Archives

Железный занавес

февраля 25, 2021

5 марта 1946 года США и Великобритания объявили Советскому Союзу холодную войну, которая обернулась беспрецедентной гонкой вооружений и борьбой за раздел мира на сферы влияния между Москвой и Западом

 

Резко возросшие за годы Второй мировой влияние и военная мощь Советского Союза вызывали беспокойство западных держав. Наиболее сильными были позиции Москвы в освобожденной Красной армией Восточной Европе, но и в других странах, в том числе на Западе, СССР пользовался поддержкой в лице коммунистических и левых партий, ставших во время войны ядром антифашистского Сопротивления. 

Опасаясь советизации Европы и даже всего мира, США также наращивали политическую экспансию и военную мощь. Монопольное обладание ядерным оружием породило у американцев «головокружение от успехов». Именно тогда Вашингтон окончательно отказался от своей традиционной политики изоляционизма и взял курс на установление доминирования в мире. В итоге англосаксы стали воспринимать СССР не как недавнего союзника, а как основного геополитического конкурента. 

 

За кулисами железного занавеса 

Впервые термин «холодная война» употребил еще в октябре 1945 года в одном из своих эссе британский писатель Джордж Оруэлл. Однако на весь мир эти слова зазвучали после Фултонской речи Уинстона Черчилля, который заявил о состоявшемся расколе Европы на два лагеря: «От Штеттина на Балтике до Триеста на Адриатике, через весь континент, был опущен железный занавес». Мысль о занавесе была не нова: еще в 1919-м французский премьер-министр Жорж Клемансо с трибуны Парижской мирной конференции говорил о желании «поставить вокруг большевизма железный занавес, который помешает ему разрушить цивилизованную Европу». 

После Второй мировой ситуация повторялась. Именно Черчиллю, знаменитому политику и блестящему оратору, было доверено объявление о фактическом разрыве Великобритании и США с недавним союзником. В этот момент британский политик не занимал никаких официальных постов: в июле 1945-го, проиграв парламентские выборы, он уступил кресло премьер-министра лидеру лейбористов Клементу Эттли. 

Черчилль, которому шел уже 72-й год, отправился за океан, во Флориду, как он объявил, отдыхать и писать мемуары. На самом деле во время частного визита в США он активно общался с Гарри Трумэном, ставшим президентом после скоропостижной смерти Франклина Рузвельта, и полностью сошелся с ним в вопросе о том, что рост советского влияния необходимо остановить. Так началась подготовка речи, которую Черчилль в те годы считал «важнейшей в своей карьере». Поводом для ее произнесения стало поступившее ему приглашение от малоизвестного Вестминстерского колледжа в Фултоне прочитать лекцию о международном положении. Трумэн благословил идею: выступление знаменитого политика могло прославить миссурийскую глубинку, где родился президент. 

Конечно, его планы были гораздо более грандиозными: с помощью Черчилля он хотел объявить США лидером борьбы с «международным коммунизмом» и оправдать распространение американского влияния на планете (позже это назовут доктриной Трумэна). Британский экс-премьер также преследовал свои цели, желая напомнить всем и о себе, и о Великобритании, быстро терявшей позиции на мировой арене. Он стремился показать, что Британская империя жива и еще имеет вес в международных делах. Согласившись выступать в Фултоне, Черчилль поставил условие: Трумэн должен поехать с ним и стоять рядом во время речи. 

Новый президент США Гарри Трумэн (слева) и экс-премьер Великобритании Уинстон Черчилль быстро нашли общий язык на почве антисоветизма

Фултонская речь 

4 марта 1946 года Черчилль, Трумэн и сопровождавшие их лица сели в специальный поезд в Вашингтоне и отправились в Джефферсон-Сити, столицу штата Миссури, откуда еще 40 км добирались до Фултона на автомобилях с откидным верхом. В дороге, занявшей в общей сложности 14 часов, Черчилль сыграл с президентом в покер и выпил пять порций виски, а перед въездом в Фултон раскурил свою знаменитую сигару: «Люди хотят видеть меня с ней». Сняв привычный котелок и облачившись в алую мантию почетного доктора Оксфорда, 5 марта он предстал перед тысячами слушателей – те, кто не уместился в актовом зале колледжа, ждали снаружи. 

Свою речь, продолжавшуюся 40 минут, экс-премьер сначала хотел назвать «Мир во всем мире», но потом переименовал ее в «Средства достижения мира» (Sinews of Peace), что намекало на известное английское выражение «средства для войны», буквально – «сухожилия войны» (Sinews of War). Все выступление, говоря о мире, он имел в виду войну, которую следовало объявить недавнему союзнику. Основанием для этого Черчилль назвал то, что СССР подчинил себе Восточную Европу и активно действует «по нашу сторону железного занавеса». Опасность коммунизма, подчеркнул он, растет везде, «за исключением Британского Содружества и Соединенных Штатов, где коммунизм еще в младенчестве». Черчилль сказал также, что по всему миру «созданы коммунистические пятые колонны, которые работают в полном единстве и абсолютном послушании в выполнении директив, получаемых из коммунистического центра». 

«Я не верю, что Советская Россия хочет новой войны, – заключил оратор. – Скорее она хочет, чтобы ей досталось побольше плодов прошлой войны и чтобы она могла бесконечно наращивать свою мощь с одновременной экспансией своей идеологии». Заметив, что «русские друзья» больше всего «восхищаются силой», он потребовал отказаться от изжившей себя доктрины равновесия сил. Локомотивом в борьбе против коммунизма Черчилль провозгласил США, которые «находятся сегодня на вершине могущества, являясь самой мощной в мире державой». При этом он попытался выдвинуть вперед и Британию, объявив основой будущего антикоммунистического блока «братский союз англоязычных стран». Всем прочим народам предстояло объединиться под руководством англосаксов. 

Речь Черчилля стала спусковым крючком для глобального противостояния, которое обернулось беспрецедентной гонкой вооружений и борьбой за раздел мира на сферы влияния между Москвой и Западом. При этом холодная война в любой момент могла перерасти в «горячую» с использованием против СССР атомного оружия, которое поначалу имелось только у США. 

 

«Немыслимое» 

За год до Фултона, перед отлетом на родину с Ялтинской конференции в феврале 1945-го, Черчилль призывал крепить сотрудничество СССР, США и Великобритании: «Мы все обязаны работать вместе… для того, чтобы нации получили возможность жить в мире, не боясь больше подлой агрессии, жестокой агрессии, никогда не подвергаясь больше тяготам войны». Впрочем, позже он признал, что уже весной 1945 года проводил политику, исходившую из того, что «Советская Россия стала смертельной угрозой для свободного мира» и что настала пора «немедленно создать новый фронт против ее стремительного продвижения». 

В фильме Татьяны Лиозновой «Семнадцать мгновений весны» генерала войск СС Карла Вольфа, вступившего по поручению Генриха Гиммлера в переговоры с американцами, блистательно сыграл Василий Лановой (на фото – слева). 1973 год

Первым шагом на пути к холодной войне можно считать инцидент в Берне, где представители англо-американского командования во главе с Алленом Даллесом 8 марта 1945-го начали переговоры с генералом войск СС Карлом Вольфом о капитуляции германских вооруженных сил в Северной Италии. Стратегическая цель состояла в том, чтобы остановить наступление Советов вглубь Европы. Для этого хороши были все средства, в том числе и союз с потенциальными преемниками Адольфа Гитлера. Советская разведка сумела узнать об этих контактах. 16 марта нарком иностранных дел СССР Вячеслав Молотов потребовал от американского посла Аверелла Гарримана прекращения сепаратных переговоров. А 29 марта Иосиф Сталин в письме президенту США Рузвельту выразил недоумение по этому поводу. Переговоры Даллеса и Вольфа пришлось свернуть. 12 апреля Рузвельт телеграфировал Сталину: «Благодарю вас за ваше искреннее пояснение советской точки зрения в отношении бернского инцидента, который, как сейчас представляется, поблек и отошел в прошлое, не принеся какой-либо пользы». Это было последнее послание Рузвельта Сталину: в тот же день президент скончался. 

Тогда же, в апреле, был сделан второй шаг к будущему конфликту – и сделал его Черчилль. Накануне встречи советских и американских солдат на Эльбе он поручил Объединенному штабу военного планирования Великобритании разработку операции против Красной армии, присвоив ей кодовое название «Немыслимое». Начать боевые действия, участвовать в которых должны были американские, британские, канадские войска, польский экспедиционный корпус и не менее десятка пленных немецких дивизий (оружие для них заботливо хранилось на складах), намечалось 1 июля 1945 года. Им предстояло отбросить Красную армию как минимум за довоенную границу. 

Британские военные отнеслись к идее премьер-министра без энтузиазма. Начальник военной разведки генерал Джон Синклер заявил, что «положение самой Германии с ее проблемой коммуникаций, миллионами беженцев, проблемой питания и состояния промышленности делает невозможной большую войну через Германию и Польшу». А главной причиной, заставившей британцев отказаться от их «немыслимой» затеи, стала мощь Красной армии, воевать с которой они не решились. 

За год до Фултона британский премьер-министр призывал крепить сотрудничество СССР, США и Великобритании. На фото: Иосиф Сталин и Уинстон Черчилль на Ялтинской конференции. Февраль 1945 года

Атомный фактор 

После этого инициатива по борьбе с «международным коммунизмом» окончательно перешла к США, где уже завершились работы по созданию атомной бомбы. 16 июля 1945 года на полигоне Аламогордо первая бомба была успешно взорвана, а две недели спустя Трумэн одобрил применение нового разрушительного оружия против Японии, которая упорно отказывалась сдаться. Это должно было не только подавить сопротивление японцев, но и напугать русских, заставив их пойти на уступки. 6 августа атомная бомба была сброшена на Хиросиму, 9 августа – на Нагасаки. Эти события, за которыми последовала капитуляция Японии, стали еще одним шагом к холодной войне. 

Атомный взрыв в Нагасаки. 9 августа 1945 года

Но были ли у лидеров США и Великобритании основания бояться советской экспансии? После победы над нацизмом влияние СССР простиралось, говоря словами Молотова, «от Берлина до Пекина» и имело тенденцию к расширению. В странах Восточной Европы активно шло установление коммунистических режимов, опиравшихся на прямую поддержку со стороны Москвы. В Греции, которая по Ялтинским соглашениям осталась под влиянием Запада, коммунисты вели гражданскую войну. Соседней Турции СССР предъявлял территориальные претензии, в Иране поддерживал просоветских сепаратистов, а в Китае и Корее – рвущихся к власти местных коммунистов. В Западной Европе, особенно во Франции и Италии, Советский Союз располагал мощной поддержкой коммунистических партий, представители которых входили в правительства и выступали за союз с ним. 

В ходе переговоров лидеры США и Великобритании получили возможность оценить жесткость и целеустремленность Сталина, который вовсе не собирался идти на уступки Западу и считал: «Каждый распространяет свою систему так далеко, насколько может продвинуться его армия». В сентябре 1945 года, уже зная об атомном оружии в руках американцев, лидер СССР своими телеграммами инструктировал Молотова, находившегося в Лондоне на сессии Совета министров иностранных дел, проявлять максимальную неуступчивость и не пытаться договориться с союзниками «любой ценой». 

На Западе не могли не брать в расчет неуступчивость и холодный прагматизм советского вождя. Впрочем, западные лидеры в отношениях со своим недавним союзником исходили ровно из тех же принципов. Именно они в преддверии Фултона наращивали агрессивную риторику и создавали строго секретные планы ядерного удара по территории СССР (один из них, «Тоталити», датируется уже 1945 годом). И помешало им не миролюбие, а… банальная нехватка атомных бомб. В Вашингтоне довольно быстро рассчитали, что ядерного потенциала США недостаточно для того, чтобы подавить сопротивление Советского Союза, и что ответ базирующейся в Восточной Европе Красной армии будет более чем ощутимым. Платить столь высокую цену Штаты были не готовы. 

Чтобы исправить положение, весной 1946 года администрация Трумэна решила ускорить производство атомных бомб, а ядерные испытания перенести с территории США на захваченные у японцев атоллы Микронезии. 

 

«Длинная телеграмма» 

Монопольное обладание ядерным оружием привело к тому, что достигнутые в Ялте и Потсдаме соглашения перестали устраивать Вашингтон. Сначала пребывавший в эйфории Трумэн отказал СССР в праве оккупировать часть территории Японских островов, а в письме Сталину от 18 августа 1945 года и вовсе заявил о желании США иметь «авиационные базы для наземных и морских самолетов на одном из Курильских островов». Отвечая на ковбойский наскок президента, Сталин напомнил, что последнее «не было предусмотрено решениями трех держав ни в Крыму, ни в Берлине». Кроме того, заметив, что «требования такого рода обычно предъявляются либо побежденному государству, либо такому союзному государству, которое само не в состоянии защитить ту или иную часть своей территории», он жестко подчеркнул: «Я не думаю, чтобы Советский Союз можно было причислить к разряду таких государств». 

Ответ Сталина избавил Трумэна от иллюзий в отношении базы на Курилах, но не от агрессивных намерений. По его указанию 18 сентября 1945 года Комитет начальников штабов США (высший орган военного управления) принял директиву № 1496/2 «Основы формирования военной политики», а 9 октября – «Стратегическую концепцию и план использования вооруженных сил США». Концепция исходила из подготовки нанесения превентивного атомного удара по территории главного противника Соединенных Штатов – СССР. Победный 1945-й Комитет начальников штабов завершил тем, что 14 декабря подготовил директиву № 432/d, в приложении к которой были указаны 20 основных промышленных центров Советского Союза и трасса Транссибирской магистрали в качестве объектов для ядерных атак. 

Идеологическое обоснование повороту в американской внешней политике дал заместитель посла США в СССР Джордж Кеннан. 22 февраля 1946 года он отправил в Госдепартамент телеграмму посольства № 511, вошедшую в историю как «длинная телеграмма» (по его собственным подсчетам, она состояла из 8000 слов). 

«Мы имеем политическую силу, которая фанатично верит в то, что с Соединенными Штатами невозможно неизменное сосуществование, что разрушение внутренней гармонии нашего общества является желательным и обязательным, что наш традиционный образ жизни должен быть уничтожен, международный авторитет нашего государства должен быть подорван, и все это ради безопасности советской власти, – писал Кеннан. – Эта политическая сила, полностью подчинившая себе энергию одного из величайших народов мира и ресурсы самой богатой национальной территории, берет свое начало в глубоких и мощных течениях русского национализма. Кроме того, эта сила имеет тщательно разработанный и широко распространивший свое влияние аппарат для осуществления своей политики в других странах, аппарат удивительно гибкий и многосторонний, им управляют люди, опыт и навыки подпольной работы которых не имеют аналогов в истории. <…> 

Нагасаки после американской атомной бомбардировки. 1945 год

Перед нами стоит сложнейшая задача найти способ совладать с этой силой. С проблемами такой сложности еще не сталкивалась наша дипломатия и, смею предположить, вряд ли столкнется в будущем. <…> К этому следует подойти с той же тщательностью и заинтересованностью, что и к решению главных стратегических проблем во время войны, и, при необходимости, с такими же материальными затратами. Я не осмелюсь предложить здесь готовые ответы. Но я бы хотел выразить свое убеждение в том, что в наших силах решить эту проблему, не прибегая к общему военному конфликту». 

При этом Кеннан предостерегал американское руководство от продолжения рузвельтовской политики доверительного партнерства с СССР и призывал скорее избавиться от иллюзий и завышенных ожиданий в отношении возможности договариваться с Москвой на общепринятой дипломатической основе. Он писал о том, что советские лидеры уважают только силу и поэтому диалог с ними надо вести в невызывающей, но твердой манере, давая понять, что США не пойдут ни на какие уступки без гарантированной взаимности. 

Ключевое положение телеграммы заключалось в выводе об органическом экспансионизме, присущем советским руководителям, который побуждает и при любых обстоятельствах будет побуждать их к внешней экспансии, расширению сферы своего влияния на всё новые районы мира. Единственным адекватным ответом на подобные устремления Кеннан считал политику сдерживания, имея в виду удержание Советского Союза в рамках тех зон влияния, которые он уже сумел приобрести, и бескомпромиссное противодействие его попыткам выйти за их пределы «в любой точке земного шара». 

По словам самого Кеннана, его «трактат» вызвал в Вашингтоне сенсацию. «Длинную телеграмму» прочли и одобрили многие политики и военные. Вскоре Кеннан был назначен руководителем отдела политического планирования Госдепартамента США. 

 

На грани столкновения 

«Длинная телеграмма» и Фултонская речь легли в основу политического курса сдерживания Советского Союза, ставшего стержнем доктрины Трумэна. Президент США огласил ее 12 марта 1947 года в конгрессе, попросив выделить на экономическую помощь Турции и Греции 100 и 300 млн долларов соответственно и разрешить отправку «американского гражданского и военного персонала» в эти страны. Обосновывая такое обращение к конгрессменам, он заявил: «Соединенные Штаты должны поддерживать свободные народы, которые сопротивляются агрессии вооруженного меньшинства или внешнему давлению». Ни разу напрямую не упомянув СССР, Трумэн осудил политику «принуждения и запугивания», которая в результате «недавно навязанных тоталитарных режимов» проводится в Польше, Румынии и Болгарии. 

Пропагандистскую кампанию американских властей подхватили западные СМИ, которые твердили о нарушении прав человека в СССР и странах, находившихся под его влиянием. При этом умалчивалось, что прозападные режимы Греции, Турции и других государств отличаются не меньшей жестокостью в отношении инакомыслящих. Впрочем, журналист Уолтер Липпман на страницах New York Herald Tribune писал: «Мы выбрали Грецию и Турцию не потому, что они особенно нуждаются в помощи, и не потому, что они являются блестящими образцами демократии, а потому, что представляют собою стратегические ворота, ведущие в Черное море и к сердцу Советского Союза». 

Хотя Трумэн и призвал к сдерживанию СССР, соотношение сил было явно не на стороне Москвы. Американцы имели мощную экономику и сильную армию, не говоря уже о монополии на ядерное оружие, тогда как в Советском Союзе, который понес колоссальные потери во Второй мировой, только приступили к восстановлению страны. Не желая новой войны, СССР пошел на целый ряд уступок Западу: вывел свои войска из Северного Ирана, отказался от пересмотра статуса черноморских проливов, перестал поднимать вопрос о претензиях Грузии и Армении на часть территории Турции, не стал участвовать в разделе итальянских колоний в Африке. Отсутствие агрессивных планов лучше любых слов доказывает то, что Советский Союз, к концу войны имевший армию в 11,3 млн солдат и офицеров, к началу 1948 года сократил ее до 2,8 млн человек. 

Побывавший в СССР в январе 1947-го и встретившийся со Сталиным начальник Имперского генерального штаба Великобритании фельдмаршал Бернард Монтгомери констатировал: «Россия не в состоянии принять участие в мировой войне против любой сильной комбинации союзных стран, и она это понимает. Россия нуждается в долгом периоде мира, в течение которого ей надо будет восстанавливаться». 

США и Великобритания стремились воспользоваться относительной слабостью геополитического конкурента. Крича о советской угрозе, Штаты производили ядерное оружие, которое планировали применить против СССР. Если летом 1946-го у них было всего 9 атомных бомб, то два года спустя – уже 50. В 1948 году появился план «Чариотир», вскоре переименованный во «Флитвуд», а в 1949-м – «Дропшот», предусматривавший использование 300 атомных и 250 тыс. тонн обычных бомб для бомбардировки советских городов. 

Мир стоял на грани ядерной войны. Но начать ее американцы не решились, опасаясь ответного удара Советской армии по их войскам и сателлитам в Европе. Ситуация изменилась 29 августа 1949 года, когда в СССР прошли успешные испытания атомной бомбы. С монополией США на ядерное оружие было покончено – и теперь его применение стало бы гибелью для обеих сторон. Холодная война приняла затяжной характер. 

 

 

 

Рецепт успеха 

 

В своей «длинной телеграмме» американский дипломат Джордж Кеннан не только подверг анализу политику СССР, но и дал рекомендации своему правительству по поводу ответных шагов в отношении Москвы 

«Многое зависит от здоровья и энергии нашего собственного общества. Мировой коммунизм подобен болезнетворному паразиту, который питается только пораженными тканями. Смелые и четкие меры по решению внутренних проблем нашего общества, повышению уверенности, дисциплины, морального и общественного духа нашего народа являются дипломатической победой над Москвой, которая стоит тысяч дипломатических нот и совместных коммюнике. Если мы не откажемся от фатализма и безразличия к недостаткам нашего общества, Москва извлечет из этого выгоду для своей внешней политики. Мы должны сформулировать и представить на рассмотрение других государств более позитивную и конструктивную картину того, каким мы себе представляем мир в будущем. <…> Многие зарубежные страны, в особенности страны Европы, измучены и запуганы опытом прошлого и менее заинтересованы во всеобщей свободе, чем в собственной безопасности. Они ищут совета, а не наделения ответственностью. Мы должны быть в состоянии предложить им такую помощь в лучшей мере, чем русские. И если мы этого не сделаем, это сделают русские». 

 

 

Лента времени 

 

5 марта 1946 года 

Уинстон Черчилль выступил с Фултонской речью. 

 

12 марта 1947 года 

Президент США Гарри Трумэн выдвинул доктрину, основой которой стала политика сдерживания СССР. 

 

5 июня 1947 года 

Госсекретарь США Джордж Маршалл предложил программу восстановления Европы, получившую название «план Маршалла» и официально действовавшую с апреля 1948-го по декабрь 1951 года. По разным оценкам, размер американской помощи европейским странам составил 13–17 млрд долларов. 

1948–1949 годы 

Первый Берлинский кризис спровоцировало введение немецкой марки в трех западных зонах германской столицы. В ответ СССР установил блокаду Западного Берлина, продолжавшуюся 343 дня. 

 

18 января 1949 года 

СССР, Болгария, Венгрия, Польша, Румыния и Чехословакия создали Совет экономической взаимопомощи (СЭВ). 

4 апреля 1949 года 

США, Канада и 10 государств Европы подписали Североатлантический договор о коллективной обороне, образовав военно-политический блок НАТО. 

 

23 мая 1949 года 

На территории трех зон Германии, оккупированных США, Великобританией и Францией, провозглашено создание Федеративной Республики Германия. 

Западный Берлин стал автономным самоуправляемым городом, связанным с ФРГ. 

29 августа 1949 года 

Под Семипалатинском проведены успешные испытания первой советской атомной бомбы. 

7 октября 1949 года 

Провозглашено создание Германской Демократической Республики (ГДР). 

1950–1953 годы 

В разразившейся Корейской войне на стороне Республики Корея под флагом ООН сражались войска США, Великобритании и других стран. КНДР помогали КНР и СССР. 

17 июня 1953 года 

По ГДР прокатилась волна забастовок и народных волнений, поводом для которых стало повышение норм выработки и цен на продовольствие. 

 

14 мая 1955 года 

СССР, Албания, Болгария, Венгрия, ГДР, Польша, Румыния и Чехословакия подписали в Варшаве Договор о дружбе, сотрудничестве и взаимной помощи, создав Организацию Варшавского договора (ОВД). 

 

23 октября – 9 ноября 1956 года 

В Венгрии произошел антиправительственный путч, подавленный войсками ОВД. 

1 января 1959 года 

После победы революции к власти на Кубе пришел Фидель Кастро. 

Ночь на 13 августа 1961 года 

Началось возведение Берлинской стены, ставшей символом раздела Германии на ФРГ и ГДР. 

16–28 октября 1962 года 

Противостояние, получившее название Карибского (Кубинского) кризиса, разрешилось компромиссом: СССР убрал ракеты с Кубы, а США, дав гарантии ненападения на Кубу, – из Турции. 

21 августа 1968 года 

Войска стран ОВД (СССР, Польши, Болгарии и Венгрии) вступили в Чехословакию. Завершение Пражской весны. 

 

17 ноября 1969 года 

Начались переговоры между СССР и США о сокращении ядерных вооружений. 

 

26 мая 1972 года 

Лидеры СССР и США Леонид Брежнев и Ричард Никсон подписали в Москве Договор об ограничении систем противоракетной обороны (ПРО) и Временное соглашение об ограничении стратегических вооружений (ОСВ-1). 

 

18 июня 1979 года 

Лидеры СССР и США Леонид Брежнев и Джимми Картер подписали в Вене Договор об ограничении стратегических вооружений (ОСВ-2). 

 

Декабрь 1979 года 

Принято решение о вводе советских войск в Афганистан, что привело к возобновлению конфронтации между СССР и Западом. 

 

1980 год 

Страны Запада бойкотировали летние Олимпийские игры в Москве. 

17 июня 1982 года 

Президент США Рональд Рейган, выступая на Генассамблее ООН, назвал Советский Союз «империей зла». 

 

15 февраля 1989 года 

Завершен вывод советских войск из Афганистана. 

9 ноября 1989 года 

Пала Берлинская стена. 

 

2–3 декабря 1989 года 

На встрече с президентом США Джорджем Бушем – старшим у берегов Мальты генеральный секретарь ЦК КПСС Михаил Горбачев пообещал, что СССР не будет вмешиваться во внутренние дела социалистических стран. 

 

1989–1990 годы 

В результате «бархатных революций» государства Восточной Европы отказались от социализма. 

 

15–16 июля 1990 года 

В Архызе Михаил Горбачев и канцлер ФРГ Гельмут Коль достигли соглашения об объединении Германии, ее членстве в НАТО и выводе советских войск из Германии в четырехлетний срок. 

8 декабря 1991 года 

Подписаны Беловежские соглашения о роспуске СССР. 

 

Что почитать? 

Печатнов В.О. Сталин, Рузвельт, Трумэн: СССР и США в 1940-х гг. Документальные очерки. М., 2006 

Главный противник: документы американской внешней политики и стратегии 1945–1950 гг. / Сост. и авт. вступ. ст. И.М. Ильинский. М., 2006 

 

 

«Ты и атомная бомба» 

 

Примерно за полгода до Фултонской речи Уинстона Черчилля его соплеменник, британский писатель Джордж ОРУЭЛЛ весьма точно предсказал недалекое будущее человечества 

Коротенькое эссе под названием «Ты и атомная бомба» Джордж Оруэлл (1903–1950) написал сразу после окончания Второй мировой – за три года до выхода в свет антиутопии «1984», сделавшей его знаменитым. Тогда, осенью 1945-го, после американских бомбардировок Хиросимы и Нагасаки, о новом смертоносном оружии только и говорили – приблизительно так же, как сегодня говорят о коронавирусе. Именно тогда Оруэлл впервые употребил термин «холодная война», который вскоре стал маркирующим признаком целой эпохи. Предлагаем вашему вниманию отрывок из этого произведения. 

Благодаря атомной бомбе в ближайшие лет пять мы вполне можем взлететь на воздух. Вопреки ожиданиям, такая перспектива не стала предметом обширных дискуссий. Пока что газеты напечатали множество диаграмм, на которых видно, как работают протоны и нейтроны (вещи, малопонятные обычному человеку), и многократно прозвучали высказывания о том, что бомба «должна находиться под международным контролем». Но вот что любопытно: практически никто, во всяком случае в печати, не задается вопросом, ответ на который является единственно интересным для всех нас. Насколько трудоемким будет производство этих штук? 

Ответ на этот вопрос мы, то есть широкая публика, получили весьма опосредованным образом, когда стало известно, что президент Трумэн решил не передавать СССР некоторые секреты. Какое-то время назад, когда о бомбе только ходили слухи, все кругом считали, что у физиков есть одна проблема – как расщепить атом – и что, когда они эту проблему решат, каждый сможет заполучить себе новое разрушительное оружие. (Говорили, мол, в любой момент какой-нибудь псих-одиночка в своей лаборатории может взорвать всю планету, и она разлетится, как гигантский фейерверк.) 

Будь оно действительно так, весь ход истории изменился бы вдруг раз и навсегда. Различия между великими и малыми народами стерлись бы безвозвратно, тогда как власть государства над индивидом стала бы куда слабее. Однако, как следует из ремарок президента Трумэна, а также различных комментариев по поводу его выступления, бомба стоит фантастических денег, а ее производство требует грандиозных промышленных мощностей – и тем и другим владеют лишь три-четыре страны во всем мире. Это важнейший нюанс, ибо есть вероятность, что появление атомной бомбы отнюдь не изменит ход истории, а лишь еще усилит тенденции, которые были заметны на протяжении последних лет десяти. <…> 

Судя по некоторым намекам, русские пока не владеют секретом атомной бомбы, но, с другой стороны, все согласны, что через несколько лет они его разгадают. Таким образом, в будущем у нас будут две или три монструозных сверхдержавы, и они, имея оружие, которым в считанные секунды можно стереть все и всех с лица земли, будут делить между собой мир. Кто-то поспешно предположил, что за этим последуют более крупные и кровопролитные войны и, вероятнее всего, конец машинной цивилизации. Но давайте представим (ведь именно такое развитие и является наиболее вероятным), что последние из оставшихся великих наций заключат между собой негласный договор о том, что никогда не будут использовать друг против друга атомную бомбу. Представим, что бомбу – или ее угрозу – станут использовать против тех, кто не способен ответить ударом на удар. Ведь в таком случае все возвращается на круги своя, с той лишь разницей, что власть теперь сосредоточена в руках нескольких избранных, а будущее подчиненных народов и угнетаемых классов стало еще более безнадежным. 

Когда Джеймс Бёрнхем писал «Революцию менеджеров», многим американцам казалось, что немцы выиграют войну в Европе, поэтому было естественным полагать, что Германия, а не Россия будет доминировать на евразийских просторах, тогда как Япония сохранит за собой господство на Востоке. Притом что расчеты оказались неверны, на правоту основного утверждения это не влияет. Географическая картина мира по Бёрнхему реализовалась по существу: мы все яснее видим, как поверхность земли делится между тремя великими державами, каждая из которых самодостаточна, отрезана от контактов с внешним миром и управляется кучкой самовыбранных олигархов в том или ином обличье. Идущие сейчас торги о границах продлятся еще несколько лет, да и третья из сверхдержав – Китай, вокруг которого группируются страны Дальнего Востока, – до сих пор является лишь потенциальной, а не фактической. Однако общая тенденция не оставляет сомнений, и каждое научное открытие последних лет лишь укрепляет ее. <…> 

Последние лет сорок или пятьдесят г-н Герберт Уэллс и иже с ним предостерегают: человек может уничтожить себя своим собственным оружием, оставив место на земле муравьям и прочим «стадным» видам. Любой, кому довелось увидеть разрушенные города Германии, найдет такое утверждение по меньшей мере вероятным. И тем не менее, если взять общую картину мира, наша планета уже несколько десятилетий движется не к анархии, а к возрождению рабства. Возможно, мы скатимся вовсе не в тартарары, а в эпоху, столь же ужасающую в своей стабильности, как и античные рабовладельческие общества. Повсюду обсуждается теория Джеймса Бёрнхема, но лишь немногие задаются вопросом об ее идеологических основах. Бёрнхем предлагает такую идеологию, систему ценностей и социальную структуру, которые будут преобладать в государстве, одновременно непобедимом и находящемся в состоянии вечной «холодной войны» со своими соседями. 

Если бы оказалось, что атомная бомба – это нечто дешевое и легко производимое, вроде велосипеда или будильника, мы, наверное, скатились бы обратно во времена варварства. В то же время, как следствие, мог бы исчезнуть национальный суверенитет и высокоцентрализованное полицейское государство. Если же (что наиболее вероятно) бомба – это редкий и дорогостоящий предмет, сделать который так же трудно, как и боевой корабль, то, скорее всего, она ознаменует конец широкомасштабным войнам ценой нескончаемого «мира без мира». 

Подготовила Раиса Костомарова

 

Фото: LEGION-MEDIA, © КИНОСТУДИЯ ИМ. ГОРЬКОГО, РИА НОВОСТИ, ЮРИЙ ЛИЗУНОВ, КОНСТАНТИН ТАРУСОВ/ТАСС, ХУДОЖНИК ЮРИЙ РЕУКА

Трумэн и его доктрина

февраля 25, 2021

Случайно оказавшийся на посту президента США Гарри Трумэн запомнился атомной бомбардировкой Японии и названной в его честь доктриной, превратившей Соединенные Штаты в «мирового жандарма»

 

В 1944 году, идя на свой четвертый срок, президент США Франклин Рузвельт дал отставку 56-летнему Генри Уоллесу, с которым победил на выборах в 1940-м, заменив его на 60-летнего Гарри Трумэна. 12 апреля 1945-го, после скоропостижной смерти Рузвельта, вице-президент Трумэн автоматически стал 33-м главой американского государства. 

 

«Мы, как руководители мира» 

Трумэн родился в 1884 году в штате Миссури в семье небогатого фермера. Рос тихим необщительным мальчиком, очкариком и книгочеем, почти не имевшим друзей. При этом мечтал о военных подвигах, и в 1918-м недолгое время провел на фронте Первой мировой. Никаких подвигов он там не совершил, но ореол героя позволил ему жениться на подруге детства Элизабет Уоллес (однофамилице будущего вице-президента) и получить поддержку в Демократической партии. Несмотря на отсутствие юридического (и вообще высшего) образования, Гарри стал судьей округа. Усердный и услужливый, он заслужил доверие сперва местных политических боссов, а потом и самого Рузвельта. Став президентом, тот назначил его ответственным за ликвидацию безработицы в штате Миссури. 

Успешно справившись с заданием, Трумэн вышел на новый виток карьеры: в 1934 году его избрали сенатором. Теперь он стал позволять себе громкие политические высказывания, а незадолго до войны выступил за скорейшее усиление армии и флота. Нападение японцев на Пёрл-Харбор, доказавшее его правоту, окончательно превратило Трумэна в политика национального масштаба. Еще до этого, узнав о вторжении немецких войск на территорию Советского Союза, он изрек знаменитую фразу: «Если мы увидим, что выигрывает Германия, то нам следует помогать России, а если выигрывать будет Россия, то нам следует помогать Германии, и, таким образом, пусть они убивают как можно больше». 

Трумэн был убежденным антикоммунистом, поэтому вошел в число обличителей вице-президента Уоллеса, давно питавшего симпатии к СССР и лелеявшего мечты о конвергенции американского капитализма и русского коммунизма. Кто знает, какой была бы судьба советско-американских отношений, если бы Уоллес остался на своем посту и занял бы Белый дом после смерти Рузвельта? Не исключая, видимо, такого сценария, консервативные круги США оказали на Рузвельта беспрецедентное давление, и в итоге на выборах 1944 года он отказал леволиберальному вице-президенту в поддержке, остановившись на кандидатуре Трумэна. Правда, относился к нему Рузвельт без симпатии: за 82 дня своего последнего президентского срока – с 20 января по 12 апреля 1945-го – он всего дважды встретился с новым вице-президентом и запретил сообщать ему секретную информацию, в том числе сведения о разработке атомной бомбы. 

Заняв президентское кресло, Трумэн узнал о создании нового страшного оружия – и был потрясен. В дневнике он записал: «Даже если японцы беспощадны, жестоки и фанатичны, мы, как руководители мира, не можем сбросить на них эту ужасную бомбу». Правда, тут же похвастался: «Теперь у меня есть дубинка против этих русских». Дубинкой он впервые помахал на Потсдамской конференции, уклончиво сообщив 24 июля 1945 года Иосифу Сталину о наличии у США ядерного оружия. А несколько дней спустя военные эксперты предъявили президенту прогноз, по которому высадка на Японских островах должна была обойтись американцам в миллион жизней. Поняв, что это станет концом его карьеры, Трумэн санкционировал ядерные удары по двум японским городам. Расчет оказался верным: разрушительный эффект нового оружия вместе с наступлением советских войск в Маньчжурии привел к капитуляции японцев. 

 

Сдерживание коммунизма 

На словах благодаря советских «братьев по оружию», Трумэн готовил почву для решительного разрыва с ними. Большую роль в этом сыграла легшая ему на стол в феврале 1946-го «длинная телеграмма» дипломата Джорджа Кеннана, где доказывалась необходимость сдерживания СССР. Телеграмма была секретной, но уже 5 марта те же мысли озвучил в Фултоне Уинстон Черчилль (интересно, что Трумэн скромно стоял рядом, когда экс-премьер Великобритании оглашал свои воинственные призывы). Всего через год, 12 марта 1947-го, в выступлении перед конгрессом США президент выдвинул доктрину, направленную на борьбу с коммунистической экспансией. 

В первую очередь речь шла о выделении помощи Турции и Греции в размере 400 млн долларов (для начала), а в перспективе – о размещении в этих странах американских военных баз. О масштабной программе восстановления Европы впервые объявил 5 июня того же года госсекретарь США Джордж Маршалл. Согласно этому плану, пострадавшим от войны европейским странам предполагалось направить солидную помощь – но только если в их правительствах не будет коммунистов (об этом условии западная пропаганда умалчивала и умалчивает до сих пор). Понятно, что от американской поддержки отказались государства Восточной Европы, вошедшие к тому времени в орбиту влияния СССР, а также Финляндия, – а вот 17 стран Западной, Центральной и Северной Европы и Турция ее приняли. 

Препятствием для проведения в жизнь доктрины Трумэна стала Конституция США, запрещавшая создание баз за границей и заключение военных союзов с иностранными государствами. В 1948 году запрет удалось обойти с помощью резолюции, внесенной в сенат республиканцем Артуром Ванденбергом. Сразу после этого началась работа по основанию военных блоков с господствующей ролью США – и первым среди них стала Организация Североатлантического договора (НАТО), в которую в апреле 1949-го вошли 12 стран. Стержнем НАТО стали американские войска в Европе, которые еще в Потсдаме Трумэн согласился вывести, но позже передумал, ссылаясь все на ту же «коммунистическую угрозу». Более того, несмотря на сопротивление европейских союзников, он дал команду включить в новый блок Западную Германию, которой – опять-таки вопреки Потсдаму – было позволено воссоздать свои вооруженные силы. 

Позже по инициативе США были созданы и другие военные блоки: АНЗЮС с Австралией и Новой Зеландией, СЕНТО на Ближнем и Среднем Востоке, СЕАТО в Юго-Восточной Азии. В большинстве вошедших в них стран разместились американские морские и воздушные базы, где появилось и атомное оружие. В конце 1949-го был утвержден план «Дропшот», предполагавший нанесение по Советскому Союзу массированного ядерного удара. Впрочем, этот план устарел еще до его утверждения: несколькими месяцами ранее, в августе, в СССР прошло успешное испытание атомной бомбы, что заставило США отодвинуть агрессию на неопределенный срок. 

 

Корейский тупик 

Лишившись возможности уничтожить зловредный Советский Союз, президент повел с ним позиционную войну. При нем США помогали оружием режиму Чан Кайши, а после его бегства на Тайвань разместили на острове свои войска и начали бомбежки китайской территории (их прекратило только размещение в Шанхае советских истребителей). Проиграв в Китае, они попытались победить в Корее и установили на юге полуострова проамериканскую «демократическую» диктатуру. В июне 1950 года, когда стало ясно, что мирно объединить страну не удастся, войска просоветской Северной Кореи напали на Южную и быстро заняли большую ее часть. 

Внезапная кончина Франклина Рузвельта в 1945 году породила в СССР слухи о возможном отравлении президента Америки

Удачей Трумэна в этой ситуации было то, что он смог заблаговременно взять под контроль ООН, где преобладали союзники США (а место Китая продолжали занимать представители Чан Кайши). Под диктовку Вашингтона Совет Безопасности принял решение об отправке в Корею войск ООН, что стало прикрытием для американской интервенции. Однако «легкой очистки страны от красных», которую предвкушали западные газеты, не получилось. В войну вмешались Пекин и (опосредованно) Москва, американцы и их союзники несли большие потери. Популярность Трумэна, позволившая ему в 1948-м выиграть президентские выборы, резко пошла вниз. Вдобавок он воспользовался войной, чтобы «закрутить гайки» внутри своей страны. В конце 1950-го он продавил в конгрессе введение чрезвычайного положения в США: временно ограничивались забастовки, запрещалось повышение зарплат, вводилось регулирование цен на важнейшие продукты. В том же году сенатор Джозеф Маккарти начал разоблачать коммунистов и сочувствующих им в органах власти, и, хотя Трумэн в конечном итоге не поддержал его, маккартизм стал следствием развернутой им антисоветской истерии. 

Война в Корее затягивалась, а поток гробов из-за океана не прекращался. К 1952 году рейтинг президента стал рекордно низким, что позволило республиканцам во главе с популярным героем войны генералом Дуайтом Эйзенхауэром выиграть выборы. Покинув Белый дом, Трумэн удалился в родной городок Индепенденс, где по примеру других экс-президентов основал библиотеку, названную в его честь. Умер он в разгар разрядки в 1972 году. 

 

Фото: LEGION-MEDIA

Точки кипения

февраля 25, 2021

В годы холодной войны противостояние сверхдержав могло перейти в горячую фазу. Более 20 раз за это время мир оказывался на грани уничтожения – в основном из-за технических ошибок

Риск третьей мировой войны был высок сразу же после окончания Второй мировой, когда США, пользуясь своей монополией на ядерное оружие, создавали планы нападения на СССР один за другим. Первый такой план – «Тоталити», разработанный уже в 1945 году, – предусматривал атомную бомбардировку 20 советских городов, а в плане «Дропшот», принятом в 1949-м, количество целей выросло до 200. 

В том же 1949-м Советский Союз также обзавелся атомной бомбой, и обе страны начали неусыпно следить за военными приготовлениями друг друга. К радарам, отслеживающим ракетные пуски, позже добавилась сеть спутников, постоянно наблюдающих за территорией потенциального противника. Рядом с лидерами СССР и США неизменно находился пресловутый «ядерный чемоданчик» с кодами для приведения в действие арсенала баллистических ракет. Считалось, что ответный ядерный удар должен быть нанесен как можно скорее – при первом же сигнале о нападении. Однако такой сигнал мог вызываться несовершенством техники, да и человеческий фактор нередко подводил. То, что «ядерный чемоданчик» так ни разу и не открылся, можно признать настоящим чудом. 

 

«Черная суббота» и «черный вторник» 

Особенно близко к войне мир оказался во время Карибского кризиса в октябре 1962 года, когда вокруг Кубы развернулось противостояние идущих к Острову свободы советских кораблей и пытавшихся помешать им американцев. Пик кризиса пришелся на 27 октября, названное журналистами «черной субботой», – в этот день произошло сразу несколько инцидентов, каждый из которых мог стать роковым. Так, утром в небе над Кубой советские батареи ПВО сбили самолет-разведчик U-2, его пилот Рудольф Андерсон погиб. 

Тогда же американские корабли забросали глубинными бомбами советскую подводную лодку Б-59, пытавшуюся преодолеть объявленную США блокаду Кубы. Когда, спасаясь от бомб, лодка погрузилась на глубину, недоступную для приема радиосигналов, ее командир Валентин Савицкий решил, что наверху уже началась война, и дал команду готовить к запуску ядерные торпеды. Однако находившийся на борту начальник штаба бригады подводных лодок Василий Архипов охладил пыл подчиненного и убедил его отменить решение. Подлодка всплыла на поверхность в кольце американских судов, нацеливших на нее орудия, но после переданного сообщения «Прекратите провокации» американцы расступились и дали ей уйти. Информация об этом инциденте была рассекречена только в 2002 году на конференции, посвященной 40-летию Карибского кризиса. Дослужившийся до звания вице-адмирала Архипов, спасший в ту «черную субботу» человечество, умер от рака четырьмя годами ранее. 

В тот же день другой самолет U-2, взлетевший с базы на Аляске, из-за ошибки пилота Чарльза Молтсби оказался в советском воздушном пространстве. В воздух подняли МиГи, которым было приказано сбить нарушителя, а с Аляски для его защиты устремились два истребителя F-102. Поскольку за три дня до этого Пентагон перевел вооруженные силы на повышенный уровень боеготовности, на истребителях были установлены ядерные ракеты. Однако еще до их подхода находчивый Молтсби сумел подняться на недосягаемую для МиГов высоту, а потом и вернуться на территорию США. Узнав об инциденте, американский министр обороны Роберт Макнамара с криком: «Черт побери, это же война!» – поспешил к президенту Джону Кеннеди и убедил его срочно перейти к переговорам, которые на следующий день положили конец кризису. Министр ненамного опередил делегацию высшего генералитета, которая в ответ на советские действия убеждала президента начать войну. К чести Кеннеди, он не поддался уговорам «ястребов». 

К концу 1960-х суммарное количество ядерных зарядов СССР и США достигло 40 тыс. единиц. Понятно, что взаимная слежка двух держав стала еще более пристальной. Спутников слежения в космосе было пока что мало, и американцы уделяли большое внимание системе радиолокационных станций BMEWS, главная из которых находилась на авиабазе Туле в Гренландии. Здесь постоянно дежурили бомбардировщики В-52 – подтверждение ими факта атаки потенциального противника должно было стать сигналом к началу войны. 

Во вторник 23 мая 1967 года радары трех станций системы BMEWS, включая Туле, внезапно перестали работать. На других радарах тоже отмечались сильные помехи, и американское командование решило, что русские глушат их перед ракетной атакой. К взлету начали спешно готовить бомбардировщики с ядерным оружием, у командиров которых имелся заранее подготовленный список целей на территории СССР. Военные уже собирались связаться с президентом для получения санкции на ядерный удар, когда кому-то из них пришла в голову мысль обратиться к метеорологам и выяснить, не случилось ли чего-то необычного с погодой. Им ответили: «Конечно, случилось – только что от Солнца оторвалась половина!» Оказалось, что в тот день на Солнце произошла грандиозная вспышка, которая вывела из строя множество радаров по всему миру. Узнав об этом, дотошный офицер (его имя так и осталось неизвестным) срочно связался с начальством, и ядерный удар был отменен. Информация о «черном вторнике» была предана гласности только в 2016 году. Хорошо еще, что инцидент произошел в относительно спокойный период, а не во время Карибского или какого-то другого кризиса – тогда судьба мира могла бы сложиться иначе. 

 

Ранний звонок 

В фантастических фильмах наподобие «Терминатора» причиной гибели мира часто становится приказ о ядерном ударе, отданный коварным искусственным интеллектом или маньяком-разрушителем. В реальности с этим успешно справлялись самые обычные разгильдяи – и тогда другим людям приходилось лезть из кожи вон, чтобы их остановить. Так случилось в конце 1979 года, когда наметившаяся разрядка напряженности в советско-американских отношениях сменилась очередными «заморозками». Одним из виновников перемен был ярый русофоб Збигнев Бжезинский, занимавший пост советника президента США по национальной безопасности. Именно его в три часа утра 9 ноября разбудил звонок из NORAD – Командования воздушно-космической обороны Северной Америки. Военные сообщили, что пять минут назад СССР выпустил в направлении Соединенных Штатов 250 ракет. 

Карибский кризис вполне мог привести к ядерной войне. Первый секретарь ЦК КПСС Никита Хрущев понимал это гораздо лучше, чем лидер кубинской революции Фидель Кастро (на фото – слева рядом с Хрущевым)

Разбуженный Бжезинский задумался. Теоретически он должен был позвонить президенту Джимми Картеру, чтобы тот активировал «ядерный чемоданчик» – на принятие решения оставалось около 10 минут. Но что если это ошибка? Читая строго секретные рапорты военных, Бжезинский знал, что таких ошибок было уже немало и любая могла оказаться роковой. Поэтому он запросил подтверждения информации, а будить президента пока не стал. Через три минуты последовал еще один звонок из NORAD: звонивший, в чьем голосе слышалась паника, сообщил, что число выпущенных противником ракет растет и на данный момент достигло 2200. Он также сказал, что уже задействованы секретные протоколы на случай войны и к запуску полным ходом готовятся межконтинентальные ядерные ракеты «Минитмен». В воздух были подняты истребители ВВС. 

 

Третья мировая война вполне могла начаться в 1979 году. Этого не произошло благодаря действиям одного из главных американских «ястребов», советника президента Збигнева Бжезинского. На фото слева: командный пункт Командования воздушно-космической обороны Северной Америки (NORAD) в штате Колорадо

Бжезинский набирал номер президента, когда ему снова позвонили. Выяснилось, что некий служащий командного пункта NORAD по ошибке загрузил в компьютер учебную программу для отработки действий на случай советского нападения. Тревогу уже отменили, но шесть минут вооруженные силы страны фактически находились в состоянии войны. Масштаб тревоги был таков, что скрыть инцидент оказалось невозможно. Американские СМИ задавались вопросом: как избежать таких случаев? А советский генсек Леонид Брежнев отправил Картеру послание с призывом совместно выработать механизм предотвращения подобных ситуаций. Вообще-то такой механизм уже существовал – это была установленная в 1963 году «горячая линия» между лидерами двух стран, но тут не помогла бы и она, ведь президент спал. Экс-министр обороны США Уильям Перри констатирует: «Если бы президент сам поднял трубку, то у него было бы всего пять минут на то, чтобы решить – наносить ответный удар или нет. И это посреди ночи, когда не с кем даже проконсультироваться». 

В своей книге «Кнопка» (The Button) Перри отмечает опасность ситуации, когда президент страны обладает единоличным правом принятия решения о ядерном ударе: «Кто-то из них выпивал, кто-то принимал сильнодействующие лекарства. Кто-то мог испытывать сильный стресс. Все это случалось в прошлом». Да и с техническими ошибками справиться не удалось: только в 1980 году в США произошло целых три ложных оповещения о ракетном нападении. Причиной одного из них стал выход из строя копеечной микросхемы – стоимостью 46 центов. 

 

Человек, спасший мир 

Самый опасный сбой в системе предупреждения о нападении произошел в СССР в сентябре 1983 года. Это было время острейшего противостояния двух сверхдержав со времен Карибского кризиса. После начала войны в Афганистане США объявили Советский Союз «империей зла» и резко усилили гонку вооружений. Началась подготовка к размещению в Западной Европе ядерных ракет «Першинг-2», что сокращало время достижения ими Москвы, а значит, и время для решения об ответном ударе – с 15 до 6 минут. Вдобавок 1 сентября советский истребитель сбил над Сахалином южнокорейский «Боинг», на котором погибло 269 человек, после чего антисоветская пропаганда достигла запредельного накала. В ноябре должны были состояться масштабные учения НАТО по отработке ядерного удара по СССР, и руководство страны опасалось, что эти учения могут оказаться прикрытием реального нападения. Конечно, война стала бы самоубийством для США, но в Кремле всерьез полагали, что фанатичный антикоммунист Рональд Рейган способен пойти на такой риск. 

В этих условиях 26 сентября командный пункт «Серпухов-15», расположенный в Подмосковье, получил сигнал о запуске с американской территории нескольких баллистических ракет. Сигнал дала космическая система раннего предупреждения «Око», недавно введенная в строй, – новейшее достижение советской конструкторской мысли. Она использовала ряд спутников, определяющих момент запуска ракет по инфракрасному излучению их двигателей, – считалось, что так у советских военных будет 10 дополнительных минут для принятия решения об ответных действиях. Однако система была еще не обкатана, и ее разработчики не учли, что такое же излучение может давать отражение солнечных лучей от облаков в верхних слоях атмосферы. Это отражение сверхчувствительные датчики «Ока» и приняли за ракетные пуски. 

К счастью, на командном пункте в ту ночь дежурил 44-летний подполковник Станислав Петров, подменявший заболевшего товарища. По инструкции он был обязан немедленно доложить о поступившем сигнале начальству, которое, в свою очередь, извещало об этом министра обороны и других высших руководителей страны. Вместо этого подполковник стал размышлять: в случае начала войны американское командование не запустило бы жалкую пару ракет, а применило бы весь или почти весь свой громадный ракетно-ядерный арсенал. Кроме того, Петров, будучи опытным инженером-аналитиком, не доверял новой системе и с полным основанием сообщил наверх, что в ее работе произошла ошибка. А сам стал ждать подтверждения информации, понимая, что в эту ночь от него зависит судьба страны – да и всего мира. 

Американская баллистическая ракета «Першинг-2»

Подтверждение так и не поступило, американские ракеты не появились на радарах, и Петров вместе со всеми, кто находился на командном пункте, смог наконец расслабиться. Как выяснилось, рано: никакой благодарности он не получил. Напротив, комиссия, созданная для расследования инцидента, обвинила его в нарушении служебных инструкций и с позором уволила из рядов вооруженных сил. По его воспоминаниям, в состав комиссии входили и те, кто проектировал систему «Око», а им было легче свалить все на стрелочника, чем признать собственные ошибки. Только в 1990-х информация о случившемся появилась в газете «Совершенно секретно», а в 2006 году в штаб-квартире ООН Станислав Петров получил специальную награду с надписью: «Человеку, который предотвратил ядерную войну». Интересно, что совсем недавно основатель группы Pink Floyd Роджер Уотерс посвятил советскому офицеру песню, сказав в интервью: «Если бы Станислав не оказался в нужном месте в нужное время, никого из нас не было бы в живых». Подполковник в отставке не дожил до этого: он умер в 2017 году в подмосковном Фрязине. 

Подполковник Станислав Петров в 1983 году без всяких преувеличений спас мир от ядерной войны

Не исключено, что в прошлом было немало других инцидентов, поставивших человечество на грань ядерной войны, но они так и не стали достоянием гласности. Сегодня, в период очередного роста напряженности в российско-американских отношениях, такие роковые ошибки по-прежнему возможны. И спасением от них может стать не совершенствование техники, а лишь взаимное ядерное разоружение обеих сторон. 

 

Фото: LEGION-MEDIA, ТАСС, ZUMA\TASS, WIKIPEDIA.ORG

Разрядка напряженности

февраля 25, 2021

В скрижали холодной войны 1970-е годы вписаны как время передышки и ограничения гонки вооружений. Мир тогда стал безопаснее, а враги почти превратились в партнеров. Правда, ненадолго

 

Этот термин был известен давно – как минимум со времен Георгия Маленкова, рассуждавшего о том, что в эпоху сосуществования двух систем – советской и империалистической – периоды обострения в международных отношениях чередуются с годами разрядки напряженности. Но реальностью разрядка стала только после достижения паритета стратегических ядерных сил СССР и США, в начале 1970-х. Это позволило вести переговоры на равных: необходимость сокращения вооружений осознавали и Москва, и Вашингтон. 

 

Время взаимных уступок 

Державы оказались готовы к взаимным компромиссам. США не припоминали СССР силовую операцию стран – участниц Варшавского договора 1968 года, направленную на подавление Пражской весны, а советские переговорщики в консультациях с американцами оставляли за скобками вьетнамский вопрос. Во Вьетнаме уже много лет шла война. Москва помогала «красному Вьетнаму», поставляя оружие, медикаменты и специалистов, однако во время встреч на высшем уровне об этом предпочитали не говорить. 

Итогом сближения стала череда подписанных договоров и соглашений между СССР и США: в 1972 году – об ограничении систем противоракетной обороны (ПРО) и об ограничении стратегических вооружений (ОСВ-1), в 1974-м – об ограничении подземных испытаний ядерного оружия, в 1975-м – Хельсинкские соглашения. Президенты США Ричард Никсон и Джеральд Форд приезжали в нашу страну, генеральный секретарь Леонид Брежнев – в Штаты. И общались они как союзники – с улыбками, объятиями, обменом подарками. Словом, как писали в советской прессе, «в теплой, дружественной обстановке». 

Для Брежнева это была коронная линия в политике. Он считал своей миссией создание системы международной безопасности, которая гарантировала бы мир от новой большой войны. А для этого необходимо было взаимопонимание между великими державами, необходим непрерывный диалог дипломатов. А кроме того – торговля, экономическое сотрудничество. 

 

Плоды потепления 

Изменился тон публикаций советских журналистов-международников. Прежде они ограничивались жесткой критикой «свинцовых мерзостей» капитализма, которая не исчезла и в годы разрядки. Но к разоблачениям добавились осторожные уважительные репортажи об успехах западной промышленности и культуры. Нечто похожее происходило и в Штатах. Американские дипломаты часто вспоминали времена, когда СССР и США были союзниками в годы Второй мировой, тепло говорили о встрече на Эльбе, о довоенных трансполярных перелетах в Америку советских асов. Именно тогда был снят советско-американский документальный сериал «The Unknown War» (в СССР – «Великая Отечественная») – настоящий памятник времен разрядки, который стал классикой жанра. 

Разрядка изменила атмосферу повседневной жизни. Многие барьеры, разделявшие страны, исчезли. Так, в 1972 году состоялась незабываемая суперсерия по хоккею с шайбой, в которой сборная СССР померилась силами с канадскими профессионалами. После этого матчи с канадцами и американцами стали для нашего хоккея регулярными. В Новороссийске открылся завод по производству американской пепси-колы, а советская водка «Столичная» триумфально появилась в тысячах баров и ресторанов США. 

Ярким символом стало и «рукопожатие на орбите» – стыковка советского космического корабля «Союз» с американским «Аполлоном» в 1975 году. Много лет космические технологии двух держав, соперничавших за первенство в Галактике, считались сверхсекретными. А тут космонавт Алексей Леонов и астронавт Томас Стаффорд обменивались опытом и показывали друг другу свою технику. После этого полета миллионы людей в мире поняли: большой войны между советским блоком и НАТО не будет. Сигареты «Союз Аполлон» с американским табаком «вирджиния» – это тоже совместный проект двух держав. Их выпускали на московской фабрике «Ява», а дизайн этикетки разработал космонавт Леонов. Гастроли джазмена Дюка Эллингтона в СССР и Большого балета в Америке, появление в издательстве «Художественная литература» книжной серии «Библиотека литературы США» и установка памятника летчику Валерию Чкалову в Ванкувере, штат Вашингтон, – все это тоже штрихи к портрету разрядки. 

 

Камни преткновения 

Конечно, разрядка не была прямолинейным и искренним движением двух сверхдержав друг другу навстречу. И для советских, и для американских политиков это был «хитрый покер», в котором важно не только установить с партнером добрые отношения, но и переиграть его. Налаживая партнерские отношения с Францией, Италией и ФРГ, Москва достаточно искусно вбивала клин в единство НАТО. А США в те годы не переставали давить на болевые точки Советского Союза по части гражданских прав и свобод. На несколько лет на первый план вышел вопрос эмиграции в Израиль. В 1972-м в СССР вступил в действие указ, по которому выезжающие за границу, имевшие высшее образование, должны были возместить государству затраты на их обучение. Да и вообще, заявления на выезд из страны рассматривались годами и далеко не всегда удовлетворялись. Москва боялась «утечки мозгов». В ответ сенатор Генри Джексон и конгрессмен Чарльз Вэник предложили поправку к Закону о торговле США, которая предусматривала санкции против государств, «отказывающих своим гражданам в праве на свободную эмиграцию». Поправку приняли в 1974 году, в самый расцвет разрядки, и она действовала в отношении СССР и России до ноября 2012-го, хотя с 1990 года никаких препятствий для эмиграции Советский Союз уже не чинил. 

Не прекращалась и острая конкуренция в области новейших вооружений. Камнем преткновения стали ракеты средней дальности. В СССР приняли решение заменить устаревшие СС-4 и СС-5 на более точные и совершенные ракеты СС-20, каждая из которых имела не одну, а три боеголовки. На Западе вызвало панику то, что вместо 600 прежних ракет Кремль намеревался установить 600 новых, при этом утроив количество боеголовок. В ответ американцы стали размещать на территории ФРГ ракеты «Першинг-2», что создавало особую угрозу для европейской части СССР. 

Яростно критиковал «потепление» во взаимоотношениях двух миров находившийся в Америке Александр Солженицын: «Советский Союз использовал разрядку в своих собственных интересах, использует ее и будет использовать!»; «Говорят, советские вожди отказались теперь от своей человеконенавистнической идеологии. Нисколько. Нисколько от нее не отказались». И призывал не уступать СССР ни во Вьетнаме, ни в Европе, осуждая «доверчивых» западных политиков, готовых на дружеское общение с Москвой. Писателя считали Савонаролой борьбы с коммунистическим миром – и во многом он стыковался с американскими «ястребами», заинтересованными в увеличении военного бюджета. 

Последним балом разрядки стало подписание Договора об ограничении стратегических вооружений (ОСВ-2). Брежнев и президент США Джимми Картер в июне 1979 года встретились в Вене, во дворце Хофбург. «Бог нам не простит, если мы потерпим неудачу!» – изрек тогда советский лидер, сделав приятное набожному Картеру. Они расцеловались. В конце того же 1979-го советские войска вошли в Афганистан. Вскоре американцы бойкотировали игры московской Олимпиады-80, вторглись на Гренаду и стали снабжать оружием исламистов в Пакистане… 

Передышка в холодной войне сменилась новым этапом напряженности. Но осталось наследие разрядки – подписанные договоры, «контакты на разных уровнях» и понимание, что две великие державы ХХ века должны жить в мире. 

 

Фото: РИА НОВОСТИ

Глазами участника

февраля 25, 2021

Доктор исторических наук, генерал-лейтенант КГБ СССР Николай Леонов на протяжении трех с лишним десятилетий был на передовой глобального противостояния двух сверхдержав. В интервью «Историку» он рассказал о своем видении того, что называют холодной войной

 

Он знает о ней не понаслышке: Николай Леонов служил в советской внешней разведке почти треть века – с 1958 по 1991 год. Работал в Мексике, на Кубе, был близко знаком с братьями Фиделем и Раулем Кастро, с Эрнесто Че Геварой. С 1971 года Леонов занимал пост замначальника Информационно-аналитического управления внешней разведки, в 1990–1991 годах возглавлял Аналитическое управление КГБ СССР. По его мнению, холодная война – явление, которое берет свое начало вовсе не в послевоенный период. «Если обратиться к истории человечества, то, к огромному сожалению, приходится констатировать, что между людьми и странами всегда имели место разного рода конфликты интересов, которые необязательно носили характер вооруженных схваток», – говорит он. В этом смысле холодная война – естественное, хотя и очень опасное состояние человечества. 

 

Дело обоюдное 

– Вас можно считать ветераном холодной войны? 

– Вы правы, я действительно отношусь к числу ветеранов холодной войны, начало которой было связано с речью Уинстона Черчилля, произнесенной в американском городе Фултоне в марте 1946 года. 

– Часто дело преподносят так, что Советский Союз и Запад в одинаковой мере виновны в ее развязывании. Вы с этим согласны? 

– В общем и целом да, процесс был обоюдным. Между сторонами изначально имелись определенные разногласия, назревали конфликты, причем возникли они задолго до Фултона. Ростки холодной войны появились еще в период Второй мировой, когда разногласия вызвал вопрос об открытии второго фронта. Советские руководители понимали, что союзники по антигитлеровской коалиции тянут резину, под разными предлогами откладывая его решение. В то время как советские люди проливали моря крови, наши союзники вели долгий разговор о том, где лучше открыть второй фронт – непосредственно в Западной Европе, на Сицилии, на Балканах или, скажем, в Северной Африке. В итоге они дотянули до того момента, когда СССР в изрядной степени был обескровлен, что, разумеется, являлось стратегической целью Вашингтона и Лондона. Уже в этом просматривались всполохи будущей холодной войны. 

– Правильно ли говорить, что Советский Союз холодную войну проиграл? 

– Холодную войну мы, конечно, проиграли. Хотя само крушение СССР не носило характера военного поражения – у нас достаточно было всякого оружия. Мы проиграли, не выдержав напора Запада в области информационных форм борьбы. К ним добавились экономические формы борьбы, спорт, культура и другие театры действий холодной войны. 

Правда, у нас в годы правления Никиты Хрущева и Леонида Брежнева говорилось о том, что мы мирным сосуществованием обеспечим победу Советского Союза. Но как этой победы достичь? Нам эту технологию руководители страны не раскрывали. СССР продолжал вести гонку вооружений, а Хрущев делал гротескные заявления. Нам он говорил, что наше поколение будет жить при коммунизме, а Запад пугал тем, что Советский Союз «печет ракеты, как сосиски». Эти заявления звучали во время ракетного кризиса вокруг Кубы. Но ведь так не бывает! Здесь было явное противоречие, одно утверждение исключало другое: либо жить при коммунизме, либо «печь ракеты, как сосиски». 

– То есть к середине 1980-х годов у СССР уже были на исходе ресурсы для ведения холодной войны? 

– Безусловно. Истощение Советского Союза носило тотальный характер. Кроме одного направления. Мы все время готовились к отражению вооруженного нападения противника, к полномасштабной войне. В подготовку к этому вложили всю свою душу, всю свою энергию, все свои средства – людские, материальные, интеллектуальные. Однако именно такой подход оказался губительным для СССР. Масштабы произведенного нами арсенала оружия не соответствовали категориям «достаточно» и «разумно». Мы перешли эту грань. Мы пожрали сами себя, пока наконец не сожрали. Сожрали не только ресурсы, но и собственное государство и собственную идеологию, которая питала Советский Союз. 

Это трудно себе представить, но однажды от Юрия Андропова мы услышали заявление, что Организация Варшавского договора должна иметь военный потенциал, адекватный совокупному военному потенциалу США, других стран НАТО и Китая. Андропов, будучи очень умным и талантливым человеком, произнес эту фразу, которая меня, тогдашнего сотрудника Информационно-аналитического управления внешней разведки, поразила совершенно несуразным масштабом постановки задачи. Мы знали, что соревнования с Соединенными Штатами наша экономическая система не выдержит. А вопрос был поставлен прямо так, открыто и голо: СССР должен достичь равного эквивалента с США, странами НАТО плюс Китай. То, что это было невозможно, понимал даже простой советский человек. 

 

Истощение сил 

– Но не Андропов? Чем вы объясняете такой подход руководства страны? 

– Наши тогдашние руководители готовились к войне, к отражению возможного нападения предполагаемого противника. Поэтому они создавали эти чудовищные ядерные арсеналы. Но создавал их и наш противник. Обе стороны производили колоссальные, немыслимые объемы боеприпасов… 

Однако помимо задачи стращать противника и угрожать ему у холодной войны была вторая главная сторона. Она состояла в том, чтобы стращать свой собственный народ, заставлять его трудиться сверх меры над решением тех задач, которые ставят правящие круги той или другой страны или те или иные группировки. Поэтому я еще раз говорю, что нельзя снимать ответственности ни с одной из сторон, тем более что вопрос стоял о судьбе человечества… 

– Что касается тактических ошибок советского руководства в годы холодной войны, то какие из них вы считаете самыми серьезными? Нужно ли было, например, столь активно участвовать в помощи странам третьего мира? 

– Разумеется, нет. В 1975 году, после того как в Португалии произошла так называемая «революция гвоздик», Мозамбик, Ангола и другие португальские колонии в Африке обрели независимость. Тогда я мобилизовал подчиненный мне коллектив, и мы подготовили аналитическую записку в ЦК КПСС. В ней предупреждалось о недопустимости для безопасности нашего государства и дальше расширять географические пространства, находящиеся под нашим политическим влиянием. Мотивировка у нас была простая: экономика Советского Союза, его демография, кадры, финансы не позволяют осваивать и контролировать эти территории. Для этого нет сил и ресурсов. Мир прожорлив, а ситуация у нас в стране была паршивой. Мы писали, что СССР надо контролировать только ключевые пункты, связанные с государственной безопасностью. Великобритания даже в самое роскошное время своей истории не позволяла себе больше захватывать такие огромные колониальные владения, как Индия, а ограничивалась тем, что контролировала лишь ключевые пункты на пути к ней – Сингапур, Гибралтар, Мальту, Йемен и некоторые другие. 

Получив записку, Андропов, занимавший тогда пост председателя КГБ, несколько раз просил ее переписать, каждый раз сокращая. Мы должны были сокращать аргументацию, фактуру. Однако и после этого записка так и не получила подписи Андропова. А сами мы ее направить в ЦК КПСС не могли – таков был порядок. Председатель КГБ нам сказал, что использует подготовленный материал для обсуждения вопроса на Политбюро. Мы до сих пор не знаем, было ли это обсуждение, а если было, то чем закончилось. 

 

Афганский тупик 

– Стоило ли, по вашему мнению, вводить войска в Афганистан? 

– Что касается Афганистана, то эта акция не мотивировалась никакими резонами, ведь последствия вхождения в Афганистан никем предварительно не анализировались. Никто – ну, во всяком случае Информационно-аналитическое управление внешней разведки – не получал задания просчитать возможные последствия этой акции. Хотя мы располагали людьми, которые хорошо знали Афганистан и его историю. Достаточно сказать, что я получил сведения о планируемом вхождении СССР в Афганистан всего за несколько часов до высадки наших войск в Кабуле. Для меня – и не только для меня, а для всего нашего управления – это стало громом среди ясного неба. 

– Чем вы объясняете это решение? Почему оно не было проработано? 

– Секретность считалась главным условием проведения операции. Даже нам не разрешено было прикасаться к этой теме. В итоге получилось то, что получилось. А ведь можно было проводить ту же самую политику, опираясь на наших сторонников внутри Афганистана. Вместо этого руководство СССР пошло по самому страшному маршруту, решившись на ввод в соседнюю страну своих вооруженных сил – 40-й армии. Это означало, что мы неизбежно столкнемся со всем миром. Вот мы и столкнулись. Причем буквально через пару-тройку недель. Андропов это быстро осознал, что подтверждает такая его фраза: «Мы вляпались в Афганистан». Это было сказано через две недели после начала событий, когда уже стало понятно, что мы действительно вляпались. А ведь для специалистов предусмотреть это не составляло никакого труда. Но решение-то принималось одним человеком. 

– Об этом часто спорят: кто именно принимал решения? 

– Брежнев, конечно! Первое лицо – его слово главное. А другие только подпевали. У них были свои соображения: жизнь человеческая, карьера. Они голосовали просто с листа. Но первую запевку сделал Брежнев… 

Мы знали, что он относился очень тепло к генеральному секретарю ЦК Народно-демократической партии Афганистана (НДПА) Нур Мохаммаду Тараки. Но осенью 1979 года тот был убит, и это стало причиной всего последующего кошмара. Причем Брежнев просил Тараки не уезжать из Афганистана на совещание глав неприсоединившихся государств. Он предупреждал Тараки, что у него внутри страны взрывоопасная обстановка: мол, если ты уедешь, может произойти непоправимое. Тараки его не послушал и попросил дать ему самолет, чтобы улететь в Гавану, где проходило это совещание. И вместо того, чтобы отговорить, ему все-таки дали самолет. А пока Тараки летал, его соратник Хафизулла Амин подготовил устранение лидера НДПА. И хотя Тараки опять-таки предупреждали, что он будет убит, он все равно вернулся в Кабул. Буквально через неделю все было кончено. А еще через три месяца СССР ввел войска в Афганистан, что стало могильной вехой в жизни нашей страны. 

– Почему Запад так резко отреагировал на Афганистан? Он ведь так не реагировал на венгерские события 1956 года и Пражскую весну… 

– Я не сидел в Совете национальной безопасности США и не был в аппарате американских президентов, поэтому могу высказать только собственное мнение. Судя по тем информационным массивам, которыми я располагал, страх у Соединенных Штатов был абсолютно истеричным и неадекватным. 

США снабжали афганских моджахедов самым современным вооружением: наибольшую опасность для Советской армии представляли американские «Стингеры»

Да кому был нужен этот Афганистан?! И сейчас он никому не интересен. Но по нашей ошибке 40-я армия вошла на его территорию со всем вооружением, включая ракеты среднего радиуса действия. Американцы сочли, что мы вторгаемся в Афганистан для того, чтобы с помощью таких ракет перекрыть Ормузский пролив. А это означало бы, что Запад теряет доступ к нефти государств Персидского залива, которая шла через этот пролив. 

В свое время госсекретарь США Генри Киссинджер предупреждал министра иностранных дел СССР Андрея Громыко о том, что для войны Соединенных Штатов против Советского Союза может быть только три причины. На вопрос, какие же это причины, Киссинджер ответил Громыко на ухо. Первая причина: вооруженное нападение на страну – члена НАТО. Вторая: вооруженная попытка СССР взять под свой контроль Японию. И третья: угроза для доступа Запада к ближневосточной нефти. По словам Киссинджера, каждая из этих угроз представляла для западной цивилизации смертельную опасность. 

Так вот появление советских войск на территории Афганистана Соединенные Штаты расценили как угрозу потери источников нефти на Ближнем Востоке, что вызвало бы коллапс Запада. Поэтому-то реакция США была мгновенная, истеричная и неадекватная. Правда, не очень адекватными были и действия нашей страны в отношении Афганистана. Мы ведь тогда не смогли объяснить, зачем ввели туда войска… 

 

Страх перед возрождением 

– Из того, что вы говорите, следует, что подходы к советской внешней политике необходимо было менять, в том числе и на афганском направлении, и в отношениях с Западом. С другой стороны, я знаю, что вы являетесь последовательным критиком Михаила Горбачева, резко изменившего наш внешнеполитический курс. Почему? 

– О его действиях можно долго и нелицеприятно говорить, но главное, на мой взгляд, состоит в том, что, решив починить шатающийся стул, он взял в руки пилу-ножовку, которой раньше никогда не пользовался. И, не зная никаких приемов плотника или столяра, не умея пользоваться измерительными приборами, стал на глазок подрезать ножки у стула. Выровнять стул в итоге не удавалось, и он продолжал пилить до тех пор, пока от стула не осталось одно сиденье. Горбачев действовал именно так. При этом он, как и его предшественники, никого не хотел слушать. Советы ему были не нужны. 

– Как вы считаете, в наше время ситуация опять вернулась к состоянию холодной войны? Если да, то почему? И на ком лежит ответственность? 

– Думаю, прежде всего на наших «партнерах». Действительно, вы правы, Запад продолжает вести холодную войну, но теперь уже против России. В чем причина? Мне кажется, что за то время, пока существовал СССР, наши противники по холодной войне испытали такой ужас от возможной агрессии со стороны Советского Союза, что видят угрозу и в нынешней России. На нее они переносят все те страхи, которые связывали с Советским Союзом. Другой причины я не вижу. Потому что сейчас у нас нет с Западом ни социальных, ни политических, ни идеологических, ни территориальных разногласий. Сегодняшняя Россия – государство, которое и по своим амбициям, и по своим возможностям не идет ни в какое сравнение с СССР. Тем не менее в странах Запада сохраняется страх перед ней. Он довлеет над ними. Они исходят из того, что Россия – огромная по территории держава с достаточно высокими ресурсными возможностями. Да и кто ее знает, эту Россию?! Так что, на мой взгляд, Запад боится самой возможности ее возрождения. 

 

Фото: РИА НОВОСТИ, ТАСС

Мистер «Нет», товарищ «Да»

февраля 25, 2021

Он – единственный в мире – не покидал высшей политической лиги от первых раскатов холодной войны до ее завершения. Варьировались обстоятельства, политика, менялись лидеры – неизменным оставалось только невозмутимое лицо Андрея Громыко

Классический сталинский выдвиженец, он получил широкие карьерные возможности после Большого террора – самого жестокого способа омоложения власти. Помогали рабоче-крестьянское происхождение, отменная память и эрудиция бывшего вундеркинда, который с детства почти все свободное время проводил с книгой и вел переписку с библиотеками, выискивая редкие издания. 

Его дипломатическая карьера началась в 1939-м. Наставляя Громыко перед командировкой в США, куда его направляли советником полномочного представительства (с 1941 года – посольства), Иосиф Сталин неожиданно посоветовал ему совершенствовать английский, «посещая проповеди церковных пастырей». Громыко тогда не внял вождю (наверное, единственный раз в жизни): видимо, по его мнению, сотрудник советского посольства слишком вызывающе смотрелся бы на проповеди. Но в остальном он всегда выполнял указания руководства, именно в этом, возможно, видя залог успеха. 

 

Неандерталец и Бормашина 

В 1941 году послом СССР в США стал легендарный Максим Литвинов – бывший нарком иностранных дел, один из основоположников советской дипломатической школы. Громыко не приглянулся ему. Вошло в легенду определение, которое он дал будущему министру: «Бесперспективен для дипломатической работы». Тут дело не только в том, что новобранец выглядел несколько скованно, – просто его считали человеком Вячеслава Молотова, давнего литвиновского конкурента. Для Литвинова эта история закончилась неважно: именно Громыко сменил его на посту посла в США, именно он в 1944 году возглавил советскую делегацию на конференции по созданию ООН и поставил свою подпись под ее Уставом, а в 1946-м стал первым постоянным представителем СССР при этой международной организации. 

Тогда-то его и прозвали Мистером «Нет». Первый раунд холодной войны выдался самым напряженным – и Громыко приходилось десятки раз использовать право вето в Совете Безопасности. Он первым в истории ООН прибегнул и к такой форме протеста, как демонстративный уход из зала. В итоге в 1947-м портрет советского дипломата появился на обложке журнала Time, а статья о нем называлась «Неандерталец с правом вето». Там его представили эдаким агрессивным зомби: «В сине-белом свете неоновых ламп Андрей Громыко – выпрямив спину, в строгом "банкирском" костюме – зачитывал свое заявление хрипловатым монотонным голосом, который некоторые американки находят весьма сексуальным. <…> Для американцев он – живое воплощение апокалиптической злонамеренности России». Кстати, самому Громыко прозвище Мистер «Нет» не нравилось: он считал, что ему гораздо чаще приходится слышать американское «ноу», чем его визави – русское «нет». 

Годы спустя, уже став министром иностранных дел, Громыко заслужил другое прозвище – Бормашина. Он находил в позиции противника слабое место, малейшую щелочку – и начинал упорно «сверлить», пока не добивался хотя бы незначительного компромисса. Американская пресса в то время писала о нем уже куда более уважительно. Первым из советских политиков Громыко после всех переговоров стал выходить к журналистам. Не боясь неприятных вопросов, он отвечал на них монотонно, но без тени смущения. И без шпаргалок: «компьютерная» память всегда была его козырем. 

 

Товарищ «Да» 

Преемник Молотова в МИД – бывший сталинский прокурор Андрей Вышинский, получивший новую должность в 1949 году, – Громыко не жаловал. Тот даже подумывал уйти в науку, публиковал под псевдонимом монографии по экономике, защитил докторскую. Правда, дипломатическую работу не бросал. И только когда Молотов в марте 1953-го вторично возглавил МИД, акции Громыко снова пошли в гору, он стал правой рукой министра. Впрочем, вскоре, когда бывший сталинский нарком оказался в опале у Никиты Хрущева, Громыко быстро открестился от патрона, в 1957-м обрушив на него все свое красноречие на Пленуме ЦК: «Замечания Молотова надерганы в попытке вылить грязь на голову первого секретаря. Но Молотов не замечает, что он испачкался этой грязью сам с головы до ног». В тот день завершилась карьера и «примкнувшего к ним Шепилова», который меньше года возглавлял МИД. 

Хрущев оценил преданность Громыко – и тот занял главный кабинет на седьмом этаже высотного дома на Смоленской площади. При этом для Хрущева, эксцентрика по натуре, Громыко был только бесцветным исполнителем. «Царь Никита» не понимал церемонных, застегнутых на все пуговицы джентльменов. Зато, как свидетельствуют мемуаристы, бравировал исполнительностью своего министра: «Вот скажу я ему в морозный день сесть на лед – и он сядет». Для Хрущева Громыко был самым настоящим товарищем «Да». Первую скрипку в международных делах он тогда не играл и всегда шел в фарватере первого секретаря. Даже во время знаменитого заседания Генассамблеи ООН, когда Хрущев в знак протеста снял ботинок и принялся колотить им по столу, Громыко постарался изобразить яростное негодование, вообще-то ему неприсущее. И тоже стучал по столу – правда, не ботинком, а кулаком. СССР на том заседании призывал западные державы отказаться от колоний, а они упрекали нас в диктате в отношении социалистических стран. Потом возник слух, что вот-вот Громыко заменит зять Хрущева, журналист Алексей Аджубей. Неудивительно, что новость об отставке неугомонного «волюнтариста» министра обрадовала. 

 

Лавры разрядки 

В первые годы «после Хрущева» на международной арене СССР представлял, как правило, председатель Совета министров Алексей Косыгин. Дипломатической епархией Брежнева считались только соцстраны. 

Участники Потсдамской конференции. 36-летний посол СССР в США Андрей Громыко (третий справа в первом ряду) – рядом с Иосифом Сталиным и Гарри Трумэном. 18 июля 1945 года

С Косыгиным у Громыко добрые отношения не сложились. Министр сделал ставку на Брежнева. Тут-то и пригодились способности Громыко-управленца: все у него работало как часы. По неофициальным каналам все иностранные державы получили информацию: главой государства в СССР является генеральный секретарь, что необходимо учитывать при переговорах. Косыгин и после этого не отстранился от внешней политики, всегда активно обсуждал ее на заседаниях Политбюро. Но с начала 1970-х главными представителями Москвы на всех исторических переговорах были Брежнев и Громыко – спаянный тандем. Именно они стали для Запада символами разрядки. Оказалось, что с Москвой можно иметь дело и подписывать договоры об ограничении вооружений и систем противоракетной обороны. Оптимисты тогда утверждали, что холодная война завершилась, мир надолго поделен на сферы влияния сверхдержав. 

Это был пик карьеры Громыко. В 1973 году глава МИД вошел в «совет директоров» страны – стал членом Политбюро ЦК КПСС. С тех пор именно он вырабатывал международную стратегию Советского Союза, сосредоточившись на главном направлении – американском. Громыко не любил неформальных встреч, считал результативными только те переговоры, которые завершаются подписанием совместного заявления. А просто улыбки, объятия, беседы, как он полагал, ни к чему не обязывают. «В переговорах Громыко проявлял большое упорство и настойчивость. Если у него была запасная позиция, то он раскрывал ее лишь тогда, когда партнер по переговорам уже собирался встать из-за стола, чтобы закончить беседу. Впрочем, эта черта его порой переходила в недостаточную гибкость, что задерживало подчас своевременное достижение необходимых договоренностей», – вспоминал многолетний посол СССР в США Анатолий Добрынин. 

Леонид Брежнев и Андрей Громыко на протяжении многих лет представляли собой спаянный тандем

В 1975 году наши газеты наперебой писали о новом дипломатическом триумфе Советского Союза: переговорный процесс, начатый по инициативе Москвы, завершился подписанием в Хельсинки Заключительного акта Совещания по безопасности и сотрудничеству в Европе, к которому присоединились США и Канада. Главной победой Брежнев и Громыко считали торжество принципа нерушимости границ: впервые весь мир признал ГДР, а также послевоенную западную границу СССР. При этом Москва всячески пыталась закрыть глаза на компромисс – принятые ею обязательства по вопросам прав человека, которые не вписывались в советскую политическую практику. Громыко знал, как хочется фронтовику Брежневу поскорее подписать акт, который воспринимался им как финальная точка в истории Второй мировой. Да и у самого Громыко война унесла трех братьев, и вопрос о незыблемости границ не был для него проходным. Однажды в разговоре с сыном он так сформулировал свою позицию: «Не будем менять итоги войны. Если мы им уступим, то прокляты будем всеми замученными и убитыми. Когда я веду переговоры с немцами, то, случается, слышу за спиной шепот: "Не уступи им, Андрей, не уступи, это не твое, а наше"». 

А по вопросу прав человека на заседании Политбюро министр слукавил: «Мы в своем доме хозяева, будем делать только то, что сочтем нужным». На самом же деле противники СССР получили рычаг, на который теперь давили на каждых переговорах, расшатывая советскую позицию и открыто поддерживая диссидентское движение. 

 

Тупик триумвирата 

Во второй половине 1970-х, когда Брежнев из-за болезни потерял хватку, на первый план в Политбюро вышел триумвират влиятельных и прагматичных политиков – в составе председателя КГБ Юрия Андропова, министра обороны Дмитрия Устинова и Андрея Громыко. Все они были гораздо компетентнее и работоспособнее генсека, но, как ни странно, именно тогда в стране стали проявляться признаки кризиса, да и в международном оркестре позиции СССР ослабли. 

Дипломат Валентин Фалин работал с Громыко несколько десятилетий. Бывало, они перебрасывались записочками с эпиграммами друг на друга. Германист Фалин считал ключевой ошибкой министра пренебрежительное отношение к переговорам, которые предлагал Советскому Союзу канцлер Гельмут Шмидт. Предложения ФРГ были вполне приемлемы: она отказывается от размещения американских «Першингов», а СССР не увеличивает количество боеголовок в Восточной Европе. 

Фалин вспоминал: «Андрей Андреевич, выслушав меня, сказал что-то вроде того, что "старый мошенник Шмидт предлагает Москве через Фалина менять советские ракеты на воздух". "Вот когда американцы разместят эти "Першинги" в ФРГ, тогда и будем разговаривать!" – закончил Громыко. Я ответил: "Когда разместят, будет поздно". Громыко: "Слова "поздно" в политике не бывает!" <…> В итоге американцы разместили в ФРГ "Першинги", баланс сил в Европе склонился в сторону НАТО, стратегический момент был упущен, а наша страна вовлеклась в губительную гонку вооружений, которая съела потом все наши валютные запасы. Начался кризис, разросшийся к середине 1980-х до такой степени, что наша страна оказалась на грани пропасти. Причина тому – слова Андрея Громыко о том, что "поздно в политике не бывает"». 

На смену разрядке вернулась конфронтация. В эту логику вписывается и решение триумвирата о вводе советских войск в Афганистан. Добрынин тогда недоуменно отметил: «Теперь мы крупно поругаемся с американцами, и все, что у нас наработано по вопросам разоружения, полетит насмарку». Громыко ответил: «Это ненадолго… Все кончим за месяц. Так что ты не волнуйся». Скорее всего, опытнейший министр просто недооценил остроту ситуации. И не заметил, как после череды триумфов советский МИД затянула воронка неудач. После начала афганской акции задачей дипломатов было обеспечение благоприятного для СССР международного резонанса. Из этого ничего не вышло. Даже союзники Москвы, такие как Индия, оказались по другую сторону баррикад. 

Политика, еще недавно приносившая дивиденды, привела в тупик. «Положение монополиста, помноженное на изначальную склонность Громыко к бескомпромиссной жесткости и некоторому догматизму в политике (склонности, которая не уменьшалась с возрастом), начало оказывать свое весьма негативное влияние. На многих направлениях эта политика забуксовала», – утверждал помощник Брежнева Андрей Александров-Агентов. 

 

Осень патриарха 

К началу 1980-х Громыко стал старейшиной международной политики. На встречах в рамках ООН к нему выстраивалась огромная очередь иностранных дипломатов – чтобы пожать руку легендарному министру. Стаж на такой работе всегда вызывает уважение! Однако секретом вечной молодости он, увы, не обладал. Переводчик Виктор Суходрев вспоминал: «Стало заметно, что Громыко начал выдыхаться. Ему уже было тяжело держать в узде весь огромный и разветвленный аппарат Министерства иностранных дел». Все труднее давались длинные перелеты, да и нервный ритм политики тех лет требовал более молодой энергии. 

Громыко трезво оценивал свои силы. Когда товарищи по Политбюро во время болезни Константина Черненко намекнули ему, что он мог бы сам стать генсеком, Андрей Андреевич, подумав, отверг эту идею. А вот менее обременительный пост председателя Президиума Верховного Совета СССР считал для себя вполне подходящим, ведь советский «президент» смог бы и оказывать влияние на политику МИД, и дирижировать работой молодых коллег. 

Незадолго до смерти Черненко он смирился с возможным выдвижением в генсеки самого молодого члена Политбюро – Михаила Горбачева. Их неформальные переговоры – в основном через третьих лиц – привели к тому, что 10 марта 1985 года, когда умер Черненко, на заседании Политбюро именно Громыко «закрыл тему», в категорической форме указав на кандидатуру Горбачева. А на следующий день повторил свои аргументы на Пленуме ЦК. Вскоре, 2 июля, Горбачев исполнил свою часть договоренностей, выдвинув Громыко на пост председателя Президиума Верховного Совета. 

Впрочем, новый министр иностранных дел был назначен уже без консультаций с его предшественником – человеком, который занимал эту должность рекордные 28 лет. В итоге ему на смену пришел не имевший дипломатического опыта первый секретарь ЦК Компартии Грузии Эдуард Шеварднадзе. Старый дипломат понял: на дирижерские полномочия рассчитывать не приходится, Горбачев отвел ему лишь декоративную роль. 

Громыко не принимал радикальной гласности, несколько раз пытался спорить с генсеком с прагматических позиций. «У нас не перевелись люди, которые хотят, чтобы мы вернулись к переоценке прошлого, снова поставили бы под вопрос Сталина, индустриализацию, коллективизацию. Это просто недопустимо… Я согласен, что, видимо, жестковато поступили в свое время с Ахматовой, Цветаевой, Мандельштамом. Но нельзя же, как это делается теперь, превращать их в иконы», – говорил Громыко на заседании Политбюро. Однако в мемуарах «Памятное» он не позволил себе ни одного выпада против перестройки – просто считал публичную критику генеральной линии чем-то несолидным, недостойным большого политика. Даже в воспоминаниях Громыко не захотел раскрыться и оставил потомков без внятного напутствия. «Он оскорбил себя тусклыми мемуарами, ведь они никак не могли быть такими бледными и скудными», – недоумевал немецкий политик Эгон Бар, еще один ветеран холодной войны. 

1 октября 1988-го Громыко ушел в отставку. Прожил на пенсии меньше года. Страна, которой он служил верой и правдой, к тому времени стала почти банкротом, о внешней политике с позиций силы можно было только мечтать. В горбачевской дипломатии торжествовало скоропалительное «да». Громыко не мог этого не видеть. Тогда его политический стиль казался реликтом. Но он – человек опытный и несентиментальный – понимал, что когда-нибудь если не всё, то многое вернется на круги своя. Андрей Громыко умер в июле 1989-го, не дожив двух недель до своего 80-летия. 

 

Фото: : LEGION-MEDIA, РИА НОВОСТИ

 

«Крутые парни» из Вашингтона

февраля 25, 2021

В последнее десятилетие советской истории во главе США находились убежденные противники СССР и коммунизма – президенты Рональд Рейган и Джордж Буш – старший. Именно им достались лавры победителей в холодной войне

 

Заняв в январе 1981-го кабинет в Белом доме, Рейган сделал главным содержанием своей внешней политики борьбу с Советским Союзом, который объявил «империей зла». Он увеличил помощь афганским моджахедам, резко нарастил военный бюджет, а в 1983 году приказал американским войскам вторгнуться на маленький остров Гренада для борьбы с «мировым коммунизмом». 

 

Против «империи зла» 

Рейган родился в 1911 году в глубинке штата Иллинойс. В школе он не блистал знаниями, зато успешно играл в футбол и в любительских спектаклях. Внешность «крутого парня» принесла ему первые роли в кино, а всего Рейган снялся в 54 фильмах, но все они сегодня заслуженно забыты. Став президентом Гильдии киноактеров, он активно стучал на своих коллег, обвиняя их в симпатиях к коммунизму. А в 1966 году ушел в политику, решив побороться за пост губернатора Калифорнии. Заняв эту должность, Рейган использовал полицию для подавления студенческих протестов, выступал за сохранение смертной казни, а также за сокращение государственной поддержки бедняков и безработных. В 1976-м он бросил вызов действующему президенту Джеральду Форду в праймериз Республиканской партии. Эти выборы Рейган проиграл, но четыре года спустя все же стал кандидатом от республиканцев и победил почти во всех штатах. «К власти в США пришли наиболее реакционные силы американского империализма», – писала осенью 1980-го газета «Правда». 

С первых же дней своего президентства вступив в непримиримую битву с «империей зла», в обстановке неспадающей антисоветской истерии Рейган совершил неслыханный поступок. В конце своего первого срока, в августе 1984-го, перед традиционным радиообращением к американцам он вдруг заявил: «Я рад сообщить вам, что подписал указ об объявлении России вне закона на вечные времена. Бомбардировка начнется через пять минут». 

Вскоре последовали извинения: оратор якобы думал, что микрофон выключен, но может статься, что он сознательно показывал свою «крутость» не только Москве, но и соотечественникам-избирателям, которые в результате успешно выбрали его на второй срок. Проявлением пропагандистского таланта Рейгана стала нашумевшая программа СОИ, или «звездных войн», предполагавшая размещение в космосе боевых спутников США и заставившая советский ВПК напрягать все силы в поисках адекватного ответа. На самом деле широко разрекламированная СОИ так и не добралась до своего практического воплощения. 

 

Осторожное сближение 

Когда в 1985-м новый советский лидер Михаил Горбачев начал перестройку, отношения между СССР и США еще были враждебными. В ноябре того года Горбачев и Рейган встретились в Женеве, но общались сухо и формально. Новые переговоры в Рейкьявике в октябре 1986-го тоже не увенчались успехом, однако настроение сторон уже оказалось другим. Эту встречу Горбачев объявил «не провалом, а прорывом». В обеих странах началась напряженная работа над проектом соглашения о взаимном сокращении ядерных вооружений. Рейган между тем резко сменил риторику: запугивание Советского Союза сменилось уговорами. В июне 1987 года он выступил с речью у Берлинской стены, призвав Горбачева: «Если вы и правда стремитесь к либерализации – снесите эту стену!» 

О сносе стены речь пока не шла, но размякший от похвал советский генсек вел дело к заключению соглашения, не останавливаясь перед односторонними уступками. В декабре 1987-го в Вашингтоне он и Рейган подписали Договор о ликвидации ракет средней и меньшей дальности, а в конце весны следующего года президент США посетил Москву, где заявил, что больше не считает Советский Союз «империей зла»: «Я говорил это в другое время – даже в другую эпоху». 

После окончания президентского срока в 1989-м Рейган с семьей поселился в пригороде Лос-Анджелеса, но регулярно демонстрировал общественности свое отношение к политическим событиям – пока не заболел болезнью Альцгеймера. Он умер от воспаления легких летом 2004-го, дожив до 93 лет. 

 

Свидетель распада 

Следующий президент – Джордж Герберт Уокер Буш (или Буш-старший) – родился в 1924 году в семье влиятельного банкира и политика. В 18 лет он стал самым молодым в истории США военным летчиком, сражался на Тихом океане, а потом сколотил миллионы на добыче нефти. Почти одновременно с Рейганом Буш занялся политикой, получал важные посты в администрациях Ричарда Никсона и Джеральда Форда – в частности, был недолгое время директором ЦРУ. В 1980 году он боролся с Рейганом за звание кандидата от республиканцев, проиграл, но был приглашен победителем на должность вице-президента. На этом посту Буш отработал два полных срока. 

Вторжение американских войск на Гренаду. 1983 год

Они составили отличную пару: вице-президент держался скромно и всегда уступал Рейгану ведущую роль, занимаясь главным образом протокольными делами. Особенно часто он посещал похороны (в том числе Леонида Брежнева в 1982 году), к которым хорошо подходило его серьезное непроницаемое лицо. Мало кто знал, что Буш выполнял ответственные и нередко щекотливые миссии, включая финансирование противников революции в Никарагуа (так называемая афера «Иран – контрас»). На выборах 1988 года он выдвинул свою кандидатуру и удивил общественность, внезапно оказавшись отличным оратором. Позаимствовав у своего предшественника образ «крутого парня», Буш победил демократа Майкла Дукакиса и в январе 1989-го занял Белый дом. 

В декабре того же года состоялась его первая в качестве президента встреча с Горбачевым на борту советского лайнера «Максим Горький» у берегов Мальты. Там не было подписано никаких документов, но лидер СССР устно согласился на невмешательство в дела Восточной Европы и объединение Германии. В ответ Буш – тоже устно – поддержал советскую перестройку, не пообещав при этом ничего конкретного. Объявив о прекращении холодной войны, лидеры разъехались по домам. Их следующая встреча проходила в июле 1991 года в Москве, где был подписан Договор о сокращении и ограничении стратегических наступательных вооружений (СНВ-1). Не прошло и месяца, как случился августовский путч – и Советский Союз покатился к развалу. Осторожный Буш выступал против развития такого сценария, намекая лидерам союзных республик, и в том числе Борису Ельцину, что СССР лучше сохранить хотя бы на время. 

Михаил Горбачев и Рональд Рейган (справа) не сразу, но все-таки смогли найти общий язык

Когда это не удалось, президент США не без труда наладил контакт с новым российским руководством, предложив ему продовольственную помощь (знаменитые «ножки Буша»). Покидая свой пост в 1993 году, Буш с полным основанием сказал: «Я оставляю Америку небывало укрепившей свой авторитет в мире». После этого он ушел из политики. Его сын Джордж Буш – младший был президентом в 2001–2009 годах, а сам он умер в 2018-м, дожив до 94 лет. 

 

Фото: DPA/TASS, LEGION-MEDIA, АР/ТАСС

Продолжение следует

февраля 25, 2021

Представление о том, что Михаил Горбачев поставил точку в истории холодной войны, не более чем иллюзия. И это хорошо потому, что, как только холодная война действительно прекратится, возникнет риск полномасштабной «горячей войны», считает председатель президиума Совета по внешней и оборонной политике Федор Лукьянов

В самом конце холодной войны – в 1970–1980-е годы – Запад не ставил целью уничтожение СССР. «Вопрос так не стоял прежде всего потому, что никто не мог даже вообразить, что такое возможно», – говорит Федор Лукьянов. Основной задачей было поддержание баланса сил и сдерживание советской экспансии, которая тогда осуществлялась на периферии – в Центральной Америке (борьба вокруг Никарагуа, Сальвадора, Гренады), Африке (Ангола, Мозамбик, Эфиопия), позже сюда добавился и Афганистан. СССР занимался тем же самым – сдерживал американскую экспансию на периферии. «Мне кажется, вплоть до конца 1980-х годов, даже на фоне конвульсий, в которые при перестройке начал впадать Советский Союз, идей о том, что СССР может взять и кончиться, на Западе не было», – отмечает Лукьянов. 

 

Потеря устойчивости 

– Что повлияло на наш проигрыш Западу? 

– Если пытаться понять глубинные причины тогдашнего быстрого поражения СССР, то, наверное, нельзя обойти вниманием хельсинкский Заключительный акт 1975 года. Собственно, именно Советский Союз предложил то, что в итоге стало хельсинкским Заключительным актом Совещания по безопасности и сотрудничеству в Европе. Для Москвы главная цель состояла в фиксации результатов Второй мировой войны – окончательной и бесповоротной. 

– СССР этого добился. 

– Да, но, как оказалось, ненадолго. Правда, тогда это выглядело как уступка Москве со стороны Запада, поскольку тем самым Запад лишний раз подтверждал незыблемость послевоенных границ в Европе. А кроме того, признавал: все, что происходит в вашей сфере влияния, – это ваше дело; Чехословакия, Венгрия, Польша, ГДР и все прочее – нас это не касается. 

Но одновременно Советский Союз (не знаю, осознавали это его лидеры или нет) согласился выйти из сугубо геополитического типа отношений с Западом, взяв на себя обязательства по соблюдению прав человека и даже заявив об общих для Запада и СССР гуманитарных ценностях. Это был принципиальный момент – переход от сугубо военно-силовых отношений, которые были до того, к отношениям, учитывающим ценностный компонент. Тогда, вероятно, это не воспринималось как нечто кардинально меняющее ситуацию, но теперь уже, глядя назад, мы видим всё именно так. Потому что именно с этого началась эрозия устойчивой конфронтации. 

– Что такое устойчивая конфронтация? 

– Существовал баланс сил и возможностей, мы его где-то на периферии время от времени тестировали: то наша берет, то ваша берет, где-то мы провалились, где-то вы провалились. Но в целом все стабильно, то есть поддерживался баланс, который и создавал эту взаимную устойчивость. 

– Теперь устойчивость начала рушиться? 

– Да. Не только из-за прав человека, разумеется. Следует обозначить два фактора, которые были взаимосвязаны и которые эту модель пустили под откос. Первый – это начало поставок советского сырья, в первую очередь газа, что создало экономическую взаимозависимость. Взаимозависимость, с одной стороны, вещь позитивная, поскольку она сокращает риски столкновения, и модель газопроводной стабильности работала эффективно чуть ли не полвека. Но вместе с тем она сделала Советский Союз системно зависимым от клиента. Раньше такого не было. Торговля, конечно, была, но в любой момент существовала возможность ее прервать, что несло бы потери, но фатальным уроном не грозило. А тут возник стратегический канал, связавший СССР и Запад, и перерезать его Москва уже не могла, так как благодаря ему в страну шла валюта, без которой теперь нельзя было обойтись, и, кроме прочего, это давало возможность приобретения необходимых технологий. Дальше экономическая зависимость только росла… 

Есть версия, что хлынувший приток денег окончательно похоронил желание реформировать советскую экономику. Зачем проводить какие-то реформы, когда и так все хорошо? Ведь, действительно, 1970-е годы – это пик советского благосостояния по сравнению с тем, что было и что получилось после. 

И второй фактор, разрушивший устойчивость, – в некотором смысле идеологическая зависимость от Запада, возникшая вслед за зависимостью экономической, потому что Москва согласилась увязать вопросы геополитики с вопросом соблюдения определенных правовых стандартов. Запад искал дополнительные средства сдерживания СССР, и он их нашел. Тема соблюдения прав человека превратилась в крайне эффективный инструмент, подтачивающий советскую систему изнутри и позволяющий колебать ее извне. Когда это совпало с растущим раздражением в обществе, очередями, одряхлением бюрократии, последствия оказались впечатляющими. 

Генеральный секретарь ЦК КПСС Леонид Брежнев ставит подпись под Заключительным актом Совещания по безопасности и сотрудничеству в Европе. Хельсинки, 1 августа 1975 года

Я думаю, это был переломный момент в истории СССР, потому что отныне его дальнейшее выживание стало в огромной степени зависеть от внешнего фактора – прежде всего экономического, а во вторую очередь политико-идеологического. 

Ответ строителей газопровода Уренгой – Помары – Ужгород на введенные США в отношении СССР торговые санкции

«Новое мышление» 

– С чем вы связываете появление концепции «нового политического мышления» Михаила Горбачева и как вы ее оцениваете? 

– «Новое мышление» появилось в середине 1980-х годов, когда советская политическая система даже визуально зашла в тупик. Я далек от того, чтобы считать символы двигателем истории, но когда каждые полгода лидеры сверхдержавы устраивают «гонки на лафетах», когда на весь мир транслируют похороны очередного вождя или видного функционера, то это создает очень унылую атмосферу – атмосферу исчерпанности. А в сочетании с экономическим кризисом, с мерами, которые, как теперь уже признано, принимали Соединенные Штаты посредством договоренностей с Саудовской Аравией по сокращению доходной базы от советского экспорта энергоносителей, эта исчерпанность была еще более заметна… 

Все вместе это привело к потребности в обновлении лиц на политическом олимпе, что и произошло с приходом Горбачева. Так что сам по себе приход к власти нового, молодого лидера был неизбежен. А вот появление «нового мышления» – скорее результат стечения обстоятельств. Потому что, на мой взгляд, это было не единственное из возможных и поэтому вовсе не обязательное направление развития. 

– Что вы имеете в виду? 

– Горбачев в тот момент в принципе имел возможность не делать столь далекоидущих заявок, какие сделал он. Тем более что вопрос о сокращении геополитического бремени СССР возник не сразу. Судя по всему, изначально идея состояла в том, чтобы снизить политико-экономическое давление на Советский Союз, интенсифицировать экономику и далее стабилизировать ситуацию. А там, как говорится, посмотрим. Но это не сработало. Курс на ускорение, то есть попытка вдохнуть новую жизнь в экономику, ничего не дал. Экономического прорыва не случилось. К тому времени, когда стало ясно, что прорыва не будет, внутриполитическая ситуация в стране тоже оказалась далека от идеала. При этом Горбачев, который боролся со своими оппонентами внутри партии, понимал, что ему нужны успехи. И как мне представляется, идея о том, что надо сокращать геополитическую нагрузку – не просто избавляться от давления, а уже сокращать геополитическую нагрузку, прежде всего за счет стран Восточной Европы, которые сохраняли свой лояльный статус исключительно благодаря советскому влиянию, – эта идея стала следствием экономических неудач. 

Но есть еще один момент: концепция «нового политического мышления», как бы мы к ней ни относились, была последней попыткой СССР определить идеологию мировой политики. 

– Это можно поставить в заслугу Горбачеву? 

– Я не знаю, заслуга это или нет, но «новое мышление» – это была последняя попытка играть на мировой арене существенную идеологическую роль. С тех пор такого больше никогда не было, и думаю, что, может быть, уже не будет. Когда СССР рухнул, Россия оказалась в хвосте. То есть ей, конечно, готовы были немножко помочь, но при этом всем было понятно, что одно дело – когда ты предлагаешь идеи для трансформации мира, а другое – когда ты сам упал и тебя спасибо, что не добили ногами. Поэтому кто тебя будет слушать с какими-то идеями? 

Падение Берлинской стены. 1989 год

К вопросу о предательстве 

– Часто можно услышать в адрес Горбачева и людей из его окружения обвинения в предательстве. Как вы к этому относитесь? 

– Эти обвинения звучат и в адрес Горбачева, и в адрес «архитектора перестройки» Александра Яковлева, и в адрес Эдуарда Шеварднадзе, который пришел на пост министра иностранных дел СССР в 1985 году и якобы вместе с Горбачевым предавал национальные интересы страны. На мой взгляд, попытка объяснить крушение Советского Союза таким примитивным образом – упрощенчество и в некотором смысле самооправдание. О тех или иных лидерах той системы можно говорить много и всякое, но предательство – это вполне определенная категория, которая подразумевает сознательное нанесение вреда. А вреда наносить не хотели, тем более уничтожать почву под своими ногами. 

Это была попытка рационально подойти к проблемам и попробовать сократить «имперское бремя». Но, говоря о рациональности, я имею в виду рациональность, если можно так сказать, бытовую, сиюминутную. Если анализировать рациональность стратегическую, то ее как раз не было. Именно тогда, как представляется сегодня, случилась эта подмена – и стратегия заменилась пожарными мерами. С этим феноменом мы живем до сих пор. 

Безусловно, большую роль сыграло и то, что сам Михаил Сергеевич весьма сочувственно относился к идеям Пражской весны. Напомню, что в студенческие годы он был соседом по общежитию одного из ее будущих идеологов Зденека Млынаржа. И все эти идеалы 1960-х были для Горбачева не пустыми словами: он действительно верил в обновление социализма и считал, что нельзя навязывать советский строй силой, что надо позволить странам Восточной Европы свободно развиваться в рамках «социализма с человеческим лицом». Наверно, Горбачев полагал, что если вернуться к идеям Пражской весны, то социализм модифицируется в правильную сторону и это даст всей системе второе дыхание. Но оказалось, что это глубокое заблуждение. 

– Восточная Европа, как только СССР ослабил поводья, устремилась прочь от социализма, а заодно и от Москвы – на Запад… 

– Что было вполне естественно и предсказуемо, тем более что Запад, в отличие от СССР, в тот момент был на подъеме. После весьма депрессивных для него 1970-х годов – депрессивных и в экономическом смысле, и в политическом – все пошло вверх. Появилась мощная неолиберальная идеология. 

Всегда, как только один игрок дает слабину, начинает отступать от изначальных позиций, не добиваясь чего-то взамен, другой игрок тут же принимается его поощрять, подбадривать: мол, правильной дорогой идете, давайте и дальше в том же духе! Запад в отношении Горбачева поступил точно так же: Горби стал всеобщим любимцем; и ему, видимо, казалось, что отсутствие ощутимых прорывов внутри страны с лихвой компенсируется успехом на международной арене, что одно можно конвертировать в другое… 

Памятные медали США и Великобритании «За победу в холодной войне». На обороте американской медали датой начала холодной войны обозначено 2 сентября 1945 года – день капитуляции Японии. На обороте британской медали изображены лев и орел, символизирующие Великобританию и США (соответственно), которые прогоняют вооруженного ракетой медведя, олицетворяющего собой СССР

 

К этому времени тема соблюдения прав человека, стремление к демократизации внутренней жизни в сочетании с шестидесятнической идеологией стали выходить на первый план в повестке политического руководства Союза. Это дало такой синергетический эффект, который на Западе, естественно, тоже активно поддерживали. Но я думаю, что даже на этом этапе никто, конечно, не понимал, к чему это может привести… 

– То есть, если бы всего этого не было сделано, СССР мог бы и не рухнуть? 

– В долгосрочной перспективе, судя по всему, проблемы, которые Советский Союз в себе накопил и которые он успешно решал лишь в рамках жесточайшей репрессивной системы (а как только она была сдана в архив, он их решал все менее эффективно, а потом и вовсе перестал), все равно привели бы к краху. Но, скорее всего, это могло случиться в другое время и в другой форме. И это обстоятельство иначе повлияло бы на мир, поскольку распад СССР в том виде, в котором он произошел, сыграл настолько злую шутку с теми, кто нежданно победил в холодной войне, что они потеряли чувство реальности. И это сейчас сплошь и рядом проявляется. В итоге круг как бы замкнулся, и сегодня уже говорят, что самой Америке нужна своя перестройка… 

 

Идеализм vs прагматизм 

– Если очень коротко описать, чем горбачевское «новое мышление» отличалось от брежневской разрядки? 

– Брежневская разрядка не предусматривала никаких качественных изменений. Во внешней политике речь шла о снижении рисков ядерной войны и расширении сотрудничества, но все равно в очень ограниченных рамках. Вопрос о трансформации отношений не стоял. 

– А Горбачев стремился их трансформировать? 

– Конечно, он хотел изменить отношения с Западом. Все начиналось с желания разрядить напряженность, но это быстро перешло к желанию качественно все изменить. И собственно, «новое мышление» как раз об этом. Напомню, книга Горбачева называлась «Перестройка и новое мышление для нашей страны и для всего мира», то есть идея состояла в том, что меняется не просто внешняя политика СССР, а мир должен измениться… 

В этом смысле еще одно отличие «нового мышления» Горбачева от разрядки и от всего предыдущего заключается в том, что ни Леонид Брежнев, ни Никита Хрущев в моменты, когда они стремились к снижению уровня напряженности с Западом, не были глобалистами в современном понимании. Они не ставили под сомнение всю систему международных отношений, как она тогда существовала, раздел мира на два лагеря, а речь шла лишь об улучшении отношений двух сверхдержав – СССР и США – для укрепления общей безопасности. Горбачев же поставил под сомнение саму систему, заявив, что все вообще должно быть иначе. По его мысли, в основе отношений между странами должны лежать общие, общечеловеческие ценности и должна вестись совместная работа над решением глобальных вызовов, которая и будет всех сплачивать, снижая тем самым риски возникновения конфликтов. 

– Есть что поставить Горбачеву в заслугу в этом процессе? 

– Необходимость сбрасывания активов, которые нести дальше было невозможно, я считаю, была абсолютно объективна. Да, вера Горбачева в идеалы Пражской весны не сработала, но его понимание, что не получится бесконечно удерживать другие страны и народы на коротком поводке в условиях тающих ресурсов, было правильным. Другой вопрос, что, если бы у него не было этой веры в возможность трансформации социализма, может быть, этот процесс пошел бы иначе. 

Исторический опыт показывает, что всякий отход от жесткого геополитического реализма в сторону идеологических постулатов – коммунистических, антикоммунистических, гуманистических – выбивает из-под наших ног ту почву, на которой мы умеем стоять. А на другой почве мы стоять не умеем. И в этом смысле Владимир Путин, что бы там о нем ни говорили, внеидеологическая личность. Он мыслит в категориях реальной политики – и в этом контексте весьма успешен. Путин понимает, что, как только Россия пытается вставать на какие-то идеалистические позиции, это заканчивается проигрышем. Во всяком случае до тех пор, пока спарринг-партнером является Запад, поскольку его переиграть на этой почве невозможно. Просто потому, что он сильнее, – и не потому, что коварнее или злее, а потому, что его культура на этом основана. А наша основана, видимо, на чем-то другом… 

Казус объединения 

– Горбачеву ставят в вину то, что он не заблокировал переход Восточной Европы в НАТО и прежде всего не зафиксировал нейтральный статус Германии. Или вообще здесь не о чем говорить, потому что в любом случае все договоренности были бы аннулированы после распада 1991 года?

– Последнее, по-моему, самое главное: они были бы аннулированы. Собственно, они и были аннулированы. Да, формально это никак не было зафиксировано. Почему? Мне кажется, отчасти потому, что, вообще говоря, на тот момент представить себе столь линейное и быстрое развитие событий никто не мог. И точно так же, как на Западе не могли вообразить, что Советский Союз возьмет и исчезнет, так же и мы не могли поверить, что, скажем, Болгария через несколько лет станет членом НАТО. Давайте не будем забывать, что процесс шел достаточно обвально… 

Памятник «отцам объединения» Германии Джорджу Бушу – старшему, Гельмуту Колю и Михаилу Горбачеву (слева направо) в Берлине

Разумеется, можно рассуждать и так: будь процесс геополитического отступления оформлен иначе, более жестко и грамотно, не было бы и распада… Но это фантазии, и никто уже никогда не докажет, правомерны они или нет. При этом, я думаю, говорить надо даже не обо всей Восточной Европе, а в первую очередь об объединении Германии, потому что все решалось именно тогда и там. 

– Можно сказать, это была модель того, что потом произошло и с другими странами бывшего советского блока? 

– Да. Конечно, найдется много факторов, объясняющих, оправдывающих тогдашнее руководство, но тот факт, что объединение не было регламентировано так, как должно было быть регламентировано, – грубейшая промашка. Фундаментальная, которая предопределила все остальное. Кстати, американцы – разумные американцы – много писали о том, что именно на основе казуса объединения Германии была легитимирована модель не создания чего-то нового после холодной войны, а переноса того, что уже было на Западе, на освобождающиеся геополитические пространства. 

Когда Горбачев согласился на вхождение объединенной Германии в НАТО, он согласился с тем, что НАТО как структура – это нормально. Те, кого называли тогда консерваторами, говорили, что нужно добиться какого-то особого статуса: пусть Германия станет единой, но пусть у нее будет какой-то статус, отличающийся от остальных. Однако Горбачев на это не пошел. Тут можно много спекулировать на теме о том, почему он так поступил, но факт остается фактом. Кстати, не исключено, что Горбачев или его соратники вполне серьезно воспринимали аргументы в пользу того, что нельзя Германию оставлять отдельной, поскольку Германия, которая ни от кого не зависит, превращается либо в милитаристскую Пруссию, либо в очередной рейх. 

Этот казус стал примером для остальных. Был подтвержден принцип, согласно которому каждая страна имеет право выбирать, к какому альянсу присоединиться. И дальше США каждый раз говорили: мол, ну а что мы можем сделать? Дескать, нам-то это не надо, но они хотят в НАТО – и имеют право. Вот почему объединение Германии было поворотным пунктом. 

– Был ли у Горбачева шанс для торга и готов ли был Запад в этой ситуации всерьез на равных договариваться? 

– На равных – не знаю: Америка ни с кем не ведет диалог на равных. Но, с моей точки зрения, шанс для торга был. Потому что объединение Германии – это абсолютно судьбоносный момент для европейской истории XX века. Общеизвестно, что американцы были за объединение, но европейские союзники Германии – и Великобритания, и Франция, и Италия – никакого энтузиазма не испытывали. И были удивлены, что Горбачев настолько позитивно к этому отнесся. Советский Союз в лице Михаила Сергеевича был, можно сказать, вдохновителем этого процесса, и западноевропейским лидерам ничего другого не оставалось, как присоединиться к числу сторонников объединения. Мол, ну если уж Советы говорят, что все хорошо с этим объединением, нам что тогда противиться? Хотя премьер-министр Великобритании Маргарет Тэтчер на дух не переносила канцлера ФРГ Гельмута Коля и очень настороженно отнеслась к самой идее объединения. Президент Франции Франсуа Миттеран был недоволен. Премьер Италии Джулио Андреотти и вовсе произнес знаменитую фразу: «Я так люблю Германию, что предпочел бы, чтобы их было две». То есть идея объединения Германии пробудила в Европе страхи, которые Советский Союз помог им преодолеть. И в этом плане, конечно, немцы должны быть по гроб жизни благодарны Горбачеву за то, что он для них сделал. 

Бывший глава Белого дома Джордж Буш – старший и президенты России и США Владимир Путин и Джордж Буш – младший (слева направо) в фамильном поместье Бушей. 2007 год

– Пытались ли Соединенные Штаты в тот период окончательно решить вопрос с советским ядерным оружием? Я имею в виду при Горбачеве и при раннем Ельцине настоять на его ликвидации? Дожать, так сказать? 

– Нет. Насколько я знаю, нет. Решить вопрос по сокращению – это да. Но когда Советский Союз развалился, главной заботой стало то, что, не дай бог, ядерное оружие попадет к кому-нибудь еще. Поэтому, собственно, США оказали большое содействие и, можно утверждать, решающим образом повлияли на Казахстан, Белоруссию, Украину, чтобы они ядерное оружие, находившееся на их территории, вернули России. Идеи о том, чтобы разоружить и лишить Россию ядерного оружия, по-моему, не было. Опять же, оглядываясь назад, легко предположить, что на их месте, наверное, следовало бы этот вопрос поставить, но думаю, что даже самое прозападное руководство России, каким оно было в начале 1990-х, на это бы не пошло. 

 

Был ли конец холодной войны? 

– Горбачеву ставят в заслугу, что он прекратил холодную войну, отодвинув мир от ядерной пропасти. Спустя почти 30 лет мы вернулись если не к самой холодной войне, то к чему-то очень похожему на нее. Не было ли наивным полагать, что ее вообще можно когда-либо прекратить? 

– Вот! Я как раз об этом и хотел сказать: Горбачев ее не прекратил. Не в том смысле, что он хотел прекратить, а не получилось – и она вернулась. Дело не в этом. Перед Горбачевым и не стояла задача прекратить холодную войну. Что касается общеполитического антуража, ну да, тогда казалось, что он кардинально изменил соотношение сил. Но потом оказалось, что это не так. 

Не будем забывать: холодная война была основана на ядерном противостоянии. Если бы не было ядерных потенциалов, конфликт между СССР и Соединенными Штатами, скорее всего, давно вылился бы в полноценную войну с непредсказуемыми результатами. Именно ядерное оружие обеспечило то, что холодная война не перешла в горячую фазу. 

В этом смысле ничего не изменилось: Россия стала наследницей ядерного потенциала СССР, который сохраняется и упрочивается до сих пор. И поэтому наши отношения с США по-прежнему основаны ровно на том же – на наличии предела взаимного давления, так как неограниченная эскалация конфликта чревата взаимным уничтожением. Сколь гипотетической ни была бы реализация этой перспективы, но она есть. Как писал еще в 1945 году в своем знаменитом эссе «Ты и ядерная бомба» Джордж Оруэлл, это и есть новый миропорядок. Когда существует ядерное оружие, те, кто им обладает, те и рулят. Здесь ничего не изменилось. И ядерные державы не могут позволить себе перейти к прямым вооруженным атакам друг на друга. Тот тип миропорядка, который Оруэлл описал как атомный миропорядок, никуда не делся. Пока по крайней мере. 

Ни Горбачев, ни Путин, ни Рональд Рейган, ни Барак Обама, никто другой его не пошатнули. И наверное, можно сказать в этом плане: слава богу, что Горбачев холодную войну не прекратил. Потому что, как только холодная война прекратится, возникнет риск полномасштабной «горячей войны». 

 

Война продолжается 

– Как вы считаете, какие уроки из опыта самой холодной войны и из опыта ее завершения извлекла Россия, а какие уроки извлекли Соединенные Штаты? Или, может быть, не извлекли? 

– Ну, в отношении того, кто что извлек, можно только фантазировать. Мы это увидим в ближайшие, вероятно, лет десять. Это будет понятно, когда у нас и в Америке старый истеблишмент – то поколение, которое так или иначе связано с эпохой холодной войны, – уступит место новому, которое в то время не жило. 

Мы помним подобную «смену вех». Я имею в виду приход поколения Билла Клинтона – людей, которые не воевали и не видели сами Вторую мировую. Мы сразу заметили это, поскольку, как только на Западе образовалась критическая масса таких лидеров, начались войны, гуманитарные интервенции. Потому что эти люди уже не знали, что такое война, перейти этот порог им было легче, чем условному поколению фронтовиков. Когда уйдет поколение, которое помнит холодную войну, тогда мы увидим, кто и какие выводы сделал или что никто не сделал никаких. 

Но если говорить чисто умозрительно, я думаю, вывод, который следовало бы сделать нашей стране, заключается в том, что никакие, даже самые передовые идеи не могут и не должны заслонять то, что являлось и является основой геополитического баланса. Вот как только они начинают смешиваться, возникает эрозия основ, которая ведет к очень серьезным потерям. Ну и, конечно, мы должны помнить, что не бывает ничего одностороннего. Если по каким-то причинам – кризисным, идеалистическим, еще каким-то – отступить от принципа, что все должно быть регламентировано, оговорено и рассчитано на взаимной основе, это неизбежно ведет к поражениям или ощущению поражения, что иногда еще хуже. 

– А если говорить про США? 

– Если смотреть с американской стороны, то вывод, который они должны были сделать: недоработали. 

– Не дожали. 

– Не дожали. Россия в том виде, в котором она есть, не трансформируема под американские или какие-либо еще стандарты. Она все равно возвращается на свою орбиту. Поэтому при любой возможности ее надо каким-то образом лишить тех основ, которые позволяют ей восстанавливаться. Но это, к счастью, не так легко. Однако боюсь, что концептуально вывод был сделан именно такой. 

Тогда было два варианта действий. Один – приложить усилия и попытаться кооптировать Россию в западное сообщество. Тем более что у нас в конце 1980-х – начале 1990-х очень много было людей, которые говорили, что это возможно и даже весьма желательно. И что, если бы Штаты не были такими самоуверенными, это заложило бы основу новых, неконфронтационных отношений. Как мне кажется, на самом деле это было нереально даже тогда. То есть кооптировать Россию в западное ядро можно было бы лишь при кардинальном изменении самого этого ядра. Вряд ли Запад на это пошел бы. 

– Значит, только второй путь – кардинальное изменение самой России, иными словами, полное списание ее со счетов… 

– Совершенно верно. Но списание со счетов возможно, если лишить Россию ее базовых преимуществ. А это значит не просто отобрать у нее ядерное оружие, а еще, извините, оттяпать Сибирь, например. Потому что, как правильно пишет выдающийся британский историк Доминик Ливен, мощь Российской империи – это не Центральная Азия и даже не европейская часть страны, это потенциал Сибири. Там ее основа, и это правда. 

– Это означает, что будут пытаться дожать? 

– Должны попытаться. Как говорится, ничего личного, но в прошлый раз попробовали – не вышло, значит, попробуем повторить… 

– Будем надеяться, что уроки извлечены и из этого ничего не выйдет. 

– Разумеется. А коли так, холодная война продолжается. 

 

Фото: АР/ТАСС, РИА НОВОСТИ, ВЛАДИМИР МУСАЭЛЬЯН/ТАСС, LEGION-MEDIA