколения. А главное – они должны были в конечном счете разорвать вековую патерналистскую традицию российской истории и российской жизни.

– Как сочетались реформаторская составляющая программы Столыпина и репрессивная? Ведь известно, что за несколько лет существования введенных при нем военно-полевых судов к смерти приговорили свыше 3 тыс. человек – это больше, чем за предыдущие сто лет…

– Надо понимать, что мы говорим о ситуации, когда революционный террор стал обыденностью. Четкой статистики его жертв, конечно, нет, но мне встречались разные цифры: и порядка 3–4 тыс. человек условно «в начале ХХ века», и порядка 9 тыс. за 1905–1907 годы. Убивали городовых, стражников, офицеров, чиновников, помещиков, фабрикантов, банкиров, губернаторов и министров. Страна фактически разваливалась! Террор превратился в вид бандитского спорта, а бандиты, как известно, реагируют только на силу.

При этом правительство стало применять силу еще в период премьерства Сергея Витте, и здесь надо вспомнить и о предшественнике Столыпина на посту министра внутренних дел Петре Дурново. Но борьба с террором, тут вы абсолютно правы, стала ассоциироваться с именем Столыпина. И прежде всего благодаря фразе «столыпинские галстуки» – подлой остроте кадета Федора Родичева. В ответ премьер вызвал его на дуэль, но тот предпочел принести извинения.

Для нейтрализации забастовочного движения Петр Столыпин планировал ввести различные виды страхования рабочих. На фото: забастовка на фабрике Богородско-Глуховской мануфактуры

А поводом было учреждение военно-полевых судов указом Николая II через неделю после покушения на Столыпина, во время которого погибло 27 человек и более 30 человек было ранено, в том числе сын и дочь премьера. В советской историографии указ называли законом и сообщали, что по нему вынесли 1102 смертных приговора. Но правда заключается в том, что из них в исполнение были приведены всего 683.

Сам Столыпин не был инициатором этого указа, он трактовал его как исключительную меру и отказался вносить в качестве законопроекта во Вторую Думу, благодаря чему в апреле 1907-го указ автоматически потерял силу закона. За следующие два года военно-полевые суды вынесли еще около 4 тыс. смертных приговоров, из которых 1800 были приведены в исполнение. В 1910 году было казнено 129 человек, в 1911-м – 58.

Просто для сравнения: подписи Иосифа Сталина сохранились на 357 расстрельных списках, включающих фамилии ответственных руководителей партии и правительства, Вячеслава Молотова – на 372, Лазаря Кагановича – на 188, Климента Ворошилова – на 185, Андрея Жданова – на 176. В каждом случае счет шел на десятки тысяч человек.

– Но Думу-то зачем было разгонять? Зачем было устанавливать значительно более жесткий политический режим? Это же прямое противоречие тем идеям, которые, как вы говорите, он исповедовал, – о большей свободе и так далее?

– Прежде всего нужно иметь в виду, что не всякая Дума, не всякое торжество демократии есть благо. Первые две царские Думы, в которых доминировали кадеты, и не собирались работать, они шли брать власть.

Манифест 17 (30) октября 1905 года был воспринят как слабость власти. Кажется, кадет Василий Маклаков писал, что 18 октября он пришел в питерскую консерваторию и в фойе собирали деньги на вооруженное восстание, а в зале шла лекция о преимуществах пистолетов системы Маузера перед пистолетами системы Браунинга. А консерватория, как вы догадываетесь, не то место, которое регулярно посещали рабочие Путиловского завода. Так восприняла русская интеллигенция дарование народу тех конституционных прав и вожделенных свобод, которых она требовала полвека.

Еще в 1904 году все оппозиционные силы – и левые, и правые – заключили соглашение, что они друг с другом солидарны и друг друга не критикуют. То есть будущие кадеты заранее обязались не осуждать революционный террор. Какие они после этого либералы? Представление о либерализме кадетской интеллигенции – характерное недоразумение русской истории.

Еще один факт: еврейские погромы кадеты осуждали, а вот разгромы помещичьих усадеб – нет. Член Первой Думы Михаил Герценштейн даже назвал разгромы усадеб «иллюминациями». К слову, русская оппозиция, Владимир Ленин в том числе, еще и деньги брали у японцев в годы Русско-японской войны. Задолго до «пломбированного вагона» имени германского Генштаба. Такие вот патриоты. Кадеты знали об этом, хотя сами вроде японских денег не брали.

Так что с этими людьми абсолютно нельзя было иметь дело, потому что у них на уме было только одно – долой самодержавие, нам нужна власть. И разгон Думы в этой ситуации был абсолютно естественен, ясен, понятен и логичен.

До начала Первой мировой войны в Сибирь переселилось свыше 2,5 млн человек. Фотография С.М. Прокудина-Горского из альбома «Виды Урала и Восточной Сибири»

ПРЕДСТАВЛЕНИЕ О ЛИБЕРАЛИЗМЕ КАДЕТСКОЙ ИНТЕЛЛИГЕНЦИИ – ХАРАКТЕРНОЕ НЕДОРАЗУМЕНИЕ РУССКОЙ ИСТОРИИ

«Братец, подержи шинель»

– Если говорить о личности Столыпина, то насколько его выдвижение на высший государственный пост было случайным? Ведь он был самым молодым губернатором в стране и не обладал по сравнению со многими большим административным опытом…

– С одной стороны, тут можно усмотреть элемент случайности. С другой – в той реальной системе выдвижения на государственные посты, которая существовала тогда в России, это было совершенно закономерно. Здесь и «правильное» происхождение, и статус семьи, ее связи.

Но куда более важно время, когда произошло назначение: я совершенно не уверен, что оно состоялось бы до 1905 года, в более спокойный период. Страна оказалась на грани коллапса, в преддверии катастрофы. И в революционной ситуации, мягко говоря, не все царские чиновники были на высоте тех задач, которые ставила эта ситуация: многие просто испугались, не брали на себя ответственность за происходящее. Вот Столыпин был из тех немногих, кто не испугался.

Административный опыт у него был, хотя и не такой большой, чтобы столь резко вознестись. Несколько месяцев губернаторства в Гродно, три года губернаторства в Саратове. На посту саратовского губернатора он проявил большое личное мужество, даже абсолютное бесстрашие. Например, когда спасал земцев от черносотенцев и в него попали железным прутом. Когда он с небольшим эскортом приехал в бунтующую деревню и с ходу сказал главному зачинщику: «Братец, подержи шинель» – и тот почтительно схватил шинель и понес ее за ним. Это же в кино надо снимать. Царь фактически столкнулся с реальным кадровым дефицитом, и в лице Столыпина он нашел сильного лидера, проявившего себя в тех сложных обстоятельствах.

В целом ряде конкретных ситуаций он показал, что не боится, что у него ясная голова и, главное, у него ясное понимание народа, с которым он имеет дело.

Петр Столыпин был убежденным противником замены личной собственности крестьян семейной. Фотография С.М. Прокудина-Горского

– А вот критики Столыпина как раз говорят, что народа он не знал. Что с жизнью деревни был незнаком…

– Вот его критики из числа представителей левой русской интеллигенции как раз сами народа не знали и не понимали. Народники, что ли, знали Россию? Они же к террору перешли от бессилия, потому что вся их агитация «на земле», «хождение в народ» – все провалилось. Лишь те из них, кто реально переезжал и какое-то время жил в деревне, действительно проникались крестьянскими интересами, деревенским мировоззрением. Они на мир начинали смотреть по-другому, к ним приходило понимание, что не все так просто, как кажется из петербургской квартиры. Но основная масса русской интеллигенции сочиняла народ, как иногда сочиняют возлюбленную.

Так вот, столыпинская реформа лишала смысла жизни этих людей – не крестьян, я имею в виду, а теоретиков русского социализма, либералов и даже «охранителей», которые только и боролись за то, кто из них будет управлять народом. Потому что главная идея Столыпина и его единомышленников заключалась в том, что русский народ состоит из нормальных людей, которым свойственны такие же элементарные чувства, какие есть и у остального человечества, в частности чувство собственности. И самобытность России проявляется не в искусственно сохраняемой общине. У России есть и другие поводы для гордости. Начавшаяся реформа это вполне убедительно доказала.

В сущности, полемика о столыпинской аграрной реформе, если оставлять в стороне декоративную демагогию, – это полемика о том, нужна ли российской деревне частная собственность на землю или не нужна.

«Трагедия в войне и в царе»

Столыпин говорил, что для успеха реформ стране нужны 20 лет покоя. Но никаких 20 лет история Российской империи не отпустила…

– Если бы не Первая мировая война, победа была бы за делом Столыпина, потому что реформа отвечала глубинным чаяниям людей – она давала им землю. Кто будет делать евроремонт в общежитии? Один из ста? А вот к своей собственной квартире отношение другое и у оставшихся 99%.

– Какой могла бы стать Россия Столыпина?

– Если бы все шло нормально, даже несмотря на Первую мировую войну, до победы в которой мы не дотерпели буквально год (проливы бы и Стамбул получили!), реформа бы, конечно, продолжилась. Я согласен с теми, кто считает, что без переворота 1917 года Россия к середине ХХ века стала бы естественным лидером или одним из лидеров Европы. Просто «силой вещей», как говорили при Карамзине. Демографы подсчитали, что к 1950 году население было бы порядка 350–400 млн человек. Вот для кого завоевывалась громадная империя!

– Но в итоге ничего не получилось. Почему?

– Проблема заключалась в войне и в царе. Столыпин был нужен императору ровно до тех пор, пока за него можно и нужно было прятаться. Потом слегка успокоилось, и вот уже Николай II жалуется преемнику Столыпина на то, что при нем он, царь, был как-то в тени: всё, мол, Петр Аркадьевич да Петр Аркадьевич.

Важно и то, что Столыпин покусился на святое, ведь закон об общине проходил через Думу, якобы прикормленную, как тогда говорили, и через абсолютно лояльный власти Государственный совет – вдумайтесь! – с преимуществом в один-два голоса. Это был единственный случай, когда правые аплодировали кадетам, которые ругали правительство. Для них всех Столыпин был красным. Зигзаг, по которому раскололось общество, был очень причудливым.

Против него – человека независимого, четкого, самостоятельного – выступала вся придворная камарилья. Осуществление плана Столыпина требовало политической воли от царя, а царь вместо этого начинал физически страдать, когда рядом с ним появлялся кто-то сильнее его. Трагедия России в том, что такие люди, как Витте и Столыпин, были министрами при таком ничтожном царе.

ЧТО ПОЧИТАТЬ?

kiga_chto_pochitat

КОРЕЛИН А.П. Столыпинские реформы: исторический опыт и уроки // Отечественная история. 2007. № 3
ДАВЫДОВ М.А. Двадцать лет до Великой войны. Российская модернизация Витте – Столыпина. М., 2016

***

«Он не понимал специфику России»

Выросший в западных губерниях империи Петр Столыпин плохо понимал психологию русского народа, считает декан факультета истории, политологии и права Московского государственного областного университета, профессор, доктор исторических наук Вардан БАГДАСАРЯН.

Столыпинские реформы часто представляют чуть ли не как последний шанс Российской империи избежать революции. Но есть ли объективное подтверждение того, что преобразования были так успешны, как утверждают их апологеты?

«Его реформа и есть революция»

– С вашей точки зрения, появление на нашей политической сцене такой фигуры, как Столыпин, было случайным или имело исторические предпосылки?

– С одной стороны, конечно, вспоминая особенности кадровой политики Российской империи того времени, чуть позже охарактеризованной как «министерская чехарда», можно сказать, что вознестись мог кто угодно. Николай II руководствовался не какими-то идеологическими представлениями, а больше своей интуицией, так что назначения часто носили довольно случайный характер. Был в этих назначениях еще и фактор лоббирования со стороны дворцовых группировок, усиливаемый слабостью императора.

Но вместе с тем в выдвижении Столыпина есть и латентно проявляемая закономерность, и это отчасти, на мой взгляд, объясняет, почему его образ стал очень популярен уже в постсоветской России. Столыпин олицетворяет собой идею капитализма. Но капитализма не либерального, а насаждаемого жесткой рукой. Образ этого политика являлся выражением запроса на «русского Пиночета», рассуждения о необходимости которого одно время довольно часто можно было услышать в нашей стране. И понятно, что суть-то Пиночета – это сохранить капитализм и подавлять при этом народ. Вот Столыпин был как раз тем, кто мог бы для сохранения нарождающегося капитализма применить жесткую силу.

– А могли ли преобразования Столыпина предотвратить революцию?

– Вопрос прежде всего в том, что такое революция. Я, в принципе, стою на позициях цивилизационного подхода. Если посмотреть с этой точки зрения, то революцией, как, может быть, ни парадоксально это прозвучит, оказывается сама столыпинская реформа. Большевики и большевистский вектор развития в значительной степени восстанавливали – не сразу, но со временем – многие из тех национальных особенностей, которые существовали до реформ Столыпина. В этом отношении Петр Столыпин предстает революционером, а Владимир Ленин и уж тем более Иосиф Сталин, наоборот, контрреволюционерами, возвратившими страну к основам русского цивилизационного строительства.

Безусловно, по своему менталитету, по идеям, по воспитанию Столыпин был человеком западным. Идеальный тип государства для него олицетворяла Германия. Этот западнический подход (хотя Столыпин был при этом человеком православным) он и пытался воплотить в своих реформах. И в целом его реформы по большому счету и катализировали то, что в итоге получило у нас название «революция».

Именно предпринятое им разрушение общинного мира, тех начал, на которых исторически выстраивалась российская цивилизация, и подтолкнуло массы к революции, вызвало у них ощущение торжествующей несправедливости.

Все годы премьерства Петра Столыпина в России существовала государственная винная монополия; с началом Первой мировой войны торговля спиртным была запрещена

– Что воспринималось как «торжествующая несправедливость»? Что в реформах Столыпина создавало наибольшее социальное напряжение?

– Проблема в первую очередь в разрушении общинного мира. Столыпин, вероятно, не отдавал себе отчета в том, что это не просто экономические решения, что эти реформы затрагивают фундаментальные основания нашей цивилизации.

Ведь если в контексте западной культуры человек – это индивидуум, буквально атом, то в контексте русской культуры человек становится человеком только в связке с другими людьми. Для православного мира человек – это собрат во Христе, в советском обществе (уже в более поздней версии) утвердилось представление, что человек – социальное существо, личность, реализуемая лишь в коллективе. И этому соответствовало и социальное устройство в виде общины с ее обостренным представлением о справедливости. Кстати, не только общины, ведь промышленная артель тоже строилась по общинному принципу. В частности, в великом строительстве железнодорожных магистралей в конце XIX века роль артельного производства была очень велика.

Столыпин не понимал, по-видимому, эту природу – общинную, русскую, и он по этой природе нанес мощный удар. Ответная реакция на его реформы состояла как раз в поиске новых коллективистских форм. Пусть они уже назывались иначе – не общиной, а Советами, колхозами и так далее. В конечном счете это и определило популярность именно большевиков… На мой взгляд, это был исторический ответ на вызов, сформированный реформами Столыпина.

«Россия как alter ego Запада»

– Чем вам так не угодил класс крепких, свободных собственников, который хотел создать Столыпин? Ведь это основа гражданского общества.

– Дело не во мне. Существует распространенное по сей день представление, что развитие возможно только на основе конкуренции, только на основе рынка, что экономический мотив – главный, от него производно все остальное.

Так же рассуждал и Столыпин. Он говорил: давайте создадим класс свободных собственников и они, поскольку у них будет собственнический интерес, будут и Родину защищать, и обеспечивать ее развитие. Это было рассуждение, контекстное теории разумного эгоизма, модели человека Homo economicus. Но это лишь одно представление и одна парадигма развития.

Есть и другая. Россия – не Запад. Человек в России, в отличие от человека на Западе, часто выбирает иные ориентиры, которые оказываются для него более важными, чем стремление к прибыли и экономическому достатку. Для системы, базирующейся на таком типе человека, основой развития являются, конечно, не деньги и не собственность. Основой развития является труд. Труд может быть мотивирован экономически, но он может быть мотивирован и иначе. И поэтому в России модель, построенная на приоритетности частной собственности, с моей точки зрения, неработоспособна.

Да и частную собственность-то по большому счету в России не понимали так, как ее понимали на Западе. Русские крестьяне говорили, что земля – Божья и поэтому ничья в человеческом смысле. Она принадлежит тому, кто на ней трудится. Я исхожу из представления о том, что далеко не для всех культур годится западная рецептура развития – со ставкой на частную собственность и чистую прибыль.

Приведу очень интересную цитату Михаила Осиповича Меньшикова – представителя консервативной мысли начала ХХ века. «На великий акт освобождения от крепостной неволи народ – свободный народ! – ответил: первое – быстрым развитием пьянства; второе – быстрым развитием преступности; третье – быстрым развитием разврата; четвертое – быстрым развитием безбожия и охлаждением к церкви; пятое – бегством из деревни в города, прельщавшие притонами и кабаками; шестое – быстрою потерей всех дисциплин – государственной, семейной, нравственно-религиозной – и превращением в нигилиста».

А мы, современные жители России, имеем перед глазами опыт 1990-х годов, когда идеи, связанные с развитием частной собственности, с приватизацией, привели примерно к тем же самым процессам, о которых писал Меньшиков. Таким образом, мы видим, что исторически в России каждый раз, когда делается ставка на рынок, частную собственность и прочие институты, связанные с западной системой жизнеобеспечения, это дает именно такой сбой, а то и приводит к катастрофе.

«Никакого экономического чуда не было»

– По каким критериям, как вы считаете, следует оценивать реформы Столыпина?

– Я исхожу из представления, что универсальный критерий для оценки государственных деятелей – это жизнеспособность страны. Если страна повышает свою жизнеспособность, уходит от состояния «ноль» ближе к ста процентам, деятельность ее руководителя следует оценивать в плюс. Если же она по данному показателю приближается к нулю или, говоря иначе, к гробовой доске – в минус. Поэтому Николай II – это минус. Будучи монархом, наделенным всей полнотой власти, он привел Российскую империю к тому, что она перестала существовать.

Что же касается Столыпина, то критерий для проверки его реформ – это то, что последовало затем, насколько жизнеспособными они в итоге оказались. А ведь затем произошло самое страшное, что может произойти с государством, – поражение в войне и революция. Получается, что та модель, которая начала им реализовываться, и привела к тому и другому.

ЕСТЬ ИЗВЕСТНОЕ ВЫСКАЗЫВАНИЕ СТОЛЫПИНА: «ДАЙТЕ ГОСУДАРСТВУ 20 ЛЕТ ПОКОЯ, И ВЫ НЕ УЗНАЕТЕ НЫНЕШНЕЙ РОССИИ». ЗА ЭТИМ НИЧЕГО НЕ СТОИТ, ПРОСТО ПРЕМЬЕР-МИНИСТР ЛЮБИЛ КРАСНОЕ СЛОВЦО…

Молотилка и локомобиль. Начало ХХ века

– Это имеет какое-то цифровое выражение?

– Конечно! Начну даже не с аграрных реформ. Доля России в мировом промышленном производстве действительно несколько возросла, но возросла за весь период столыпинских реформ – к 1913 году – всего на 0,3%. В мировом объеме это было 5,3%, что соответствовало пятому месту. При Александре III Россия выходила на четвертую строчку. А при Николае II она законсервировалась на пятом месте после США, Великобритании, Германии, Франции. Причем Россия в этом промышленном соревновании стартовала позже остальных крупных держав, а те, кто стартует с нуля, теоретически должны иметь более высокие показатели роста. Но нет, за тот же период доля в мировом промышленном производстве Соединенных Штатов Америки увеличилась на 5,7%.

Возьмем передовые технологические отрасли. Вот, скажем, химическая промышленность. Отставание от США – в 12 раз. От Великобритании и Германии – в 6 раз. Первая мировая война показала, что в оборонной промышленности, в частности в производстве самолетов и другой техники, мы тоже существенно отстали.

В общем, необходимой промышленной базы создано не было, как и не было предпосылок, что это будет сделано в дальнейшем.

Научную сферу «оседлать» под задачи развития тоже не смогли. По количеству научных работников – троекратное отставание от Соединенных Штатов Америки.

Большие вопросы и к тому, как осуществлялась макроэкономическая политика. Россия была наименее монетизированной из всех европейских стран. Российская империя отставала по количеству денежных знаков на одного жителя от Австрии в 2 раза, от Германии и США – в 4,5 раза, от Великобритании – в 5,5 раза, от Франции – в 8,7 раза. Сегодня та же самая болезнь – недостаток денег!

Далее – ставки кредитования в банках. И снова та же болезнь, что и в наши дни. Они были самые высокие в Европе. Понятно, что крупные промышленники с неохотой при таких ставках брали кредиты в российских банках, зачастую предпочитая кредитоваться за рубежом. В общем, до боли знакомые нам сегодня проблемы.

Место России в мировой добыче чугуна и каменного угля, производстве зерновых и картофеля, вина и пива. 1907 год

А аграрные реформы?

– Хочу напомнить только одно обстоятельство – голод. В России, как известно, периодически были вспышки голода. Когда? 1891–1892, 1897–1898 годы, дальше 1906–1907 годы и 1911-й. То есть начинал Столыпин свое премьерство – голод, заканчивал – голод. Это, так сказать, чисто хронологический итог. Потом, правда, будет подъем 1913 года, но очевидно, что экономического чуда не произошло.

Демографический рост, безусловно, был, но это больше всего напоминает «арабскую весну». Рост ВВП отставал в Российской империи от роста населения, и большое число молодых бедных людей стали «кадровой базой» для революции.

Рассмотрим такой показатель, как среднее душевое потребление по продуктам питания в Москве. За 100% берем 1900 год. Сравним его с 1912-м – следующим годом после смерти Столыпина. По мясу – 89,6%, рыбе – 84%, сахару – 72,2%, овощам – 88,1%, крупе (пшено) – 59,3%, картофелю – 92,9%, ржаной муке – 87%. Ну и небольшой рост только по пшеничной муке – 103,9%. Получается, что это еще один результат реформ.

Поэтому когда преподносят дело так, что якобы при Столыпине был совершен экономический прорыв, тем более экономическое чудо, то в свете статистических данных все это представляется как минимум странным. Вот еще один важный показатель – урожайность. В частности, по пшенице. 1906 год – 6 центнеров с десятины, 1907 год – 6,2 центнера, 1909-й – 8,8. Это пик – 1909 год, а в 1911-м – 4,8, то есть ниже, и заметно, чем планка 1906 года.

Где взять 20 лет покоя?

– И тем не менее были ли, с вашей точки зрения, какие-то успехи в политике Столыпина?

– Попытку решить задачу освоения Сибири и Дальнего Востока, которая стоит перед Россией и по сей день, я бы назвал наиболее позитивным моментом в деятельности Столыпина. Известно, что эта попытка осуществлялась зачастую жесткими мерами, но вызов Русско-японской войны показал, что если мы не освоим территорию нашего Дальнего Востока, то за это возьмутся другие глобальные игроки.

Этот курс политики Столыпина был стратегически правильным и в целом соотносился с имперским видением необходимости усиления государства не только в западном направлении, но и в восточном. Кстати, у Столыпина есть образное высказывание о двуглавом орле на нашем гербе: «Он не превратится в одноглавого орла, если отсечь ему одну голову». Столыпин имел в виду образ Запада и Востока: если отрезать одну голову, наш орел в европейского, немецкого не превратится – просто погибнет, «истечет кровью». Симметричное развитие и западного, и восточного направления, вне всякого сомнения, геостратегически было правильно.

– Первая мировая война началась уже после гибели Столыпина. Но даже и в ее годы аграрная реформа не прекращалась. А если мы просто представим, что России удалось бы избежать вмешательства в этот конфликт?

– Есть известное высказывание Столыпина: «Дайте государству 20 лет покоя, внутреннего и внешнего, и вы не узнаете нынешней России». На мой взгляд, это какая-то утопия. Это когда это в истории России было 20 лет покоя? А уж тем более в ситуации глобального передела мира!

Двадцать лет покоя – абсолютно несбыточное условие. Если Столыпин исходил из таких условий при осуществлении своих реформ, то это политическая близорукость. С угрозой войны на уничтожение Россия, по большому счету, существовала всю свою историю. И игнорировать эту опасность означает рисовать перед собой иллюзорный мир.

Да, Столыпин предотвратил войну в 1909 году, когда Австро-Венгрия, оккупировавшая Боснию и Герцеговину по условиям Берлинского трактата, спустя 30 лет захотела прибрать себе эти земли навечно. И Столыпин настоял, чтобы Россия не вмешивалась. Правильно ли он сделал? С одной стороны, он выиграл время, но с другой – аппетиты Австро-Венгрии от этого только возросли. Многие современники оценивали российские уступки как «дипломатическую Цусиму».

Кто знает, может быть, война действительно не произошла бы в 1914-м. Но она произошла бы годом, двумя, пятью позже. Так что риторику про «20 лет покоя» не стоит воспринимать всерьез. Премьер Столыпин любил красное словцо…


Беседовал Дмитрий Пирин

ЧТО ПОЧИТАТЬ?

kiga_chto_pochitat

АВРЕХ А.Я. П.А. Столыпин и судьбы реформ в России. М., 1991
ТЮКАВКИН В.Г. Великорусское крестьянство и столыпинская аграрная реформа. М., 2001

Третьеиюньская монархия

мая 30, 2017

110 лет назад, 3 июня 1907 года, Николай II распустил Вторую Думу и одновременно в обход существовавших юридических процедур, без согласия депутатов изменил порядок выборов в Государственную Думу следующего созыва. Критики власти тут же окрестили произошедшее «государственным переворотом», а сформировавшуюся по итогам новых думских выборов политическую систему – «третьеиюньской монархией».

Высочайший манифест о роспуске Второй Думы

Впрочем, мысль о необходимости пересмотра избирательного закона, по признанию тогдашнего товарища (заместителя) министра внутренних дел Сергея Крыжановского, возникла еще у Ивана Горемыкина, возглавлявшего Совет министров России с апреля по июль 1906 года. В частных беседах Горемыкин не жалел критических стрел в адрес своего предшественника – Сергея Витте, которому он ставил в вину собрание вместо палаты депутатов «грязных подонков населения, сплотившихся в разбойничью шайку». Причиной тому, с его точки зрения, послужил в первую очередь несовершенный избирательный закон.

«Двойственность начал»

В начале мая 1906 года, уже через несколько дней после открытия Первой Государственной Думы, Горемыкин поручил Крыжановскому составить записку об изменении порядка выборов «без нарушения по возможности оснований действовавшей системы». К концу мая документ был готов.

В июле этого же года сменивший Горемыкина на посту премьер-министра Петр Столыпин представил императору всеподданнейший доклад, в котором остро ставился вопрос о несовершенстве избирательного законодательства. «При оценке действующего порядка выборов в Государственную Думу, установленного законами 6-го августа и 11-го декабря 1905 года, необходимо иметь в виду, что порядок этот не представляет собою стройного целого, а в значительной мере является компромиссом двух противоположных взглядов на цели и задачи народного представительства», – говорилось в докладе.

Первоначально, летом 1905-го, напоминал Столыпин царю, «предполагалось привлечь к участию в законодательстве только наиболее состоятельные, экономически господствующие классы населения, поэтому выборы были обоснованы на системе высоких имущественных цензов и на распределении избирателей по классам, соответственно роду владеемого имущества», однако впоследствии, под влиянием революционных выступлений осени 1905-го, возникло «стремление возможно более расширить участие общества в выборах, без нарушения классовой раздельности выборов, но хотя бы полным почти отказом от имущественного ценза». С этой «двойственностью начал, положенных в основание выборов» премьер и связывал в конечном итоге целый ряд весьма значительных недостатков всей системы.

В правительственных кругах крепло убеждение, что из-за «стихийного демократизма» составителей избирательного закона от 11 декабря 1905 года Россия была обречена на неработоспособную Думу.

Полиция у Таврического дворца после роспуска Первой Думы. Июль 1906 года

Повторение пройденного

Однако после роспуска Первой Думы Николай II, поколебавшись, принял решение провести выборы во Вторую Государственную Думу по прежнему избирательному закону. Возможности участвовать в выборах были лишены только те депутаты первого созыва (преимущественно кадеты), которые подписали известное «Выборгское воззвание». В нем содержался призыв к гражданам всей России в знак протеста против разгона Думы прекратить выплату налогов и исполнение воинской повинности.

Отстранив от участия в выборах радикалов первого созыва, император рассчитывал на то, что вновь избранная нижняя палата окажется более лояльной и работоспособной. Однако монарх просчитался. Вторая Дума оказалась еще более агрессивно настроенной по отношению к исполнительной власти. Лидер кадетов Павел Милюков отмечал: «Правительству удалось обессилить Думу, лишив ее прочного большинства. Но ему не удалось сделать Думу своею. <…> Вторая Дума вышла гораздо левее Первой. Кадетские голоса лишь перешли частью к левым и к социалистам…»

Философ Сергей Булгаков, избранный во Вторую Думу от Орловской губернии, характеризуя своих коллег, не пожалел черной краски: «Это уличная рвань, которая клички позорной не заслуживает. Возьмите с улицы первых попавшихся встречных, присоедините к ним горсть бессильных, но благомыслящих людей, внушите им, что они спасители России, что к каждому слову их, немедленно становящемуся предметом общего достояния, прислушивается вся Россия, – и вы получите Вторую Государственную Думу».

На первых же собраниях думское большинство выдвинуло идеи, с которыми император и глава правительства были категорически не согласны. Депутаты добивались введения всеобщего избирательного права, упразднения Государственного совета, выступали за принудительное отчуждение помещичьих земель. Кадет Владимир Набоков призывал: «Исполнительная власть да покорится власти законодательной».

Неустойчивое меньшинство

Ни в одной из Дум всех четырех созывов не было устойчивого большинства. Это создавало серьезные трудности для законодательной работы.

В Первой Думе, казалось бы, доминировавшие кадеты (178 депутатов из 496, то есть 35,6%) были вынуждены искать договоренностей с трудовиками (110 депутатов, то есть 22%) и польскими депутатами (34 – у польского коло и 14 – у группы Западных окраин, всего 9,6%), во многом идя им на уступки, отчасти перенимая стилистику их выступлений и невольно «дрейфуя» влево.

Во Второй Думе кадеты (124 депутата из 517, то есть около 24%) совсем утратили контроль над ситуацией. Численно преобладавшие леворадикальные группы (78 трудовиков, 68 социал-демократов, 38 эсеров, 18 членов народно-социалистической фракции, то есть в совокупности примерно 40%) были в основе своей не слишком работоспособны и плохо организованы. Правые же депутаты (49 человек, то есть приблизительно 10%) вовсе не были склонны к диалогу с думским центром.

В Третьей Думе октябристам (на 1912 год – 120 депутатов из 442, то есть 27,55%) приходилось договариваться со своими «соседями» справа (141 депутат, то есть около 32%) или слева (52 кадета и 36 прогрессистов, всего 20%).

В Четвертой Думе и вовсе не сложилось депутатского объединения, которое могло бы претендовать на лидирующие позиции: у октябристского центра было около 22% всего депутатского корпуса (100 народных избранников из 442), у левого крыла, кадетов (59) и прогрессистов (48), – приблизительно 24,5% и у правых (у партии Центра, националистов и собственно правых) – 39% (175 депутатов). Возможность формирования устойчивого думского большинства вызывала сомнения уже осенью 1912 года.

Таким образом, ни в одной из Дум дореволюционной России не было проправительственного большинства, в связи с чем каждый раз после окончания избирательной кампании в правительстве ставился вопрос о корректировке действовавшего закона о выборах.

«Смелым Бог владеет!»

Через 103 дня после открытия Второй Думы терпению Николая II настал конец. 3 (16) июня в два часа ночи фельдъегерь доставил из Петергофа в Петербург на экстренное заседание правительства подписанные императором указ о роспуске Думы и новый избирательный закон.

В сопроводительном письме, адресованном Столыпину, обычно сдержанный Николай II не скрывал своих эмоций: «Я ожидал целый день с нетерпением извещения Вашего о совершившемся роспуске проклятой Думы. Но вместе с тем сердце чуяло, что дело выйдет не чисто, а пойдет в затяжку. Это недопустимо. Дума должна быть завтра, в воскресенье утром, распущена. Твердость и решимость – вот что нужно показать России. Разгон Думы сейчас правилен и насущно необходим. Ни одной отсрочки, ни минуты колебания! Смелым Бог владеет!»

В тот же день были изданы Манифест о роспуске Второй Государственной Думы и Положение о выборах в Думу, представлявшее собой новый избирательный закон.

Это было явное нарушение Основных государственных законов. Нельзя было менять Положение о выборах без санкции Думы, на которую правящая бюрократия в данном случае, естественно, не могла рассчитывать. По сути, речь шла о государственном перевороте, и именно так произошедшее воспринималось многими депутатами и, что важнее, министрами.

У Николая II на этот счет было иное мнение. В Манифесте от 3 (16) июня 1907 года говорилось: «Все эти изменения в порядке выборов не могут быть проведены обычным законодательным путем через ту Государственную Думу, состав коей признан нами неудовлетворительным, вследствие несовершенства самого способа избрания ее членов. Только власти, даровавшей первый избирательный закон, исторической власти русского царя, довлеет право отменить оный и заменить его новым».

Депутаты прибывают в Таврический дворец, где проходили заседания Думы

«Октябристский маятник»

Так в России возникла новая система политической организации государства, получившая название «третьеиюньская монархия».

Положение о выборах в Думу было подготовлено все тем же Крыжановским. Историк Анатолий Смирнов, проанализировавший произошедшие изменения в законодательстве, констатировал: «В Европейской России по старому закону крестьяне избирали 42% выборщиков, землевладельцы – 31%, горожане и рабочие – 27%. По новому закону крестьяне избирали только 22,5% выборщиков, а землевладельцы – уже 50,5%, горожане и рабочие – те же 27%. Горожане при этом разделялись на две «курии», голосовавшие отдельно, причем первая курия («цензовая») имела больше выборщиков. В общем, 65% выборщиков избирались зажиточными, образованными слоями населения. <…> Сословно-элитарный характер закона несомненен. Голос одного помещика равнялся голосам 7 горожан, 30 крестьян-избирателей или 60 рабочих».

В три раза было сокращено представительство в Думе окраин: Польше было оставлено 12 мест (против 36 мест ранее), Кавказу – 10 (против 29 мест). Полностью были лишены представительства в Думе десять областей и губерний азиатской части Российской империи, ранее посылавшие 22 депутата, – под тем предлогом, что население Семиреченской, Ферганской, Закаспийской и других областей не достигло «достаточного развития гражданственности». Не имели избирательного права женщины, военнослужащие, учащаяся молодежь до 25 лет. В итоге прав избирателей удостоили всего около 15% населения империи.

Сократилось и общее число членов Думы – с 524 до 442. В результате в первую сессию фракционный состав Государственной Думы третьего созыва выглядел следующим образом: «Союз 17 октября» – 154 депутата, умеренно-правые и националисты – 97, кадеты – 54, крайние правые – 50, прогрессисты – 28, социал-демократы – 19, трудовики – 13, польское коло – 11, мусульманская группа – 8, группа Западных окраин – 7.

Советский историк Арон Аврех писал: «Главная, принципиальная особенность избирательного закона 3 июня, помимо его крайнего антидемократизма, состояла в бонапартизме, в создании возможности лавирования между правым и левым крылом Думы. Закон не позволял создать в Думе… не только левого, но и правого большинства». В условиях отсутствия твердого думского большинства любое голосование зависело от самой большой фракции – октябристов, которые поддерживали то правое крыло Думы, то либералов. Так возник феномен «октябристского маятника».


Олег Назаров, доктор исторических наук

ЧТО ПОЧИТАТЬ?

kiga_chto_pochitat

СОЛОВЬЕВ К.А., ШЕЛОХАЕВ В.В. История деятельности первых Государственных Дум дореволюционной России: сравнительный анализ традиций правотворчества. М., 2013

Первые блины народного представительства

мая 30, 2017

«Достаточно было оглядеться среди пестрой толпы «депутатов» – а мне приходилось проводить среди них в коридорах и в саду Таврического дворца целые дни, – чтобы проникнуться ужасом при виде того, что представляло собою первое русское представительное собрание».

Зал собраний Государственной Думы в Таврическом дворце

Так весьма нелицеприятно описывал депутатов первого думского созыва ежедневно контактировавший с ними по долгу службы товарищ (заместитель) министра внутренних дел Сергей Крыжановский. Данную им характеристику Думы благожелательной не назовешь: «Это было собрание дикарей. Казалось, что Русская земля послала в Петербург все, что было в ней дикого, полного зависти и злобы. Если исходить из мысли, что эти люди действительно представляли собою народ и его «сокровенные чаяния», то надо было признать, что Россия еще по крайней мере сто лет могла держаться только силою внешнего принуждения…»

По оценкам замминистра, первые демократически избранные депутаты мало чем походили на парламентариев и в повседневной жизни. Многие депутаты-крестьяне, отмечал он, в поисках дополнительного жалованья устраивались работать швейцарами, дворниками, открывали мелкую торговлю или курятню. Денег на жизнь им не хватало. Положенные народным избранникам 10 рублей в день они по большей части высылали в родную деревню.

Кроме того, депутаты-крестьяне часто приводили в зал общего собрания ходоков. Те рассаживались по местам, и приставам приходилось выдворять «гостей» с депутатских кресел. Однажды у входа в Таврический дворец задержали двух депутатов-крестьян, торговавших входными билетами в Думу.

Уже после открытия Думы в Министерство внутренних дел поступали сведения о некоторых народных избранниках, в прошлом осужденных за уголовные преступления (за мелкую кражу или мошенничество). Таковых оказалось около 40 человек, то есть приблизительно 8% от общего числа депутатов первого думского созыва.

«Члены Думы – крестьяне пьянствовали по трактирам и скандалили, ссылаясь при попытках унять их на свою неприкосновенность, – вспоминал Крыжановский. – Полиция была первое время в большом смущении, не зная, что можно и чего нельзя в подобных случаях делать. В одном таком случае сомнения разрешила баба, хозяйка трактира, которая в ответ на ссылку пьяного депутата на его неприкосновенность нахлестала его по роже, приговаривая: «Для меня ты, с…, вполне прикосновенен», и выкинула за дверь… Большие демонстрации устроены были на похоронах члена Думы, скончавшегося в белой горячке от пьянства; в надгробных речах он именовался «борцом, павшим на славном посту»».

Формальные показатели также не свидетельствуют в пользу депутатского корпуса. В Первой Думе только у 42% народных избранников было высшее образование, а у 13% – среднее. Следовательно, 45%, то есть почти половина членов Думы, не имели ни того ни другого. Некоторые депутаты даже признавались в том, что были вовсе неграмотными.

Отзывы о Второй Думе оказались, пожалуй, даже единодушнее, чем о Первой. Она не вызывала симпатий ни у членов правительства, ни в среде правых депутатов, ни даже у оппозиции. Философ Сергей Булгаков, член фракции кадетов, впоследствии писал, что он «не знавал в мире места с более нездоровой атмосферой, нежели общий зал и кулуары Государственной Думы». По его мнению, депутаты явно не соответствовали той исторической миссии, которую сами на себя взвалили.

Александр Наумов, самарский губернский предводитель дворянства с 1905 по 1915 год, вспоминал эпизод, как он должен был опросить только что избранных от его родной губернии депутатов Второй Думы на предмет их места жительства, возраста, профессии, партийной принадлежности. Особенно предводитель дворянства был поражен, когда увидел кузнеца Абрамова – «здоровенного, лохматого, неграмотного мужика, с распухшей от пьянства и драки злобной физиономией». «Вошел сей тип, исподлобья глядя осовелыми глазами, в кабинет и не знал – стоять ли ему или развалиться на кожаном кресле. Ответы его получались невнятные, больше слышалось какое-то мычанье, и, лишь когда прозвучал вопрос, к какой политической партии он принадлежит, косматая физиономия Абрамова сразу ожила. Послышался немедленный и внятный ответ: «Бомбист»…»


Кирилл Соловьев, доктор исторических наук

Столыпин и Дума

мая 30, 2017

Премьер-министр далеко не всегда был доволен работой депутатов. Впрочем, саму Государственную Думу Столыпин считал необходимым условием поступательного развития России.

Тронная речь Николая II во время открытия Первой Государственной Думы в Зимнем дворце. Худ. В.В. Поляков

Именно поэтому летом 1907 года председатель Совета министров Столыпин оказался на стороне тех, кто выступал за роспуск настроенной на войну с правительством Второй Думы и избрание парламента, готового к конструктивному сотрудничеству с исполнительной властью, а не ратовал за упразднение думской системы как таковой.

Привычка к сотрудничеству

Столыпин не сомневался в том, что в России в 1905–1906 годах установился конституционный режим, о чем не уставал напоминать в публичных и частных беседах.

В августе 1906 года он объяснял британскому журналисту: «В Англии судят с английской, то есть с парламентской точки зрения. Между тем нужно отличать парламентаризм от конституционализма. У нас есть только конституционализм, как и в Германии или даже в Американской республике». Спустя несколько месяцев, давая интервью другому английскому корреспонденту, премьер отмечал: «Законодательная власть должна быть строго отграничена от исполнительной. Не забудьте, что нынешний строй строго конституционный, а не «парламентарный»».

Главе правительства оставалось лишь сожалеть, что его видение ситуации заметно отличается от точки зрения царя. В ноябре 1907 года беседуя с курскими депутатами, Столыпин вновь повторял слова о конституционном правлении в России. Народные избранники, придерживавшиеся правомонархических взглядов, ему оппонировали: дескать, конституция в России была еще со времен царя Алексея Михайловича и его Земских соборов. Премьеру пришлось признать: «Вот и государь так понимает». Сам Столыпин понимал положение дел иначе и в соответствии с этим действовал.

По его мнению, эффективно функционировавшие представительные учреждения (в частности, Государственная Дума) являлись необходимым условием поступательного развития России. Чтобы они смогли полноценно «врасти» в политическую систему страны и приносили свои плоды, требовались годы совместной работы народных избранников и бюрократии, устоявшаяся привычка к сотрудничеству. Премьер рассчитывал, что в ходе долгого сосуществования должны были выработаться определенные правила игры, подлинная, неписаная конституция, которая определяла бы полномочия депутатов и правительства. «Сначала посадим, а там будущее покажет, суждено ли возрасти русскому народному представительству, подняться до высоты или расползтись вширь, а то и вовсе не найти почвы для своей жизни», – говорил он.

Впрочем, могло и так случиться, что со временем в России установился бы не только конституционализм, но и парламентаризм. В августе 1907 года, уже после роспуска Второй Думы, близкий к премьеру общественный и политический деятель граф Дмитрий Олсуфьев разъяснял точку зрения главы правительства одному из ярких представителей консервативной мысли Льву Тихомирову: «П.А. Столыпин высказал мнение, что законосовещательная или решающая роль зависит от реальной силы учреждения. Английский парламент по конституции не имеет никакого права, однако он – всё, а, наоборот, с парламентом решающим монархическая власть, если она сильна, может совсем не считаться. Значит, не в этом термине дело».

ЧТОБЫ ПРЕДСТАВИТЕЛЬНЫЕ УЧРЕЖДЕНИЯ СМОГЛИ ПОЛНОЦЕННО «ВРАСТИ» В ПОЛИТИЧЕСКУЮ СИСТЕМУ СТРАНЫ, ТРЕБОВАЛИСЬ ГОДЫ СОВМЕСТНОЙ РАБОТЫ НАРОДНЫХ ИЗБРАННИКОВ И БЮРОКРАТИИ

На торжественном приеме в Зимнем дворце по случаю открытия Первой Думы депутатов приветствовал оркестр лейб-гвардии Семеновского полка

«Я жду, чтобы она сгнила на корню»

Работа с депутатами требовала от премьера выдержки, терпения, такта. Характерно отношение Столыпина ко Второй Думе («Думе народного гнева», как ее часто называли), где фактически доминировали сторонники леворадикальных взглядов, отнюдь не склонные к диалогу с правительством. В ближайшем царском окружении поговаривали о необходимости ее роспуска еще за неделю до созыва. И Столыпин уже тогда понимал, с кем ему придется иметь дело.

В марте 1907 года он признался генералу Михаилу Батьянову: «Говоря тривиально, в Думе сидят такие личности, которым хочется дать в морду». Тем не менее и с этими депутатами Столыпин, вопреки мнению многих своих коллег, рассчитывал выстроить конструктивные взаимоотношения. В беседе с кадетом Василием Маклаковым премьер поделился таким своим наблюдением: «Поймите… обстоятельства ведь переменились и в другом отношении. Распустить Первую Думу было непросто; Трепов [дворцовый комендант в 1906 году, один из ближайших сотрудников императора. – К. С.] в глаза мне это называл «авантюрой». Сейчас же иным представляется «авантюрой» мое желание сохранить эту Думу. И я себя спрашиваю: есть ли шанс на успех? Есть ли вообще смысл над этим стараться?»

Для императора здесь вопросов не было. 29 марта (11 апреля) 1907 года он написал матери, вдовствующей императрице Марии Федоровне: «Нужно дать ей [Думе. – К. С.] договориться до глупости или до гадости и тогда – хлопнуть». Столыпин об этих настроениях, разумеется, знал и предостерегал председателя Второй Думы Федора Головина от возможных резких шагов его коллег. Но те – вольно или невольно – делали все, чтобы ускорить свой роспуск.

16 (29) апреля 1907 года депутат, член социал-демократической фракции Аршак Зурабов весьма резко высказался об армии, отметив ее успехи в подавлении революционного движения и беспомощность на фронтах Русско-японской войны. Возмущенные министры покинули думский зал. По воспоминаниям Федора Головина, государственный контролер Петр Шванебах на заседании правительства «кипятился и кричал, что сам факт наличия в составе Думы такого члена, который оскорбил армию, делает невозможным присутствие министров в Думе». С этой оценкой был согласен и сам император. Он удивлялся, почему Столыпин до сих пор не принес ему на подпись проект указа о роспуске Думы. По сути, после «зурабовского инцидента» ее разгон был предопределен. Запоздалые извинения Головина не могли исправить ситуации. Столыпин это чувствовал и объяснял недоброжелателям свою «медлительность» так: «Я жду, чтобы она [Дума. – К. С.] сгнила на корню».

Председатель Совета министров и министр внутренних дел Петр Столыпин в рабочем кабинете в Зимнем дворце

«ХОТЯ БЫ ЕЩЕ ОДНУ ДУМУ, КАК ТРЕТЬЮ, – ТОГДА БЫ ВОПРОС О НАРОДНОМ ПРЕДСТАВИТЕЛЬСТВЕ БЫЛ БЫ РЕШЕН НАВСЕГДА»

Июньский роспуск

Теперь уже вопрос стоял не о спасении Второй Думы, а о спасении Думы как таковой. Многие полагали, что наступил удачный момент, чтобы отыграть ситуацию назад, вернуться к временам подлинного самодержавия, как будто бы и не было Манифеста 17 (30) октября 1905 года.

О необходимости временного упразднения Думы и установления диктатуры говорил и бывший премьер-министр Сергей Витте. Правда, политической погоды он тогда не делал. Однако влиятельные на тот момент фигуры готовили, пожалуй, еще более радикальные проекты, подразумевавшие упразднение законодательного представительства. Планировалось больше не созывать Думу, заменив ее областными земскими собраниями, которые не обладали бы законодательными полномочиями. В Петербурге оставался бы в таком случае лишь законосовещательный Государственный совет, который координировал бы деятельность местных совещаний. Тем самым конституционный эксперимент, начатый в 1906 году, фактически объявлялся завершенным.

Этот проект не был фантастическим. Его всерьез рассматривал царь, во многом (хотя и не во всем) с ним соглашался. Альтернативой такому проекту могло стать новое Положение о выборах, которое в итоге и было подписано 3 (16) июня 1907 года вместе с Манифестом о роспуске Думы.

Это был государственный переворот. Дума не смогла (да и не имела права) сменить правительство. В итоге правительство сменило Думу в надежде на будущее плодотворное сотрудничество с ее новым составом.

Отчасти столыпинский план сработал. Новая, Третья, Дума, где до поры до времени тон задавал «Союз 17 октября», не видела себя ни Учредительным собранием, ни русскими Генеральными Штатами. Она рассчитывала на взаимодействие с правительством, не шла намеренно на конфликт с министрами, но при этом отнюдь не планировала штамповать все их решения.

В определенном отношении руководителям ведомств стало даже сложнее, чем раньше. Дума, где первую скрипку играли деятели местного самоуправления (земства и городов), твердо стояла на своем и далеко не во всем была готова уступать правительству. Да и распустить такую Думу было уже труднее: правительство не могло игнорировать точку зрения представителей наиболее состоятельных и влиятельных слоев российского общества.

Долгая дорога в Думах

Дума и Государственный совет, несмотря на то что их нередко считают своего рода бутафорией самодержавия, в действительности определяли ритм и характер законотворческого процесса в стране. Показательно, что наиболее значимые предложения правительства долго ждали своей очереди именно в представительных учреждениях.

Например, это относится к проекту реформы местного суда. Он был внесен еще в Первую Думу, но за отведенные ей 72 дня так и не был рассмотрен. В марте 1907 года его внесли уже во Вторую Думу и передали в комиссию, которая к 10 мая (здесь все даты приводятся по старому стилю) подготовила по нему доклад. Однако обсуждение доклада было прервано роспуском народного представительства 3 июня 1907 года. Законопроект внесли в Думу в третий раз 1 ноября 1907-го, 27 января 1908-го он был оглашен на общем собрании и передан в комиссию по судебным реформам, которая работала над документом до 20 сентября 1909 года. С 30 октября 1909-го по 31 марта 1910-го проект реформы обсуждался на общем собрании и после исправлений в редакционной комиссии 28 мая 1910 года был передан в Государственный совет. С 29 октября 1910-го по 13 января 1912-го он обсуждался в особой комиссии. 16 марта 1912 года Государственный совет принял решение о создании согласительной комиссии для разрешения противоречий, возникших между законодательными учреждениями. Комиссия совещалась с 16 по 21 мая 1912 года. Наконец новая редакция законопроекта была одобрена и Думой, и Государственным советом, и 15 июня 1912 года ее подписал император. Проект стал законом через шесть лет после внесения в Думу.

Можно привести немало подобных примеров. Положение о поселковом управлении обсуждалось представительными учреждениями шесть лет, но так и не стало законом, поскольку в феврале 1913 года министр внутренних дел Николай Маклаков отозвал законопроект. Положение о волостном управлении обсуждалось в Думе четыре года, в Государственном совете – три года и в итоге было отклонено.

На принятие закона об образовании Холмской губернии понадобилось три года. Закон об обеспечении рабочих на случай болезни рассматривался четыре года, и столько же времени заняло утверждение Положения о страховании рабочих от несчастных случаев.

Депутаты разогнанной Первой Государственной Думы на Выборгском вокзале

Третья Дума

Несправедливо считать Третью Думу «сервильной», «лакейской». Она не угождала правительству, а ставила ему условия, в том числе при разработке важнейших законопроектов.

Так случилось при обсуждении земской, судебной реформ и планировавшихся изменений в налоговом законодательстве. В думских комиссиях правительственные проекты были подвергнуты значительной редакторской правке, что меняло содержание самих инициатив. Министрам (в том числе и премьеру Столыпину) приходилось регулярно встречаться с депутатами, чтобы отстоять важные для правительства положения будущих законов. Кроме того, Дума утверждала бюджет, что ставило Совет министров в зависимость от народных избранников. Членам кабинета приходилось в Таврическом дворце отчитываться за свою работу, признавать за депутатами право вмешиваться в самые разные сферы деятельности учреждений.

Процесс принятия законов стал чрезвычайно трудоемким, он требовал немалых усилий со стороны правительства и его председателя. Впрочем, и публичные выступления министров, и их продолжительные переговоры с народными избранниками, и уступки депутатскому корпусу не гарантировали одобрения решения, необходимого исполнительной власти. Законотворческий процесс был не только долгим, но и непредсказуемым.

Казалось бы, все это позволяло усомниться в эффективности работы законодательных учреждений, поскольку именно они препятствовали проведению многих преобразований, тормозили их ход, выхолащивали содержание реформ. Но в глазах Столыпина Дума не теряла значения. В частных беседах, как впоследствии вспоминал лидер «Союза 17 октября» Александр Гучков, премьер говорил: «Хотя бы еще одну Думу, как Третью, – тогда бы вопрос о народном представительстве был бы решен навсегда». По мнению Столыпина, представительные учреждения способствовали столь важному диалогу власти и общества и тем самым упрочивали авторитет правительства и его мероприятий.

«Закон, прошедший все стадии естественного созревания, – заявлял он на заседании Государственной Думы 6 марта 1907 года, – является настолько усвоенным общественным самосознанием, все его частности настолько понятны народу, что рассмотрение, принятие или отклонение его является делом не столь сложным и задача правительственной защиты сильно упрощается». Наконец, именно благодаря законодательному представительству у Совета министров появилась хотя бы «тень власти», как любил говаривать Столыпин. Без Думы правительственный кабинет вновь оказался бы собранием царских приказчиков, как это было до 1905 года в случае с Комитетом министров.

Оратор с сильной волей

Столыпин был одним из тех немногих министров, кто весьма комфортно себя чувствовал на думской трибуне. Видный публицист и общественный деятель, депутат Второй Думы, член партии кадетов (а следовательно, представитель оппозиции) Петр Струве признавал его лучшим парламентским оратором России.

Петр Струве – видный публицист и общественный деятель, депутат Второй Думы, член партии кадетов

«Надо было слышать, как он произносил заранее приготовленные для него речи. Никогда наизусть. Читал по тетради. Но так, как будто импровизировал. С нужными паузами, с ярким выделением отдельных слов и выражений. А главное – с необыкновенным подъемом и темпераментом. Со свойственным ему каким-то особым придыханием, которое производило впечатление затаенного внутреннего волнения. Речи его всегда захватывали слушателей, вызывая у одних восторг, у других злобное раздражение. Равнодушным они не оставляли никого. А его блестящие реплики, тут же импровизированные ответы, производившие еще большее впечатление, чем самые речи!» – вспоминал позже Павел Менделеев, в те годы сотрудник канцелярии Совета министров.

С такой оценкой были согласны многие – даже те, кто не сочувствовал деятельности премьер-министра. Федор Головин, член партии кадетов, писал: «Первое выступление Столыпина убедило меня в том, что это не только хороший оратор, но это человек с темпераментом и сильной волей. Перед Думой выступил политический деятель, способный мужественно и ловко бороться с врагом, стойко отстаивать свое положение и свои взгляды, не останавливаться перед самыми решительными действиями ради достижения победы».

Конечно, речи премьера, занимавшего также пост министра внутренних дел, – плод усилий многих людей, и прежде всего сотрудников вверенного ему министерства. «Департаменты и канцелярии досконально изучали предмет, составляли из кипы документов доклады, проверяли всевозможные данные, цитировали законодательства свои и иностранные и, наконец, представляли министру самые существенные выжимки из этого богатейшего материала. Не раз Столыпин требовал дополнительных сведений; всегда это бывало срочно, часто поздно ночью; вызывали в департамент даже под утро», – вспоминал сотрудник Департамента общих дел МВД Сергей Палеолог. Так или иначе, все это оттеняет один немаловажный факт: Столыпин относился к Думе с чрезвычайной серьезностью.

«Всем мерещились зеленеющие луга и нивы»

Недостатки и несовершенства первых созывов Государственной Думы были настолько очевидны, что бросались в глаза каждому неангажированному наблюдателю.

Законопроекты утверждались на общем собрании Государственной Думы (то есть, как сейчас бы сказали, на пленарных заседаниях). Обычно думская сессия начиналась в октябре, к этому времени депутаты только съезжались в столицу. Из-за отсутствия кворума проводить законопроекты зачастую было непросто. Кроме того, народные избранники, только что вернувшиеся из провинции, не были склонны обсуждать многочисленные «закончики», представленные их вниманию. Они вносили запросы в правительство, посвященные жизни родного края, обсуждали политически актуальные сюжеты. А уже в декабре депутаты с нетерпением ожидали начала рождественских каникул. Праздники они предпочитали проводить дома, в Петербург возвращались во второй половине января. И вот тогда в Думу вносился проект бюджета, обсуждение которого занимало немалую часть времени депутатов – чаще всего несколько месяцев.

Сергей Тимашев, в 1909–1915 годах занимавший пост министра торговли и промышленности, оставил интересные воспоминания о работе Думы: «К весенней сессии пленум загромождался грудами законопроектов, и тогда начиналось не столько обсуждение, а скорее штемпелевание заключений комиссий, за исключением некоторых вопросов, на которых члены Думы останавливали внимание своих собратьев по соображениям политическим, ввиду особых спорных интересов или какой-нибудь личной подкладки. Все остальное происходило при полном равнодушии и невнимательности аудитории, в опустевшем зале, среди шумных посторонних разговоров немногочисленных депутатов. Если по таким делам дерзали выступать ораторы, их встречали враждебно, прерывали криками: «Довольно!». Всем мерещились зеленеющие луга и нивы, всех манило на деревенский простор, всем хотелось отдохнуть после продолжительного томления в бесчисленных, подчас невыносимо скучных, заседаниях.

В такой обстановке заключительного периода сессии возможны были самые удивительные неожиданности. Не успели проголосовать один законопроект, как появляется на трибуне другой докладчик, который невнятным голосом, среди общего шума и оглушительных звонков председателя старается объяснить сущность следующего проекта. После него вбегает на трибуну кто-либо из членов Думы, вносит поправку или высказывает пожелание, часто весьма неопределенное, мало идущее к делу. Докладчик – иногда по малому знакомству с предметом (нередко докладчиком в последнюю минуту являлось случайное лицо, за неприбытием официального докладчика), иногда с целью не затягивать прения – не возражает. Предложение ставится на голосование – при этом несогласные встают. Так как делом никто не интересуется, даже не знают, какой законопроект обсуждается и какое предложение голосуется, то все сидят – в результате предложение считается принятым».

Царским министрам приходилось приноравливаться к стилю, ритму работы Думы, члены которой были лишены всякого политического и чаще всего законотворческого опыта. Кроме того, по словам Тимашева, «необыкновенно тяжеловесен был аппарат думских комиссий, конкурировавших в этом отношении с устаревшими бюрократическими учреждениями».

Заседания комиссий редко начинались в назначенное время: собравшимся, включая министров, приходилось ждать кворума. Иногда за отсутствием кворума заседания и вовсе отменялись. Сам ход обсуждения законопроекта мог удивить постороннего наблюдателя. Из всей комиссии обычно лишь двое или трое депутатов были знакомы с текстом законопроекта, что, впрочем, не мешало остальным вносить поправки во внесенный правительством документ. При этом состав собрания постоянно менялся. Мало кто мог высидеть все заседание с начала до конца. Нередко так случалось, что кворум отсутствовал к моменту голосования. Тогда нерадивых депутатов принимались искать в кулуарах, буфете или саду Таврического дворца. Многое зависело от того, кто отправился на поиски. «Если на поиски шли сторонники законопроекта, которые приводили своих единомышленников, то дело проходило благополучно, – вспоминал Тимашев. – В противном случае законопроект отклонялся или в него вводились нежелательные поправки». Так думские комиссии принимали решения, которые имели определяющее значение для прохождения законопроектов.

Часто правительственные инициативы утверждались в последний месяц весенней сессии, когда депутатов в Таврическом дворце было меньше обычного, а присутствовавших преимущественно занимали мысли о возвращении в родные пенаты. Вот свидетельство фактического начальника думской канцелярии Якова Глинки: «Все министры пишут письма с просьбою ускорить рассмотрение внесенных ими законопроектов. Несмотря на то что сессия прерывается не по воле депутатов, а потому, казалось бы, следовало идти нормальным путем, все стараются исполнить желание правительства. На повестку заседания ставятся 100 законов, а в последний день пропущено 120. Что это было за заседание, нельзя себе представить. Три закона проходили в 1½ минуты. Ни докладчики, ни сам председательствующий не знали, что они голосуют, и, когда возбуждался кем-либо какой вопрос, они отвечали: «Там разберутся»».

Из Таврического дворца законопроект отправлялся в Государственный совет. По мнению Тимашева, «техника работы в Совете, с его старыми традициями и образцовой канцелярией, была поставлена неизмеримо выше, чем в Думе». Члены Государственного совета были куда более дисциплинированными: в большинстве своем они не опаздывали на заседания комиссий, редко уходили до их окончания, были знакомы с текстом обсуждаемого законопроекта. Но тут инициативу правительства подстерегала другая опасность: «По сравнению с Думой верхняя палата впадала в другую крайность. Слишком тщательная отшлифовка каждой статьи проекта нередко задерживала его на очень продолжительное время». Точно так же принятие важнейших правительственных инициатив тормозилось и на общих собраниях Совета.


Кирилл Соловьев, доктор исторических наук

ЧТО ПОЧИТАТЬ?

kiga_chto_pochitat

ДЁМИН В.А. Государственная Дума России (1906–1917): механизм функционирования. М., 1996
СОЛОВЬЕВ К.А. Законодательная и исполнительная власть в России: механизмы взаимодействия (1906–1914). М., 2011

Смерть в Киеве

мая 30, 2017

Революция 1917 года стала результатом множества событий – больших и малых, явных и тайных. Одним из них, бесспорно, оказалось убийство Столыпина – по мнению многих, единственного человека, который мог эту революцию предотвратить.

Столыпин. Последние минуты. Худ. Д.В. Несыпова

За всю историю Киевского оперного театра в нем никогда не собиралось такое блестящее общество, как 1 (14) сентября 1911 года. Посетивший «мать городов русских» император Николай II захотел посмотреть оперу Римского-Корсакова «Сказка о царе Салтане», хотя цель его визита в Киев была иной – открыть памятник деду, царю Александру II, по случаю 50-летия отмены крепостного права. Вместе с государем в театр прибыли сопровождавшие его министры, генералы, местные начальники. К помпезному зданию на Владимирской улице один за другим подъезжали авто и экипажи с высокими гостями. Среди них был и председатель Совета министров Петр Столыпин – как всегда спокойный, несмотря на то что его отношения с императором с каждым днем становились все хуже. Говорили, что он отправился в Киев именно затем, чтобы наладить их.

Выстрелы в партере

Царь с двумя дочерьми занял место в генерал-губернаторской ложе, Столыпин сидел в первом ряду партера рядом со своими министрами. Театр тщательно охранялся, на соседних улицах полиция задерживала подозрительных, поскольку поступила информация, что революционеры готовят теракт. У входа в ложу императора дежурили два жандарма, а вот Столыпин, второй человек в государстве, остался без защиты: своего единственного охранника капитана Есаулова он послал к подъезду, чтобы тот вовремя подогнал экипаж.

Опера уже подходила к концу, шел второй антракт. Премьер в белом летнем мундире с орденом Святого Владимира стоял, облокотясь на барьер оркестровой ямы, и беседовал с министром императорского двора Владимиром Фредериксом и графом Иосифом Потоцким. Видимо, разговор был интересным – Столыпин не заметил, как к нему по проходу быстро приближается чернявый молодой человек в пенсне. На расстоянии трех шагов он остановился, отбросил театральную программу, под которой прятал браунинг, и дважды выстрелил.

Одна пуля пробила премьеру руку, которой он рефлекторно пытался заслониться. Другая целила в сердце, но, ударив в орденский крест, изменила траекторию, попала в живот и задела печень. Опомнившись от шока, зрители и подбежавшие жандармы схватили убийцу, который практически не сопротивлялся, и вырвали у него револьвер. Столыпин тяжело опустился в ближнее кресло, по его мундиру расплывалось кровавое пятно. С трудом повернувшись, он отыскал взглядом Николая II, который, как и все присутствующие, в волнении не мог оставаться на месте. Убедившись, что тот невредим, премьер перекрестил его и прошептал: «Счастлив умереть за царя!» Сам Николай, как всегда меланхолично, рассказал позже об этих событиях в письме к матери, вдовствующей императрице Марии Федоровне: «Столыпин медленно повернулся лицом ко мне и благословил воздух левой рукой. Тут только я заметил, что он побледнел и что у него на кителе и на руке кровь. <…> Ольга и Татьяна вошли за мною в ложу и увидели все, что произошло. <…> На Татьяну произвело сильное впечатление, она много плакала, и обе плохо спали».

Врачи больницы Игнатия Маковского, куда отвезли раненого, в ту ночь не спали вовсе. Им удалось остановить кровотечение, состояние Столыпина было стабильным, и лейб-медик Евгений Боткин (в июле 1918 года он будет расстрелян большевиками вместе с императором и его семьей в подвале Ипатьевского дома в Екатеринбурге) надеялся, что премьер выживет. Однако на третий день состояние раненого резко ухудшилось, он впал в забытье, бормоча что-то неразборчивое; последние его слова, по одной из версий, были о Финляндии. 5 (18) сентября около 10 вечера Столыпин умер.

Во вскрытом после его кончины завещании говорилось: «Я хочу быть погребенным там, где меня убьют». Так и сделали: 9 (22) сентября высшего сановника империи торжественно похоронили в Киево-Печерской лавре. По всей России прошли поминальные службы, многие плакали и в храмах, и просто на улице. По контрасту революционные эмигранты бурно радовались, едва ли не бросаясь друг другу на шею с криками: «Сдох! Сдох!» Один из них писал: «Смерть Столыпина произвела очень хорошее впечатление на всех».

Киевский оперный театр

Одержимый террором

Виновниками смерти премьера сразу объявили революционеров, и для этого были все основания. Столыпин к тому времени пережил уже десять покушений, каждый раз чудом оставаясь жив: однажды бомба разорвалась у него под ногами, в другом случае он спасся, бросив свое пальто на руки несостоявшемуся убийце с повелительным: «Держи!» В августе 1906 года двое смертников взорвали его дачу на Аптекарском острове в Петербурге: тогда покушение на премьера унесло жизни около 30 человек, многие серьезно пострадали, в том числе его дочь Наталья. Виновными всегда оказывались противники режима, мстящие Столыпину за суровые меры, которые позволили быстро подавить охватившие Россию волнения. Введенные им военно-полевые суды за пять лет отправили на виселицу более 3700 «политических» – это в 20 раз больше, чем за все предыдущее столетие (но в 100 раз меньше, чем в одном 1937 году).

К революционерам принадлежал и убийца Столыпина, 24-летний Дмитрий Богров. Как многие из них, он был выходцем из вполне обеспеченной семьи: его отец, присяжный поверенный, владел в Киеве доходными домами и сыновей определил учиться в лучшую городскую гимназию. Именно там Дмитрий заболел идеей революционного терроризма. В 1905-м отец от греха подальше услал его на учебу в Мюнхен, но через год Дмитрий вернулся, возобновил занятия на юридическом факультете Киевского университета, а заодно вступил в группу анархистов-коммунистов. Впрочем, скоро разочаровался в новых товарищах, действия которых напоминали не борьбу с властью, а простой бандитизм. Как и знаменитый Евно Азеф, Богров предложил свои услуги Охранному отделению. За четыре года он выдал полиции десятки анархистов и эсеров, из которых большинство были повешены. За это агент получал 150 рублей в месяц, но деньги для него (как и для Азефа) были не так важны. Скорее, он щекотал себе нервы, сталкивая друг с другом одинаково презираемых им жандармов и террористов и играя их судьбами.

ДМИТРИЙ БОГРОВ ЛЕЛЕЯЛ ПЛАН СНОВА «РАСШЕВЕЛИТЬ» УСНУВШУЮ РОССИЮ ПУТЕМ УБИЙСТВА ОДНОГО ИЗ ЕЕ ПЕРВЫХ ЛИЦ – ЦАРЯ ИЛИ СТОЛЫПИНА

Дмитрий Богров (1887–1911) – платный агент Охранного отделения, убийца Петра Столыпина

При этом Богров оставался революционером и лелеял план снова «расшевелить» уснувшую Россию путем убийства одного из ее первых лиц – царя или Столыпина. Смерть императора, как рассуждал осведомитель охранки, могла вызвать погромы, а теплые чувства к своему народу он сохранял и не хотел таким образом причинить ему вред. Многие до сих пор называют Дмитрия Богрова его еврейским именем Мордко (Мордехай), хотя он был крещен и далек от иудаизма. В итоге жертвой Богров избрал Столыпина, о чем откровенно сообщил в своих показаниях. Ради убийства «главного реакционера» он готов был пожертвовать жизнью, которой не дорожил. Легко сходясь даже со случайными знакомыми, друзей молодой человек не заводил, девушек избегал и вообще презирал людей. В одном из писем признавался: «Я стал отчаянным неврастеником… В общем же все мне порядочно надоело и хочется выкинуть что-нибудь экстравагантное».

Он строил планы пробиться к Столыпину на прием, но, даже если бы это удалось, всех посетителей тщательно обыскивали. И тут неслыханная удача: премьер собрался в Киев! У Богрова созрел дерзкий план: он убедил кураторов из охранки, что эсеры готовят покушение и ему самому необходимо пройти в театр, чтобы лично опознать террориста. Начальник Киевского охранного отделения подполковник Николай Кулябко без раздумий выдал «проверенному агенту» пропуск. На входе осведомителя не обыскали, везением было и то, что страдавший близорукостью Богров сумел приблизиться к жертве вплотную. Но кроме везения киллера убийству помогла свершиться полная некомпетентность местного начальства. Чтобы скрыть ее, Богрова велели судить по введенной самим Столыпиным «ускоренной процедуре», хотя семья премьера настаивала на тщательном расследовании. Уже 11 (24) сентября убийцу приговорили к смертной казни и наутро повесили в Лысогорской крепости. Богров попросил передать привет родителям и спокойно, с отсутствующим видом поднялся на виселицу. По словам известного русского писателя Константина Паустовского, учившегося с будущим террористом в одной гимназии, после оглашения на суде приговора тот сказал: «Мне совершенно все равно, съем ли я еще две тысячи котлет в своей жизни или не съем».

Петр Столыпин (в центре в белом мундире) за три дня до рокового покушения. Прибытие Николая II в Киев 29 августа 1911 года

«Оборотни в погонах»

Промахи охранки были такими вопиющими, что сразу родилась версия об их сознательном характере. Масла в огонь подлила произнесенная будто бы самим Столыпиным фраза: «Меня скоро убьют, и убьют члены охраны», также ставшая поводом искать в рядах полиции «оборотней в погонах».

Чаще всего назывались три имени – уже упомянутого нами Кулябко, товарища (заместителя) министра внутренних дел, шефа полиции Павла Курлова и начальника царской охраны Александра Спиридовича (кстати, Кулябко был женат на родной сестре Спиридовича). Именно они поверили версии Богрова о готовящейся акции и согласились допустить его в тот роковой день в театр. Созданная для расследования комиссия сенатора Максимилиана Трусевича сделала вывод, что все трое «нарушили возложенные на них обязанности по обеспечению безопасности». Они были уволены со службы и ждали суда, но в начале 1913 года Николай II особым указом простил их. Это вызвало недовольство у многих, включая знаменитого юриста Анатолия Кони: «Неоднократно предав Столыпина и поставив его в беззащитное положение по отношению к явным и тайным врагам, «обожаемый монарх» не нашел возможным быть на похоронах убитого, но зато нашел возможным прекратить дело о попустителях убийцам».

Павел Курлов – с 1909 по 1911 год товарищ министра внутренних дел, заведующий полицией

Недоведение дела до суда не пресекло слухов о том, что жандармские чины сознательно позволили убийству свершиться. Эти обвинения потом повторяли многие: лидер кадетов Павел Милюков, основатель «Союза 17 октября» Александр Гучков, «Шерлок Холмс русской революции» Владимир Бурцев и так далее, вплоть до советского историка Арона Авреха. При этом высказывались самые разные версии.

Наиболее популярная связана с личной неприязнью к Столыпину генерала Курлова, в самом деле имевшая место. Говорили, что шеф полиции, осыпая подарками молодую жену, запустил руку в бюджет и премьер был убит через день после того, как потребовал у него отчета. Говорили также, что Курлов, убежденный монархист, порицал Столыпина за недостаточную твердость курса. Генерал и правда как-то в компании жандармских, морских и штатских чинов сказал о премьере: «Этот человек начинает терять ясность ума государственного человека, он высох, выдохся и напоминает выжатый лимон». Называл его «гордым и надменным». Однако из этого вовсе не следует участие в заговоре. Позже в эмигрантских мемуарах Курлов отзывался о Столыпине с большим уважением и признавал свои промахи в организации его охраны.

Не мог не признать их и Спиридович. После убийства, впав в панику, он угрожал своему свойственнику Кулябко: «Если меня посадят на скамью подсудимых… отброшу я тогда всякую щепетильность и поставлю вопрос ребром о всей той конспирации, которую прокидывали относительно меня все 1 сентября». Скорее всего, имелся в виду допуск Богрова в театр, решенный Кулябко и Курловым без ведома Спиридовича. Между тем любители тайн считают «конспирацией» масонский заговор, ставивший целью убрать с дороги Столыпина как единственного человека, способного спасти Россию. В их пылком воображении масонами оказываются и Богров, и покрывавшие его полицейские чины. Однако если о виновности последних еще можно рассуждать, то наличие глобального заговора находит не больше подтверждений, чем участие в революции инопланетян.

Есть и третья версия: заговор действительно был, но его организовали правые монархисты, ненавидевшие Столыпина, который разрушал основы их власти. Доля истины в этом есть: накануне гибели премьера правая пресса ругала его едва ли не яростнее революционной. Его ненавидели и отодвинутые им с высоких постов сановники вроде Сергея Витте и Петра Дурново, и думские политики, с которыми он не желал считаться, и черносотенцы, обвинявшие Столыпина в недостаточной твердости в еврейском вопросе. Упорным его врагом был также входивший в силу «старец» Григорий Распутин. В гуле критики звучали лишь отдельные здравые голоса, один из которых принадлежал вдовствующей императрице Марии Федоровне: «Нашелся человек… который оказался и умным, и энергичным и сумел ввести порядок после того ужаса, который мы пережили всего шесть лет назад, и вот – этого человека толкают в пропасть!»

Вынос тела Петра Столыпина из хирургической больницы. Киев, 7 сентября 1911 года

Ненужное убийство

Впрочем, принять версию о подобном заговоре мешает то, что люди, приближенные к власти, должны были знать, что Столыпин обречен. Близкий к премьеру чиновник Сергей Крыжановский писал: «Пять лет тяжелого труда подорвали его здоровье, и под цветущей, казалось, внешностью он в физическом отношении был уже почти развалиной. Ослабление сердца и Брайтова болезнь [тяжелое почечное заболевание. – В. Э.], быстро развиваясь, делали свое губительное дело, и если не дни, то годы его были сочтены».

Помимо прочего, и политически убийство Столыпина было ненужным: он и так собирался в отставку. Тому же Курлову, согласно его эмигрантским воспоминаниям, сказал накануне рокового покушения: «Мое положение пошатнулось, и я после отпуска, который я испросил у государя до 1 октября, едва ли вернусь в Петербург председателем Совета министров и министром внутренних дел». Причиной было упрямое недоверие Николая II, подогреваемое кознями царедворцев. Изо дня в день они уверяли, что политика Столыпина подрывает основы монархии, что премьер пытается оттеснить царя в сторону, а там, кто знает, может и вовсе отстранить императора от реальной власти, став при нем всесильным диктатором. Свой курс Столыпин и правда проводил твердо, не считаясь с препятствиями и «ломая об колено» не только министров, но и самого государя. Это еще раз подтвердилось весной 1911 года, когда он протаскивал через Думу закон о земстве в западных губерниях. Закон был провален голосами помещиков, но Столыпин, угрожая отставкой, заставил царя ввести его высочайшим указом, а Думу временно распустить.

Траурная процессия на Софийской площади во время перенесения тела Петра Столыпина из больницы в Киево-Печерскую лавру. 7 сентября 1911 года

«ПЯТЬ ЛЕТ ТЯЖЕЛОГО ТРУДА ПОДОРВАЛИ ЗДОРОВЬЕ СТОЛЫПИНА, В ФИЗИЧЕСКОМ ОТНОШЕНИИ ОН БЫЛ УЖЕ ПОЧТИ РАЗВАЛИНОЙ: ЕСЛИ НЕ ДНИ, ТО ГОДЫ ЕГО БЫЛИ СОЧТЕНЫ»

Николай не простил унижения и с тех пор не упускал случая насолить премьеру. То же делали его приближенные, и Столыпин не мог этого не замечать. Если он и в самом деле отправился в Киев уладить разногласия с царем, то ничего у него не вышло. Министр финансов (и будущий преемник Столыпина на посту главы кабинета) Владимир Коковцов услышал от премьера незадолго до его гибели: «У меня сложилось… впечатление, что мы с вами здесь совершенно лишние люди и все обошлось бы прекрасно и без нас». И немудрено: так, по словам Курлова, Столыпину не нашлось места в императорском кортеже и ему приходилось ездить в наемной карете, что сильно затрудняло его охрану. Его «забывали» позвать на важные мероприятия, а на ипподроме так же «забыли» пригласить в царскую ложу. В этом же ряду стоит и небрежность в организации охраны премьера в оперном театре, ставшая главной причиной его гибели.

Царь и министр

Первая встреча Николая II с Петром Столыпиным состоялась в марте 1904 года, последняя – в сентябре 1911-го. Какими были отношения двух главных действующих лиц предреволюционной России?

Во время первой аудиенции в марте 1904-го энергичный саратовский губернатор Столыпин произвел хорошее впечатление на царя, который, по словам самого будущего премьера, «был крайне ласков и разговорчив». Снова они встретились два года спустя, когда Николай вызвал Столыпина в Царское Село, чтобы предложить ему должность министра внутренних дел. Петр Аркадьевич сначала отказался, но, согласно его собственным воспоминаниям, император взял его за руку и торжественно сказал: «Приказываю вам, делаю это вполне сознательно, знаю, что это самоотвержение, благословляю вас – это на пользу России».

Через три месяца, в июле 1906-го, Столыпин был назначен председателем Совета министров с сохранением за ним должности министра внутренних дел. Еще через месяц, после покушения на премьера на Аптекарском острове, царь пригласил его вместе с семьей переехать в Зимний дворец. Николай II писал матери: «Я все еще боюсь за доброго Столыпина. <…> Я тебе не могу сказать, как я его полюбил и уважаю». Всегда сдержанный, он крайне редко так отзывался о своих министрах. Столыпин испытывал к императору те же чувства: и публично, и в узком кругу отзывался о нем с почтением и не допускал никакой критики в его адрес.

Все реформы он предварительно обсуждал с Николаем и начинал действовать только с его одобрения. После созыва Государственной Думы премьер играл роль связующего звена между нею и царем, защищая с думской трибуны курс власти. Николай ценил это и подчеркивал в письме к матери: «Престиж правительства высоко поднялся благодаря речам Столыпина. С ним никто в Думе не может сравниться, он говорит так умно и находчиво, а главное – одну правду».

С разрешения императора Столыпин начал переговоры с Александром Гучковым и другими лояльными власти политиками о вхождении их в правительство. Договоренность уже была достигнута, но Николай, приняв претендентов, вынес вердикт: «В министры не годятся».

В образовавшуюся трещинку между царем и премьером тут же начали вбивать клинья противники последнего, близкие ко двору. Одних раздражали решительные слова и действия Столыпина, другие пытались сохранить старые порядки, расшатанные его реформами, третьи стремились перетянуть на себя царскую милость и связанные с ней блага. Особенно активными среди «шептунов» были сенатор Александр Трепов и член Госсовета Петр Дурново.

Столыпин дважды подавал прошение об отставке, заявляя, что не может работать «в обстановке интриг». Второй раз, во время обсуждения закона о земстве в западных губерниях, он предъявил императору ультиматум, потребовав не только принять закон без одобрения Думы, но и выслать из столицы главных критиков его курса Трепова и Дурново. Николай вынужден был согласиться под давлением матери Марии Федоровны, хотя его супруга императрица Александра Федоровна и убеждала отправить в отставку Столыпина, который «окончил свою роль и должен уйти».

В марте 1911 года в письме к премьеру государь уверял: «Вашего ухода я допустить не желаю. <…> Помните, мое доверие остается таким же полным, как оно было в 1906 году». Однако в действительности прежний любимец все больше раздражал его, о чем он позже, уже после гибели Столыпина, проговорился в беседе с новым премьером Владимиром Коковцовым: «Надеюсь, вы не будете затмевать меня, как Столыпин?»

Об этом свидетельствует и поведение Николая II после рокового покушения на Столыпина в Киевском оперном театре. В больницу к нему царь не приехал: лейб-медик Евгений Боткин будто бы сказал ему, что раненому вредно волноваться. На самом деле Столыпин хотел увидеться с Николаем, но тот предпочел уехать в Чернигов, решив не нарушать принятую ранее программу визита. В Киев император вернулся утром 6 (19) сентября 1911 года, когда премьер уже умер. Дочь Столыпина Мария Бок вспоминала: «Государь… прямо с парохода поехал в больницу. Он преклонил колена перед телом своего верного слуги, долго молился, и присутствующие слыхали, как он много раз повторил слово: «Прости»». Однако на похороны Николай не остался. Вряд ли в тот момент он думал о том, что смерть Столыпина трагически приблизила гибель и его самого, и его юных дочерей – свидетельниц трагедии в киевском театре. Хотя кто знает, о чем думал император, покидая Киев…


Вадим Эрлихман,
кандидат исторических наук

Монументальный премьер

мая 30, 2017

История монументов, возведенных в память о Петре Столыпине, – яркая иллюстрация непростой истории России минувшего столетия.

Киевский памятник Петру Столыпину, установленный в сентябре 1913-го и уничтоженный в марте 1917 года, стал первой жертвой Русской революции среди монументов 

Немногих политиков природа наделила такой величественной осанкой, как Столыпина. Он и при жизни выглядел как памятник самому себе. Сразу после трагической гибели премьера стали появляться монументы, увековечивавшие его образ. Однако просуществовали они недолго: в послереволюционной России судьба этих памятников оказалась весьма незавидной. Как и самой памяти о Петре Столыпине…

Киев, Думская площадь

В Российской империи было сравнительно немного городских скульптурных памятников. Но убийство Столыпина так потрясло всю страну, что о памятнике ему заговорили сразу после трагедии. Сначала возникла мысль увековечить образ политика-реформатора возле театра, в котором он получил смертельное ранение. Однако вдове эта идея не понравилась. Столыпин – государственный деятель, а не драматург и не артист. Место монумента ему – возле главных административных зданий города. Тогда памятник решено было установить на Думской площади.

В наше время эта площадь, расположенная в самом центре Киева, известна как майдан Незалежности, в советские годы она несколько раз меняла название, в частности носила имя Михаила Калинина, а в начале ХХ века была Думской. Автор проекта памятника, итальянский скульптор Этторе Ксименес, лично знавший Столыпина, из почтения к нему отказался от гонорара, работал на совесть. Он добился портретного сходства, подчеркнул целеустремленность и силу духа политика.

Деньги на возведение памятника собрали на удивление быстро, крупную сумму пожертвовал сам император. Открытие состоялось 6 (19) сентября 1913 года: его приурочили к двухлетней годовщине смерти реформатора. Бронзовая статуя изображала Столыпина в полный рост, в форменном сюртуке. Почти девятиметровый монумент по-столыпински мощно возвышался над площадью. Этот памятник стал одним из самых грандиозных в Российской империи.

На лицевой стороне постамента было написано: «Петру Аркадьевичу Столыпину – русские люди». Слева, над фигурой женщины, символизировавшей скорбь по погибшему, можно было прочесть: «Твердо верю, что затеплившийся на западе России свет русской национальной идеи не погаснет и вскоре озарит всю Россию». Справа, над фигурой витязя, олицетворявшего русскую мощь, воплощением которой являлся покойный Столыпин, красовалось самое известное изречение премьера: «Вам нужны великие потрясения, нам нужна великая Россия». Надпись на задней стороне пьедестала гласила: «Родился 2-го апреля 1862 года в Москве. Жизнь посвятил служению Родине. Пал от руки убийцы 1–5-го сентября 1911 г. в Киеве». Словом, получился целый скульптурный ансамбль.

Увы, памятник не простоял и четырех лет. Февральская революция быстро изменила жизнь Киева. Появлялись новые органы власти. В первые революционные недели властителями дум в городе были эсеры. Они же выступили инициаторами проведения Дня праздника революции, который на киевских улицах широко отметили 16 (29) марта.

Целый день на Крещатике шла массовая манифестация. Памятник Столыпину – олицетворение реакции! – стал главной мишенью для революционно настроенных демонстрантов. Уже утром раздались призывы снести памятник «палачу Первой русской революции». Кто-то предложил не просто свалить статую, а устроить народный суд над «кровавым реакционером». Публика нуждалась в ярком политическом шоу – и она его получила. Вокруг монумента на Думской площади собрался многотысячный митинг рабочих, солдат и студентов.

Активисты организовали возле памятника подобие суда. Откуда-то появилась наспех сколоченная виселица, которая должна была напомнить всем о «столыпинских галстуках». Перед демонстрантами выступали «адвокаты» и «прокуроры», звучали обвинения в казнях и преследованиях революционеров… Толпа криками поддерживала самую суровую меру наказания в отношении «царского премьера». Наконец, один из активистов зычным голосом зачитал приговор: повесить и низвергнуть! При помощи металлических лебедок статую Столыпина оторвали от крепления и подвесили над постаментом, а потом, под восторженный гул собравшихся, сбросили на землю.

Это был первый подобный случай в истории России. Прошло лишь немногим больше двух недель после относительно бескровной Февральской революции. Любопытно, что памятник императору Александру II, стоявший на Царской (ныне Европейской) площади Киева, в те дни никто не тронул. Ненавистное самодержавие для киевских революционеров символизировал именно Столыпин. Низвергнутая статуя оказалась на складе завода «Арсенал» и впоследствии была отправлена на переплавку.

Находившаяся во время этих событий в Киеве вдовствующая императрица Мария Федоровна писала 18 (31) марта: «Эти 14 дней прошли относительно спокойно. Народ очень благожелателен и приветлив. Как всегда, меня приветствуют на улице. Однако можешь себе представить, что памятник Столыпину снят. Все нелепо и непонятно, что означает»…

С конца 1980-х не раз звучало предложение об открытии нового памятника Столыпину в городе, где он погиб от пули террориста. Оригинальная скульптура Ксименеса утрачена, но появлялись проекты современных авторов. Впрочем, ни один из них так и не был одобрен. Несколько лет назад комиссия Киевского городского совета по вопросам культуры отказалась принять в дар от России памятник премьеру-реформатору. А после государственного переворота 2014 года новые украинские власти развернули кампанию по сносу монументов: о восстановлении памятника российскому политическому деятелю в этих условиях не может быть и речи.

По ленинским местам

Славгород, улица Ленина

Петр Столыпин был инициатором и организатором массового переселения крестьян на неосвоенные земли Сибири. В 1910 году, совершая инспекционную поездку по городам Транссибирской магистрали и их окрестностям, он посетил большое, но еще безымянное поселение на Алтае, расположенное в районе озера Сикачи. Высокий гость познакомился с переселенцами и отметил капитальность построек и образцовую чистоту на улицах. Распорядился, чтобы туда провели железную дорогу. Его резюме стало крылатым: «Здесь будет славный город!» И действительно, через некоторое время поселение получило статус города, который так и назвали – Славгород. В 2010 году городу исполнилось сто лет, и для его жителей Столыпин не просто портрет из учебника истории, он – гений места и отец-основатель. В юбилейный год на главной улице Славгорода, носящей имя политического оппонента Столыпина, был открыт памятник премьеру-реформатору. Трехметровый монумент из красного мрамора создан по проекту алтайского скульптора Николая Звонкова. Бюст выполнен в реалистической манере и с большим искусством. Строгий, сосредоточенный администратор внимательно вглядывается в сибирские просторы, с которыми он связывал свои самые смелые замыслы. На постаменте выбита надпись: «Столыпину Петру Аркадьевичу – основателю Славгорода».

Серпухов, площадь Ленина

Огромная серпуховская площадь Ленина включает в себя несколько скверов. Монумент Столыпину здесь открыли 4 ноября 2014 года, в День народного единства, на месте заброшенного фонтана. На этой площади, как и в истории России, совместилось несовместимое – разные эпохи, различные мировоззрения… Совсем рядом – еще и памятники Владимиру Ленину и князю Святославу Игоревичу. Автор памятника Столыпину – известный рязанский скульптор-самоучка Олег Седов. Он изобразил премьера в бронзе, в полный рост. На голове – фуражка, руки сцеплены за спиной. Политик погружен в заботы, сосредоточен.

Поселок Октябрьский, Ульяновская область

Когда-то в Симбирске стоял бюст Петра Столыпина работы Этторе Ксименеса. В 1917-м он был уничтожен, а спустя 30 лет на его месте установили бюст писателя Ивана Гончарова. Сам же город, как и область, получил имя в честь вождя большевиков. Новый памятник премьеру Российской империи в сентябре 2012 года появился в поселке Октябрьском Чердаклинского района Ульяновской области, возле здания Государственной сельскохозяйственной академии. Скульптор Зураб Церетели представил образ выдающегося политика в торжественных тонах: Столыпин по-царски вальяжно сидит в кресле, похожем на трон.

Санкт-Петербург, Аптекарская набережная

Монумент на Аптекарской набережной в Петербурге появился еще при жизни премьер-министра. Ведь посвящен он был не столько ему самому, сколько жертвам трагедии, произошедшей 12 (25) августа 1906 года. В тот день в результате теракта на казенной столыпинской даче погибло 27 человек, еще больше людей получили тяжелые ранения, включая сына и дочь руководителя правительства. Сам Столыпин чудом не пострадал. После взрыва во всем доме осталась невредимой лишь одна комната – кабинет премьера, в котором он в этот момент находился. Там только дверь слетела с петель.

Организатором покушения был известный эсер-максималист Михаил Соколов по кличке Медведь. В жаркий субботний день, после половины третьего, к дверям столыпинского дома подошли два молодых человека с большими портфелями в руках, одетые в форму жандармских офицеров. Они заявили швейцару, что им немедленно, по крайне важному государственному делу нужно видеть Столыпина. Швейцар объяснил, что запись на прием уже прекращена. Тогда террористы оттолкнули слугу и вошли в переднюю, где и устроили взрыв.

После кровавого, хотя и не достигшего основной цели покушения доверие к Петру Аркадьевичу в обществе возросло. Он стал символом противостояния терроризму. Газеты писали: «Максималисты, готовившие Столыпину на Аптекарском острове могилу, на самом деле создали ему пьедестал».

На месте страшного убийства сначала предполагалось возвести церковь на средства семей погибших, но Столыпин предпочел поставить более скромный памятник. Вместо взорванной дачи разбили сад, а в августе 1908-го, ко второй годовщине трагедии, был готов и обелиск из пютерлакского красного гранита, построенный по проекту архитектора Роберта Марфельда. Со стороны реки на нем укрепили икону «Воскресение Христово», перед которой постоянно горела лампада. С противоположной стороны поместили бронзовую доску с именами погибших. В советское время обелиск сохранился, но икону и доску демонтировали. В 1991 году монумент восстановили почти в первозданном виде.

Саратов, площадь Столыпина

В Саратове Петр Столыпин оставил по себе добрую память, которая не выветрилась даже за советские десятилетия, когда о «царском премьере» было принято вспоминать лишь в разоблачительных тонах. За три года работы в должности саратовского губернатора он успел преобразить город. Строительство зданий университета и Мариинской женской гимназии, появление первых асфальтированных улиц – все это жители связывали с крепкой рукой энергичного начальника. Столыпин добился для Саратова громадного займа в 965 тыс. рублей на устройство водопровода и мостовых. В годы его губернаторства началась модернизация городской телефонной сети, состоялись пробные пуски газового освещения. О храбрости Столыпина ходили легенды. Рассказывали, что однажды на улице на него напал человек с револьвером. Губернатор хладнокровно распахнул пальто: «Стреляй!»

Памятник работы скульптора Вячеслава Клыкова был открыт в Саратове в 2002 году

Таким его и представил скульптор Вячеслав Клыков. Памятник был установлен в 2002 году в административном центре города, по соседству с городской думой. Неподалеку располагается Государственный художественный музей имени А.Н. Радищева. Столыпин строго поглядывает на скульптурный бюст автора «Путешествия из Петербурга в Москву».

Монумент в Саратове стал одним из последних творений выдающегося скульптора. В его послужном списке – памятники Сергию Радонежскому, Георгию Жукову, протопопу Аввакуму, Кириллу и Мефодию, Илье Муромцу… Столыпина Клыков увидел рыцарем ХХ века, решительным политиком с прямой спиной. Тот стоит навытяжку с фуражкой в руке – как в храме или при появлении императора. Его фигуру, вознесенную на пьедестал, окружают скульптурные изображения крестьянина, священника, кузнеца и воина.

О своей работе мастер рассказывал: «Мне хотелось показать, как он прочно стоит на ногах на постаменте, который поддерживают четыре духовные опоры… Это фундамент России, на котором строил свою реформенную политику Столыпин, и, по сути, те краеугольные камни, на которых всегда стояла Россия. <…> Вот он – деятельный патриотизм. <…> Он и отдал жизнь за них, слабеющей рукою перекрестив ложу императора, а вместе с нею – Россию. Таких сыновей земля Русская рождает редко. Но рождает именно в трудные времена!»

Памятник открывали в дни празднования 140-летнего юбилея Столыпина. Из Франции приезжал в Саратов правнук губернатора и премьер-министра России – Александр Дмитриевич Столыпин. Монумент стал яркой достопримечательностью одного из красивейших городов Поволжья.

Москва, площадь Свободной России

В начале 1990-х, на сломе эпох, именно Столыпина многие считали образцовым государственным деятелем. Однако воплотить в жизнь идею создания ему памятника в столице не удавалось очень долго. Дело сдвинулось с мертвой точки только в 2011 году, в преддверии 150-летия со дня рождения реформатора.

Возглавлявший в то время российское правительство Владимир Путин предложил членам кабинета министров пожертвовать личные средства на строительство памятника Столыпину и первым подал пример, направив в фонд одну свою месячную зарплату. Всего же было собрано свыше 27 млн рублей.

В творческом конкурсе участвовало 35 проектов. Победа досталась коллективу молодых скульпторов – Антону и Михаилу Плохоцким, Константину Филиппову и Владимиру Олейникову. Позже к работе над проектом присоединился, в частности, маститый монументалист Салават Щербаков, придавший будущей скульптуре классическую четкость линий. Впервые над памятником, по существу, работала целая академия – Российская академия живописи, ваяния и зодчества Ильи Глазунова.

В Москве памятник Петру Столыпину появился в 2012 году, к 150-летию со дня рождения реформатора / ТАСС / Александра Краснова

«Столыпин – это русский человек уникальной породы, которую целенаправленно истребляли, мы этой породы могли почти лишиться, но она все-таки осталась. Столыпин – это воля, это интеллект, ощущение себя частью страны, частью народа, это близость к народу, это уважение своей страны» – так определил Щербаков свое отношение к выдающемуся политику. Авторов московского памятника привлек образ сильной личности, истинного профессионала: их Столыпин словно ненадолго остановился по пути в рабочий кабинет. Он слегка не то придерживает шпагу, не то опирается на нее. У премьера действительно была такая манера: после ранения на дуэли стала плохо двигаться рука. Скульпторы добились удивительного портретного сходства: памятник Столыпину интересно рассматривать и на фотографиях, выполненных крупным планом.

Открывали монумент 27 декабря 2012 года. Многометровая фигура взлетела над зимней Москвой, подчеркивая преемственность в деятельности председателя Совета министров императорской России и современного правительства, у здания которого установлен памятник.

Лучший вид на него – с отдаления, с Кутузовского проспекта. Гордо возвышается Столыпин на семи ветрах, на фоне московского Белого дома. В его фигуре есть главное – характер государственного деятеля, который будет честно гнуть свою линию даже перед угрозой покушения. У подножия постамента выбиты исполненные чувства собственного достоинства столыпинские слова: «В деле защиты России мы все должны соединить, согласовать свои усилия, свои обязанности и свои права для поддержания одного исторического высшего права России – быть сильной!»


Арсений Замостьянов