Archives

Спор о вере

сентября 30, 2020

Церковный раскол середины XVII века – одно из самых драматических событий русской истории. Споры о том, почему это произошло и было ли неизбежным столь яростное размежевание, ведутся до сих пор

Без сомнения, истоки раскола уходят в Смуту. Ее события потрясли современников, заставив пересмотреть многие представления и ценности. При этом для каждого невозможно было помыслить, что все произошло помимо воли Господа. Скорбный вопрос «За что?» упирался в заведомо известный ответ: «За грехи наши!» Однако катастрофические масштабы бедствия нуждались в объяснениях совсем иной глубины. Сама мысль о коллективной вине, к которой пришли участники событий, потребовала не просто всенародного покаяния, а поиска средств для всеобщего излечения – нравственного и религиозного обновления. 

 

Уроки Смутного времени 

Смута заметно повысила градус мессианского самосознания – прежде всего у духовных подвижников. Последние всегда были на Руси, но не всегда окружение отвечало на их призывы. Однако послесмутное общество пульсировало на близкой к ним волне. Мысль о грядущем Страшном суде не отпускала людей. Не случайно это была эпоха интенсивного церковного строительства: представители имущих сословий в искупление настоящих и будущих грехов спешили возвести на личные средства храмы с надеждой, что это зачтется им в смертный час. 

Для подвижников особенно актуальной стала завершающая часть знаменитой формулы старца Филофея: «Четвертому Риму не бывать». Это значило, что если русские люди, забыв уроки Смуты, продолжат грешить, то неминуемо последует новое наказание Божье, на этот раз бесповоротное, ведь терпение Господа небеспредельно. И тогда рухнет последнее православное царство, в ограде которого только и могла существовать во всей полноте и чистоте истинная вера. 

Шатание русских людей в вере, их неспособность соответствовать христианскому идеалу страшили подвижников. Здесь нет противоречия с утверждением о возросшей религиозности общества по окончании Смуты. Просто для ригористов-подвижников этот уровень был совершенно неприемлем. Пережитое лихолетье размыло полутона, оставив место лишь для черно-белых оценок. Куда бы проповедники ни бросали взгляд – от исполнения обрядов и церковных служб до нравственного состояния и поведения духовенства, везде они видели отсутствие должного рвения и подлинной веры. Оскудение веры, истечение благодати – вот тот диагноз, который ставили обществу подвижники. Тогда же ими был разработан «режим лечения». То, что они прописывали в качестве снадобья пастве, на языке науки называется реформой. В понимании подвижников это был единственный путь к спасению, исполнению высокой миссии, предначертанной Третьему Риму. 

Вербное воскресенье в Москве при царе Алексее Михайловиче. Шествие патриарха на осляти. Худ. В.Г. Шварц. 1865 год

Кружок царского духовника 

Программа реформ складывалась постепенно: первые импульсы исходили от одиночек, осмелившихся говорить о непорядках в церкви и обществе. Прошло еще немного времени – и движение обрело новое качество, когда появился центр, к которому обратились взоры большинства подвижников. Таким центром был «кружок ревнителей благочестия», давший название всему движению. Признанным лидером ревнителей (или, как их еще называют, боголюбцев) стал Стефан Вонифатьев – протопоп кремлевского Благовещенского собора и духовник царя Алексея Михайловича. 

Сила Стефана заключалась в его влиянии на молодого государя, который вместе со своим наставником мечтал о превращении Москвы в истинно христианское царство. Лишенный амбиций, царский духовник не злоупотреблял своим положением, он был кроток и совсем невластолюбив. Его стремление сглаживать острые углы на первых порах было просто необходимо для ревнителей, которые хотели договориться с епископатом о переменах. Важно, что Стефан был чужд всякой зависти: его стараниями в столицу перебирались такие яркие и авторитетные боголюбцы, как Иоанн Неронов. 

Намерения протопопа и его единомышленников сильно расходились с прежней церковной политикой. Со времен падения Константинополя было принято с большим подозрением смотреть на попавшее под власть нехристей-турок греческое духовенство, отказывать ему в чистоте православия. Стефан же, напротив, привечал поднаторевших в спорах с католиками, униатами и протестантами выходцев с Востока. Его не смущало, что их богословские знания нередко были получены в иезуитских школах и коллегиумах. За таким признанием восточного православия, которое «ни в чем не отступило от догматов», стояло желание Стефана разрушить возведенную предшественниками стену, отгораживавшую московскую церковь от Вселенской. 

Духовная близость Алексея Михайловича к своему наставнику не была связана лишь с одной религиозностью. На предпочтения царя повлияли вполне мирские соображения. Власть была кровно заинтересована в наведении внешнего порядка, дисциплины и выстраивании системы единообразия как в церкви, так и в государстве, за что столь энергично и горячо ратовали ревнители. 

Кроме того, молодому царю была по сердцу роль второго Константина, которую ему сулило греческое духовенство. Оно умело играло на тщеславии Тишайшего, призывая его вызволить Константинополь из османского «пленения». От таких льстивых речей голова могла пойти кругом и у более опытного правителя. Второй Романов ощущал себя защитником всего православия, строителем единого и единственного православного царства, в котором должны были сойтись все исповедовавшие эту веру. Но такой проект требовал преодоления сложившихся религиозных различий, ведь в понимании русских людей единство недостижимо без единообразия. И поскольку обряды Москвы нельзя было распространить на иные церкви, следовало поступить наоборот, восприняв греческую обрядность, службы и чины. Алексей Михайлович разделял грекофильские воззрения, позволявшие преодолеть изоляцию, в которой оказалась московская церковь. 

Парадоксально, что «кружок ревнителей» объединил людей, которым в скором времени предстояло стать смертельными врагами. По противоположным станам их разведет разное понимание христианства, но помимо идейно-религиозной основы разногласий была еще основа, если можно так сказать, чисто человеческая. Дело в том, что и знаменитый протопоп Аввакум, и Иоанн Неронов, и их общий недруг патриарх Никон ощущали себя новыми апостолами. Суровая непреклонность и упорство, граничившие с фанатизмом, – вот те черты, которые привнесли в противостояние его главные участники. Поэтому закономерно, что склонный к примирению Стефан, обремененный к тому же годами, вскоре отошел на второй план. На сцену поднялись фигуры бескомпромиссные, которые не гнулись, а только ломались. 

Известный историк церкви Николай Каптерев разделил боголюбцев на столичных и провинциальных. Первые придерживались грекофильских взглядов и были расположены «реабилитировать» греческую церковь. Эта снисходительность к грекам, напротив, раздражала провинциальных ревнителей, считавших, что только русская церковь сохранила истинное благочестие. И значит, нуждается она не в заимствованиях (ибо заимствовать не у кого), а лишь в исправлениях того, что было «испакощено» чуждым влиянием. Здесь и пройдет граница разногласий, которые перерастут в церковный раскол. 

Первый лист главы 1 «О богохульниках и церковных мятежниках» Соборного уложения 1649 года

Однако до поры до времени все эти расхождения отодвигались на второй план перед задачами нравственного и религиозного обновления общества. В том, что его надо начинать и начинать немедленно, ревнители были единодушны. Но главный вопрос – на какой основе оно должно проводиться – оставался пока в тени. 

Патриарх Никон с братией Воскресенского монастыря. Неизвестный художник. Начало 1660-х годов

Манифест боголюбцев 

Программа ревнителей сложилась из целого ряда их обращений к церковным и светским властям. Вехой стала знаменитая челобитная нижегородских священников во главе с Иоанном Нероновым 1636 года – своеобразный манифест боголюбцев. Ревнители ратовали за исполнение церковных служб без всяких послаблений; за нравственное обновление духовенства, которое своим поведением и отношением к пастырскому долгу должно быть примером для верующих; за оздоровление мирян, которые под руководством добрых пастырей смогут навсегда отказаться от дурных поступков и языческих наклонностей. Превыше всего боголюбцы ставили Божественное слово и церковную службу. Отсюда решительное неприятие ими многогласия (одновременного совершения разных частей богослужения с целью сократить время службы), ведь в этой какофонии терялись благолепие происходящего и смысл произнесенного. 

Далеко не все духовенство было в восторге от планов ревнителей, и на то имелись свои причины. Ощущая себя пророками, боголюбцы осмеливались обличать даже епископат. В глазах архиереев это было непозволительное забвение церковной иерархии, настоящий бунт приходского духовенства. Но в таком случае принять программу ревнителей означало признать их правоту! Были и другие соображения, побуждавшие отвергать инициативу боголюбцев. Идея реформы плохо увязывалась с рутиной русской жизни. Миряне требовали снисходительности: привычка грешить, а потом получать прощение у духовника была им ближе безгрешной жизни, к которой призывали ревнители. Священников, отважившихся служить единогласно, прихожане упрекали: «Долго поешь!» – и уходили в те храмы, где практиковалось многогласие. Понятно, что зависимые от прихода священники предпочитали подстраиваться под требования мирян. Да им и самим долгая служба была в тягость. 

Первое столкновение между ревнителями и архиереями произошло на Церковном соборе в феврале 1649 года, когда Стефан Вонифатьев потребовал решительного запрета многогласия. Отказ духовенства во главе с московским патриархом Иосифом заставил боголюбцев обратиться за помощью к константинопольскому патриарху, который их поддержал. Иосиф вынужден был принять это решение, однако не спешил с его осуществлением. Тогда стало очевидно, что реализация планов ревнителей возможна лишь при новом московском патриархе. Кандидатов было несколько, но главным стал «собинный друг» царя – Никон. В 1649-м он уже занял второе место в церковной иерархии, возглавив Новгородскую митрополию. Ждать своего часа ему, однако, пришлось несколько лет, до смерти Иосифа в апреле 1652 года. 

 

Реформатор в митре 

В июле 1652-го Никон был возведен в сан патриарха с задачей воплотить в жизнь планы ревнителей. К этому времени он успел упрочить свое положение: новгородский владыка не только утвердил в своей епархии единогласие – он был строг, взыскателен и энергичен, оправдывая возлагаемые на него надежды. Соглашаясь на патриарший престол, Никон потребовал для себя чрезвычайных полномочий, имея в виду даже право соучаствовать в государственных делах. Подобно патриарху Филарету, родному отцу царя Михаила Федоровича, помимо патриаршего он получил титул «великий государь». Таким образом, в его руках оказалась огромная власть, отчасти дарованная уступчивым Алексеем Михайловичем, отчасти «приватизированная» самим амбициозным архиереем. 

Варлаамо-Хутынский монастырь в XIX веке

Суд над патриархом Никоном. Худ. С.Д. Милорадович. 1906 год

Между тем Никон мало подходил на роль церковного реформатора. Служба приходским священником сделала его, по определению историка Николая Костомарова, истинно благочестивым человеком «в старом русском смысле». В то же время, пройдя суровую школу северных монастырей, он усвоил стиль управления тамошних настоятелей, подразумевающий абсолютное – до растворения – послушание старшему. Простым монахом Никон безропотно следовал этому правилу, а поднявшись по ступеням церковной иерархии, начал требовать полного повиновения себе. Замес получился взрывным: он стал действовать безапелляционно и самочинно. В канун Великого поста 1653 года им была разослана по церквам «Память» о замене части земных поклонов на молитве поясными и двоеперстного крестного знамения троеперстным. Так началась церковная реформа, приведшая к расколу. 

Изменения в уставе церковной жизни вызвали решительный протест недавних соратников Никона по «кружку ревнителей благочестия». Они демонстративно продолжали креститься и служить по-старому, объявив, что «приспело время страдати». Смятение, охватившее духовенство и мирян, вместе с настороженным отношением к патриаршей инициативе царского двора заставили Никона временно отступить. Но это было лишь изменение тактики. Вскоре последовала быстрая расправа над оппонентами. Иоанн Неронов был отправлен на Север, Аввакум – в Сибирь. От лишения сана их спасло заступничество царя, смущенного действиями скорого на расправу Никона. Остальные сторонники древнего благочестия не были столь удачливы: их расстригли и разослали по дальним монастырям и городам. 

В 1654–1656 годах Никон провел реформы, взяв за основу устав, принятый Вселенской (Константинопольской) патриархией. Одновременно началось исправление русских богослужебных книг – так называемая «книжная справа». При этом справщики, вопреки решениям соборов, с согласия Никона игнорировали старые «харатейные книги» и брали за образцы новогреческие оригиналы. «Яко мыши огрызают Божественные Писания», – сокрушались о такой правке противники нововведений. 

Лишившись официальной возможности отстаивать старомосковский устав и древние обряды, будущие расколоучители все чаще стали браться за перо, адресуя свои послания не только духовенству, но и простым мирянам. Так постепенно богословские споры оказались достоянием улицы. 

Чем острее становился спор об обрядах и «книжной справе», тем к более жестким мерам прибегал Никон. Хотя к тому времени стало очевидно, что для него самого реформа была скорее средством усиления позиций священства в государстве. Причем, возвышая священство, он заботился в первую очередь о полноте своей, патриаршей власти. Поэтому вовсе не случайным кажется его ответ Иоанну Неронову на вопрос, по каким книгам следует служить – по старым или новым: «Обои-де добры, все-де равно, по коим хощешь, по тем и служишь». Это неожиданное равнодушие – следствие разочарования Никона, которое было связано с начавшимся охлаждением его отношений с Алексеем Михайловичем. Царь, подстрекаемый придворными, все чаще стал выражать недовольство властолюбием патриарха. До реформы ли было, когда из рук ускользала сама власть? 

Минуты слабости Никона сменялись волнами новых гонений. В феврале 1656 года, в неделю Торжества православия, в Успенском соборе Кремля впервые была провозглашена анафема на тех, кто крестится двумя перстами. В апреле Церковный собор постановил отлучить от церкви всех совершавших крестное знамение таким образом. В том же году при невыясненных обстоятельствах погиб сосланный в Варлаамо-Хутынский монастырь бывший коломенский епископ Павел, открыто выступавший против нововведений. Виновным в его гибели приверженцы старой веры объявили Никона. Боясь повторения участи Павла, другие архиереи приняли реформу, и сопротивление ей возглавили представители приходского духовенства, в том числе протопоп Аввакум. 

В 1658 году к противникам реформы ненадолго вернулась надежда: вследствие растущих разногласий с царем Никон оставил патриаршую кафедру в Москве и удалился в основанный им Воскресенский Ново-Иерусалимский монастырь. Созванный вскоре собор пытался лишить его патриаршества и даже священства, однако Никон настоял на том, что судить его могут только равные по сану – восточные патриархи. Ожидание их приезда на Русь растянулось на годы, а преследование приверженцев старой веры между тем продолжалось. Их сопротивление церковной реформе трактовалось как бунт против власти. 

 

Точка невозврата 

В феврале 1666 года открылся Большой Московский собор – самый представительный по числу участников в досинодальный период истории Русской православной церкви. На нем присутствовали представители греческой церкви, задававшие тональность всей работе собора. В конце 1666-го в Москву прибыли антиохийский патриарх Макарий и александрийский Паисий. Они были призваны для суда над Никоном, а попутно для того, чтобы вновь осудить лидеров раскола. 

Боярыня Морозова в санях. Худ. В.И. Суриков. Этюд. 1884–1887 годы

Еще в мае после двухмесячного сидения на цепи из Пафнутьево-Боровского монастыря в столицу доставили протопопа Аввакума. Здесь уже находились некоторые его соратники. Им прочли обвинительный приговор, после которого был совершен обряд отлучения их от церкви. Под пение «Анафема! Анафема!» расстриженных жезлом изгнали из алтаря. Аввакум кричал в ответ: «Анафема злым архиереям!» Позднее, вспоминая об этом эпизоде, он писал: «Зело было мятежно в ту обедню». 

В декабре 1666-го собор лишил сана патриарха Никона, а в июле следующего года повторил анафему Аввакуму и ближайшим его последователям. Прозвучавшее проклятие было дополнено осуждением отцов Стоглавого собора 1551 года, по установлениям которых прежде жила русская церковь, – их объявили «невеждами». Таким образом, была отринута вся православная старина, которой столь гордились русские люди. В итоге сомнения многих по поводу нововведений сошлись с уничижением и оскорблением национального чувства. Такое не могло пройти даром. Превратив сторонников старой веры в преступников и передав их в карающие руки государства, собор сделал еще один трагический шаг в усилении раскола. Шаг, после которого уже не осталось никаких путей для поиска согласия – одна рознь и вражда. 

Историк Петр Смирнов писал, что в XVII веке этот конфликт «возник на чисто религиозной почве без всякой примеси каких бы то ни было элементов, чуждых области веры». Но если первоначально отчасти так и было, то после Большого Московского собора такое явление, как раскол, приобрело социальное измерение. 

Для Бунташного века были характерны беспрестанные войны, усиление налогового гнета, произвол и вымогательство приказных, воевод и судей, наконец, рост феодальных повинностей как результат закрепощения. Копившееся народное недовольство искало выход – и в известной мере нашло его в идеологии раскола с ее неприятием власти и официальной церкви. Социальный протест со временем устремился в предложенное лидерами раскола духовное русло с совсем иным, нежели открытый бунт, типом противостояния. Этим можно объяснить некоторую странность, ускользающую от внимания историков. Несопоставимо более тяжелые петровские реформы привели к бунтам на порядок слабее, чем городские волнения середины XVII века или восстание Степана Разина. Похоже, что энергия социального протеста была израсходована первым поколением раскольников, а затем приняла характер не борьбы, а бегства из «царства Антихриста», явившегося в облике Петра. 

Одним из ближайших последствий раскола стало оскудение веры. Старообрядцами становились люди искренно верующие, что далеко не всегда можно сказать о тех, кто оставался в лоне официальной церкви. Ведь старообрядчество – это не спокойная жизнь и карьера в рамках господствующей церкви, а вечные гонения и двойная подать. 

Впрочем, провал программы оцерковления, за которую так или иначе ратовали все ревнители благочестия в середине XVII века, должен был привести к торжеству противоположной тенденции – обмирщению, следствием чего и стало падение градуса религиозности. И в этом отношении все боголюбцы были изначально обречены на поражение, ведь они противились ветрам времени, дующим даже в России в сторону Просвещения и секуляризации.

Раскол ослабил позиции церкви в обществе и государстве. И без того сильно зависимая от царской власти, она принуждена была вновь искать помощь и защиту у государя. Церковная автономия сжималась как шагреневая кожа. Реформа и раскол, падение Никона, последовавшее в начале XVIII века упразднение патриаршества и учреждение Синода, окончательное оформление абсолютизма – все это были звенья одной цепи…

 

 

Крещение огнем 

 

Массовые самосожжения старообрядцев – так называемые «гари» – стали одной из мрачнейших страниц в истории русского раскола 

 

Их причинами были не только фанатизм приверженцев старой веры, но и жестокость властей, ставивших раскольников перед выбором – смерть принудительная или добровольная. 

Самоубийства противников нововведений начались уже в 1660-х – правда, тогда они не сжигали себя, а морили голодом. Первенствовал здесь отшельник Капитон, ушедший еще до церковной реформы в заволжские леса, где собрал множество последователей. «Капитоны» считали, что если все священники и архиереи изменили вере, то совершаемые ими таинства являются недействительными, а жить без таинств и церкви истинный христианин не может. Спасти свою душу в таком случае можно только отречением от мира, а в идеале – от самой жизни. Те, кто в это верил, закрывались в избах или землянках (порой с женами и детьми) и голодали до смерти. Чтобы устоять против соблазнов, «морильщики» просили запирать их снаружи. 

В 1665 году начались самосожжения – этот способ самоубийства был гораздо более быстрым и массовым, чем голодание. Князю Ивану Прозоровскому доложили, что в Нижегородском уезде «чернецы, когда пришли стрельцы, запершись в кельях, зажгли их и сгорели». В том же году в Вологде сожгли себя в срубах девять человек, а в следующем – уже одиннадцать. В 1672-м гари обрели другой масштаб: на Нижегородчине сгорели «тысячи с две» старообрядцев. Семь лет спустя произошло самосожжение в Тобольском уезде, на речке Березовке, где погибло 1700 человек. После этого центром гарей стало Пошехонье: там под влиянием проповедей о «последних временах» сжигались целые деревни. Местным властям едва удалось спасти от смерти жителей города Романова (ныне Тутаев), пожелавших коллективно сжечься или утопиться – «идти в огонь или в воду». Но надо сказать, что среди староверов нашлись и ярые противники гарей: старец Ефросин приравнял их к самоубийству, обрекающему человека на вечные муки. 

В 1685 году были приняты «Двенадцать статей» царевны Софьи, одна из которых гласила: «расколщиков» «по трикратному у казни допросу, буде не покорятся, жечь в срубе и пепел развеять». Многие тысячи старообрядцев бежали тогда на окраины Руси, но и там их находили воинские команды, силой заставлявшие принимать причастие и креститься тремя перстами. 

Все эти события резко усилили влияние проповедников, объявлявших самосожжение «крещением огнем», которое будто бы обеспечивало мученикам райские кущи. После этого гари стали частыми и еще более массовыми, особенно в Олонецком крае – нынешней Карелии. В 1687 году около 3000 староверов заперлись в Палеостровском монастыре, а при попытке его штурма сожгли себя. В 1693-м то же повторилось в Пудожском погосте, где в церкви сгорело 800 человек. Самосожжения происходили в Заволжье и Сибири, причем к староверам присоединялись противники петровских преобразований, в том числе знатные. В 1722 году князь Петр Мышецкий, сосланный на Север друг царевича Алексея, сжег себя в срубе вместе со ста приверженцами. 

Со временем самосожжения стали не такими многочисленными, но не прекратились. В 1743-м новые репрессии властей вдохновили на самоубийство на реке Умбе старца Филиппа (основателя филипповского согласия старообрядцев) и 70 его учеников. В дальнейшем подобные случаи происходили лишь изредка – обычно во время войн или переписей населения, которые воспринимались как наступление «царства сатаны». Так, в 1896 году 25 человек, желавших избежать всероссийской переписи, обрекли себя на страшную смерть, согласившись быть закопанными заживо, а перепись 1926 года сопровождали два самосожжения в Сибири. Это были последние гари. 

Вадим Эрлихман

 

Фото: FINE ART IMAGES/LEGION-MEDIA, WIKIPEDIA.ORG, ЖУРНАЛ «ВСЕМИРНАЯ ИЛЛЮСТРАЦИЯ» 1882, LEGION-MEDIA

 

Претерпевший до конца

сентября 30, 2020

Протопоп Аввакум вошел в историю как основной оппонент патриарха Никона. Не самый высокопоставленный, не самый ученый из противников реформ – но самый непоколебимый в своей вере, отдавший за нее жизнь

 

В каком-то смысле родившийся 400 лет назад Аввакум был образцом русского человека, воплощением загадочной для иноземцев русской души. Добрый – и неистово громящий всех, кто с ним не согласен. Бесконечно терпеливый – и не выносящий даже малейшего несоответствия своим идеалам. Весь состоящий из крайностей, из противоречий. Таким же, впрочем, был и его антагонист Никон: не случайно оба – два полюса русского раскола – оказались в конце концов врагами царской власти. 

Полной крайностей была и жизнь непримиримого Аввакума: от сельской безвестности – до всероссийской славы, от полной поддержки царя и патриарха – к столь же безоговорочному разрыву с ними, от столицы – до тех мест, которые даже в наши дни представляются краем света. Обо всем этом мы знаем из знаменитого «Жития протопопа Аввакума, им самим написанного» – первого памятника русской автобиографической, исповедальной прозы. Благодаря ему Аввакум прославлен не только как старообрядческий мученик, не только как видный деятель Бунташного века, но и как лучший из писателей допетровской Руси. 

 

«Сильный борец» 

Запечатленный в «Житии» путь Аввакума начался в ноябре 1620 года в нижегородском селе Григорово – по знаменательному совпадению неподалеку от Вельдеманова, где на 15 лет раньше родился будущий патриарх Никон. Знак судьбы можно увидеть также в имени, данном младенцу в честь ветхозаветного пророка: в буквальном переводе «обнимающий», оно означало и «сильный борец». Имя, кстати, тоже оказалось жертвой реформы: ударение в нем стали ставить на последний слог, но старообрядцы и сегодня произносят его, как прежде, с ударением на второй. 

Самому Аввакуму с первых лет жизни было не до ударений: в многодетной семье сельского священника ему как старшему сыну приходилось заботиться о младших и во всем помогать родителям. Отца, проводившего в кабаке немало времени («отец же мой прилежаше пития хмельнова»), мальчик не любил, но тот сделал одно полезное дело – обучил его грамоте. После этого Аввакум прочитал все найденные дома и в храме книги, а многое из них запомнил наизусть. Кроме отличной памяти он обладал также впечатлительной душой: увидев как-то на дворе у соседа умершую корову, ночами плакал и молился, остро переживая неизбежность смерти. С тех пор Аввакум навсегда полюбил ночную молитву, которую святитель Иоанн Златоуст считал самой благодатной. 

Когда мальчику было 15 лет, его отец умер, семья осталась без кормильца. Был лишь один выход – сделать Аввакума священником, но для этого требовалось его женить. Вскоре мать сосватала ему дочку кузнеца, тоже недавно осиротевшую, – 14-летнюю Настю. Этот случайный в общем-то союз оказался удачным: искренне верующая и почитавшая мужа Анастасия Марковна была его верной спутницей во всех испытаниях. А испытания последовали очень скоро: после смерти матери односельчане выгнали Аввакума с женой из дома. Тогда он обосновался в соседних Лопатищах, где стал дьяконом церкви Рождества Христова. В 24 года, когда у супругов родился первый из восьми детей – сын Иван, Аввакум был поставлен в попы. 

Страницы лицевого списка «Жития протопопа Аввакума». Ярославский иконописец А.А. Великанов

Ревнитель благочестия 

У него сразу же начались конфликты с прихожанами, чье воровство, пьянство, равнодушие к вере он сурово обличал. Показывая им пример, Аввакум превратил собственную жизнь в непрерывное богослужение: просыпаясь с рассветом, весь день проводил в храме, а уже дома, в потемках, клал 300 земных поклонов, читал 600 молитв Иисусу и 100 – Богородице. Жене делалось снисхождение, «понеже робятка у нее пищат», – 200 поклонов и 400 молитв. Но большинство жителей Лопатищ не оценили рвения молодого священника: его не раз бранили последними словами и угрожали выгнать вон. Один из местных начальников (так в «Житии» – вероятно, дворский или посельский), устав терпеть яростные обличения, как-то избил Аввакума прямо в храме, а другой хотел его застрелить (к счастью, пищаль дала осечку). В конце концов пришлось со всеми домочадцами поспешно оставить село, новорожденного сына Прокопия крестили уже в дороге. 

Летом 1647 года Аввакум добрался до Москвы, где познакомился с земляками – царским духовником Стефаном Вонифатьевым и священником Иоанном Нероновым. Оба они были протопопами (настоятелями соборов, руководившими окрестными церквами) и входили в неформальный «кружок ревнителей благочестия», который сложился вокруг молодого, глубоко верующего царя Алексея Михайловича. В борьбе за искоренение недостатков церковной жизни последний был не таким уж «тишайшим», мог за бороду стащить с амвона ошибившегося чтеца, обругав его при этом «блядиным сыном». Такое радение вызывало восхищение Аввакума, которого вскоре представили самому государю, а заодно и еще одному земляку – Никону, ставшему недавно архимандритом Новоспасского монастыря и «собинным другом» Алексея Михайловича. Гость столицы всецело одобрял триединую задачу ревнителей – исправление церковных книг, куда со временем вкралось множество ошибок, отмену богослужебных вольностей вроде пресловутой «короткой» многогласной службы и повышение грамотности священства путем открытия школ. 

Осенью Аввакум вернулся в Лопатищи с царской грамотой – чтобы никто не тронул. Но государь был далеко, а местные власти снова начали изводить священника, особенно когда он выгнал из села «богомерзких» скоморохов, лично отняв у них плясовых медведей – «одного ушиб, другого пустил в поле». На такое самоуправство пожаловались боярину Василию Шереметеву, назначенному на воеводство в Казань и проплывавшему мимо по Волге, и тот, призвав к себе попа, долго бранил его, а напоследок велел благословить своего сына. Аввакум же не только отказался, поскольку боярский сын брил бороду по столичной моде, но еще и порицал «бритобрадца» за «блюдолюбный образ». Разъяренный воевода приказал бросить непокорного священника в воду – тому чудом удалось спастись. Но враждебность сельчан нарастала, и в начале 1652 года Аввакум окончательно покинул Лопатищи вместе с женой и уже четырьмя малолетними детьми. 

 

От сумы до тюрьмы 

В Москву он прибыл нищим, но влиятельные друзья дали ему приют и помогли получить сан протопопа. Он отправился в приволжский Юрьевец, где у него снова начались конфликты с прихожанами. Мужики с бабами, вытащив его из дома Патриаршего приказа, прямо «среди улицы били батожьем и топтали». Местный воевода отбил Аввакума у толпы и взял под охрану, однако угроз не стало меньше, что вынудило священника уже в третий раз бежать в столицу. Интересно, что протопопом он пробыл около двух месяцев, а называть его так продолжали до конца жизни. В Москве Аввакум явился к Стефану Вонифатьеву, который вместе с царем стал упрекать его: «На што-де город, церковь соборную покинул?» Кое-как оправдавшись, изгнанник получил позволение жить у Иоанна Неронова, настоятеля Казанского собора, и помогать ему в служении. Попутно вслед за Нероновым его включили в группу справщиков, участвовавших в исправлении русских богослужебных книг. 

Путешествие Аввакума по Сибири. Худ. С.Д. Милорадович. 1898 год

В храме, стоявшем на Красной площади, Аввакум получил возможность раньше других узнавать о важных событиях и комментировать их в проповедях. А поворотные события не заставили себя ждать. В апреле 1652 года умер престарелый патриарх Иосиф, на место которого прочили Стефана Вонифатьева, но тот сам отказался в пользу Никона. В июле последнего и возвели в патриархи под клятвы царя и народа «послушати его во всем». Теперь Никон без помех мог воплощать свою программу, вроде бы согласную с планами ревнителей, в кружок которых сам входил. Но оказалось, что если они думали обновить церковь на основе древнерусских традиций, то Никон обратился к традиции греческого православия, причем не изначального, а современного ему, изрядно искаженного различными влияниями после взятия турками Константинополя в 1453 году. Решив сперва править русские книги по старинным греческим «харатейным» рукописям, он не нашел таковых и выписал книги, напечатанные в Венеции, с множеством ошибок. Главным справщиком и переводчиком был назначен Арсений Грек, приехавший в Москву с иерусалимским патриархом Паисием. 

Результатом реформы стали изменение по греческому образцу текстов большинства молитв, включая Символ веры; новое написание имени Христа («Иисус» вместе прежнего «Исус»), замена двоеперстного крестного знамения троеперстным и восьмиконечного креста четырехконечным. В моду вошли иконы, созданные не по древним образцам, а по западным, о которых Аввакум отзывался так: «Еретицы возлюбиша толстоту плотскую и опровергоша долу горняя». И наконец, избрание священников прихожанами, даже формальное, теперь сменилось их назначением сверху. Церковь превратилась в жесткую структуру, неотрывную от государства и прямо зависимую от него. Французский биограф Аввакума Пьер Паскаль писал так: «После Никона в России больше не было церкви, там была религия государства». 

Вид на Нерчинск. Гравюра 1710 года. По одной из версий, Нерчинский острог был основан воеводой Афанасием Пашковым, в отряде которого полковым священником был протопоп Аввакум

У реформы нашлось множество противников, включая Иоанна Неронова. За протест он был в августе 1653 года сослан в дальний монастырь. Заступаясь за него, Аввакум послал царю челобитную, но ответа не получил. Тогда он начал открыто обличать «никоновскую ересь» с паперти Казанского собора, а когда это было запрещено, проводил службы в соседнем сушиле, то есть сарае для сена. Там его и схватили, заковали в цепи и отвезли в Спасо-Андроников монастырь. Аввакум писал в «Житии»: «Кинули в темную полатку, ушла в землю, и сидел три дни, ни ел, ни пил… Никто ко мне не приходил, токмо мыши и тараканы». Потом его пешим водили на допрос в Патриарший приказ. Согласно одному из списков «Жития», сам Никон его «бил по ногам четыре недели по вся дни без милости… и возил, на чепи посадя на телегу, по улицам града, растеня руки, яко распятова». Были арестованы и подверглись пыткам и другие ревнители. 

Боярыня Морозова посещает протопопа Аввакума в темнице. Литография XIX века

Царь своим указом велел «за многое бесчинство» расстричь протопопа и сослать его вместе с семьей в Якутский острог. Однако вскоре (по слухам, из-за вмешательства царицы Марии Милославской) указ был изменен: расстрижение отменили, а местом ссылки стал более близкий Тобольск. Туда Аввакума с другими ссыльными и отправили на телегах в сентябре 1653 года. Долгий путь завершился только в декабре, но в снежной столице Сибири опального протопопа приняли весьма благосклонно и назначили настоятелем собора. Он прославился не просто проповедями, но и исцелением бесноватых, продолжая попутно «укорять Никона-еретика». Вести об этом хоть и не скоро, но достигли Москвы, и в июне 1655 года в Тобольск пришла патриаршая грамота с предписанием все-таки сослать Аввакума с семьей в Якутск. Добравшись к зиме до Енисейска, он узнал о новом приказе – включить его в качестве полкового священника в отряд воеводы Афанасия Пашкова, отправлявшийся в Даурию, нынешнее Приамурье. 

 

В землях незнаемых 

Перед походом Аввакуму выдали продовольствие на год, но воевода сразу показал свой нрав: отобрал все и заставлял потом выменивать зерно на одежду. Со своими казаками он обходился не лучше: за пять лет отряд уменьшился с 500 до 70 человек. «Суров человек: беспрестанно людей жжет, и мучит, и бьет», – писал Аввакум о «даурском звере». Чтобы не погубить жену и детей, он даже перестал открыто обличать воеводу, но тот сам отыскивал поводы издеваться над ним. 

Рисунок протопопа Аввакума из «Пустозерского сборника», хранящегося в Пушкинском Доме

Еще в начале пути, на Ангаре, Пашков, рассердясь на что-то, грозил высадить священника с лодки-дощаника на берег, где «горы высокия, дебри непроходимыя, утес каменной яко стена стоит». «На те горы выбивал меня со зверьми, и со змиями, и со птицами витать», – говорится в «Житии». Впрочем, сменив гнев на милость, не высадил, но вскоре, найдя иной повод, избил, велел дать 72 удара кнутом, а когда сын воеводы укорил отца и призвал к покаянию, трижды выстрелил в того, однако пищаль каждый раз давала осечку. По прибытии в Братский острог протопопа бросили в «студеную башню»: «Что собачка, в соломке лежу: коли накормят, коли нет. Все на брюхе лежал: спина гнила». Только через шесть недель его выпустили, а Марковна с детьми была сослана на дальнее зимовье, где хозяйка их «лаяла да укоряла». 

Весной экспедиция двинулась дальше и прибыла на Байкал, откуда Пашков отправил в Москву донос на Аввакума, обвиняя его в подготовке бунта и прося от имени казаков (с их поддельными подписями) разрешения казнить смутьяна. На самом деле казаки относились к ссыльному сочувственно, а своего командира люто ненавидели. Их посыльные рассказали тобольскому архиепископу о наказании Аввакума кнутом, и по его челобитной царь распорядился заменить Пашкова другим воеводой. Но до столицы было далеко – и «даурский зверь» продолжал свои бесчинства. В Даурии отряд окопался в основанном им Нерчинском остроге, где после истощения привезенных с собой припасов разыгрался жестокий голод. Ели сосновую кору, «а иное кобылятины Бог даст, и кости находили от волков пораженных зверей, и что волк не доест, мы то доедим». От голода умерли два сына протопопа, а остальные выжили лишь потому, что жена воеводы Фекла и ее невестка тайком давали Аввакуму немного мяса или хлеба. Но даже в этих условиях он не прекращал молиться: «Не глад хлеба, не жажда воды погубляет человека; но глад велий человеку – Бога не моля, жити». 

Весной 1660 года, не сумев взять Даурию под контроль, остатки отряда двинулись в обратный путь. Пять недель ехали по льду на нартах, причем Аввакум с женой туда поместили детей и скудные припасы, а сами шли пешком. Именно тогда состоялся их знаменитый диалог: «Я пришел, – на меня, бедная, пеняет, говоря: "Долго ли муки сея, протопоп, будет?" И я говорю: "Марковна, до самыя смерти!" Она же, вздохня, отвещала: "Добро, Петрович, ино еще побредем"». Тем временем в Москве переменились отношения царя и патриарха, и Никон в обиде удалился в основанный им Ново-Иерусалимский монастырь. Среди его противников, помилованных Алексеем Михайловичем, оказался и Аввакум. В 1662 году в Иргенский острог явился новый воевода Иларион Толбузин, приказавший Пашкову сдать дела и отправиться в Москву на суд, а протопопу – возвращаться из ссылки. 

Позже Аввакум и его мучитель встретились вновь: по приговору суда Пашкова «выдали головою» его бывшему узнику, который мог с ним делать что душе угодно. Протопоп ограничился тем, что постриг «даурского зверя» в монахи; и вскоре тот был разбит параличом и умер. «Десеть лет он меня мучил или я ево – не знаю; Бог разберет», – говорится в «Житии». 

Протопоп Аввакум. Икона. Конец XVII – начало XVIII века

Сгореть за Христа 

Весной 1664 года Аввакум с семьей вернулся в Москву, где его по приказу Алексея Михайловича поселили в Кремле и всячески обхаживали. После опалы Никона один из его главных оппонентов мог рассчитывать на царскую милость, но при важном условии – примкнуть к реформированной церкви или хотя бы не критиковать ее. Однако этого как раз он делать и не собирался, продолжая письменно и устно осуждать реформы и тех архиереев, что их признали. Последней каплей стала челобитная царю с просьбой – а скорее требованием – вернуть старую веру и лишить сана всех ее противников. Уже в августе было велено сослать его навечно в Пустозерск: побывав на крайнем востоке Руси, теперь он должен был отправиться на крайний ее север. К октябрю Аввакум «с великою нуждою доволокся» до Холмогор и оттуда послал царю новую челобитную, прося оставить его там на зиму, ведь маленькие дети и опять беременная Анастасия Марковна могли не перенести трудного зимнего пути. 

Протопопа отправили дальше, в Мезень, а весной 1666 года вновь вернули в столицу, где готовился суд над Никоном. Предполагалось, что Аввакум не только обличит там патриарха, но и прилюдно присоединится к новой церкви. Он опять отказался, после чего 13 мая был расстрижен и предан проклятию в Успенском соборе Кремля – и в ответ тут же проклял присутствующих архиереев. Предание анафеме Аввакума возмутило многих, включая царицу Марию Ильиничну, у которой вечером случилось «великое нестроение» с мужем. Возможно, поэтому дальнейшее наказание оказалось сравнительно мягким: его заточили в ближний Николо-Угрешский монастырь, а затем в Пафнутьево-Боровский, где продолжали уговаривать отступиться. Конечно, тщетно. В 1667 году многие его соратники были сосланы в дальние обители, некоторые – после казни урезанием языка. Самого Аввакума били кнутом и отправили-таки в заполярный Пустозерск. 

Разуверившись в возрождении старой веры, он видел для себя единственный исход – мученическую кончину. Аввакум первым приветствовал начавшиеся гари (самосожжения) старообрядцев: «Сгорят-су все о Христе Исусе, а вас, собак, не послушают. Да и надобно так правоверным всем: то наша и вечная похвала, что за Христа своего и святых отец предания сгореть». Наступившее время он назвал «огнепальным», позже так прозвали его самого – и за рвущиеся из его уст огненные речи, и за огненный финал жизни, который он прозревал и приближал. 

 

Пустозерский финал 

В декабре 1667 года Аввакума привезли в Пустозерский острог на Печоре, располагавшийся недалеко от современного Нарьян-Мара. Семья его на этот раз оставалась в Мезени, где жила под стражей много лет. Анастасия Марковна завершила свою многотрудную жизнь в Москве в 1710 году, пережив мужа на 28 лет. Путь Аввакума в Пустозерск разделили с ним его единомышленники Лазарь, Епифаний и Никифор (вскоре умерший), а позже привезли еще расстриженного дьякона Федора. Для каждого из них воеводе Ивану Неелову приказали вырыть яму с очагом внутри, чтобы узники не замерзли. О тяжелейших условиях заключения Лазарь писал в челобитной царю: «Книг не имеем… а хлеба дают нам по полутора фунта на сутки, да квасу нужнова, – ей, ей, и псом больше сего метают! – а соли не дают, а одежишка нет же, ходим срамно и наго». Скоро, однако, сочувствующие начали передавать заключенным еду, одежду, грамотки с воли, а стражники спускали лестницу, чтобы они могли навещать друг друга. 

Передавали им и бумагу, на которой Аввакум при чадящей свечке писал челобитные царю, послания, а затем и «Житие», которое было тайно переправлено на «большую землю» и потом два века переписывалось и распространялось старообрядцами. В посланиях он по-прежнему убеждал своих сторонников пострадать за истинную веру, обещая в награду вечное блаженство: «Ныне нам от никониян огнь и дрова, земля и топор, и нож и виселица; тамо ангельския песни и славословие, хвала и радость, и честь и вечное возрадование». Все так же Аввакум ругал Никона, Алексея Михайловича, а потом и его юного преемника Федора Алексеевича. Это вдохновило его соратников в Москве на дерзкий демарш в январе 1681 года, на праздник Крещения: в Кремле были разбросаны «свитки богохульныя и царскому достоинству безчестныя», гробницы царей и церковные ризы в Архангельском соборе измазаны дегтем. Вскоре Церковный собор учинил новые гонения на старообрядцев, требуя приводить их к новой вере, а отказавшихся предавать огню. 

Начать закономерно решили с самых упорных противников реформы – пустозерских узников. 14 апреля 1682 года их привязали к углам специально сложенного деревянного сруба, обложили просмоленными дровами и подожгли. Задыхаясь в дыму, обреченные пели гимн Богородице: «Владычице, приими молитву раб Своих». Последним усилием Аввакум сумел высвободить руку и, сложив ее в двоеперстное знамение, высоко поднял, обращаясь к людям: «Будете таким крестом молиться – вовеки не погибнете!» 

Со временем острог был заброшен, и только в 1991 году на предполагаемом месте казни был установлен восьмиконечный деревянный крест, а в 2012-м – старообрядческая часовня в память о пустозерских мучениках. 

 

Что почитать? 

Кожурин К.Я. Протопоп Аввакум. Жизнь за веру. М., 2013 (серия «ЖЗЛ») 

Паскаль П. Протопоп Аввакум и начало раскола. М., 2016 

 

Фото: РИА Новости, ИНСТИТУТ РУССКОЙ ЛИТЕРАТУРЫ (ИРЛИ) РАН, FINE ART IMAGES/LEGION-MEDIA, БИБЛИОТЕКА МААСТРИХТСКОГО УНИВЕРСИТЕТА, ИРЛИ РАН, ПРЕДОСТАВЛЕНО ГИМ

Треугольник боголюбцев

сентября 30, 2020

На чем сошлись и из-за чего разошлись пути главных действующих лиц этой истории – протопопа Аввакума, патриарха Никона и царя Алексея Михайловича, изначально преследовавших общую цель – преобразование русской церкви?

 

Всегда удивительно видеть в истории примеры одновременного появления рядом сильных и разных людей. Когда они делают что-то вместе, можно ожидать рождения чего-то значительного, никогда прежде небывалого. Так было и с Аввакумом, Никоном и Алексеем Михайловичем. 

Московское царство знало немало глубоко размышлявших о вере людей, но «Житие протопопа Аввакума, им самим написанное» изменило все каноны, личный опыт человека тоже стал важен. Многие церковные иерархи запомнились строительством храмов, но мало кто преуспел в этом так, как Никон. Великие князья и цари часто прислушивались к духовным лидерам, но до Алексея Михайловича у простых священников, московских и провинциальных, не было возможности свободно размышлять о вере и транслировать свои идеи государю. 

 

Царь и патриарх 

В жизни будущих непримиримых противников – Аввакума и Никона – было время, когда их «уравнивало» не только происхождение из Нижегородской земли, но и царские милость и приязнь. У всех участников возникшего в конце 1640-х годов «кружка ревнителей благочестия» существовала уверенность в исключительной силе русского православия и в необходимости строгих норм церковной жизни. Но одно дело – обсуждение таких идей, а другое – их реализация. И здесь пути Аввакума и Никона разошлись, хотя оба они были сторонниками резких перемен для утверждения веры и не давали послабления миру. Никон решительно менял церковные порядки, Аввакум стремился сохранить чистоту веры предков. Мы связываем с этими именами раскол русской церкви, но он случился потому, что слишком многое к тому моменту изменилось в самой церковной жизни. 

Новизна заключалась уже в самом происхождении патриарха Никона и известного протопопа Аввакума: они были «из мужиков». Сравните знаменитого строителя Соловков и обличителя опричнины митрополита Филиппа, принадлежавшего к древнему боярскому роду Колычёвых, и Никона, вышедшего из крестьян. При этом Никон был значительно старше царя, вступившего на престол в юном, 16-летнем возрасте, когда будущему патриарху исполнилось уже 40 лет. Алексей Михайлович, как хорошо видно из его писем, в первые годы царствования был по-юношески жив, зарождавшиеся у него привязанности оказывались крепкими и сохранялись, как правило, на всю жизнь. Никона целенаправленно вели к патриаршеству, поставив сначала митрополитом на важную новгородскую кафедру. В «бунташном» 1650 году, когда в Новгороде и Пскове одновременно вспыхнули восстания, Никон (отчасти бывший виновником выступлений новгородцев) сумел найти пути умиротворения, советуя царю проявить милость к бунтовщикам. 

Известно, что ничто так не сближает, как пережитые вместе трудности, но по-настоящему значение «собинного друга» государя возросло после его участия в переносе мощей митрополита Филиппа из Соловецкого монастыря в Москву. Когда умер патриарх Иосиф, в 1652 году Никон занял его место. Однако даже на пике влияния вряд ли Никона можно сравнивать с патриархом Филаретом – отцом царя Михаила Федоровича. Филарет участвовал во всех делах управления царством на равных с сыном, а Никону были полностью доверены только дела церкви. 

Широко распространенное мнение, что в определенный период Алексей Михайлович находился под влиянием Никона, не имеет под собой почвы. В ту эпоху существовали представления о божественной природе царской власти, выраженной в чине венчания на царство. При восхождении на трон царь получал из рук патриарха полную власть над своими подданными, а дальше все зависело от воли самодержца. Характер Никона был тяжелым и властным, хотя он умел меняться, когда речь шла о встречах или переписке с государем. Никону, конечно, было позволено больше, чем многим, но далеко не все. Алексей Михайлович жаловал патриарха, удовлетворял его просьбы, обсуждал с ним разные дела, даже военные, но единственным советником царя тот никогда не был. Самодержец, безусловно, доверял ему, иначе церковная реформа была бы невозможна. Однако как только Никон в 1658 году оставил патриаршую кафедру в Москве, его время в ближайшем царском окружении закончилось. 

Царь Алексей Михайлович и Никон, архиепископ Новгородский, у гроба чудотворца Филиппа, митрополита Московского. Худ. А.Д. Литовченко. 1886 год

Война за веру 

Вовлеченность царя в реформу подкреплялась тем, что он был глубоко верующим человеком. Алексей Михайлович знал полный круг церковных служб, молитвам его учили с самого детства, первыми прочитанными им в шестилетнем возрасте книгами стали Псалтырь и Часовник. Вступив на престол, он мог даже поправлять священников в ходе службы, если они ошибались. Человеку, привыкшему все делать хорошо и не лениться (а это в полной мере относится к Алексею Михайловичу, автору слов «Делу время, потехе час» из «Урядника сокольничего пути»), тяжело было мириться с неправильными действиями подданных, в том числе и служителей церкви. 

Совместные усилия царя и Никона по реформированию церкви продолжались всего шесть лет (1652–1658), но эти годы были наполнены весьма важными событиями. В первую очередь речь идет о Русско-польской войне, начавшейся в 1654 году. Не лишним будет напомнить, что сегодня Россия, Украина и Белоруссия столкнулись с вызовами, восходящими именно к этой временной точке. Тогда Алексей Михайлович и Никон при поддержке константинопольского патриарха, а также митрополитов и патриархов других поместных церквей выбрали путь защиты православия на землях, исторически составлявших ядро Древнерусского государства. Поскольку это были Киев и земли Войска Запорожского в Королевстве Польском, принятые по просьбе гетмана Богдана Хмельницкого «под высокую царскую службу», и белорусские земли в Великом княжестве Литовском, стал неизбежен конфликт с Речью Посполитой. А в дальнейшем Алексей Михайлович планировал распространить свою власть на православные области, захваченные турками. Этот замысел был невозможен без устранения различий в богослужении русской церкви и других православных церквей, накопившихся за время отдельного существования Московской митрополии, а затем патриархата. 

Алексей Михайлович и Никон вместе начинали эту войну. Без патриаршего благословения, осознания исключительности своей миссии защитника веры царь никогда не вышел бы в поход. В архиве Тайного приказа сохранилась малоприметная тетрадка с записями «мыслей о войне» Алексея Михайловича, как ее определили архивисты XIX века. Оказалось, что в ней самодержец отметил, когда он точно принял решение о походе в защиту веры. Это произошло в 1653 году «в понедельник третьей недели Великого поста», 14 марта, то есть ровно 40 лет спустя, день в день, после призвания на царство в 1613 году Михаила Федоровича! А потом были триумф возвращения Смоленска в 1654-м, взятие Вильны, бои под Ригой. Алексей Михайлович отправлялся в походы под знаменами с изображением Спаса и русских святых, для молитвы и заступничества везли с собой в обозах православные святыни, пришедшие на Русь с Востока. 

Военные и дипломатические успехи явно окрылили царя. Как всегда бывает во время войн, в его окружении выдвинулось большое число новых людей, воевод и советников. Никон же провалился со своими действиями во время морового поветрия в Москве в 1654 году, фактически бежав из столицы. Толпа, громившая патриарший дворец, по сообщению шведского резидента Иоганна де Родеса, принесла в Кремль иконы с процарапанными глазами и винила патриарха, что именно его нововведения вызвали мор. Одну из оскверненных икон нашли в покоях Никона. По возвращении государя в Москву патриарх заставил всех недовольных замолчать. Он публично осудил иконы, написанные московскими иконописцами «по образцам икон франкских и польских», и в присутствии Алексея Михайловича повелел бросать изображения святых на пол в Успенском соборе. Царь, по рассказу антиохийского патриарха Макария, просил только не сжигать эти иконы, а закапывать их в землю… 

Как видно из материалов «Дела Никона», со временем, после завершения главных военных походов с участием государя, патриарх стал понимать, что его исключительному духовному влиянию на Алексея Михайловича приходит конец. Поэтому и решил взорвать ситуацию отказом от патриаршества в Москве после службы в день Положения Ризы Господней 10 июля 1658 года. Обвинители Никона говорили, что он, даже не закончив эту службу, произнес слова: «Аще возвращусь, и я-де аки пес на свою блевотину». Патриарху мнилось, что царь сразу же одумается и вернет его, но дальше началась борьба самолюбий. И в этой борьбе Никон был обречен, потому что в противостоянии с самодержцем у него не было никаких шансов. 

 

Борьба самолюбий 

Формально разрыв Алексея Михайловича с «собинным другом» отсчитывается от встречи в Кремле грузинского царя Теймураза I 6 июля 1658 года. Во время подготовки приема в Грановитой палате окольничий Богдан Хитрово, расчищая дорогу, ударил патриаршего стряпчего, якобы сказав при этом: «Не дорожись патриархом». Никон воспринял эту историю как оскорбление, нанесенное ему лично, и пытался добиться немедленного наказания обидчика патриаршей чести. Когда же этого не произошло, он принял свое роковое решение оставить патриаршую кафедру в столице, сохраняя власть в церкви. Никон хотел уехать из Москвы, где ему, как он считал, не осталось места рядом с царем, отказавшимся выслушивать его просьбы. Но Алексей Михайлович, действовавший через своих ближних бояр, решил наказать патриарха. Самым обидным для Никона жестом было царское распоряжение об описи патриаршего двора в столице, якобы для сбережения хранившегося там имущества. 

Знамя Особого Большого полка 1654 года

Первая попытка предать суду Никона провалилась, как ни старались его обвинители из числа других церковных иерархов. Он был хорошим богословом и доказал, что судить его можно только при участии патриархов – константинопольского, александрийского, антиохийского или иерусалимского. Восемь лет длилась история «ни мира, ни войны», когда восточных патриархов пытались заманить на церковный суд в Москву. Все это время Алексей Михайлович и Никон ожидали друг от друга первого шага навстречу, но в борьбе самолюбий никто не уступил. А пока патриарху разрешили заниматься строительством Воскресенского Ново-Иерусалимского монастыря, где он жил под небольшой стрелецкой охраной. 

Патриарх Никон в Спасских воротах Кремля. Худ. С.Д. Милорадович. 1898 год

В конце концов в декабре 1665 года Никон все же допустил промах, который стал фатальным и привел к его бесповоротному разрыву с царем. Он хотел напрямую, без посредничества обратиться к константинопольскому патриарху Дионисию как арбитру в споре об оставлении им кафедры в столице и использовал для этого пребывание в Москве посольства гетмана Ивана Брюховецкого. Но отправить с казаками своего человека Никону не удалось: посланца поймали, об этом стало известно царю. И такого «вынесения сора из избы» и жалоб на себя Алексей Михайлович стерпеть уже не мог. Давно шедшие переговоры о возможном приезде восточных патриархов вступили в решительную стадию, им стали готовить пышную встречу и созвали Церковный собор. «Для чести», а не «для шума», как потом скажет царь, встретившись после долгого перерыва с Никоном на соборе. 

Перед знаменитым собором 1666–1667 годов стояли два главных вопроса: что делать с Никоном и со сторонниками старой веры во главе с Аввакумом? Еще ничего не было предрешено, Алексею Михайловичу важно было высказаться, добиться одобрения своей позиции и поддержки. Сохранилось свидетельство патриаршего дьякона и первого биографа патриарха Никона Иоанна Шушерина, рассказавшего, как в какой-то момент царь замолчал, стоя рядом с недавним наставником. Можно было сделать всего один шаг, поглядеть в глаза друг другу, попросить о прощении, но все кончилось иначе. Иерархи русской церкви в присутствии патриархов Паисия Александрийского и Макария Антиохийского приговорили Никона к лишению сана и прямо на соборе сняли с него знаки патриаршей власти. Тот не удержался от последнего упрека своим обвинителям, не скрыв иронии над бедностью восточных патриархов, разделивших между собою его клобук и панагию… С решением собора он не согласился и в обращениях к Алексею Михайловичу из Ферапонтова монастыря, куда был сослан, по-прежнему подписывался «патриарх». 

При этом, разорвав отношения с Никоном, царь не отказался от его реформ, на что надеялись приверженцы старой веры. Он видел в этих переменах путь к тому, чему как раз противостоял Никон, – к власти «царства» над «священством». На соборе возобладал компромисс: было решено, что «царство» выше в делах светских, а «священство» – в церковных. Но направление реформ было обозначено, а полностью их завершит Петр Великий, отменив патриаршество и приняв Духовный регламент. 

Никон начинал преобразования, когда вселенская роль московского православия казалась настолько близкой целью, что мечталось уже о завоевании Константинополя и даже Святой земли с Иерусалимом. Но Русско-польская война показала, что сил не хватало даже для похода на Варшаву, покорения балтийских городов и возврата русских исторических земель, оказавшихся на территории Великого княжества Литовского. Памятником этой мечте остались повторенный трудами Никона близ Москвы Иерусалим и те нововведения, что оправдывались необходимостью унификации церковных обрядов Москвы с «правильными» греческими образцами. 

 

Новатор старины 

Представление о расколе как противоборстве старого и нового вряд ли справедливо. Новатором можно назвать не только Никона, но и его оппонента протопопа Аввакума. Еще в XIX веке историк Николай Костомаров писал о старообрядчестве как о «явлении новой, а не древней жизни». Отчетливо прочитывается идея о новаторстве этого явления и в «Путях русского богословия» Георгия Флоровского: «Раскол – не старая Русь, но мечта о старине». В советское время, кстати, говорили об «антицерковной» направленности старообрядчества, видя в этом отражение привычной «классовой борьбы». Сегодня в чести другая терминология, но всегда наступает завтра, о чем историку важно помнить. Конечно, Аввакум никакой не оппозиционер в обычном для нас смысле: он не боролся за власть, не думал о свержении царей. Его противостояние с никонианами было духовным, тогда как с ним боролись с помощью запретов, дальних ссылок, пыток голодом и холодом в тюрьмах. Ведь политики – в современном понимании – в Московском государстве не было: вся так называемая «политическая борьба» велась из-за влияния на царя той или иной боярской группировки, причем это было уделом царедворцев из числа нескольких десятков аристократических родов, родственников государя или его приближенных. 

Аввакум бывал в царском дворце, напрямую искал заступничества у любимой сестры Алексея Михайловича – царевны Ирины, покровительствовавшей сторонникам старой веры. Даже свое спасение на Московском соборе 1666–1667 годов он приписывал царице Марии Ильиничне: «Она за нас стояла в то время, миленькая; напоследок и от казни отпросила меня». Но везде, во дворце и в больших боярских дворах вроде дома знаменитой боярыни Морозовой, он был только проповедником веры и наставником в делах. Какую выгоду искал Аввакум, если когда-то отказался быть царским духовником? Ничего, кроме возможности проповедовать свои взгляды, ему не было нужно, он сам следовал тому, во что верил, и хотел убедить в этом других – ради спасения их же душ. Бывают люди, разговор с которыми даже о простых вещах может запомниться на всю жизнь, умеющие сказать образно, обладающие внутренним стержнем. Это и есть собирательный портрет Аввакума, которому чужды были неизбежное придворное лукавство и поиски земных благ. У него был дар проповедника, он обладал талантливым письмом, его «Житие» надолго обогнало свое время. И еще важно, что такие люди не меняются и не изменяют себе. Аввакум до раскола и после – это один и тот же человек, исполнявший добровольно взятую на себя миссию защитника старой веры. 

Если Никон, столь же непоколебимый в своих взглядах, после первых разногласий счел Аввакума личным врагом, то Алексей Михайлович долгие годы пытался найти способы вернуть протопопа в лоно официальной церкви. Царь был неравнодушным, сомневающимся человеком и явно выделял его среди других сторонников старой веры. Аввакум тоже любил Тишайшего, видя в нем того, кто запутался в сетях, расставленных Никоном. В 1666 году Алексей Михайлович даже посетил монастырь, где держали привезенных на собор учителей старообрядчества, «постонал», по словам Аввакума, рядом с его тюрьмой, но останавливать церковный суд все равно не стал. Благодаря частичному помилованию царя Аввакуму не урезали язык, как другим осужденным вместе с ним. Уже будучи узником земляной тюрьмы, расстриженный протопоп не сразу стал осуждать государя. Лишь после смерти Алексея Михайловича все изменилось: теперь он не сдерживал себя, ерничая над загробным его существованием, убежденный в наступившем возмездии за слом старой веры. Эти ругательства ему не простили, и Аввакум был казнен в Пустозерске. А в конечном счете именно их обычно вспоминают, забывая, что раньше между царем и протопопом были и разговоры о вере, и общие надежды на перемены к лучшему в церкви и жизни мирян. 

Кийский крест с предстоящими. Икона. Мастер Б. Салтанов. 1670-е годы. Слева: император Константин, царь Алексей Михайлович, патриарх Никон; справа: императрица Елена, царица Мария Ильинична

Обновления хотели все участники «кружка ревнителей благочестия» вместе с самим царем, но в своих целях и средствах они расходились. Раскол и конфликт появляются там, где есть лидерство или борьба за власть. Никон, став патриархом, первым отказался от своих прежних друзей и от ранее дорогих ему идей, устранив любое постороннее влияние на государя в церковных делах. Так ответственность за перемены в жизни церкви легла только на царя и патриарха. И все стало разрушаться и раскалываться, когда согласие между Никоном и Алексеем Михайловичем исчезло. 

Но мы, когда говорим о церковном расколе, видим, как правило, лишь главных героев этой драмы – царя, Никона и Аввакума. От них зависело многое, однако не все. С введением изменений в богослужении, печатанием новых книг люди оказались перед очень нелегким выбором: вместе с большинством подчиниться реформам или до конца держаться за разрушаемый строй веры предков. Само утверждение перемен силой и ответ на это старообрядцев гарями (самосожжениями) и уходом в леса изменили суть спора и сделали невозможным примирение. В расколе есть важный исторический урок, упущенный нами, как обычно: нельзя совместить веру и насилие, стремление к лучшему и худшие пути его достижения. 

 

Что почитать? 

Андреев И.Л. Алексей Михайлович. М., 2006 (серия «ЖЗЛ») 

Козляков В.Н. Царь Алексей Тишайший. Летопись власти. М., 2018 (серия «ЖЗЛ»

 

Лента времени 

Май 1605 года 

Рождение у крестьянина Мины из села Вельдеманово Нижегородского уезда сына Никиты (в монашестве – Никона). 

 

Ноябрь 1620 года 

Рождение у священника Петра из села Григорово Нижегородского уезда сына Аввакума. 

 

Март 1629 года 

Рождение у царя Михаила Федоровича сына Алексея. 

 

Июль 1645 года 

Вступление на царский престол Алексея Михайловича. 

Июнь 1648 года 

Соляной бунт в Москве. 

Январь 1649 года 

Издание Соборного уложения. 

 

Март 1649 года 

Поставление Никона митрополитом Новгородским и Великолуцким. 

 

Июль 1652 года 

Перенесение в Москву с Соловков мощей митрополита Филиппа (Колычёва), убитого Малютой Скуратовым. 

Июль 1652 года 

Избрание Никона патриархом Московским и всея Руси. 

Январь 1654 года 

Переяславская рада о приеме Войска Запорожского в подданство царю Алексею Михайловичу. 

1654–1667 годы 

Русско-польская война. 

1656–1658 годы 

Русско-шведская война. 

Июль 1658 года 

Добровольное оставление Никоном патриаршей кафедры в Москве, уход в Ново-Иерусалимский монастырь на Истре. 

Июль 1662 года 

Медный бунт в Москве. 

 

Декабрь 1666 года 

Низведение Никона с патриаршего престола. 

1668–1676 годы 

Соловецкое восстание. 

 

1670–1671 годы 

Восстание под руководством Степана Разина. 

Январь 1676 года 

Смерть царя Алексея Михайловича. 

Август 1681 года 

Смерть Никона. 

 

Апрель 1682 года 

Сожжение в Пустозерске протопопа Аввакума. 

 

Фото: А. Е. БУРЦЕВ ПОЛНОЕ СОБРАНИЕ БИБЛИОГРАФИЧЕСКИХ ТРУДОВ, FINE ART IMAGES/LEGION-MEDIA, ИЗ КНИГИ «РУССКИЕ СТАРИННЫЕ ЗНАМЕНА», LEGION-MEDIA

 

Раскольники после раскола

сентября 30, 2020

С XVII века, когда произошел раскол, приверженцы старой веры смогли не только выжить в чужом и часто враждебном окружении, сохранив свои традиции, но и внести неповторимый вклад в историю России и многих других стран

 

Называя старообрядцев «лучшей частью народа», Александр Солженицын писал: «Для них, в то время, не как для нас: вся жизнь была в вере – и вдруг ее меняют… Равнодушным, корыстным ничего не стоит снести, а в ком колотится правда – вот тот не согласился, вот того уничтожали, тот бежал в леса». 

Трагические события XVII века оторвали от русского общества миллионы людей, которым пришлось выбирать одну из трех стратегий выживания. Первая – отстаивать свою правоту и даже бороться за нее с оружием в руках – оказалась несостоятельной перед лицом суровых репрессий государства и церкви. Ее сменила вторая – бегство в недоступные для гонителей места, к дальним рубежам России, а потом и за них. Когда политика власти смягчалась, возобладала третья стратегия – врастание в русское общество, в его торгово-промышленную прослойку, что влекло за собой не только обогащение, но и размывание дедовских обычаев. До сих пор русские старообрядцы ищут баланс между отрезанностью от внешнего мира и неизбежностью участия в его делах и заботах. 

 

Гордость гонимых 

«Точкой невозврата» для старообрядчества обычно считают 1682 год, когда после поражения Стрелецкого бунта приверженцы старой веры окончательно утратили шансы на победу над никонианами и подверглись жестоким преследованиям. Принятые вскоре «Двенадцать статей» царевны Софьи предписывали приводить «расколщиков» к новой вере, а троекратно отказавшихся «покориться» – сжигать живыми в срубах. В ответ на это одни старообрядцы сжигали себя сами, другие искали спасения в бегстве. Часть беглецов обосновалась в заволжских лесах, где на реке Керженец выросло множество их скитов. Часть бежала на Север, в олонецкие и архангельские края. Некоторые устремились на Дон к казакам или на Брянщину, откуда позже перебирались и в Речь Посполитую. 

Петр I при всей своей прогрессивности не был милостив к старообрядцам: отменив в 1716 году «Двенадцать статей», он велел брать с них «всякие платежи вдвое», что тяжелым бременем легло на староверческие общины. Тех, кто отказывался платить подати или укрывался от сборщиков, облагали крупными штрафами либо ссылали на каторгу, а тем, кто «совращал в раскол» прихожан официальной церкви, грозила смертная казнь. При этом льготы получали старообрядцы, развивавшие промышленность – например, на олонецкой реке Выг, где возник крупный центр старой веры. 

Портрет правительницы Софьи Алексеевны. Начало XIX века. «Двенадцать статей» царевны Софьи предписывали приводить старообрядцев к новой вере, а троекратно отказавшихся «покориться» – сжигать живыми в срубах

Новые гонения были в основном инициативой местных церковных иерархов: так, в 1730-х годах нижегородский архиепископ Питирим решил уничтожить Керженские скиты, заставив их обитателей бежать дальше, на Вятку и Урал. Позже один из центров староверов вырос на реке Иргиз близ Саратова: многие переселились туда из Польши после указа Петра III от 29 января 1762 года. Этот император первым встал на защиту старообрядцев, создав условия для их возвращения на родину. Свергнувшая Петра Екатерина II подтвердила его указ, но с оговорками: избежать двойного налогообложения могли только те, кто поселится в необжитых районах. Таким образом прагматичная государыня-матушка осваивала окраины империи, при этом отправляя строптивых староверов подальше с глаз долой. 

Выгорецкие старцы Даниил Викулин, Семен Денисов, Андрей Денисов, Петр Прокопьев. Настенный лист. Конец XVIII – начало XIX века

В царствование Екатерины часть старообрядцев сделала попытку воссоединиться с официальной церковью на условиях сохранения своих обычаев, в том числе двоеперстного крестного знамения. Примирение, главным проводником которого выступал московский митрополит Платон (Левшин), привело к утверждению в 1800 году единоверия – направления в старообрядчестве, примиренного с церковью. Его, однако, по сути не приняли ни церковные верхи, ни старообрядцы, не желавшие подчиняться никонианским епископам. В 1846 году неожиданное решение проблемы отсутствия священства у старообрядцев пришло из Европы: изгнанный турками православный митрополит Боснии Амвросий (Паппа-Георгополи) перешел в старообрядчество, обосновался в буковинском селе Белая Криница (в то время Австрийская империя) и стал назначать оттуда священников и епископов. Там был посвящен в сан и архиепископ Антоний (Шутов), ставший основателем современной Русской православной старообрядческой церкви. Поначалу он навещал свою паству тайно, под видом коммерсанта: при императоре Николае I отношение власти к староверам снова стало резко враждебным. Именно тогда были разгромлены обители на Выге и Иргизе и конфисковано все их имущество. 

Реформы Александра II отразились и на жизни старообрядцев. Их преследования прекратились, а в 1863 году Антоний был избран в Рогожской слободе на святительский престол Москвы, тем самым став главой всех древлеправославных христиан Белокриницкой иерархии в России. За год до этого он подписал «Окружное послание», призывавшее старообрядцев к примирению с официальной церковью. Против этого резко выступили ортодоксы, которые настаивали: никониане – слуги Антихриста, невозможно никакое сближение с ними, никакое изменение старинных обычаев. Недовольные порвали с белокриницким согласием, образовав толк «неокружников». Между тем политика власти в отношении старообрядцев продолжала смягчаться, пока указ Николая II от 17 апреля 1905 года «Об укреплении начал веротерпимости» наконец не объявил их равноправными гражданами империи. По данным переписи населения 1897 года, старую веру в России исповедовало более 2 млн человек. Как водится, эту перепись староверческие радикалы тоже объявили «дьявольской», призывая по прежней привычке бежать от нее в леса. 

 

В поисках священства 

Не меньше гонений старообрядцев беспокоил вопрос о священстве. Как все истинно верующие, они нуждались в регулярном посещении церкви, в исповеди и причастии, однако мало-помалу все храмы были захвачены никонианами. Тех священников, что сохранили верность старой вере, постепенно унесли репрессии или естественная смерть. В результате к концу XVII столетия староверы остались без духовного окормления: некому было ни венчать их, ни крестить, ни отпевать. 

Каждая община выходила из положения по-разному. Где-то (прежде всего на Русском Севере и в Заволжье) роль священников взяли на себя почитаемые старцы или главы семейств, которые и проводили церковные службы. В других местах принимали беглых священников, изгнанных из официальной церкви за недостойное поведение или подкупленных щедрыми посулами. Вскоре между «беглопоповцами» начались споры: можно ли принимать никонианских священников просто так или их следует повторно крестить? По этому поводу в Новгороде состоялось два тайных раскольничьих собора, решивших вообще отказаться от услуг священников. Так родилось беспоповское согласие с центром на реке Выг: сотни старообрядцев жили там под началом киновиархов (старост), соблюдая обеты целомудрия, нищеты и послушания. Первые киновиархи, братья Андрей и Семен Денисовы, создали железные и медные заводы, бумажную фабрику, библиотеки, мастерские, где изготавливались старообрядческие книги и писались иконы. 

Успешное ведение хозяйства требовало отказа от изоляции. Со временем выговские старейшины стали подумывать о разрешении брака и принятия таинств, совершаемых никонианскими священниками. Результатом стали новые расколы: в 1706 году старец Феодосий Васильев порвал с Выговской общиной и основал новое согласие федосеевцев, соблюдавших строгое безбрачие. В 1737-м решение возобновить молитвы за царя вызвало выход из общины последователей старца Филиппа – филипповцев. Так расхождения по любому вопросу приводили к распаду староверов на бесчисленные группы и секты. От филипповцев, например, откололись аароновцы, признававшие гражданский брак, и бегуны (или странники), проповедовавшие постоянное скитание, «бегство от мира». Все эти толки, в свою очередь, дробились снова: достаточно было одного убежденного в своей правоте, талантливого оратора, чтобы вокруг него сплотилась новая секта. Миссионеры, посланные на борьбу с сектами, выбивались из сил в попытках как-то их «каталогизировать» – настолько быстро они появлялись и исчезали. 

Многие, уйдя от старообрядчества, расстались и с православием как таковым. Среди них были как близкие к трезвому протестантизму (духоборы, молокане, субботники), так и те, кто с головой погрузился в опьяняющий мистицизм (хлысты, скопцы, малёванцы и многие другие). Хотя они еще помнили о своих истоках (хлысты, в частности, почитали старопечатные книги и крестились двумя перстами), но отвергали христианского Бога, подменяя его собственными «христами» и «богородицами». И бросались то в крайний аскетизм, доходящий до самооскопления, то в неистовые оргии. Были такие экзотические секты, как дырники (или дыромоляи), которые отвергали иконы и молились дырке, проделанной в стене дома.

Рогожская слобода – один из главных центров русского старообрядчества, резиденция предстоятеля РПСЦ 

«Правильные» старообрядческие направления – поповцы и беспоповцы – относились к сектантам сдержанно-брезгливо (как, впрочем, и друг к другу). Центр первых к концу XVIII века переместился с Иргиза в московскую Рогожскую слободу, а вторых – с Выга на московское же Преображенское кладбище. В строгих церквах беспоповцев (поморского согласия) сохранились и кресты, и иконы, но алтари были пусты, там не служилась литургия. Из всех таинств у них остались лишь крещение и исповедь (а у тех, кто признает брак, еще и венчание), но их совершают миряне. Поповские церкви больше похожи на официальные, но и между ними есть различия. Часть поповцев принадлежит к Белокриницкой иерархии, часть – к единоверческой, а некоторые, не желая признавать «австрийских» епископов, создали собственные согласия – часовенное, лужковское, новозыбковское и т. д. Можно только удивляться, что после всех этих расколов и распрей большинство старообрядцев сохранило искреннюю веру 300-летней давности. 

Отшельница из семьи староверов Агафья Лыкова листает книгу, доставшуюся ей от родителей

На пяти континентах 

В своем центробежном движении староверы не просто спасались от гонений, но и искали место, где сохранилась нетронутой истинная православная церковь. Плохо зная географию, они видели его то в Иерусалиме, то в Вавилоне, то в загадочном Беловодье, сказы о котором широко разошлись по России в XVIII веке. Старообрядец по имени Марк будто бы пересек всю Сибирь и нашел за пустыней Гоби на «белых водах» сорок русских церквей, управляемых патриархом-сирийцем. Туда устремились многочисленные странники: один из них, монах Симеон, заплутав, добрел до Эфиопии, другие отправились в Индию, но большинство искало Беловодье на Алтае и к востоку от него. В 1898 году три уральских казака добрались в своих поисках до Японии, однако вернулись ни с чем. 

Не найдя своей земли обетованной, старообрядцы селились там, где можно было свободно исповедовать веру предков – даже ценой упорного труда и опасности для жизни. Их тягу к свободе использовала царская власть, позволявшая им заселять неосвоенные окраины империи. Много старообрядцев было среди казаков – донских, кубанских, уральских, а казаки-некрасовцы сохранили старый уклад даже в Турции, где провели более 200 лет после подавления восстания под руководством Кондратия Булавина (1707–1708). Присоединив некоторые земли Речи Посполитой, Екатерина II выселила оттуда в Забайкалье до 80 тыс. староверов – так называемых «семейских», которые не только занимались земледелием, но и разводили скот, добывали золото, а заодно охраняли далекие восточные границы. Уже в XIX столетии старообрядцы-беспоповцы поселились в среднеазиатском Семиречье, а духоборы и молокане – в Закавказье. 

В тот период основные старообрядческие согласия смогли кое-как ужиться с властью, но гонения на секты продолжались. Из-за этого за границу – главным образом в США и Канаду – уехали многие молокане, пятидесятники, духоборы (известна роль Льва Толстого в переселении последних). После революции из России хлынули новые потоки переселенцев: «часовенные» с Алтая бежали в китайский Синьцзян, а «семейские» – в Маньчжурию. Когда и Китай в конце 1940-х годов стал коммунистическим, они устремились дальше – в Австралию, Новую Зеландию, Аргентину. Сегодня селения староверов остались в бразильских джунглях Мату-Гросу, в пампасах Патагонии и Уругвая. Они по-прежнему живут большими семьями по 50–100 человек, носят русские рубахи и сарафаны, успешно ведут сельское хозяйство с использованием современной техники, удобрений, химикатов. Иногда заключают браки с местными, но только если те принимают их веру. У них свои церкви и школы, где русский и церковнославянский преподаются наравне с португальским и испанским. 

В Латинской Америке, Австралии, Канаде многие старообрядцы входят в деловую элиту, их уважают как честных людей и надежных партнеров. Они держатся вдали от мегаполисов с их соблазнами, предпочитая жить в своих общинах. В Европе приверженцев старой веры осталось мало – разве что в Польше, Болгарии и Румынии, где продолжает существовать Белокриницкая митрополия. Зато недавно старообрядцы неожиданно появились в Африке, причем это не русские эмигранты, а местные жители. Учившийся в свое время в Ленинградской духовной семинарии угандиец Иоаким Чиимба увлекся там старообрядчеством и в 2013 году основал у себя на родине общину, в которой сегодня состоит до 150 человек. Африка стала пятым континентом, где компактно проживают староверы. 

 

Скопидомы и меценаты 

Предприимчивость старообрядцев в полной мере проявилась в России, когда либеральные реформы Александра II позволили им свободно заниматься торговлей и промышленностью. Именно в этих сферах последователи старой веры оказались особенно успешны: они работали до седьмого пота, не предавались пьянству и разгулу, а главное – всегда были честны не только со своими, но и со всеми деловыми партнерами. Правда, и сами обмана не прощали, демонстрируя в делах истинно капиталистическую безжалостность. Немаловажно то, что если у других крестьян не было подъемного капитала, то староверы получали его от своей общины, чтобы, разбогатев, ей помогать. Поэтому деньги не разбазаривались на шикарную жизнь, а всегда вкладывались в дело. 

Представители всех четырех ветвей известного старообрядческого рода купцов и промышленников Морозовых. Начало 1860-х годов

Вряд ли случайно Москва стала центром не только старообрядческой жизни, но и крупной промышленности. К концу XIX века староверы фактически монополизировали (как здесь, так и по всей Центральной России) производство ткани, изготовление посуды, торговлю хлебом и лесом. Им принадлежали железные дороги, судоходство на Волге, нефтяные прииски на Каспии, при их активном участии проводились ярмарки и промышленные выставки. Старую веру исповедовали знаменитые купеческие семьи – Морозовы, Кокоревы, Прохоровы, Третьяковы, Щукины, Рябушинские. Последние, начав карьеру с торговли домотканым ситцем, завершили ее созданием первого в мире института самолетостроения и строительством в Москве автомобильного завода (позже известного как ЗИЛ). Старообрядцы, которых часто считают замшелыми консерваторами, первыми внедряли технические новшества – это тоже помогало их успеху. 

Отличались они и другим: богатство никогда не было для них самоцелью. Староверы хорошо помнили слова Христа: «Собирайте себе сокровища на небе, ибо где сокровище ваше, там будет и сердце ваше». Поэтому они щедрее остальных тратили заработанные средства на благотворительность – больницы, сиротские приюты, школы и издательства. Богатейший московский купец Козьма Солдатёнков был не только прихожанином рогожских храмов, но и крупным книгоиздателем, собирателем картин и икон, строителем бесплатной больницы – ныне Боткинской (кстати, купцы-чаеторговцы Боткины также были староверами, прежде чем для удобства примкнуть к официальной церкви, – таких тоже было немало). Крупнейшие коллекции произведений искусства оставили потомкам представители купеческих семей Морозовых, Щукиных, Третьяковых, причем собирали они не иконы старого письма, а самый что ни на есть модерн, да еще и щедро помогали неимущим непризнанным художникам. 

Больница имени Козьмы Солдатёнкова (ныне Боткинская) на Ходынском поле. 1910-е годы

Предстоятель Русской православной старообрядческой церкви Корнилий и патриарх Московский и всея Руси Кирилл

Удивлявшая многих тяга старообрядцев к новизне проявлялась и в политике – быть может, потому, что они издавна недолюбливали царскую власть. Выходцы из староверов Павел Рябушинский, Александр Гучков, Александр Коновалов стали видными деятелями умеренно оппозиционных партий вроде октябристов, а съезды разных старообрядческих согласий в один голос требовали от единоверцев «объединиться на борьбу за право и свободу совести». Были и те, кто примкнул к революционным партиям, при этом отказавшись, конечно же, от веры в Бога. Их сближала с большевиками ненависть к царизму, недаром поэт Николай Клюев (тоже потомок староверов) писал: «Есть в Ленине керженский дух, / Игуменский окрик в декретах». Но, окрепнув, советская власть быстро разобралась с временными попутчиками-старообрядцами. В рамках борьбы с религией почти все их общины были разогнаны, священники и епископы репрессированы, храмы закрыты. От новых гонений многие по привычке скрывались в лесах – как семейство Лыковых, которых геологи лишь в 1978 году обнаружили в сибирской тайге. 

Это не помешало большинству старообрядческих согласий занять в начале Великой Отечественной войны активную патриотическую позицию. Только что ставший (после отбытия лагерного срока) московским архиепископом Иринарх (Парфенов) призвал всех староверов на защиту Родины. Они героически сражались на фронте, вступали в партизанские отряды, жертвовали средства в Фонд обороны. На оккупированной территории приверженцы старой веры, по признанию чиновников Совета по делам религий, были «на 90% враждебны немцам». Правда, встречались и те, кто, затаив обиду на власть, пошел в коллаборационисты. Так, в ленинградском селе Лампово, одном из центров федосеевцев, был создан отряд для борьбы с партизанами. В населенных староверами деревнях вокруг Полоцка возникла «республика Зуева», глава которой Михаил Зуев усердно помогал гитлеровцам, а потом бежал с ними на Запад. И тем не менее большинство старообрядцев поднялось на борьбу с врагом, заявляя: «Хотя советская власть и плохая, но все же наша». 

В состоянии неустойчивого мира с государством старообрядческие согласия дожили до конца советской эпохи, когда получили полную религиозную свободу. В наши дни, по некоторым статистическим данным, в России проживает около 400 тыс. старообрядцев, хотя, по их собственному мнению, эта цифра сильно занижена. В 2018 году было зарегистрировано 379 староверческих организаций, в том числе 112 – Русской православной старообрядческой церкви (белокриницкое согласие), 45 – Русской древлеправославной церкви (поповцы-новозыбковцы), 11 – Древлеправославной поморской церкви и 12 – федосеевского согласия (беспоповцы). На самом деле беспоповских общин гораздо больше, но многие из них по-прежнему избегают регистрации и вообще слишком тесного общения с властью. 

Впрочем, власть в последние годы относится к староверам вполне дружелюбно – как и церковные структуры. В 2000 году Русская православная церковь за границей устами своих иерархов принесла им покаяние за «прегрешения, причиненные ненавистью». У старообрядчества позади долгий путь, по которому можно судить, что оно способно сохранить себя и найти вместе со всей Россией дорогу в будущее.

 

Что почитать? 

Кожурин К.Я. Повседневная жизнь старообрядцев. М., 2014 

Урушев Д.А. Русское старообрядчество: традиции, история, культура. М., 2016 

 

Лента времени 

1654 год 

Церковный собор в Москве, положивший начало реформам патриарха Никона и царя Алексея Михайловича. 

1666 год 

Низложение Никона церковным судом. 

1666–1667 годы 

Большой Московский собор, утвердивший новые обряды и предавший анафеме сторонников старой веры. 

1681–1682 годы 

Церковный собор, призвавший к физическому уничтожению старообрядцев. 

 

14 апреля 1682 года 

Казнь в Пустозерске протопопа Аввакума и трех его соратников. 

 

Июль 1682 года 

«Спор о вере» в Кремле, казнь сторонника старой веры Никиты Пустосвята. 

 

7 апреля 1685 года 

Принятие «Двенадцати статей» царевны Софьи, предоставлявших старообрядцам выбор – переход в новую веру или смерть. 

 

1694 год 

Основание Выговской пустыни – центра старообрядцев-беспоповцев на Русском Севере. 

 

1706 год 

Основание федосеевского согласия старообрядцев. 

1716 год 

Отмена Петром I «Двенадцати статей» и наложение на старообрядцев двойных податей. 

1737 год 

Основание филипповского согласия старообрядцев. 

 

1762 год 

Издание указа Петра III, создавшего условия для возвращения бежавших от гонений старообрядцев на родину. 

 

1771 год 

Создание в Москве беспоповской общины старообрядцев на Преображенском кладбище и поповской – в Рогожской слободе. 

 

1800 год 

Учреждение единоверия, примирившего часть старообрядцев с официальной церковью. 

 

1846 год 

Появление первого старообрядческого митрополита Амвросия (Паппа-Георгополи), основавшего Белокриницкую иерархию. 

 

1863 год 

Избрание старообрядческого архиепископа Московского и всея Руси Антония (Шутова). 

 

17 апреля 1905 года 

Издание указа «Об укреплении начал веротерпимости» Николая II, отменившего ограничения прав старообрядцев. 

 

1909 год 

Первый Всероссийский собор поморского (беспоповского) согласия. 

 

1941 год 

Возрождение после гонений старообрядческой иерархии во главе с архиепископом Московским и всея Руси Иринархом (Парфеновым). 

2000 год 

Покаяние Архиерейского собора Русской православной церкви за границей перед старообрядцами за «прегрешения, причиненные ненавистью». 

Фото: FINE ART IMAGES/LEGION-MEDIA, ГМИР, LEGION-MEDIA, РИА Новости, С. ВЛАСОВ, О. ВАРОВ/ПРЕСС-СЛУЖБА ПАТРИАРХА МОСКОВСКОГО И ВСЕЯ РУСИ

 

Уроки раскола

сентября 30, 2020

На чьей стороне была правда в спорах о вере и какие уроки нам стоит извлечь из русской исторической драмы середины XVII века? Об этом в интервью «Историку» размышляет писатель, депутат Госдумы, главный редактор журнала «Юность» Сергей Шаргунов

 

Церковная реформа патриарха Никона, проведенная при поддержке государства в лице царя Алексея Михайловича, повлекла за собой многовековое противостояние между сторонниками и противниками религиозных новаций. При этом сам конфликт «старого и нового» оказался гораздо шире богословских споров, а сопровождавшие его непримиримость и насилие на долгие годы стали грозными спутниками наших общественных борений. Помнить о высокой цене непримиримых размежеваний – это, пожалуй, один из самых главных уроков, который нам всем стоит усвоить. 

 

Ключевое русское слово 

– Что, на ваш взгляд, произошло в России в середине XVII века? Как бы вы ответили на вопрос: что такое церковный раскол? 

– Мне кажется, раскол – это главное, ключевое русское слово. Слово трагическое и глубинное. Стоит лишь начать сталкивать людей, стоит лишь запустить процессы отчуждения и вражды, как последствия могут получить роковой масштаб, охватывая страну не только в пространстве, но и во времени. Потому что последствия раскола мы ощущаем по сию пору. Тогдашний процесс, конечно, был спорным и противоречивым. Объективные обстоятельства переплетались с субъективными, связанными с характером тех или иных государственных и церковных деятелей. 

Очевидно, что Россия, выходившая из Смуты, настраивалась на развитие, на укрепление государства. А это немыслимо без осовременивания, без модернизации, как бы мы сейчас сказали. Россия многое перенимала у Европы. Были необходимы новые технологии, развивались экономика, наука… В целом это способствовало усилению нашей страны. Но одновременно нарастал и глухой ропот, возникали подозрения: а не теряем ли мы свою самобытность, не теряем ли православие? И эти настроения сквозили как среди простого народа, так и у части элит. Зачастую они были небезосновательными, ведь со стороны государства речь иной раз шла о внешнем, формальном и необдуманном следовании европейской моде. Затеянная Никоном реформа аукнулась широким неприятием. Семена вражды упали на благодатную почву – и это обернулось русской трагедией. 

– Можно ли было избежать столь кардинальной церковной реформы? 

– С одной стороны, она назрела. Безусловно, многое из того, что хотел сделать Никон, было объяснимо и оправданно. По сути, реформа заключалась в унификации, в том, чтобы привести к некоему общему знаменателю богослужебные книги. Понятно, что часто неточности возникали просто из-за ошибок переписчиков. Но им придавали высокое сакральное значение. И потому реформа больно задевала чувство собственного достоинства, чувство национальной самобытности. Русская церковь греков недолюбливала за Флорентийскую унию, когда они признали верховенство папы. А тут выходило, что мы исправляем богослужебные книги в угоду грекам… То же двоеперстие было дорого нашим людям и связывалось с чувством верности православию, с верой в то, что оно сохраняется в чистоте именно у нас, на Руси. 

По некоторым воспоминаниям, под конец жизни Никон признавал, что накопившиеся церковные разногласия имели формальный характер и что по большому счету не так уж важно, как произнести то или иное слово и сколькими перстами креститься. Главное, чтобы сохранялась вера во Христа Спасителя. Но так получилось, что даже святое имя – Иисус – стало камнем преткновения. Как его писать – с двумя «И», как предлагал Никон, или с одной «И», как повелось на Руси с древних времен? Само написание этого главного для христиан имени на новый лад повлекло за собой большие страдания и неисчислимые жертвы. И здесь, на мой взгляд, не последнюю роль сыграло стремление Никона действовать напролом. Недаром его упрекали в папизме. Он видел себя лидером Вселенского Православия, и замах его был весьма амбициозным. Достаточно вспомнить, что он считал себя вправе поучать царя. 

Петр I. Худ. В.А. Серов. 1907 год

В итоге реформаторы только обострили многие противоречия и разожгли костер вражды. Больше того, глубинное сопротивление со стороны народа, не принявшего элитарный реформизм, протянулось в веках. Старообрядческое упорство сочеталось с бунтарством. Тут и восстание под руководством Стеньки Разина, и поддержанный старцами-староверами бунт Емельяна Пугачева. 

 

Предтеча петровских реформ 

– Стал ли раскол катастрофой для русской церкви и народа или это все-таки преувеличение? 

– Раскол не обрушил государство, не сломал его, но он был и остается трагедией, незаживающей раной. Как ни странно это звучит, он придал особое своеобразие нашему искусству, культуре. Через страдание особые формы, особый окрас приобрела душа народа. 

Но раскол – это большая беда. И многие видят и в событиях 1917 года (а известно, что ряд богатых старообрядцев поддерживали революционеров), и в других трагических катаклизмах нашей истории причастность и участие старообрядческих сил. Вообще ведь старообрядцев перестали называть раскольниками только при Николае II. И это явилось одним из следствий революции 1905 года, когда были приняты запоздалые, как многие считают, манифесты о гражданских свободах. Именно тогда изменилось официальное отношение к староверам. И это было не случайно, потому что государство почувствовало опасность, почувствовало, что оно оказалось под ударом. 

– Реформу русской церкви иногда называют генеральной репетицией петровских реформ. В какой мере это справедливо? 

– Это отсылает нас к тому, с чего я начал. Безусловно, модернизация страны – технологическая, экономическая – не могла состояться без упорядочивания церковной жизни. Но при этом государственная машина научилась подавлять сопротивление староверов, эта практика ожесточала государственную систему. Теперь государство было готово к проведению радикальных реформ и не сомневалось в правильности выбранной стратегии. 

– Раскол, а затем конфликт царя и патриарха привели к тому, что постепенно церковь оказалась полностью подчинена государству и превратилась (уже при Петре Великом) в один из государственных институтов. Хорошо ли это? 

– Да, это драматичная история – и церковь по-прежнему остро переживает те события. Но некая закономерность в этом была: мы видим схожие процессы в истории многих стран – соперничество между светскими и религиозными властями, столкновение двух твердынь, двоевластие, которое порождало конфликты. Нужно понимать, что и при возрождении патриаршества вполне возможно существование церкви как некоего государственного института… 

А сильна церковь не иерархией, а своими молитвенниками и подвижниками. Можно вспомнить, что Серафим Саровский – один из главных русских святых – не был архиереем, а был скромным монахом из далекой глубинки. 

 

«Русские протестанты» 

– Как капиталистическая жилка сочеталась у старообрядцев с глубокой и строгой верой, с приверженностью «старине»? Они же, несмотря на притеснения, оказались невероятно успешны, говоря сегодняшним языком. 

– Не случайно многие сравнивают старообрядцев с протестантами. Хотя в Западной Европе на первый взгляд все было наоборот. Несомненно, там превалировало стремление к обновлению, в известной степени – к уходу от традиции. Но видимо, есть какие-то глубинные психологические аспекты, которые нельзя свести к борьбе традиции с модернизмом. Буквально: «Дух дышит, где хочет». И наверное, и в истории нашего старообрядчества, и в подоплеке европейских реформаторских движений речь идет все-таки о глубинных народных течениях, о таинственной стихии народной души. И там и там можно говорить о подлинном демократизме. Ведь эти движения подхватывали крестьяне, простые люди. Одни напирали на то, что поругана традиция. Другие – на то, что богослужебные книги непонятны, как это происходило в протестантском движении. Но как много в этом общего! Думаю, речь идет о большом, раскинутом во времени антиэлитном мятеже. А что касается упрямства и упертости – да, это была форма выживания. Гонимые учились выживать в трудных условиях, борьба обжигала. И Аввакум был бесконечно упрям и уперт. Помните его диалог с Марковной: «Ино еще побредем»? Готовность идти до конца, до смерти – в этом пафос сопротивления. Люди, не смирившиеся с попранием своих идеалов, не могут быть киселем. Отсюда и их непревзойденные деловые качества. 

– И еще взаимовыручка? 

– Конечно. То, как старообрядцы держались вместе, – пример для русского народа. Есть такие «семейские» – староверы, оказавшиеся в свое время в Бурятии. Я к ним приезжал, общался. Это удивительно, как они сохранили традиции, до мельчайших подробностей! Это не карнавально, не для туристов. Они носят старинные пестрые, яркие одеяния, поют, танцуют, как раньше, стряпают по рецептам, полученным от прабабок. В них до сих пор живет великая способность сохранять себя в веках и держаться друг за друга. В новых условиях это превращается в гражданскую солидарность. Поэтому я думаю, что урок староверов для России крайне важен и подлежит глубокому осмыслению и изучению. И понятие «самоорганизация», которое они выстрадали, наверное, могло бы стать ключевым для нашей страны. 

 

«Носители мощного русского духа» 

– Кто вам ближе – Никон или Аввакум? 

– Скажу честно, что мне крайне дорог Аввакум с его «Житием». Это моя настольная книга. Гонимый, побиваемый, преследуемый всегда мил и люб моему литературному сердцу. И на Руси во все века было принято сочувствовать мученикам. 

– Вы согласны с теми, кто считает Аввакума гениальным русским писателем? 

– Несомненно. И его сила – в сломе канона. Такой парадокс. Он защищал традицию, а стилистически ее ломал – силой своего литературного дара. Потому что «Житие» – удивительная по откровенности книга. Аввакум – прямой предшественник тех русских писателей (в том числе ХХ века), которые поразили читателей свободой изложения и способностью заглянуть в себя. Это настоящая исповедальная проза. 

– Кого из писателей вы бы назвали учениками Аввакума? 

– В какой-то степени Валентина Катаева с его поздней «мовистской» прозой, созданной по принципу: «Писать как хочется, ни с чем не считаясь». Парадоксальным образом аввакумовский дух присутствовал у многих поэтов начала ХХ века. В первую очередь назову Сергея Есенина. Помните его сильнейший образ – соперничество жеребца и несущегося вдаль стального поезда… 

Милый, милый, смешной дуралей, 

Ну куда он, куда он гонится? 

Неужель он не знает, что живых коней 

Победила стальная конница? 

Это же аввакумовский конфликт! И еще я назову, конечно, Эдуарда Лимонова. Потому что его откровенность, исповедальность, его страдания, его сильнейшие тюремные книги – все это отсылает нас к хождениям по мукам протопопа Аввакума. 

Штурм Кремля в 1917 году. Худ. К.Ф. Юон. 1951 год

Но и Никон – тоже яркая, сильная, серьезная фигура. Обратите внимание на большой роман современного писателя Владимира Личутина «Раскол». Там много боли. Он сочувствует староверам. Писатель деревенский, певец Русского Севера. По его словам, с годами, погружаясь все глубже в эту беду, он осознал, что для него важны и Никон, и Аввакум – как две очень сильных личности. Действительно, по обе стороны тогда оказались яркие, умные, талантливые, искренние, совестливые люди. Для меня Никон и Аввакум – настоящие герои нашей истории и носители мощного русского духа. 

 

Путь к примирению 

– Какие уроки церковной реформы и последовавшего за ней раскола актуальны в нынешней общественной и политической жизни? 

– Один из уроков – это уход от слепоты насилия. Мы помним штурм Соловецкого монастыря и зверства в отношении тех, кто там молился. Помним отчаянные самосожжения староверов. Помним, как глубоко приверженцы старой веры пускали корни. Делились, дробились, превращались в беспоповцев. В связи с этим на Руси огромное значение получила тема сектантства и богоискательства. Не просто так Владимир Бонч-Бруевич был специальным человеком у большевиков, который координировал эти хтонические и очень живые движения. Мы помним Андрея Белого с его сектантскими мотивами в «Серебряном голубе», помним всех этих прыгунов и скопцов. Можно вспомнить и Исуса (с одной «И») из «Двенадцати» Александра Блока. И все это не случайно. Огромное, серьезное, многообразное сопротивление государству возникло как естественная, живая реакция на государственное насилие. Ведь умнейших, талантливых людей сжигали, убивали, тащили в тюрьмы в кандалах. Разумеется, не менее, а быть может, и более жестокие религиозные войны имели место в то же время на Западе, но мы сейчас говорим о русской истории… 

Владимир Путин и митрополит Московский и всея Руси Корнилий во время экскурсии в Рогожском духовном центре Русской православной старообрядческой церкви

Со стороны старообрядцев мы видим многовековое и, как правило, ненасильственное сопротивление. Конечно, случались восстания. Но с тем, что русская история – это хруст костей, с этим нам жить. 

– Почему за три века так и не удалось достичь примирения между Русской православной церковью и старообрядцами? 

– Слишком ожесточенным было противостояние. Поэтому трудно примириться. Но сегодня, как известно, анафемы по отношению к староверам сняты. Равные права с остальными православными они получили еще при Николае II. Потом шаги к примирению сделал в 1920-х годах митрополит Сергий (Страгородский). Очень важны последние решения Русской православной церкви, вернувшие старообрядцев в молитвенно-литургическую жизнь. Это значит, что зловещий 1666 год, воспринимающийся как антихристов знак, как кровавая, начертанная в черном небе цифирь, когда такие же русские православные люди, которые по-другому произносят слово «Иисус», были объявлены вне закона, Божьего и человеческого, – к счастью, этот год отошел в былое. Но все равно остается нечто, что передается уже на генетическом уровне. Родовая память. И если раскол есть главное русское слово, то сшивание эпох, преодоление раскола – это главная русская задача. Потому что расколов у нас очень много, по самым разным направлениям. Один из самых болезненных дала нам Гражданская война в ХХ веке, ведь практически у каждого из нас есть среди предков и те и другие, и красные и белые. И нужно идти к тому «русскому единству», о котором писал в одном из последних своих писем еще Александр Пушкин, как бы драматичен ни был этот путь. 

 

Фото: РИА Новости, FINE ART IMAGES/LEGION-MEDIA