Archives

Уроки распада

декабря 24, 2020

«Крупнейшая геополитическая катастрофа ХХ века» подкралась неожиданно. Несмотря на многочисленные и постоянно нарастающие экономические трудности, на беспрецедентную политическую турбулентность предшествующих нескольких лет, мало кто еще в начале года мог предположить, что 1991-й закончится распадом страны. В сознании современников Советский Союз был некоей константой, и, казалось, несмотря ни на что, он будет всегда. Подчеркну: не строй (строй-то как раз уже трещал по швам, и в тот момент никто об этом не сожалел), а страна – Родина, которой присягали и которую считали своей сотни миллионов ее граждан.

В то, что она исчезнет, невозможно было поверить. Скорее всего, даже многие из тех, кто собрался в начале декабря 1991-го в Беловежской Пуще, тоже не очень верили в такой исход. Им казалось, что страна «перезапустится» – то ли под брендом из трех букв (СНГ), то ли еще как-то, но она будет и дальше существовать. Даже несмотря на их геополитические художества. Но этому не суждено было случиться. Оказалось, для того чтобы «цивилизованно разбежаться», нужно не так много – охотничий домик, заснеженный лес, пишущая машинка и дюжина то ли разгневанных, то ли просто разгоряченных спиртным мужчин. Чтобы собрать воедино хотя бы фрагменты целого, всего этого явно недостаточно…

Сама же страна не обратила внимания на произошедшее. Распад именно потому и произошел так тихо, буднично и незаметно, что к тому времени все уже устали от потока дурных новостей и были невосприимчивы к новым неприятностям. Втайне надеясь, что «все это не всерьез» и уж точно ненадолго. Никто – ни народные депутаты, ни сотрудники силовых структур, ни простые обыватели – даже не шелохнулся, узнав, что «Союз ССР как субъект международного права и геополитическая реальность прекращает свое существование».

С тех пор появились целые полки книг, объясняющих неизбежность краха СССР. Одна из самых безапелляционных – «Гибель империи», написанная участником Беловежских соглашений Егором Гайдаром. Его приговор по понятным причинам обжалованию не подлежит: «империя», как он называет Союз, была исторически обречена, она исчерпала себя и в экономическом, и в идеологическом плане. По мнению Гайдара, ее дальнейшее существование грозило гораздо большими проблемами как для всего «прогрессивного человечества», так и для составных частей самого СССР. И поэтому главный постсоветский реформатор, в годы перестройки активно трудившийся в журнале «Коммунист», был солидарен с теми, кто считает: «с точки зрения целей самосохранения и воспроизводства русского народа распад СССР явился самой крупной удачей за последние полвека».

Стал ли распад «удачей» или же все-таки трагедией для расколотого на части народа и разорванной на куски страны – это особый вопрос. Между тем по поводу причин распада СССР есть и другие, отличные от гайдаровского, мнения. Например, американского историка Стивена Коткина, автора книги «Предотвращенный Армагеддон» – одной из наиболее глубоких западных монографий, посвященных этой теме. «Хотя советский социализм явно проиграл соперничество с Западом, он обладал некоей летаргической стабильностью и мог бы продолжать по инерции существовать довольно долго, – пишет Коткин. – Для этого нужно было ограничить свои великодержавные амбиции, узаконить рыночную экономику и таким образом восстановить свою экономическую мощь и сохранить при этом с помощью политических репрессий авторитет центральной власти. Вместо всего этого Советский Союз пустился в романтические искания, пытаясь осуществить мечту о «социализме с человеческим лицом»».

В этом номере мы постарались осмыслить, что и когда пошло не так в истории с распадом СССР. В какой мере крах был предрешен врожденными дефектами самой системы, а в какой – «человеческим фактором», как любил говорить последний лидер Советского Союза? Иными словами – качеством той политической элиты, которая сначала, пустившись «в романтические искания», взялась реформировать страну, потом не смогла или не захотела удержать контроль над ситуацией, а под конец и вовсе занялась удовлетворением своих частных (в данном случае их еще называют «шкурными») интересов. Ответы на эти вопросы чрезвычайно важны, ведь наивно думать, что «распад внезапно закончился в декабре 1991 года». Распад всего лишь приостановился. Он может продолжиться, если мы не будем извлекать уроки из прошлого. Этого допустить нельзя.

Девяносто первый

декабря 24, 2020

«Что пройдет, то будет мило» – вряд ли кто-то лучше Пушкина мог бы сформулировать основной закон человеческой памяти. Однако год 1991-й явно выбивается из этого ряда: для большинства бывших граждан СССР он навсегда останется годом всеобщей депрессии и тотального распада

Последний год советской истории ознаменовался не только бессилием власти, экономическим кризисом и явными признаками распад союзного государства, но и самыми тревожными предчувствиями в обществе – небывалыми для мирного времени. Ломалось самосознание советского человека, а от недавних перестроечных надежд на лучшее будущее не осталось и следа.

Сумерки президента 

Советский лидер Михаил Горбачев вступал в 1991 год в статусе лауреата Нобелевской премии мира. Но в новогоднем телевизионном обращении он выглядел грустно, если не сказать – уныло. Складывалось впечатление, что президент СССР вообще разучился улыбаться, делая исключение только для загранкомандировок. Даже фотографы полюбили тогда элегические композиции на тему «Одиночество Горбачева». В каждом его выступлении ощущалась обида на собственный народ, недооценивший лидера, вызывающего восхищение во всем мире.

Он все реже говорил о перестройке и гласности, а тем более – об ускорении или хозрасчете. Любимые темы красноречивого Горбачева исчезали сами собой, превратившись в анахронизм. Он пытался выстроить новую стратегию. Сначала решился немного затянуть гайки, потеснив оппозицию; потом, оказавшись перед угрозой сепаратизма, пробовал сшивать там, где рвется, но хозяином положения уже не был.

В результате наметился серьезный разлад между Горбачевым и сторонниками «демократических реформ». Позицию влиятельной «ДемРоссии» – политической организации, выступавшей за решительные преобразования, – в начале 1991-го со свойственным ему радикализмом разъяснил один из лидеров движения историк Юрий Афанасьев: «Мировому общественному мнению, серьезно пораженному «горбиманией», возможно, кажется невероятным, что под маской либерализатора и гуманизатора «реального социализма» прятался до сих пор заурядный неокоммунистический диктатор».

В программной статье Афанасьев стращал своих сторонников: «Хаос в народном хозяйстве достиг того предела, когда дальнейшие игры в перестройку стали невозможны. Чтобы общество сохранилось как общество, необходимо либо пойти на коренную экономическую реформу и вводить механизмы свободных рыночных отношений, которые действуют в современных цивилизованных странах, либо восстановить (в «осовремененном» теперь уже виде) систему командных рычагов разверсточного централизованного планового хозяйства, основанного на внеэкономическом принуждении производителей товаров и услуг. Горбачев делает свой выбор в пользу «социалистических ценностей»». Это «ДемРоссию» не устраивало. На митингах разгоряченная многотысячная толпа скандировала: «Фашист Горбачев!», даже не осознавая всю абсурдность этой формулировки.

Президент Советского Союза, остававшийся генеральным секретарем ЦК КПСС, не мог найти опоры и среди «охранителей СССР». Их манифестом стало опубликованное в июле 1991-го «Слово к народу», в котором результаты политики Горбачева оценивались в духе патетического проклятия: «…Лукавые и велеречивые властители, умные и хитрые отступники, жадные и богатые стяжатели… глумясь над нашими верованиями, пользуясь нашей наивностью, захватили власть». Это воззвание подписали генералы Валентин Варенников и Борис Громов, писатели Юрий Бондарев и Валентин Распутин. Последний, кстати, входил в Президентский совет при Горбачеве, но «корпоративная дисциплина» тогда была не в чести.

Еще совсем недавно перестройка вызывала восторги интеллигенции. Общим местом было рассуждение: «Мы живем в интересное время… Куй железо, пока Горбачев». Росли тиражи газет и литературных журналов, в которых в первую очередь привлекали внимание статьи экономистов и социологов, обещавших «пышные пироги» при конвергенции социализма с капитализмом. 1991 год обрушил эти иллюзии. Впервые с 1986-го тиражи «перестроечной» прессы поползли вниз. С одной стороны, из-за подорожания изданий, с другой – потому, что пересуды «властителей дум» многим набили оскомину. В 1991-м уже не принято было говорить про «свежий ветер перемен». В ход пошли другие определения – «В наше трудное время…», а учитывая появление горячих точек – даже «В наши трагические дни…». Популярной стала и китайская мудрость: «Не дай бог жить в эпоху перемен».

Шла подготовка нового Союзного договора, который должен был положить конец распаду страны. Горбачев вел переговоры с главами республик в Ново-Огареве. Переговорщики держались независимо и лукаво. Было очевидно: власть президента СССР всерьез пошатнулась. И даже результаты референдума 17 марта, на котором почти 78% пришедших к урнам отдали голоса за сохранение Союза, не производили сильного впечатления. «Референдум прошел. И плебисцит с ним», – ёрнически объявляла газета «Коммерсантъ», орган нарождавшегося в России капитализма, в то время в большей степени имитационного. Ситуация оставалась патовой.

Пропущенные удары 

Впервые в советской истории традиционная первомайская демонстрация в Москве превратилась в шествие протеста. Демонстранты, останавливаясь у Мавзолея, скандировали: «Горбачева в отставку!», «Свободу Литве!», «Позор!» – и гордо проносили соответствующие транспаранты. Михаил Сергеевич, строго сжав губы, повернулся и быстро ушел с трибуны, а затем и с площади. Его примеру последовали соратники.

В начале лета Горбачев пропустил еще несколько ударов от политических противников, решающим из которых стало избрание Бориса Ельцина президентом РСФСР на первых в истории нашей страны всенародных альтернативных выборах такого ранга. Сам Горбачев стал президентом СССР «всего лишь» в результате голосования на Съезде народных депутатов. На этом фоне мандат Ельцина выглядел серьезнее, хотя и ограничивался пределами Российской Федерации.

Ледяным душем для нобелевского лауреата стало участие в июльской встрече «Большой семерки» в Лондоне. Горбачев пространно говорил о необходимости финансовой помощи для продолжения реформ в Советском Союзе, но его тирады почему-то не впечатляли высокое собрание. Даже дружественно настроенный по отношению к президенту СССР премьер Италии Джулио Андреотти постарался дистанцироваться от советских проблем: «Не знаю, добьется ли успеха Горбачев, но никто не имеет права полагать в случае его неудачи, что это произошло оттого, что мы ему не помогли». Еще недавно в этой среде Горбачева встречали овациями, а разговаривали с ним исключительно при помощи комплиментов. Но на заседании G7 он просил поддержки, чуть ли не стоял с протянутой рукой, и все безрезультатно. Это был удар ниже пояса: без финансовой помощи ведущих экономик мира советское руководство с трудом представляло, как можно стабилизировать падающую экономику страны.

Митинги 1991 года проходили под лозунгами, направленными против КПСС

Не обошлось и без фактора Ельцина. Нет, западные лидеры еще не списывали Горбачева в архив, понимая, что именно он остается лидером ядерной державы. Однако не упускали из виду, что у него появился не только сильный, но и легитимный соперник – всенародно избранный президент России. И не спешили снова раскрывать объятья «архитектору перестройки». Президент США Джордж Буш – старший сказал тогда своему советнику по национальной безопасности генералу Бренту Скоукрофту о Горбачеве: «Этот парень всегда так хорошо продавал свой товар, но, по-моему, на этот раз он был не в ударе». И в Советском Союзе от этой встречи G7 осталось ощущение, как в сказке Редьярда Киплинга: «Акела промахнулся!» Журналисты иронизировали, что президенту СССР на саммите «Семерки» предоставили восьмой «приставной» стул. А популярный сатирик Александр Иванов, яростный сторонник Ельцина, язвил:

Рукоплещут и дон, и сэр 

Президенту СССР. 

Ну а он, президент, чего? 

Да выходит, что – ничего. 

Год Ельцина 

А что же его главный соперник? Программа, с которой выступил Ельцин в июне 1991 года, была одновременно и популистской, и идеалистической. Он обещал всем и все, легко переходя от лозунгов о «возрождении предпринимательства» к тирадам о «всемерном стимулировании науки». Ключевое понятие той ельцинской кампании – «свобода». О «рыночной экономике» он накануне выборов старался не вспоминать, понимая, что это слишком противоречивая материя. Но настоящего триумфа Ельцин добился через два месяца после своей победы на президентских выборах.

Утром 19 августа советский народ проснулся «в другой стране». Теледикторы дрожащими голосами объясняли, что Горбачев, отдыхавший в то время в Форосе, по состоянию здоровья не может исполнять обязанности президента СССР и власть в стране переходит к Госкомитету по чрезвычайному положению (ГКЧП), в который вошли вице-президент Геннадий Янаев, председатель КГБ Владимир Крючков и другие крупнейшие руководители силовых и индустриальных ведомств. В обращении к народу члены ГКЧП, избегая критики Горбачева, констатировали, что политика перестройки зашла в тупик, к власти рвутся экстремисты и нужно спасать Советский Союз, укрепляя трудовую дисциплину и порядок. Свои слова они подтверждали силовыми мерами: в Москву были введены танки, объявлен комендантский час. Все это напоминало военный переворот в латиноамериканском стиле.

Ельцину в те дни удалось превратить Белый дом – резиденцию Верховного Совета РСФСР – в центр противостояния ГКЧП. Он объявил действия комитета незаконными, эффектно выступил с танка, окрестил Янаева и Ко «путчистами». Вокруг Белого дома строились баррикады. Тысячи людей – в основном молодежь – вышли на улицы «защищать демократию». «Воевать с собственным народом» ГКЧП не решился и уже 21 августа фактически признал свое поражение. Президент СССР вернулся в Москву, но тогда меньше всего он напоминал главу государства. На фоне растерянного Горбачева Ельцин выглядел настоящим «царем горы». Его акции резко повысились и среди «демократов», и в глазах сторонников «сильной руки». К концу лета стало окончательно ясно: 1991-й – это год Ельцина…

Альтернативой стремительно терявшему популярность Горбачеву стал Борис Ельцин

Всенародная депрессия 

Уже по весне 1991 года, с первыми теплыми днями, дачники обнаружили, что в пригородных поездах не осталось ни одного целого мягкого сиденья. Это была одна из примет безвластия. Миллионы людей кожей чувствовали агонию страны. Самым апокалиптическим слухам доверяли, потому что они нередко сбывались. Казалось, вот-вот и остановятся автобусы и трамваи, самолеты не взлетят, метрополитены зарастут мхом… Настроение времени, быть может, точнее всего выразилось в песне Юрия Шевчука, которая часто звучала в те дни:

В последнюю осень ни строчки, ни вздоха, 

Последние песни осыпались летом. 

Прощальным костром догорает эпоха, 

И мы наблюдаем за тенью и светом. 

На телевидении господствовал мотив: «Хлеба осталось на три дня». И – трагический взгляд в камеру. Вместо вальяжных дикторов и уверенных в себе политических обозревателей пришли журналисты, которых можно было бы приписать к актерскому амплуа «неврастеников». В народе придумали, пожалуй, самое меткое определение того времени – «бардак». Лучше не скажешь. За несколько месяцев 1991-го миллионы людей потеряли самоощущение «великой страны», которое, несмотря ни на что, все-таки оставалось в предыдущие годы.

В газетах прямо писали о «грядущей экономической катастрофе и угрозе голода». Неудивительно, что в 1991–1992 годах из России эмигрировало около 14 млн человек. Профессором Бостонского университета осенью 1991-го стал даже Виталий Коротич – легендарный главный редактор «Огонька», по существу, самый влиятельный журналист горбачевского времени. И ему, перестроечному запевале, оказалось неуютно в стране, находившейся на грани распада. Это выглядело как побег: знаменитый сторонник преобразований поспешил удалиться, когда на смену словам пришли дела и настоящие перемены. Неминуемо возникало грубоватое выражение «Крысы бегут с корабля» – как лишний довод в пользу того, что наш корабль все-таки тонет.

Советский народ никогда не считался избалованным. Но небывалое повышение цен, обнищание, обострение дефицита и рост преступности в мирное время вызвали серьезную депрессию в обществе. Призывы «перетерпеть» звучали неубедительно. Было ясно, что падение уровня жизни связано с безвластием, с полной утратой бюджетной дисциплины. С тем, что в условиях анархии едва ли не каждый местный руководитель, едва ли не каждый директор греб под себя.

В магазинах – и в Москве, и в других крупных городах СССР – еще в начале 1991 года открылись коммерческие отделы, где можно было по высоким ценам приобрести «дефицит»: красную икру, сырокопченую колбасу, печень трески, шоколадные конфеты. Отныне джинсы (в том числе американские), модные куртки и батники, а также магнитофоны «капстрановского» производства появились в открытой продаже, а не только у спекулянтов. Казалось бы, сбылись мечты советского обывателя. Кстати, очередей в эти отделы не было: народ часами стоял за продуктами «по госцене». Но к осени и эти «волшебные» отделы опустели.

Голые прилавки и унылые очереди за самым элементарным товаром стали наиболее точным отражением социальной депрессии. Талоны на продовольствие повсюду, включая Москву, палаточные городки возле Кремля, забастовки – все это создавало столь мрачную атмосферу, что даже новость о «беловежском сговоре» Ельцина, президента Украины Леонида Кравчука и председателя Верховного Совета Республики Беларусь Станислава Шушкевича не стала сенсацией. Многие поверили, что провозглашенное ими Содружество Независимых Государств окажется жизнеспособным, и упразднение огромной страны сочли давно назревшим актом. Новый, 1992-й мало кому внушал оптимизм.

Фото: АНАТОЛИЙ МОРКОВКИН/ТАСС, АР/ТАСС, АЛЕКСАНДР СЕНЦОВА, ДМИТРИЙ СОКОЛОВ/ ТАСС

 

Павловская реформа

декабря 24, 2020

Одним из самых резонансных событий января 1991 года стала денежная реформа, инициированная новым главой советского правительства Валентином Павловым

Кабинет министров 53-летний Павлов возглавил 14 января 1991 года. До этого правительство называлось Советом министров СССР, а сам Павлов занимал пост министра финансов и неоднократно утверждал, что никакого обмена дензнаков не планируется. Еще 10 января на заседании Верховного Совета СССР он заявил о том, что «изолированное проведение денежной реформы без решения других задач ни к чему не приведет».

Однако уже 22 января президент СССР Михаил Горбачев подписал указ об изъятии из обращения купюр достоинством 50 и 100 рублей образца 1961 года и замене их новыми – почти точно такими же. При этом обменивать их требовалось в рекордно сжатые сроки – с 23 по 25 января – и в количестве, ограниченном тысячей рублей на человека. Возможность обмена бóльших сумм до конца марта рассматривалась специальными комиссиями, которым следовало объяснять (с кучей справок), откуда взялись у вас такие деньги. Со счетов в Сбербанке, в свою очередь, можно было снять не более 500 рублей, а чтобы граждане, имевшие счета в разных отделениях банка, не смогли превысить лимит, в их паспортах делались отметки о снятых суммах.

Газета «Коммерсантъ» писала: «По неожиданности и темпу проведения реформа больше напоминает если не хорошо продуманный грабеж, то по крайней мере боевую операцию, где в роли противника выступает население страны». О подписании указа сообщили в теленовостях в 21 час, когда практически все отделения Сбербанка и магазины уже закрылись. Те, у кого на руках было больше заветной тысячи, в панике устремились на вокзалы, в кассы метро и к таксистам, еще не знавшим о реформе, – там можно было разменять ставшие вдруг помехой крупные купюры. Некоторые успели отправить деньги переводом родным, чтобы те получили их уже в новых банкнотах. Другие поспешили купить билеты на самолет или поезд, которые потом сдавали обратно.

На следующий день у сберегательных касс выстроились огромные очереди. Те, кому так и не удалось обменять злополучные купюры, шли в магазины и сметали с прилавков то немногое, что еще оставалось в свободной продаже (напомним, что немалая часть товаров в то время продавалась только по талонам). И все равно у многих, в первую очередь пенсионеров, сгорели накопления, которые собирались долгие годы. Правда, 25 января Павлов разрешил продлить для пенсионеров срок обмена на два дня, но это помогло далеко не всем. Пострадали и работники госпредприятий, которым только что выдали зарплату – как назло, теми самыми пятидесяти- и сторублевками. На три дня экономика страны замерла – все стояли в очередях. Кое-где трудящимся пошли навстречу, и деньги меняли на почте или прямо на предприятиях. Ходили слухи о больших взятках, которые давали за обмен «лишних» купюр. Как и о том, что на Кавказе «теневые миллионеры», не сумевшие обменять свои накопления, эффектно сжигали их на пороге отделений Сбербанка.

Между тем именно против этих дельцов теневой экономики, по официальной версии, и была направлена павловская реформа. А также против фальшивомонетчиков в СССР и за границей, которые будто бы массово подделывали пятидесяти- и сторублевки. Об этом говорилось в секретной записке, которую Павлов еще летом 1990 года направил Горбачеву и своему предшественнику на посту главы правительства Николаю Рыжкову. На самом деле главной целью было изъятие из оборота избыточной денежной массы, которую горбачевская власть закачала в экономику для выполнения несбыточных обещаний. Количество находившихся в обращении денег, которое по плану должно было составлять около 55 млрд рублей, в действительности выросло до 133 млрд. Реформа должна была уменьшить последнюю цифру почти на 80 млрд, но уменьшила, по разным оценкам, то ли на 8 млрд, то ли на 14 (при этом сама реформа, включая печатание новых купюр, обошлась казне в 5 млрд). Не получилось и наказать теневых дельцов: предупрежденные кем-то заранее, они вложили «лишние» деньги в банки или без всяких очередей поменяли старые купюры на новые…

  

  

Купюры старого (верхний ряд) и нового образца. Основное отличие – в появлении радужной каймы вдоль кромки банкнот и цифры 1991 над розеткой с номиналом купюры

Как позже утверждал Павлов, обмен денег был только первым шагом в задуманной им программе преобразований – за ним должна была последовать пошаговая либерализация цен. Так это или нет, никто уже не скажет. А тогда ни премьер-министр, ни другие представители власти не смогли внятно объяснить населению цель реформы, которая оказалась не «шоковой терапией» (наподобие той, что проводилась тогда в бывших соцстранах), а шоком без терапии. Состояние экономики продолжало ухудшаться, уровень жизни населения падал, но «шоковые» реформы все равно не прекратились. 2 апреля тот же кабинет Павлова так же внезапно вместо либерализации цен на рыночной основе директивно повысил их в два-три раза. В результате проезд в метро, например, стал стоить 15 копеек вместо пяти, притом что зарплаты остались на прежнем уровне. Впрочем, владельцам замороженных вкладов решили выплатить компенсацию, но не сразу, а в течение трех лет (однако уже через год эти деньги превратились в бесполезные бумажки).

В результате всех этих «нововведений» национальный доход в 1991-м уменьшился на 20% по сравнению с предыдущим годом, а дефицит госбюджета увеличился до 20–30% от уровня ВВП. Розничный товарооборот в январе-сентябре 1991 года сократился на 12% по сравнению с соответствующим периодом 1990-го. В целом за 1991 год, по оценкам экспертов того же «Коммерсанта», цены выросли в 7,8 раза – в основном не из-за рыночных факторов, а из-за ошибок власти, подобных павловской реформе. В итоге население окончательно разуверилось в горбачевском руководстве и его способности навести в стране порядок. С этим был связан резкий рост популярности националистических движений на окраинах СССР и «демократической» оппозиции в центре.

Фото: РИА Новости

11

Хроника последнего года

декабря 24, 2020

13 января 

Отряд спецназа штурмовал телецентр в Вильнюсе 

Военная операция была направлена на «восстановление конституционного порядка в Литовской ССР», новое руководство которой при поддержке «уличных сепаратистов» отказывалось подчиняться Москве. Спецподразделение «Альфа» прибыло к телецентру в Вильнюсе, вокруг которого собрались сторонники независимости Литвы. Во время штурма погибло 14 человек. Президент СССР Михаил Горбачев и министр обороны Дмитрий Язов заявили о своей непричастности к действиям военных. Союзный центр в очередной раз продемонстрировал неспособность к жесткому подавлению сепаратизма.

19 февраля 

Председатель Верховного Совета РСФСР Борис Ельцин призвал к отставке Горбачева 

«Я отмежевываюсь от позиции и политики президента, выступаю за его немедленную отставку, передачу власти коллективному органу – Совету Федерации. Я верю в Россию. Я свой выбор сделал. Я с этой дороги не сверну», – заявил Ельцин в телеинтервью. Его слова придали решительности «демократической» оппозиции. 10 марта около 300 тыс. человек собрались на Манежной площади в Москве, выступая в поддержку государственного суверенитета России и прибалтийских республик, а также требуя отставки Горбачева. Это был самый массовый оппозиционный митинг перестроечного времени.

17 марта 

Состоялся Всесоюзный референдум о сохранении СССР 

В голосовании приняло участие 79,5% граждан СССР, при этом шесть республик (Армения, Грузия, Латвия, Литва, Молдавия и Эстония) объявили референдуму бойкот. Вопрос был сформулирован так: «Считаете ли Вы необходимым сохранение Союза Советских Социалистических Республик как обновленной федерации равноправных суверенных республик, в которой будут в полной мере гарантироваться права и свободы человека любой национальности?» 76,43% пришедших на участки ответили на него утвердительно. В окружении Горбачева этот результат трактовали как победу. Однако это оказалось не так: спустя девять месяцев СССР перестал существовать.

2 апреля 

Стартовала реформа розничных цен 

С этого дня в СССР в два-три раза были повышены государственные цены на потребительские товары и услуги, за исключением медикаментов, некоторых детских товаров, кофе, изделий из синтетических материалов, разных видов топлива, электроэнергии и водки. Рост цен не привел к наполнению прилавков, зато окончательно подорвал доверие к правительству.

23 апреля 

В Ново-Огареве парафирован новый Союзный договор 

По итогам встречи в подмосковной правительственной резиденции президент СССР Михаил Горбачев и лидеры девяти союзных республик (за исключением Армении, Грузии, Латвии, Литвы, Молдавии и Эстонии) сделали совместное заявление, давшее толчок разработке нового Союзного договора. Он призван был заменить Договор о создании СССР от 30 декабря 1922 года и многим тогда казался «спасительным сценарием» для союзного государства.

12 июня 

На первых в истории России всенародных выборах главы государства Борис Ельцин избран президентом РСФСР 

Всего в выборах участвовали шесть кандидатов. Ельцин, выдвинутый движением «ДемРоссия», получил 57,3% голосов. Занявший второе место бывший председатель Совета министров СССР Николай Рыжков набрал 16,85%. Третье место неожиданно осталось за малоизвестным в то время Владимиром Жириновским (7,81%). Став президентом государствообразующей республики, Ельцин еще больше усилил давление на союзный центр.

1 июля 

В Праге официально расторгнут Варшавский договор 

Договор о дружбе, сотрудничестве и взаимной помощи, заключенный в 1955 году в Варшаве, на протяжении 35 лет был юридической основой просоветского военно-политического блока – Организации Варшавского договора (ОВД). После серии «бархатных революций» 1989–1990 годов этот союз фактически распался. Собравшись в Праге, представители стран – участниц ОВД подписали протокол о полном прекращении действия договора. Восточная Европа резко стала сближаться с Западом, а СССР в одночасье остался без союзников.

31 июля 

Подписан Договор о сокращении стратегических наступательных вооружений (СНВ-1) между СССР и США 

Две державы обязывались в течение семи лет сократить свои ядерные арсеналы, чтобы у каждой из сторон осталось не более 6000 боеголовок. Договор был подписан во время визита в Москву президента США Джорджа Буша – старшего. Это был последний разоруженческий договор с Вашингтоном в истории Советского Союза и последний визит американского президента по приглашению руководства СССР. Впрочем, сам договор действовал до 2009 года: Россия выполняла его уже в качестве правопреемника СССР.

19–21 августа 

Попытка захвата власти в СССР Государственным комитетом по чрезвычайному положению 

По словам самих членов ГКЧП, целью этой акции, проведенной во время отпуска Горбачева, было сохранение Союза. Однако ее провал дал мощный импульс центробежным тенденциям и значительно укрепил позиции президента РСФСР Бориса Ельцина, взявшего курс на полный демонтаж союзной системы управления и ликвидацию КПСС. Вернувшийся из Фороса Горбачев поддержал действия Ельцина по борьбе с ГКЧП, однако оказался в политической изоляции, из которой так и не смог выбраться.

24 августа 

Михаил Горбачев объявил о сложении с себя обязанностей генерального секретаря ЦК КПСС и роспуске ЦК 

В своем заявлении президент СССР, ссылаясь на события 19–21 августа, утверждал: «ЦК не сумел занять решительную позицию осуждения и противодействия, не поднял коммунистов на борьбу против попрания конституционной законности. В этой обстановке ЦК КПСС должен принять трудное, но честное решение о самороспуске». После этого начался стихийный захват представителями российской власти принадлежавших КПСС зданий, а сама партия, созданная Владимиром Лениным и более 70 лет являвшаяся становым хребтом Советского Союза, доживала последние дни.

6 сентября 

Начал работу Государственный совет СССР – новый высший орган власти Союза 

Госсовет СССР в составе президента Советского Союза и глав 12 союзных республик был создан как орган власти «в переходный период». На первом же его заседании, которое прошло под председательством Горбачева, было принято решение признать независимость Латвии, Литвы и Эстонии. Де-факто новый высший орган союзной власти легитимировал начало распада СССР.

28 октября 

Борис Ельцин получил чрезвычайные полномочия для проведения радикальных рыночных реформ 

«Период движения мелкими шагами завершен. Поле для реформ разминировано», – заявил Ельцин, выступая на Пятом съезде народных депутатов РСФСР. Он обнародовал программу будущих экономических преобразований и вскоре стал председателем правительства России. Для проведения радикальных рыночных реформ съезд наделил его чрезвычайными полномочиями. Делалось это уже без оглядки на союзную власть, так и не решившуюся на экономические преобразования и абсолютно деморализованную после событий августа 1991-го.

6 ноября 

Борис Ельцин запретил деятельность компартии на территории России 

Организационные структуры КПСС и КП РСФСР указом Ельцина предписывалось распустить, а партийное имущество подлежало национализации. И хотя в 1992 году Конституционный суд РФ признал незаконным ряд положений этого указа и разрешил деятельность первичных партийных организаций, это была уже другая страна и другая компартия.

1 декабря 

По итогам всеукраинского референдума провозглашена независимость Украины 

Акт провозглашения независимости Украины был принят Верховным Советом УССР еще 24 августа, а 1 декабря на республиканском референдуме в поддержку акта высказалось 90,32% принявших участие в голосовании. В этот же день на первых выборах президента Украины главой государства был избран бывший секретарь ЦК КПУ и действующий председатель Верховного Совета УССР Леонид Кравчук. Уже через неделю он окажется одним из трех подписантов Беловежских соглашений, поставивших точку в истории Союза.

8 декабря 

Лидеры России, Украины и Белоруссии подписали Соглашение о создании Содружества Независимых Государств 

Смысл документа, подписанного на правительственной даче «Вискули» в национальном парке «Беловежская Пуща», был вовсе не в создании СНГ, а в ликвидации союзного государства. Борис Ельцин, Леонид Кравчук и Станислав Шушкевич в качестве руководителей государств – учредителей СССР констатировали, что «Союз ССР как субъект международного права и геополитическая реальность прекращает свое существование». Именно так было прописано в преамбуле соглашения. Первым, кого Ельцин проинформировал о принятом решении, стал президент США. Горбачев назвал произошедшее «позорищем», но помешать реализации Беловежских соглашений уже не мог.

25 декабря 

Михаил Горбачев объявил о своем уходе с поста президента СССР 

В 19 часов в прямом эфире Центрального телевидения Горбачев заявил, что в силу сложившейся ситуации он прекращает свою деятельность на посту президента СССР. Над башней здания Сената в Кремле был спущен красный государственный флаг Советского Союза и поднят российский триколор. История СССР завершилась распадом по крупицам собираемой на протяжении многих столетий государственной территории исторической России.

Фото: ANDRE DURAND, ЮРИЙ ЛИЗУНОВ И АЛЕКСАНДР ЧУМИЧЕВ/ТАСС, РИА Новости, ПАВЕЛ МАКСИМОВ/ТАСС, ЮРИЙ ЛИЗУНОВ/ТАСС, ЮРИЙ ЛИЗУНОВ, АЛЕКСАНДР ЧУМИЧЕВ/ТАСС, ВАЛЕРИЙ ХРИСТОФОРОВ/ТАСС, ВЛАДИМИР РЕПИК/ТАСС

Можно ли было сохранить СССР?

декабря 24, 2020

Советский Союз, в отличие от многих империй, был развален не «снизу», а «сверху» – его погубили разброд и шатания внутри правящего класса

Советское государство (вначале РСФСР, затем СССР) основали как базу для мировой революции и полигон коммунистической утопии. Как «антигосударство» – относительно прочих государств.

Коммунизм, наверное, удалось бы построить только в том случае, если ради этого объединились бы все развитые страны или по крайней мере значительная их часть. Однако, к счастью, мировая революция не случилась ни в 1918 году, ни позднее. А в отдельно взятом социалистическом государстве (тем более унаследовавшем от Российской империи очень непростую специфику, которая была задана многими непреодолимыми условиями, включая географические и климатические) могло получиться лишь нечто весьма далекое от коммунизма. И это стало ясно еще в 1920-х годах.

Соответственно, «антигосударству» пришлось постепенно меняться и становиться более или менее традиционной державой. Этот процесс олицетворял Иосиф Сталин, который, называя вещи своими именами, довольно успешно предавал революцию и выхолащивал коммунистическую идею. Но, естественно, он не мог полностью отказаться от них, поскольку искренне считал себя большевиком и его легитимность основывалась на преемственности «делу Ленина». Новое поколение советских руководителей, выращенное Сталиным и не отягощенное революционным прошлым, в этом плане получило возможность действовать свободнее.

Упущенный шанс 

Эволюцию часто представляют как некий сугубо плавный путь. На самом же деле, особенно когда мы говорим о социально-экономическом строе и политической системе, эволюция немыслима без скачков, причем рукотворных. В 1970-х было необходимо провести масштабную ревизию советского проекта, в том числе раз и навсегда отбросить марксистско-ленинскую догматику с ее примитивным прогрессизмом, и реформировать социалистическое плановое хозяйство. Тем более что, с одной стороны, СССР к тому времени следом за капиталистическими странами взялся строить «общество потребления», а с другой – на Союз пролился дождь нефтедолларов, что позволяло компенсировать многие издержки.

Еще в конце 1960-х в идеологический оборот запустили концепцию «развитого социалистического общества», фактически перечеркнувшую провозглашенный Никитой Хрущевым план ускоренного построения коммунизма к 1980 году. Однако в общем и целом ревизия не состоялась. Даже вполне «невинные» косыгинские реформы были свернуты.

Невозможно не сокрушаться по этому поводу. Но нужно также учитывать, что «коллективный Брежнев» и те советские поколения, которые он представлял, приобрели устойчивую аллергию на любой радикализм и считали стабильность и покой самоценными явлениями. Стоит, пожалуй, понять людей, переживших в молодости и коллективизацию, и Большой террор, прошедших горнило мировой войны, намучившихся от безумных шараханий Хрущева. Свою деструктивную роль сыграла, конечно, и попытка антисоциалистического переворота в Чехословакии.

Таким образом, исторический шанс эффективно реформировать СССР и тем самым обеспечить ему будущее был упущен потому, что его просто не могли не упустить. Так уж сложилось. Реформами занялись в гораздо менее благоприятной обстановке системного кризиса, начавшегося в конце 1980-х, когда надежд на благополучный исход было, прямо скажем, немного.

Воспитание могильщиков 

Общим местом с 1990-х годов стали ссылки на право союзных республик на сецессию, то есть отделение. Дескать, СССР погубила соответствующая конституционная норма, десятилетиями благополучно спавшая, но «разбуженная» и стремительно реализованная. Не буду отрицать, что предоставление союзным республикам права на сецессию было той самой ошибкой, которая хуже преступления. Однако, как хорошо известно, территории могут откалываться, а государства распадаться, даже если в конституционных актах нет никаких подобных упоминаний.

«Коллективный Брежнев» имел устойчивую аллергию на любой радикализм и считал стабильность и покой самоценными явлениями

Правильнее критиковать Владимира Ленина и большевиков за то, что они с самого начала принялись строить Советское государство на национально-федеративных началах, за создание многочисленных автономий и республик, да еще в весьма произвольных границах. Еще правильнее пенять коммунистам на культурную и политическую коренизацию (то есть дерусификацию), хоть и свернутую в 1930-х годах, но все же давшую многочисленные ядовитые плоды.

За несколько десятилетий советская власть вырастила в большинстве союзных республик и автономий элиты титульных этносов (и культурные, и управленческие). К концу 1980-х эти элиты оказались вполне готовы к собственной обособленной государственности – или, как вариант, им легко было внушить, что они к ней готовы. При ослаблении центральной власти следовало ждать повсеместного «национального пробуждения», причем не как девиации советского федерализма и ленинской национальной политики, а как их кульминации. Я не готов утверждать, что Советское государство непременно пережило бы кризис, будь оно изначально устроено унитарно и проводи его руководство последовательный русификаторский курс. Но совершенно очевидно, что федеративное устройство и ставка на «дружбу народов» сделали государственную конструкцию очень хрупкой. А воспитанные советским центром региональные элиты стали ее могильщиками.

Приниженная Россия 

РСФСР внутри Советского Союза имела уникальное положение. Уникальность состояла не в том, что Россия была несущим «суперсубъектом» Союза, без которого не мыслилось само его существование. Уникальным был заведомо приниженный статус этого «суперсубъекта». Все союзные республики имели свои компартии и, следовательно, центральные комитеты (высшие органы партийно-государственной власти) и первых секретарей ЦК (глав республик). Все, кроме РСФСР.

Причина известна. Считалось, что если у России появится собственное партийное руководство, то оно рано или поздно бросит вызов союзным вождям, что, учитывая потенциал и роль республики, поставит под угрозу единство КПСС и государства. Между тем можно было сформировать российскую компартию и при этом избежать подобных проблем. Для этого всего-навсего следовало установить правило, что должности генерального (первого) секретаря ЦК КПСС и первого секретаря ЦК КП РСФСР совмещаются. (Любые аналогии хромают, но тем не менее: королевство Пруссия было «суперсубъектом» в федеративной Германской империи, а прусский король – германским кайзером; пост президента Объединенных Арабских Эмиратов конституционно закреплен за эмиром «несущего» Абу-Даби.)

Плохо то, что РСФСР была «менее равным» субъектом Союза. Но еще хуже то, что Михаил Горбачев, взявшись реформировать советскую политическую систему, не пошел по пути усиления России хотя бы ради укрепления собственных позиций. Что мешало ему еще где-нибудь в 1988-м учредить КП РСФСР и возглавить ее?

Напомню, что с 1989 года первыми лицами на всех уровнях власти вместо партийных секретарей официально становились председатели Советов. При этом предусматривалось обязательное совмещение председательских и секретарских постов. Горбачев, оставаясь генеральным секретарем ЦК КПСС, избрался председателем Верховного Совета СССР, а председателями республиканских Верховных Советов избирались тамошние первые секретари. В России первого секретаря, как уже говорилось, не было. Это сделало пост председателя Верховного Совета РСФСР потенциальным призом для уже сформировавшейся к тому времени «демократической» оппозиции. Более того, Горбачев облегчил ей задачу, фактически пустив на самотек выборы народных депутатов РСФСР и не подготовив сколько-нибудь убедительного кандидата в председатели.

Итог мы знаем. В нардепы избралось много оппозиционеров. Они перехватили инициативу на Первом российском съезде, открывшемся в мае 1990 года. Коммунистическое большинство оказалось деморализовано и расколото. И председателем Верховного Совета (а значит, главой РСФСР) избрали Бориса Ельцина, к тому моменту уже ставшего лидером оппозиции. Так на новом витке и в новых реалиях воплотился старый кошмар – противостояние российского и союзного руководства.

Компартию РСФСР в июне 1990-го все же учредили. Но к этому времени она уже не могла сыграть никакой конструктивной роли.

Роль личности 

Многие серьезные историки призывают не преувеличивать роль личности. По их мнению, все процессы объективны и отдельные деятели, сколь бы великими они ни были, выступают не более чем проводниками, способными лишь привнести какую-то толику индивидуальности. Не готов спорить с этим, но все же уверен, что, окажись в 1985 году во главе КПСС и СССР не Горбачев, а кто-то другой, история пошла бы совсем иначе.

С 1990-х Горбачев настойчиво утверждает: им с самого начала была задумана и последовательно реализована «дьявольски сложная политическая операция», имевшая целью ликвидацию «диктатуры» КПСС и установление демократии. Реализуя свой тайный план, он манипулировал консервативными коллегами по ЦК и Политбюро, усыплял их бдительность «тактическими маневрами» и параллельно организовывал «мощное давление на партийно-государственную бюрократию со стороны большинства общества, решительно настроенного на радикальные перемены».

В годы перестройки Борис Ельцин стал бесспорным кумиром всех тех, кто мечтал о быстрых переменах

При этом очевидно, что на самом деле цели и мотивы Горбачева отличались от тех, которые он озвучил постфактум. Как всякий новый правитель, Горбачев нуждался в укреплении своей власти. Будучи кадровым партийным руководителем, воспитанником номенклатуры, он, естественно, поначалу не мыслил себя вне КПСС и не желал ликвидации ее «диктатуры». Политические реформы, включая «реставрацию» власти Советов, учреждение съездов народных депутатов, задумывались им, во-первых, ради компенсации ранее провалившихся или не давших нужного эффекта социально-экономических инициатив (от антиалкогольной кампании до «ускорения»), а во-вторых, ради усиления власти генсека через конкурентную демократическую легитимацию, ради очищения партийного аппарата от нелояльных ему кадров и т. д.

Основными недостатками Горбачева были его неумение просчитывать последствия и оптимизм, граничивший с идиотизмом. Он не хотел разрушать – он просто не понимал, что разрушает, и, по наблюдениям своего помощника Георгия Шахназарова, «неизменно был уверен в благополучном для себя исходе всякого дела и, соответственно, не готовился к худшему».

Многие бывшие соратники и сотрудники Горбачева в своих мемуарах критикуют его за то, что он взялся передавать власть Советам. Никакой острой необходимости в этом не было. И уж тем более не требовалось допускать конкуренцию на выборах народных депутатов и прочее. Все это лишь взбаламутило и без того фрустрированное кризисом общество и привело во власть множество идейных оппозиционеров, а еще больше – говорливых карьеристов и откровенных «городских сумасшедших». Градус недовольства только возрастал.

В 1991 году ближайшие соратники Михаила Горбачева уже не одобряли политику своего лидера, что предопределило поражение и его самого, и его ближнего круга

Политические реформы не задались. Горбачев заметался и в конце концов решил спасаться в одиночку. В 1990-м он согласился на изъятие из Конституции СССР нормы о государствообразующем статусе КПСС, параллельно добился учреждения поста президента СССР и своего избрания.

Между тем партийный аппарат был стержнем аппарата государственного на всех уровнях. Едва этот стержень вынули, начался всеобщий развал власти.

Референдум абсурда 

В поисках противовеса центробежным тенденциям в союзном руководстве пришли к идее устроить в марте 1991 года референдум о сохранении СССР. В теории замысел представлялся безупречным, поскольку за государственное единство ратовало абсолютное большинство граждан. Несмотря на сильный рост сепаратистских настроений в Прибалтике, Закавказье, даже на Украине, на нелояльность, а то и враждебность новых республиканских властей, в положительном волеизъявлении «народов СССР» можно было не сомневаться.

На практике же референдум, как и все, за что брался Горбачев, получился крайне сомнительным. Во-первых, шесть республик (Армения, Грузия, Латвия, Литва, Молдавия и Эстония) объявили бойкот всесоюзному голосованию. Это никого не остановило: население остальных девяти ССР обеспечивало нужный результат «с верхом», к тому же голосование удалось организовать на отдельных территориях «бойкотчиков» (например, в Приднестровье). Тем не менее без официального участия более чем трети субъектов Союза любой ответ насчет его сохранения можно было оспаривать уже заранее.

Во-вторых, вопрос референдума был сформулирован, мягко говоря, абсурдно. «Считаете ли Вы необходимым сохранение Союза Советских Социалистических Республик как обновленной федерации равноправных суверенных республик, в которой будут в полной мере гарантироваться права и свободы человека любой национальности?» – это граждане прочитали в бюллетенях. Кто-то наверняка полагал, что нужно было предложить проголосовать «за все хорошее и против всего плохого». Только, прямо спрашивая о сохранении СССР, естественно, вбрасывали в массовое сознание альтернативные сценарии развития событий, вплоть до самых негативных, и в известной мере легитимизировали их. Добавлю, что «федерация равноправных суверенных республик» есть оксюморон. Обладающие суверенитетом государства могут образовать конфедерацию, международную организацию, но никак не федерацию.

Гражданам, ответившим «да» (76,43% участников референдума), было, разумеется, не до терминологических тонкостей. Однако из-за лукавства вопроса результат, по сути, ничем особо не связывал ни сторонников самого радикального реформирования Союза, ни его идейных разрушителей. При желании и те и другие могли упирать на необходимость обеспечить заявленные суверенитет и равноправие республик, а также на права и свободы той или иной национальности и торпедировать любую неугодную им инициативу.

К тому же политический эффект горбачевского референдума во многом оказался нивелирован совмещенным с ним ельцинским референдумом о введении поста президента РСФСР. Большинство жителей России высказались и за сохранение СССР, и в поддержку проекта, устойчиво ассоциировавшегося с антисоюзной фрондой. Какой следовал вывод? Лишь один: клин вышибают клином; и в данном случае именно это и произошло. Выигрыш Горбачева от референдума был умозрительным, выигрыш Ельцина – сугубо практическим.

Советский Союз образца 1985 года был обречен на реформы. Те, что проводил Горбачев, сделали распад СССР неизбежным, а с определенного момента даже желательным. Желательным с точки зрения России, российских государственных интересов.

В 1991-м по факту единственным сценарием сохранения СССР стало его переучреждение как полуфедеративно-полуконфедеративного объединения. Но такое объединение, учитывая всю тогдашнюю ситуацию, вряд ли просуществовало бы даже год. Горбачев всячески соблазнял российские автономии участием в «обновленном Союзе» в качестве учредителей. Представим хотя бы на минуту, что Татарстан и прочие подписали бы в августе 1991 года, как планировалось, Союзный договор и получили бы федеративную субъектность, пусть и неравную с Россией, но все же закрепленную конституционным актом высшего уровня. Когда «обновленный Союз» в 1992-м начал бы разваливаться, как повели бы себя бывшие автономии? Быстро привыкнув к полунезависимому существованию, они пожелали бы оторваться с концами, не считаясь с последствиями. Возможно, не все, но многие. Анклавы, включая даже Татарию, мы бы, наверное, как-то удержали (только какой ценой?), а вот Карелии или тем более Якутии, скорее всего, лишились бы навсегда.

На референдуме 17 марта 1991 года сторонники российского суверенитета еще не ставили вопрос о роспуске Союза

Была ли альтернатива Горбачеву? 

Что могло бы спасти СССР или по крайней мере продлить его существование и сделать крушение не столь стремительным и позорным? Первое и, пожалуй, главное – во главе Союза должен был стоять не Горбачев и не кто-то ему подобный, а совершенно другой по своим качествам человек. Предусмотрительный, последовательный, жесткий, способный доводить до конца принятые решения.

Но был ли шанс у такого человека прийти к власти в 1985 году? Любители альтернативной истории, примеряя тех или иных деятелей на кремлевский «трон», не понимают или просто не знают, что к 1980-м в СССР сформировался и вполне устоялся порядок передачи верховной власти. Именно порядок, пусть и в формате обычая, а не прописанной нормы. На пост генерального секретаря ЦК КПСС выдвигался и избирался второй секретарь, то есть он был очевидным всем наследником. При этом вероятность переворота, «номенклатурного бунта» и т. п. была практически нулевой.

Второй секретарь – это позиция, а не официальная должность. Формально в ЦК КПСС было несколько секретарей, вместе с генеральным секретарем они составляли Секретариат. Генсек руководил работой Политбюро – главного партийно-государственного органа. «Рядовые» секретари могли быть членами Политбюро, могли не быть. Один из секретарей, состоявших в Политбюро, постоянно вел заседания Секретариата. Он же в отсутствие генсека председательствовал на заседаниях Политбюро. Этот секретарь и назывался вторым.

Считается, что наиболее реальными претендентами на власть в 1985 году были Михаил Горбачев (слева) и лидер ленинградских коммунистов Григорий Романов (справа). Но это не более чем домыслы

Вторыми секретарями были и Леонид Брежнев (с 1963 года), и Юрий Андропов (с 1981-го), и Константин Черненко (с 1982-го). Впрочем, выдвижение последнего рассматривалось Андроповым как временное решение. Проживи он подольше, конечно, инициировал бы замену Черненко под предлогом его нездоровья. Но Андропов сам тяжело болел и быстро умер. Избрание Черненко генсеком в 1984 году было предопределено и неотменимо. А вот с новым вторым секретарем возникла небольшая заминка, оказавшаяся судьбоносной.

Все в Политбюро понимали, что Черненко скоро умрет, все знали, что Андропов выделял Горбачева. Но не всем хотелось, чтобы тот в скорой перспективе стал генсеком. Поэтому некоторые члены Политбюро, в частности председатель Совета министров СССР Николай Тихонов, предложили, чтобы заседания Секретариата впредь велись секретарями по очереди. Это фактически означало, что возвысится бывший первый секретарь Ленинградского обкома Григорий Романов, в 1983 году переведенный в Москву. Дело в том, что среди тогдашних секретарей только Горбачев и Романов были членами Политбюро (причем Романова ввели туда еще в 1976-м, на четыре с половиной года раньше, чем Горбачева). А значит, лишь они могли бы председательствовать на заседаниях Политбюро в отсутствие Черненко. Министр иностранных дел Андрей Громыко внес контрпредложение – временно поручить Горбачеву вести Секретариат, то есть сделать его временным вторым секретарем, а затем снова вернуться к этому вопросу. Так и решили. А потом возвращаться не стали. Горбачев закрепился в качестве второго секретаря и вскоре без проблем стал наследником Черненко.

Все рассказы о том, что в 1985 году плелись какие-то заговоры в пользу того же Романова, первого секретаря Московского горкома Виктора Гришина и тем более первого секретаря ЦК Компартии Украины Владимира Щербицкого, – всего лишь выдумки. К тому времени у Горбачева не было соперников. Вопрос о власти решился в 1984-м.

Разумеется, Романов не был идеальной альтернативой Горбачеву. У бывшего главы Ленинградского обкома хватало недостатков. Но к их числу точно не относился блаженный оптимизм. И в целом к руководству страной Романов был подготовлен намного лучше, чем Горбачев. Разница между Ленинградской областью (которой Романов успешно управлял почти 13 лет) и Ставропольским краем слишком наглядна, чтобы о чем-то спорить. К тому же Романов был старше на восемь лет. В общем, при таком лидере история СССР не закончилась бы в 1991-м.

Можно было бы, наверное, углубиться в историю восхождения Горбачева, попытаться разобраться, стоит ли считать неизбежным его возвышение. Тогда неминуемо окажется, что события 1984–1991 годов предопределила и болезнь Андропова, вынуждавшая его регулярно лечиться в Кавминводах, где его неизменно сопровождал «курортный секретарь». Грустно, но из сора растут не только стихи…

Что почитать? 

Печенев В.А. «Смутное время» в новейшей истории России. 1985–2003. Исторические свидетельства и размышления участника событий. М., 2004

Медведев Р.А. Советский Союз. Последние годы жизни. М., 2015

Фото: LEGION-MEDIA, VVPRF.RU, РИА НОВОСТИ, ALAIN-PIERRE HOVASSE, МАКСИМ БЛОХИН/ТАСС

А был ли распад?

декабря 24, 2020

Часто можно слышать утверждения, что СССР был обречен, потому что его плановая экономика безнадежно проигрывала западной, рыночной. Это, мягко говоря, не совсем так

Упрямый факт состоит в том, что СССР стал первой развивающейся страной, которая начала догонять Запад. С 1500 года разрыв между странами, которые мы сегодня называем западными, и остальным миром постоянно нарастал: если тогда все были примерно на одинаковом уровне развития, то к 1900 году Запад уже имел производительность труда и подушевой доход в шесть раз выше других. Увеличивалась и пропасть между Россией и западными странами: ни реформы Петра I, ни освобождение крестьян Александром II, ни преобразования Сергея Витте и Петра Столыпина не могли остановить прогрессирующего отставания. Российский ВВП на душу населения к 1913 году упал до 30% от уровня США и до 40% от уровня Западной Европы.

Только социалистическая экономика СССР стала догонять Запад: подушевой ВВП повысился с 20% от уровня США в 1928 году до 40% к концу 1960-х, несмотря на падение во время войны. А в 1950-е годы Советский Союз достиг таких темпов роста ВВП и производительности труда, которые не наблюдались в нашей стране никогда – ни раньше, ни позже. В середине 1960-х продолжительность жизни в СССР составила 70 лет, то есть всего на год-два меньше, чем в Америке. В общем, советская модель догоняющего развития при всех ее недостатках, безусловно, была очень конкурентоспособной и в экономической, и в социальной сфере – и не менее притягательной, чем восточноазиатская (китайская) модель сегодня. Потому-то ее и пытались с разной степенью успеха копировать развивающиеся страны.

Замедление темпов 

Теоретики марксизма исходили из того, что именно социализм позволит достичь наивысшей эффективности производства. Рост производительности труда, по мысли Владимира Ленина, есть самое важное, самое главное условие победы нового общественного строя. «Социализм, – писал он, – требует сознательного и массового движения вперед к высшей производительности труда по сравнению с капитализмом».

В одной из фантастических повестей братьев Стругацких нарисована примечательная картина экономического вытеснения капитализма социализмом: «прославленные империи Морганов, Рокфеллеров, Круппов, всяких там Мицуи и Мицубиси» лопнули, не выдержав конкуренции более дешевых товаров, производимых в социалистических странах; только в обеих Америках, где «еще имеют хождение деньги», остались «несколько миллионов упрямых владельцев отелей, агентов по продаже недвижимости, унылых ремесленников», а также «солидные предприятия по производству шикарных матрасов узкого потребления»…

Это была заветная мечта любого экономиста-марксиста – своего рода нэп в глобальном масштабе, чисто хозяйственная, коммерческая победа социализма над капитализмом, основанная именно на более высокой эффективности производства в плановой системе.

До 1960-х годов предсказания о том, что мы сможем «догнать и перегнать» Запад, сбывались. В 1957-м СССР запустил спутник, в 1961-м – первого человека в космос. Но уже тогда темпы роста советской экономики стали замедляться. Пик развития пришелся на начало 1960-х. После этого экономика хоть и продолжала расти, но с постоянно снижающимся темпом. Продолжительность жизни, достигшая 70 лет в 1965 году, затем уже не увеличивалась, оставаясь до 1991-го в диапазоне 68–70 лет. Преступность, убийства, самоубийства, потребление алкоголя начали набирать обороты. Надежды на построение «социализма с человеческим лицом» были похоронены с вводом войск в Чехословакию в 1968 году.

Экономическая модель, сформировавшаяся в 1930-е годы, идеально подходила для индустриального скачка, но к 1960-м уже морально устарела

Почему темпы роста замедлились? Дело в том, что советская плановая система имела свой жизненный цикл, определяемый сроками службы основных фондов и моментом «большого толчка».

Способность мобилизации внутренних сбережений для осуществления этого «большого толчка», позволяющего бедным странам вырваться из «ловушки отсталости», всегда считалась главным достоинством плановой экономики. Проблема, однако, в том, что все это работает эффективно порядка 30 лет, а потом начинает «барахлить», поскольку не обеспечивается замена устаревающих и выбывающих из строя элементов основного капитала – машин и оборудования, зданий и сооружений. Так что плановая система может более или менее успешно функционировать только два-три десятилетия после «большого толчка», а потом наступает неизбежное замедление темпов роста.

Основная проблема – невозможность состыковать все народно-хозяйственные пропорции сверху, из Госплана и министерств. Ни одна развивающаяся сложная система без механизма автоматической самонастройки работать не может. Точнее, может, но потери будут слишком велики.

Критика плановой системы австрийским экономистом и философом Фридрихом фон Хайеком до сих пор остается актуальной. Спланировать, в конце концов, можно все, если только остановить технический и социальный прогресс. Но сам прогресс – это процесс открытия и создания нового, который непредсказуем по определению. У рынка тоже много потерь: отсутствует долгосрочная перспектива, постоянно нарушается равновесие, отсюда и кризисы, и безработица и прочее. Однако приходится выбирать из двух зол меньшее. Провалы рынка можно и нужно исправлять планированием, но если это не ведет к еще большим издержкам.

СССР первым запустил человека в космос. Неэффективная экономика вряд ли справилась бы со столь амбициозной задачей

Неспособность плановой экономики свести межотраслевой баланс без рыночных автоматических регуляторов – состыковать производство и потребление миллионов изделий – становится особенно пагубной, когда инвестиции не могут более использоваться для расшития «узких мест», так как нужны для возмещения выбывающих из строя элементов основного капитала. Это, видимо, является ключевым фактором среди многих причин замедления темпов роста, начавшегося в 1960-х годах и закончившегося застоем 1980-х.

Можно сказать, что если и была необходимость ввести плановую систему в начале 1930-х годов для осуществления «большого толчка», то ее надлежало реформировать в начале 1960-х, после того как основные ее достоинства оказались уже исчерпаны. Азиатский путь развития (Китай и Вьетнам, где плановая экономика сложилась лишь после Второй мировой войны) и в данном случае выглядит предпочтительным: в КНР рыночные реформы начались в 1979-м, во Вьетнаме – в 1986-м. Странам же Восточной Европы, где плановая экономика просуществовала более четырех десятилетий, и в особенности Советскому Союзу, имевшему такую экономику дольше других – около шести десятилетий, пришлось испытать негативные последствия «старения» плановой системы.

Догнать Гондурас 

По мере замедления роста менялось и отношение элиты к тому, что происходило в стране. Ранее эта элита – политическая, техническая, интеллектуальная – была лояльна режиму, несмотря на более низкий, чем на Западе, уровень жизни. Энтузиазм элиты питали именно социальный динамизм, сокращение разрыва в уровнях экономического и социального развития, вера в то, что социализм как более прогрессивная система в итоге превзойдет капитализм по всем показателям. Эта вера, однако, была поколеблена снижением темпов развития, приведшим в итоге к застою.

Вот история, подлинность которой еще предстоит проверить (имена изменены, а совпадения с реальными историческими персонажами и событиями – чистая случайность). В 1964 году после официальных переговоров министров связи Гондураса и СССР в Тегусигальпе гондурасский министр г-н Родригес пригласил гостя г-на Иванова к себе на асьенду, расположенную недалеко от столицы. Он показал г-ну Иванову свое небольшое поместье площадью около 5 га с фруктовым садом, особняк с семью спальнями на втором этаже, бассейн, гараж с коллекционными лимузинами, помещения для многочисленной прислуги. Вечером на обеде гость с удовольствием отведал экзотические блюда, причем многие из них – впервые в жизни. Хозяин похвастался фотографиями своих детей, которые учились в Гарварде и Принстоне. На следующий день была прогулка на одном из раритетных лимузинов и рыбалка на личной яхте г-на Родригеса.

Г-н Иванов в Москве жил на порядок скромнее, но не особенно завидовал гондурасскому министру. Он знал, что народ в этой стране Центральной Америки беден, многие голодают, а продолжительность жизни там составляет всего 50 лет против 70 в СССР; что советские, а не гондурасские ученые получают Нобелевские премии; что первый искусственный спутник Земли и первый космонавт в мире – советские. «Наши подводные лодки бороздят Мировой океан, – думал г-н Иванов, – мы обогнали всех «даже в области балета», мы сокращаем разрыв с Западом по уровню экономического развития, а еще наше рабоче-крестьянское государство строит социализм с человеческим лицом – первое в истории новое общество социального равенства и справедливости». Г-н Иванов гордился достижениями своей страны и ее социальным динамизмом.

Двадцать лет спустя, в 1984 году, преемник г-на Иванова на посту министра связи и коммуникаций г-н Петров посетил Гондурас для переговоров со своим визави – министром г-ном Гонсалесом, преемником г-на Родригеса. Советский министр был неприятно удивлен и даже раздражен тем, что увидел. Он узнал, что продолжительность жизни в этой стране выросла за последние два десятилетия с 50 до 65 лет, тогда как в СССР за то же время она не только не увеличилась, но даже сократилась, оставшись всего лишь чуточку выше, чем в Гондурасе. Да, Советский Союз был более развит экономически и технологически, но г-н Петров хорошо понимал, что он лично, похоже, никогда не будет жить так хорошо, как г-н Гонсалес. И он спрашивал себя: почему? Разве он не заслужил того, что имел г-н Гонсалес? Чьи подводные лодки бороздят Мировой океан, в конце концов? Кто впереди планеты всей в науке и искусстве, в космосе и балете – Гондурас или СССР?

В конце 1960-х технологическое отставание СССР было налицо, поэтому знаменитые советские «жигули» приходилось выпускать по итальянским лекалам

«Раньше, – рассуждал г-н Петров, – Советский Союз развивался быстрее, чем Запад, так что мы были уверены, что наши трудности временные и скоро мы догоним богатые страны. Раньше мы видели свет в конце туннеля и были готовы терпеть лишения ради высших целей добра и справедливости. А теперь, если мы уже не догоняем Запад, зачем нам страдать и терпеть? К черту социализм! Может быть, это прогрессивная социальная система, но не для меня. При капитализме в СССР я лично буду жить лучше, чем все министры Гондураса, вместе взятые».

В относительно благополучные 1970-е очереди в магазинах были не так велики

Так менялось отношение советской элиты к социализму в 1970–1980-х годах, когда командная система утратила динамизм. В связи с этим можно сказать, что единственный рецепт успешного догоняющего развития на основе альтернативной (не западной) модели и без возведения «берлинских стен» и «железных занавесов» – это экономический и социальный динамизм. Социализм, как и велосипед, сохраняет устойчивость только в движении. Теряя динамику, он теряет всё.

Рукотворные кризисы 

Считается, что к концу 1980-х плановая экономика полностью исчерпала свои возможности. Однако это не так. Экономический крах как таковой в СССР так и не наступил. Был застой 1980-х (когда ВВП рос на 1–2% в год, то есть такими же темпами, как и численность населения, а подушевой ВВП вообще не рос, хотя и не снижался). Было падение на 9% в 1990–1991 годах – кризис, но не очень глубокий в сравнении с последующим обрушением на 40% в 1992–1998 годах.

Но и то и другое падение – это результат реформ, а не кризиса плановой экономики. Если бы горбачевских реформ не было, застой бы продолжался еще 10–20 лет как минимум – без роста, но и без падения. СССР рухнул не по экономическим причинам. Коллапс был рукотворным, организованным реформаторами. Собственно говоря, это был самый крупный в истории кризис, сфабрикованный самими творцами экономической политики. Как в анекдоте: «Специалисты Госплана – наше самое разрушительное оружие». Только это были не госплановские работники, а рыночные реформаторы.

Продажа портвейна в Москве. 1992 год

Точно так же и падение продолжительности жизни на постсоветском пространстве и в Восточной Европе в 1990-х годах – один из трех самых крупных рукотворных кризисов смертности за всю известную нам историю человечества. Это случилось не в результате войн, природных катастроф или эпидемий, а из-за социальных перемен, вызванных плохо проведенными реформами.

В 1991 году очереди за товарами народного потребления становились все длиннее, а самих товаров было все меньше и меньше

Проблемы переходного периода 

Конечно, наилучшим вариантом и в 1960-х, и в 1980-х годах был переход к рынку по китайскому варианту, причем чем раньше, тем лучше. Если бы мы перешли к рынку в 1960-х, то было бы ускорение роста, как в КНР. А если бы постепенные рыночные реформы начались в 1980-х, то произошло бы падение производства – трансформационный спад, но, безусловно, не такой глубокий, какой случился в 1990-х годах в России. И дело здесь не в темпах перехода – быстрых (шокотерапия) или постепенных. В Китае был постепенный переход, градуализм, а во Вьетнаме одномоментно дерегулировали в апреле 1989 года 90% всех цен – так что и шокотерапию в Азии проходили еще до Польши, которая дерегулировала цены только с начала 1990-го. Так вот, результат и в КНР, и во Вьетнаме был почти одинаковым: никакого спада, а, напротив, ускорение роста производства.

Катастрофическое падение производства в 1990-х годах в России и других бывших союзных республиках и странах Восточной Европы произошло не столько из-за шокотерапии, сколько из-за разрушения госинститутов – способности государства гарантировать контракты, права собственности, правопорядок в целом, предоставлять другие общественные блага (образование, здравоохранение, поддержание инфраструктуры и прочее). История трансформационного спада 1990-х – это история провала не рынка, а государства.

При этом точка невозврата пройдена не была – Михаил Горбачев стал реформировать систему до того, как она рухнула. Такая стратегия – игра на опережение – безусловно верна и дает свободу маневра, но воплощение стратегии оказалось хуже некуда. Экономика рухнула не потому, что была советской, плановой и застойной, а потому, что горбачевские реформы сломали государство, без которого ни одна экономика не может функционировать мало-мальски эффективно. Никакой собственности – ни государственной, ни частной – без государства не бывает, и это азы марксизма, которые, видимо, не были усвоены реформаторами.

Реальные рыночные реформы, по сути, не проводились до 1992 года, но зато рос бюджетный дефицит, который гасили печатанием денег, усиливалась инфляция, обязательные планы фактически отменялись, а рыночные механизмы на их место не приходили.

Организованный переход от плана к рынку, как в Китае, без развала государства, похоже, возможен лишь при авторитарном режиме (или по крайней мере под руководством такой внешней организации, как Европейский союз). В этом плане демократизация в СССР и в России резко сузила возможности для экономического маневра.

Многим такой вывод покажется неприятным. Многие скажут, что свобода и демократия дороже всего, – и с этим спорить бессмысленно, это вопрос оценки и приоритетов. Но те, кто считает, что при демократизации был возможен вариант не хуже китайского, вряд ли смогут привести в пример страну, где это произошло на практике. Почему – тема отдельного разговора.

Перестройка: взгляд из-за океана 

Вскоре после распада СССР в газете The Washington Post вышел такой анализ итогов горбачевского шестилетия.

Не все цифры, приведенные американскими газетчиками, точны, но в целом выкладка получилась весьма показательной. Именно так выглядела ситуация в позднем СССР из-за океана. Именно так оценивала итоги реформ в Советском Союзе зарубежная печать. Получалось, что в стране от перестройки выиграли только любители бигмаков и политзаключенные. Что же касается самих Соединенных Штатов, то их выигрыш был беспрецедентен. Еще бы, их главный геополитический соперник приказал долго жить! США смело записали победу в холодной войне в свой актив.

Фото: LEGION-MEDIA, ПРЕСС-СЛУЖБА ГК «РОСКОСМОС»/ТАСС, РИА НОВОСТИ, АЛЕКСАНДР СЕНЦОВ / ТАСС, ВАЛЕНТИН СОБОЛЕВ/ТАСС, FOTOSKY.RU

27

Энергия распада

декабря 24, 2020

 

Как националисты переиграли коммунистов, почему Москва не смогла удержать сепаратистов от разрушения единого государства и какую роль в распаде СССР сыграли Горбачев и Ельцин? Об этом в интервью «Историку» размышляет политолог, кандидат исторических наук, ведущий научный сотрудник МГИМО Сергей МАРКЕДОНОВ

Накануне перестройки националистические настроения даже в таких республиках, как Литва или Грузия, были уделом маргиналов. Однако в условиях неуправляемой «демократизации», постепенно перерастающей в анархию, они быстро овладели массами и стали одной из главных причин распада СССР.

 

Случай в Казахстане

Что вы считаете первым всполохом грядущего пожара?

– Я бы, наверно, назвал ситуацию в Казахстане, когда в декабре 1986 года группы студентов вышли на улицы, протестуя против отставки многолетнего главы республики (занимал свой пост с 1964 года), казаха по национальности Динмухамеда Кунаева и назначения на его место бывшего первого секретаря Ульяновского обкома КПСС, этнического русского Геннадия Колбина. Я не конспиролог, но очевидно, что в Казахстане восприняли это назначение как покушение на негласный принцип, согласно которому первый секретарь ЦК КП союзной республики должен был быть представителем титульной нации, в данном случае казахом. Это стало первым серьезным знаковым событием. Потому что речь шла уже не просто о каких-то межэтнических драках из-за личной неприязни, на бытовой почве или под воздействием алкоголя, а о несогласии с правом ЦК КПСС (а по сути – союзного центра) по своему усмотрению решать кадровые вопросы на местах.

Ходили слухи, что за этим стоял тогдашний председатель Совета министров Казахской ССР Нурсултан Назарбаев, который метил на место Кунаева…

– Я думаю, что по понятным причинам стопроцентных доказательств этому нет, поскольку архивы за тот период закрыты, да и такие приказы не отдаются, как правило, в письменной форме. Так что можно лишь догадываться, кто за этим стоял. Но, на мой взгляд, Назарбаев уже тогда метил в первые секретари ЦК Компартии Казахстана. И он им, кстати, стал в 1989 году, когда «варяг» Колбин был снят с поста главы республики. Стоит отметить, что в тот момент резко обострилась ситуация в Новом Узене (или Жанаозене, как его сегодня называют), где представители общин Северного Кавказа (ведь Казахстан представлял собой мини-СССР после депортации туда репрессированных народов) столкнулись с казахами. И только когда первым секретарем стал Назарбаев, ситуация была стабилизирована. То есть Колбин пришел на фоне этнических противоречий и ушел на этом же фоне.

 

Союз диссидентов с коммунистами

Итак, первый серьезный всполох был в Казахстане. А дальше?

– А дальше был Карабах, февраль 1988 года. Если до этого какие-то диссиденты писали: «Карабах – это Армения» (ну написали и написали, их читало в самиздате три с половиной человека), то теперь, на волне демократизации, собралась сессия целого областного Совета народных депутатов. И эти депутаты апеллировали уже не к диссидентской аудитории, а к Верховным Советам обеих республик – Армении и Азербайджана, а также к союзным властям, требуя от них решить вопрос о передаче Карабаха в состав Армянской ССР.

Но ведь в СССР не было проблем с передачей той или иной территории той или иной республике…

– Вы правы, в Советском Союзе много чего куда передавалось, но всегда эти вопросы решались первыми лицами, союзным центром. Да, Иосиф Сталин считал, что территории, например, ряда северокавказских республик после депортации их жителей должны отойти Грузии. И они отходили ей, а потом возвращались обратно. Или Никита Хрущев решил, что Крым должен войти в состав Украины, и решение было принято без всяких разговоров. Но теперь инициатива шла снизу, притом не от диссидентов, а от людей системы. Это было совершенно новым явлением для СССР.

А дальше, и Карабах это подсветил очень сильно, свою роль сыграло то, что партийные структуры двух союзных республик и Нагорно-Карабахской автономной области начали работать не как партийные структуры – в унисон, в общих интересах, а как национальные структуры, враждебные друг другу. Так, первый секретарь Нагорно-Карабахского обкома партии Генрих Погосян выступал отнюдь не с позиций пролетарского интернационализма. А первые секретари ЦК Компартий Азербайджана и Армении (в первом случае – Кямран Багиров, потом Абдул-Рахман Везиров, а потом Аяз Муталибов, во втором – Карен Демирчян, а после Сурен Арутюнян) уже заняли позиции, скажем прямо, по сути, национальных лидеров.

То же самое в 1989 году произойдет в Абхазии на так называемом Лыхненском сходе. Там ведь тоже местный первый секретарь оказался по одну сторону баррикад с «бунтарями», подписантами знаменитого «Письма ста тридцати» – теми, кто в декабре 1977-го представил свои соображения по ситуации в Абхазии ЦК КПСС и VIII сессии Верховного Совета СССР. В те времена авторов обращения называли в партийной печати «клеветниками» и «аполитично мыслящими людьми».

А дальше можно вспомнить историю «похода на Южную Осетию» – это тот же 1989 год, когда Звиад Гамсахурдиа (антисоветчик, осужденный по соответствующей статье) оказался в одном строю с первым секретарем ЦК Компартии Грузии Гиви Гумбаридзе. Диссидент был теперь вместе с партийным лидером, и они вместе занялись обслуживанием национальных интересов – так, как они понимались этими людьми.

И если поначалу все эти выступления камуфлировались лозунгами пролетарского интернационализма и апелляциями к союзному центру, то Гамсахурдиа уже выступал под лозунгами выхода из состава СССР. С его точки зрения, каких-то путей примирения с коммунистами не было.

Как раз тогда начались разговоры об оккупации Грузии в 1921 году…

– И этому способствовали сами коммунисты. Я напомню, что в марте 1990 года Верховный Совет тогда еще Грузинской ССР принял постановление «об оккупации», и Гумбаридзе, генерал КГБ, который должен был бы по своей функции сдерживать Гамсахурдиа, наоборот, стал ему подыгрывать.

Точно так же было и в Прибалтике тоже разговор про оккупацию, уже 1940 года, и то же самое трогательное согласие партийных структур с националистами?

– Безусловно.

 

Кадры решили – всё!

Был ли шанс решить эти проблемы силовым путем с помощью милиции, КГБ, армии?

– Как заставить, когда демократия – высшая ценность перестройки? Конечно, силовыми средствами пытались решить проблемы. И в Казахстане, и в Абхазии, и в Грузии, и в Прибалтике, и в Баку… Другое дело, что силовой ресурс всегда эффективен лишь тогда, когда подкрепляется еще чем-то – позитивными изменениями в социально-экономической ситуации или хотя бы политической волей. А когда этого нет, силовые методы не приносят желаемого результата – скорее наоборот.

Проблема генерального секретаря ЦК КПСС Михаила Горбачева состояла в том, что у него не было стратегического видения ситуации. Он пытался, как не очень умелый пожарный, тушить то, что загорелось. Вроде бы залил один угол дома, а тут начинает следующий угол гореть – туда побежал. Но понимания общего плана здания, представлений о том, где какая техника безопасности должна применяться, где стоит огнетушитель, где лежит песок, – этого не было. И не только у него.

Ведь в Москве было катастрофическое непонимание того, что происходит в национальных республиках…

– Не то слово! Я читал в свое время материалы пленумов, посвященных событиям в Сумгаите, где в конце февраля 1988 года произошла резня армянского населения. Без слез невозможно читать эти материалы! Вдумайтесь: когда там уже третий день шли погромы, член Политбюро ЦК КПСС Михаил Соломенцев на полном серьезе предлагал ввести в город «интернациональные рабочие дружины, которые спасут ситуацию от хулиганов»! Возникает ощущение полной оторванности от реального положения дел, какой-то беспросветной идеологической зашоренности. Эти люди, которые годами говорили о том, что национальный вопрос у нас решен, что проблем с этим больше нет и не будет, при столкновении с реальными кризисами оказывались абсолютно беспомощны. И интеллектуально, и организационно. Это поразительно: вроде бы опытные аппаратчики! Да и Горбачев был не какой-то там мальчик с улицы…

Он ведь из Ставрополья, а территория Предкавказья никогда не считалась беспроблемной по части межнациональных отношений.

– В том-то и дело. А его ведь продвигали наверх такие опытные люди, как Михаил Суслов и Юрий Андропов, – те, кто прошел сталинскую школу кадрового отбора. Впрочем, как мне кажется, именно сталинский отбор кадров в значительной степени и предопределил последующие проблемы. Люди, которые привыкли не столько думать, сколько выполнять приказы, подчиняться, лишенные самостоятельного горизонта мышления, оказавшись в кризисной ситуации, не смогли с нею совладать.

Горбачев, придя к власти, взял курс на демократизацию…

– Он сделал это, на мой взгляд, без должного понимания и учета многообразия страны, в которой мы жили. Да, я понимаю, сейчас это очень легко говорить. А тогда перед ним стояли крайне непростые задачи – и экономические, и не в лучшем положении страна была на внешней арене, и внутри Союза нарастали кризисные явления.

Но демократизация без учета разных факторов во всей их сложной взаимосвязи привела к тому, что многие восприняли ее как сигнал к возможности обеспечить национальное доминирование, решить национальные проблемы в свою пользу. И Москва не смогла этому ничего противопоставить – ведь была объявлена свобода!

Очень показательно, что многие лозунги тех лет прятались изначально во вполне демократическую (в тогдашнем понимании) и интернациональную обертку. Возьмем Карабах, 1988 год. С какими лозунгами выходили на улицы люди? «Ленин, партия, Горбачев» – были в позитиве, а в негативе кто? Сталин и Лаврентий Берия. Казалось бы, люди выступали за все хорошее против сталинских перегибов. Но что это означало? Ведь карабахская проблема – результат сталинского решения. А значит, лозунги демократизации – это лозунги и против «плохой» сталинской национальной политики. Или взять выступление лидера Абхазии Владислава Ардзинбы на Съезде народных депутатов СССР, когда он говорил о перегибах Сталина. Он о том же самом говорил, фактически – о необходимости отказаться от прежней национальной политики. То есть о пересмотре существовавшего на тот момент статус-кво.

 

Неприятный сюрприз

В какой мере у союзного центра было понимание того, что дело может кончиться распадом СССР?

– Насколько я могу судить, руководство страны не до конца понимало глубину имевшихся межнациональных проблем, не в полной мере представляло их возможные последствия и надеялось, как мне кажется, на определенную инерцию. Многие думали, что СССР все равно никуда не денется.

  Они были уверены, что Союз вечный?

– Да. Полагали, что проблемы носят ситуативный характер, что игра в независимость – это не всерьез. Действительно, какая такая независимость? Мы же все в едином экономическом, культурном, политическом пространстве, все друг с другом крепко связаны.

Причем, что интересно, и многие зарубежные политики и эксперты до конца не верили в то, что Советский Союз вот так возьмет и распадется. Можно вспомнить одного из крупных мыслителей и теоретиков ХХ века Иммануила Валлерстайна, который выражал на этот счет полное непонимание: ну как же это может произойти? Ведь этого, если следовать рациональной логике, не должно быть! Можно вспомнить и скепсис президента США Джорджа Буша – старшего, который, выступая в Киеве в августе 1991 года (за 23 дня до провозглашения Украиной независимости от СССР!), призывал не подменять всевластие коммунистов всевластием националистов. То есть даже представители западного мира – и интеллектуального, и политического – высказывали сомнения в возможности такого сценария. Между тем к 1991 году уже было очевидно, что ситуация критическая.

Однако были политики, которые полагали, что ход событий можно переломить. Затем и создали ГКЧП…

– Мне доводилось общаться с представителями советской элиты разных уровней, которые считали: «вот если бы мы победили в августе 1991-го», «если бы мы пришли к власти», то Союз можно было бы сохранить. Лично у меня ощущение, что все это говорится в отрыве от какой-либо эмпирики, которая тогда была и тем более которая известна теперь.

Какова вина союзного руководства в том, что ситуация приобрела необратимый характер?

– Достаточно велика. Давайте не забывать, что многие действия, которые предпринимала союзная власть, были изначально реактивны. На конфликты, погромы, потоки беженцев в Москве реагировали с опозданием и часто даже не поспевали за событиями, не говоря уж о том, чтобы их опережать. А если и пытались опережать, то скорее добавляли дровишек в костер.

В этом плане можно, например, вспомнить историю с подписанием нового Союзного договора. В условиях стремительного роста националистических настроений запуск идеи о перезаключении договора только повышал требования со стороны республик к нахождению в составе единого государства. Фактически затеянный Горбачевым Новоогаревский процесс сразу же вылился в неприкрытый торг с Москвой по поводу «цены вхождения» в обновленный Союз. К чему это привело, всем известно.

 

Накануне распада

А что же население, ведь его настроения скорее были за Союз… Или нет?

– Трудно сказать. Часто в данном случае ссылаются на решение, принятое на референдуме о сохранении СССР в марте 1991 года. Якобы люди пришли, проголосовали, и большинство высказалось за обновленный Союз. Но надо понимать, что шесть республик СССР из пятнадцати не принимали участия в том референдуме – помимо прибалтийских республик, это Армения, Грузия и Молдавия. Иными словами, к тому времени уже обозначились группы республик, которые были против сохранения Союза и которые не имели ничего против него. К первой группе можно отнести уже названные Молдавию, Грузию и Армению, а также Прибалтику, ко второй – республики Средней Азии и Казахстан. Довольно индифферентно к идее выхода из состава Союза относилась Белоруссия: никаких серьезных сепаратистских поползновений там зафиксировано не было.

Позиция России имела принципиальное значение…

– Российское руководство занимало двойственную позицию. Ведь в это время вовсю уже происходило создание параллельных юрисдикций, и это касалось не только Прибалтики или Молдавии, но и самой России. С принятием 12 июня 1990 года Декларации о государственном суверенитете РСФСР фактически сложились две системы управления, два центра власти в Москве. Обратите внимание: не между Москвой и Тбилиси, Москвой и Ереваном, Москвой и Таллином, а внутри самой России!

Посмотрите, какой разной была реакция со стороны одной Москвы, союзной, и другой, республиканской, на события в Прибалтике в январе 1991 года. Или, например, в Чечне осенью того же года. Сколько жесткой иронии было в оценках Горбачева в общении с Борисом Ельциным тогда: мол, поддерживали Прибалтику, так взгляните, что у вас самих на Северном Кавказе творится… Конечно, в этих условиях говорить, что все это было несерьезно, что все это можно было бы каким-то чудесным образом купировать, «опираясь на волю народа», сохранить СССР в прежнем виде, просто несостоятельно.

Почему?

– Потому что не было в 1991 году этого прежнего вида! Прежний Советский Союз закончился еще, наверно, в 1986–1987 годах, а дальше мы видели нарастающую турбулентность, нарастающие конфликты, в том числе вооруженные, нарастающие сепаратистские настроения. Кстати, к моменту подписания Беловежских соглашений мы уже недосчитались трех республик Прибалтики, признанных независимыми самой же союзной властью и ставших членами ООН!

 

Фактор Украины

Почему Украина одной из последних встала на путь сепаратизма? Ведь Народный рух вышел на первый план только во время республиканских выборов 1990 года, а до этого там все было более или менее тихо…

– Дело, думаю, в том, что в позднесоветский период Украина в идеологическом плане была, может быть, даже более консервативна, чем Москва. К тому же ее элита была лучше, чем элиты других республик, встроена в союзную вертикаль власти. Можно вспомнить феномен первого секретаря ЦК Компартии Украины Владимира Щербицкого – одного из самых приближенных к Брежневу людей. Да и сам Леонид Ильич был выходцем с Украины, имел опыт руководства Днепропетровским и Запорожским обкомами партии. Говорили даже о «днепропетровском клане» в структурах власти брежневского СССР. И до этого, и после в союзном руководстве было немало выходцев с Украины.

Кстати, интересно, что даже на путч августа 1991 года украинская политическая элита отреагировала, так сказать, неоднозначно. Я прекрасно помню выступление тогдашнего председателя Верховного Совета Украины Леонида Кравчука, который сказал: «Мы все этого давно ждали». А чего ждали? Вот как хочешь, так и понимай. Согласитесь, очень осторожная позиция для будущего первого президента «незалежной» Украины.

Наверно, тот факт, что в западных регионах республики активные вооруженные антисоветские очаги были уничтожены только в середине 1950-х годов, а остальная Украина оказалась неплохо интегрирована в общесоюзное пространство, и объясняет то, о чем вы спросили. На мой взгляд, именно с этим связано ее более позднее присоединение к хору бывших братских республик.

Что же касается неформальных организаций и диссидентов, выступавших с националистических позиций, то диссиденты были повсюду и не они определяли погоду. Определять ее националисты стали тогда, когда начали получать поддержку со стороны двух других моторов будущих националистических революций – местной партноменклатуры и формирующегося буржуазного слоя, то есть тех, у кого в руках стали крутиться большие деньги. Когда эти три части слились вместе, получилось то, что получилось. Но вы правы, на Украине это слияние произошло позже, чем в других республиках.

– А чем объяснить это слияние? Свою роль сыграл фактор заграницы, где была мощная антирусская украинская диаспора?

– Не думаю, что какое-то решающее значение имела украинская диаспора. После распада СССР она, конечно, будет играть большую роль – но не до распада. Первый президент Украины Кравчук – он что, какой-то заграничный товарищ? Нет, в недавнем прошлом он – главный партийный идеолог Украины, секретарь ЦК КПУ. Помню, когда я еще писал свою кандидатскую диссертацию, то читал его статьи, посвященные юбилеям Переяславской рады, нерушимому духу дружбы народов России и Украины и тому подобным вещам. Как мне представляется, просто пришло понимание новых реалий, и номенклатура на Украине стала реагировать на это.

– Можно ли говорить, что именно вклад Украины в распад СССР оказался решающим? Я имею в виду всеукраинский референдум, состоявшийся 1 декабря 1991 года. Или все-таки решающую роль сыграла позиция России?

– На мой взгляд, решающей стала позиция России: самая большая республика СССР, которую даже отождествляли с Союзом, повела свою игру, и это очень многое изменило. А что касается Украины, я бы сказал, что ее вклад был прежде всего символический. Ведь она считалась некоей ключевой республикой, существовала даже такая фраза: «Без Украины не будет нового Союзного договора». При этом я думаю, что если бы Москва не раскололась на два «центра силы» (ельцинский и горбачевский), то распад, может быть, произошел бы, но с гораздо меньшими потрясениями и в гораздо более локальном масштабе.

 

Помог бы Горбачеву арест Ельцина?

– С чем вы связываете такую позицию России, если вывести за рамки конфликт Горбачева и Ельцина?

– Я как раз не считаю, что конфликт Горбачева и Ельцина – это единственный драйвер того противостояния. Скорее наоборот. Ведь и Декларация о государственном суверенитете РСФСР, и ратификация Беловежских соглашений получили почти стопроцентную поддержку российских депутатов (всего несколько человек проголосовало против как в том, так и в другом случае).

С моей точки зрения, такая позиция России объясняется двумя моментами. Первый – определенная усталость от имперского перенапряжения. Я не назвал бы Советский Союз в полном смысле империей, но, если все-таки эту метафору – «перенапряжение» – применять, думаю, что люди столкнулись с ростом национализма в республиках и со слабостью центральной власти. И отсюда позиция: а давайте мы тут сами обустроимся! Они неблагодарные, эти республики, ведь мы вкладывались в них, а нам ничего не досталось в результате.

Второй – имели место определенные дискриминационные вещи в отношении России: у нее не было своей компартии (она появилась только в 1990 году), не было своей Академии наук и много чего такого, что было у других союзных республик. Возникло желание это компенсировать.

Так что, с одной стороны, перенапряжение, с другой – стремление заявить о своей субъектности. Ведь люди, голосовавшие за Декларацию о суверенитете России, по-разному видели перспективы этой новой России. Кто-то думал, что она как бы заменит собой весь Советский Союз, кто-то полагал, что, наоборот, оградит себя от окраин, сосредоточится на самой себе. Были и те, кто считал, что в результате обособления России реформы в ней могут быть реализованы быстрее, чем если их проводить по всему Советскому Союзу.

– А фактор лидеров как вы оцениваете – Горбачева и Ельцина?

– Фактор личности всегда играет важную роль. Окажись люди более договороспособными, с меньшими, может быть, личными амбициями, можно было бы ситуацию как-то купировать, ввести в более предсказуемое русло. Но, на мой взгляд, объективные процессы важнее в любом случае.

Как вы считаете, Союз мог бы продолжить существование в усеченном виде, если бы не Беловежские соглашения? Как союз нескольких республик вокруг России или как-то иначе?

– Думаю, такое образование могло бы продолжить свое существование. Казахстан, среднеазиатские республики, даже Белоруссия могли бы остаться в его составе, у них сохранялся интерес к этому. Но даже при этом интересе реальное влияние местных руководителей на процессы в своих республиках было уже гораздо более сильным, чем каких-то там чиновников из Москвы.

Так что вопрос еще и в том, в какой степени это новообразование напоминало бы прежний Советский Союз. Полагаю, что ни в какой. Это была бы довольно рыхлая конфедерация с очень большими аппетитами региональных элит, с крайне сложными процедурами согласования общих вопросов.

– Горбачеву часто ставят в вину то, что он проявил слабость в момент подписания Беловежских соглашений. Мог бы арестовать «деятелей Беловежья» Ельцина, Кравчука и Шушкевича – и СССР сохранился бы. Как вы относитесь к такого рода идеям?

– Я считаю, что это упрощение. Ну давайте пофантазируем, представим себе, что бы произошло. Во-первых, вопрос: как отреагировали бы люди в России, узнав про арест Ельцина? Не стоит забывать, что только недавно был августовский путч и Ельцин проявил себя общепризнанным лидером. Что, все бы просто смирились с его арестом? Уверен, что нет. На тот момент Ельцин пользовался еще достаточной популярностью, еще не пошли рыночные реформы с их неоднозначными последствиями. А Горбачев был политически слаб, его бы не поддержали.

А во-вторых: кто бы исполнял приказ об аресте? Ведь система власти и управления была в значительной степени парализована и в значительной степени приватизирована республиканскими структурами.

Ну и, наконец, я убежден в том, что арест подписантов Беловежских соглашений без какой-либо позитивной программы развития вряд ли что-либо дал. Это была бы чистой воды авантюра.

 

 

 Лента времени

 

1718 декабря 1986 года

Волнения молодежи в Алма-Ате, вызванные директивной сменой руководителя республики.

 

Август 1987 года

Массовые манифестации в Таллине, Риге и Вильнюсе в годовщину подписания советско-германского пакта 1939 года.

 

20 февраля 1988 года

Обращение Совета народных депутатов Нагорно-Карабахской автономной области к союзным властям с просьбой решить вопрос о передаче Карабаха в состав Армянской ССР.

 

2729 февраля 1988 года

Армянский погром в Сумгаите.

 

9 апреля 1989 года

Разгон митинга оппозиции у Дома правительства Грузинской ССР в Тбилиси, гибель 20 человек.

 

26 мая 1989 года

Принятие Верховным Советом Литовской ССР Декларации о государственном суверенитете Литвы.

 

Май-июнь 1989 года

Массовые столкновения между узбеками и турками-месхетинцами в Фергане, гибель более 100 человек.

 

Январь 1990 года

Армянские погромы в Баку и ввод в город войск, приведший к гибели более 100 человек.

 

11 марта 1990 года

Провозглашение независимости Литовской Республики.

 

Май-июнь 1990 года

Массовые столкновения между киргизами и узбеками в Оше, гибель более 1200 человек.

 

12 июня 1990 года

Принятие Первым съездом народных депутатов РСФСР Декларации о государственном суверенитете России.

 

23 августа 1990 года

Принятие Верховным Советом Армянской ССР Декларации о независимости Армении.

 

25 августа 1990 года

Принятие Верховным Советом Абхазской АССР Декларации о государственном суверенитете Абхазии.

 

2 сентября 1990 года

Провозглашение Приднестровской Молдавской ССР в составе Советского Союза.

 

56 января 1991 года

Начало боев между грузинскими и югоосетинскими вооруженными формированиями.

 

13 января 1991 года

Занятие советскими войсками ряда объектов в центре Вильнюса, гибель 16 человек.

 

9 апреля 1991 года

Провозглашение независимости Грузии.

 

24 августа 1991 года

Провозглашение независимости Украины.

 

8 декабря 1991 года

Подписание лидерами России, Украины и Белоруссии Соглашения о создании Содружества Независимых Государств.

 

26 декабря 1991 года

Прекращение существования СССР.

 

Фактор Ельцина

декабря 24, 2020

Возможно, СССР и уцелел бы, несмотря на все неурядицы, – если бы его руководству не объявил войну новый российский лидер

В классическом Советском Союзе карьера снятого с поста номенклатурного работника такого ранга была бы закончена бесповоротно – о его возвращении во власть не могло быть и речи. В перестроечные годы сложившаяся традиция была сломана. Михаил Горбачев потом не раз сожалел, что не отправил Бориса Ельцина на пенсию или послом в какую-нибудь жаркую страну. Однако именно с его санкции, будучи снятым в 1987 году с поста партийного руководителя Москвы, Ельцин не ушел в тень.

Вскоре он возглавил оппозицию Горбачеву. Постепенно вокруг него сплотились противники горбачевского курса, условно названные «демократами». Диапазон их был невероятно широк – от либеральных коммунистов до монархистов, но всех объединяла фигура Ельцина. Правда, до поры. Так, один из лидеров оппозиции откровенничал: «Он нужен нам как таран, чтобы смести систему. Потом мы его уберем».

Но убрать упрямого и харизматичного лидера было не так-то просто: миллионам людей он – в отличие от лукавого и многословного Горбачева – казался воплощением честности, прямоты, заботы о народе. Став из номенклатурщика политиком (быть может, первым в СССР), Ельцин мастерски освоил методы манипулирования массами: лесть, опора на эмоции, а главное – громкие обещания, о выполнении которых можно было пока не думать. Опираясь на широкую народную поддержку, он возглавил Россию. Но тут же стал быстро терять симпатии граждан, когда начал управлять громадной, бурлящей, полуразваленной – в том числе его усилиями – страной.

Проект «Россия» 

Делая быструю карьеру в КПСС, энергичный и честолюбивый Ельцин, без сомнения, стремился к высшим должностям в советской иерархии – однако скандальная отставка фактически закрыла для него этот путь. Желание вернуть утраченные позиции, а заодно и отомстить обидчикам заставило его искать опорный лозунг для борьбы за власть. Вариантов было несколько: экономические реформы, расширение демократии, борьба с привилегиями… Но их уже эксплуатировали Горбачев и его приближенные. Тогда Ельцин с присущим ему чутьем выбрал лозунг, который никто в верхах не решался озвучить, – суверенитет России.

К тому времени крупнейшая советская республика производила 60% валового национального продукта, но имела самый низкий (за исключением Средней Азии) уровень жизни. Вдобавок у нее не было ни своей компартии, ни телевидения, ни Академии наук. На это давно сетовали интеллигенты-«почвенники» и даже некоторые партийные работники, выступавшие за равноправие РСФСР с другими республиками. Ельцин не имел к «почвенникам» никакого отношения, но тезис показался ему удобным. Однажды, придя домой с заседания союзного съезда, он сказал жене: «Надо спасать Россию!» Наина Иосифовна вспоминает: «Я, честно говоря, ничего не поняла и даже испугалась. Какая Россия? Тогда был Советский Союз, и никто в таких категориях еще не мыслил». Но Ельцин для себя уже решил, что СССР становится неуправляемым, сохранить его нельзя и надо как-то консолидировать его ядро, то есть Россию.

Скоро это мнение обрело черты в программе Ельцина на выборах в народные депутаты РСФСР, состоявшихся в марте 1990 года. Там речь шла о том, что Советский Союз должен превратиться в конфедерацию, в которой республики будут иметь максимальную самостоятельность, вплоть до права на отделение. Конечно, это право и так было зафиксировано в Конституции СССР, но никто о нем всерьез не думал. Не думал и Ельцин: в его программе о преобразовании Союза говорилось как о деле далекого будущего, почти утопии. Однако это позволяло выдвинуть альтернативу политике Горбачева, который всячески отстаивал единство СССР. В то время на окраинах страны – прежде всего в Прибалтике и Закавказье – уже развернулось движение за независимость, против диктата «имперского центра». Это вызвало в России встречную волну обиды и оскорбленного национального чувства, которую и оседлал Ельцин. Можно вспомнить, что в тот период его парадоксальным образом поддерживали не только либералы-западники, но и некоторые лидеры русских националистов из общества «Память».

Выступая от лица «обиженных» русских, Ельцин одновременно налаживал контакты с лидерами прибалтийских и других сепаратистов, с которыми у него был общий враг – союзное руководство. Когда перед выборами в 1990 году он решил издать для привлечения избирателей свою первую книгу «Исповедь на заданную тему», все типографии России отказались ее печатать. Книга вышла в Вильнюсе и Риге, где у власти были союзники нового российского лидера. В свою очередь, в январе 1991-го, когда советские войска пошли на силовые действия против сторонников независимости Литвы, Ельцин публично назвал это преступлением и вскоре впервые потребовал отставки Горбачева.

А до этого, сразу после избрания председателем Верховного Совета РСФСР в мае 1990-го, он инициировал принятие Декларации о государственном суверенитете России. Это был первый шаг к выходу из Союза, но то, что при таком сценарии «отвалится» большинство союзных республик, Ельцина не очень пугало. По воспоминаниям его соратников, он надеялся создать новое объединение «славянских республик» и играть в нем главную роль. Конечно, уже без Горбачева.

Каша из лозунгов 

Несмотря на свои разногласия с властью, до середины 1989 года Ельцин оставался идейным коммунистом. Об этом можно судить по его интервью корреспонденту Би-би-си. На вопрос о том, намерен ли он создать новую партию, Ельцин ответил: «Я не давал оснований так думать. Другое дело, что у меня в программе есть целая серия очень революционных мер. Но я не основатель новой политической оппозиции. Не лидер оппозиционной партии».

Перелом в его настроениях произошел, когда на Первом съезде народных депутатов СССР он сблизился с членами Межрегиональной депутатской группы, состоявшей из тех, кого в то время называли «демократами». В короткий срок они «просветили» бывшего партийного функционера, внушив ему мысль, что Россия должна отвергнуть коммунистическую идеологию и стать – «как все цивилизованные страны» – капиталистической страной. Тогда в голове Ельцина, как и повсюду в публичном пространстве Советского Союза, кипела каша из всевозможных, порой взаимоисключающих лозунгов и идей. В своих выступлениях он озвучивал то вполне коммунистические, то либеральные тезисы, призывал то к «демократическому социализму», то к «созданию рыночной экономики» (правда, слово «капитализм» в его речах практически не звучало). До конца своей карьеры Ельцин так и не сформировал внятной политической программы.

Не было у него и программы в области экономики, даже когда он уже стал президентом РСФСР. Это легко объяснить: все экономические рычаги в тот момент еще находились в руках союзного правительства. Когда оно в 1991 году, после провала августовского путча, было распущено, Ельцин и его команда оказались в отчаянном положении. Начались поиски людей, готовых взвалить на себя руководство экономикой. Сперва президент России видел в этой роли автора программы «500 дней» Григория Явлинского, но тот отказался от непосильной ноши. Согласились Егор Гайдар и его коллеги – и сразу же получили посты в «правительстве молодых реформаторов». При этом Ельцин по своей привычке контролировал все их действия. Его тогдашний госсекретарь Геннадий Бурбулис вспоминал: «Он требовал разъяснять ему практически все принципиальные задачи и раскрывать не только общие пути их решения, но и нюансы». Вместе с тем Ельцин, по словам того же Бурбулиса, был очарован министром экономики и финансов России, который устойчиво «ассоциировался с его дедом Аркадием Гайдаром, великим романтиком большевизма».

Анатолий Чубайс (слева) и Егор Гайдар стали главными проводниками непопулярных реформ

Впрочем, «молодые реформаторы» сами не имели конкретной программы преобразований: она вырабатывалась буквально на коленке, с опорой на рекомендации приглашенных западных специалистов. Ельцин предоставил Гайдару и его коллегам свободу действий, но ненадолго: уже в середине 1992-го, на волне кризиса, реформаторов в правительстве и Центробанке потеснили сторонники государственного регулирования. Результаты действий последних оказались не менее плачевны, что Ельцин считал и своим поражением. Ведь именно он, принимая программу реформ, убеждал народ, что «хуже будет в течение примерно полугода», а потом наступит процветание. Возможно, он и правда в это верил, а может, привычно говорил то, что от него хотели услышать.

Лидер распада 

Цепная реакция распада, начатая союзными республиками, летом 1990 года перекинулась на автономии: вслед за Россией они приняли декларации о своем суверенитете. Незадолго до этого президент Советского Союза Горбачев подписал Закон «О разграничении полномочий между Союзом ССР и субъектами федерации», фактически делавший автономные республики независимыми от РСФСР. Это была попытка подорвать позиции российского руководства, на которую Ельцину пришлось ответить реверансами в адрес автономий: мол, берите суверенитет, но только оставайтесь в составе России. Многие автономные республики – бедные и глубоко дотационные – согласились, довольствуясь расширением своих прав. Иначе дело обстояло с такими богатыми регионами, как Татарстан, Башкортостан и Якутия, где уже в 1990-м раздавались требования выхода из состава России.

В тот момент Ельцина это беспокоило гораздо меньше, чем распад СССР. Именно тогда – сначала в Казани, а затем и в Уфе – он бросил знаменитую фразу: «Берите столько суверенитета, сколько сможете проглотить». И его услышали.

После распада СССР Татарстан всерьез собрался вступать в СНГ как отдельное государство. На следующий год был назначен референдум о независимости республики. Долгое время Ельцин лично или через своих эмиссаров вел переговоры с республиканскими властями, обращаясь к ним то с угрозами, то с обещаниями. В марте 1992-го был принят Федеративный договор о разграничении полномочий между органами власти РФ и органами власти суверенных республик в составе РФ, вроде бы остановивший распад, но Татарстан отказался его подписать. Только в 1994 году ценой серьезных уступок республиканское руководство удалось переубедить.

Еще хуже обстояли дела в Чечне, где власть под флагом борьбы с «партократией» захватили откровенные сепаратисты. Президенту России Ельцину много раз докладывали о серьезности обстановки в регионе, откуда расползались насилие и терроризм. Но он вначале не обращал на это внимания, а после поверил министру обороны Павлу Грачёву, обещавшему усмирить Чечню за месяц. Доверчивость президента, который нередко «очаровывался» кем-то (как Гайдаром), не в первый уже раз подтолкнула его к провальному решению…

Одиночество после победы 

Если еще в 1990-м подавляющее большинство россиян выступали за социальные гарантии, государственное регулирование цен и прочие приметы социализма, то через год с небольшим они так же массово поддержали переход к капитализму из доверия к одному человеку – Борису Ельцину. Понятно, что, когда одобренные им реформы привели к развалу экономики и падению уровня жизни, именно он оказался во всем виноват. Если в 1991-м, когда Ельцин в августе выступал с танка у Белого дома, рейтинг его популярности достигал 60%, то через год он снизился вдвое, а к 1996-му и вовсе рухнул до смехотворных 3%.

В поддержке ему отказали и многие бывшие соратники, чему виной стали и его личные качества. Например, заподозрив кого-либо в нелояльности, он раз и навсегда устранял этого человека из своего ближнего круга. К тому же руководство Верховного Совета Российской Федерации – а это были те, кто оказал Ельцину серьезную поддержку в августе 1991-го, – захотело само распоряжаться обретенной властью, оставив президенту вспомогательную роль. Противостояние президента с Верховным Советом длилось почти год – и все это время власть в стране была парализована, а экономическое положение продолжало ухудшаться. Обе стороны проявляли крайнее упрямство (Ельцину оно было свойственно всегда), что привело ситуацию к кровавой развязке. Ценой расстрела Белого дома в октябре 1993-го власть президента была спасена, а спешно принятая Конституция РФ серьезно расширила ее. Но эффективно распоряжаться этой властью Ельцин уже не мог…

«Я ухожу. Я сделал все, что мог». С этими словами 31 декабря 1999 года Борис Ельцин навсегда покинул Кремль

Во второй половине 1990-х былой кумир россиян превратился в немощного старика, фактически неспособного к управлению государством. Он подолгу болел и бóльшую часть времени проводил в загородной резиденции в Барвихе, где «работал с документами». Конечно, в историю тех лет вписаны не только скандалы и катастрофы, как порой представляют, но и созидательная работа по строительству новой российской государственности. Однако Ельцин уже практически не имел отношения к этой работе. Его эпоха закончилась накануне нового, 2000 года, когда в телеэфире прозвучали знаменитые слова: «Я ухожу. Я сделал все, что мог».

Что почитать? 

Медведев Р.А. Борис Ельцин. Народ и власть в России в конце XX века. Из наблюдений историка. М., 2011

Коткин С. Предотвращенный Армагеддон. Распад Советского Союза, 1970–2000. М., 2018

Фото: ДМИТРИЙ СОКОЛОВ И АНАТОЛИЙ КУЗЯРИН/ТАСС, НИКОЛАЙ МАЛЫШЕВ / ТАСС