Archives

Призрак на троне

мая 30, 2020

Лжедмитрия I по праву считают самым известным и удачливым из русских самозванцев. Его краткий триумф стал примером для десятков подражателей и загадкой для историков. Как огромная страна могла покориться явному обманщику, изменнику и агенту чужеземцев?

Необычная судьба человека, называвшего себя «Димитрием, императором московским», вдохновляла таких гениев, как Пушкин и Кальдерон, Шиллер и Мусоргский. Они окутали самозванца романтическим ореолом, которого в реальной жизни он, судя по всему, был начисто лишен. Воспоминания современников рисуют Лжедмитрия I дерзким, вспыльчивым, несдержанным, тщеславным, охочим до денег, роскоши и женщин – всего, чего попросту не было в его скудной юности. Не упоминается лишь одно его качество, ставшее, однако, решающим, – актерский талант, позволявший ему нравиться всем, от польского короля до буйной московской толпы. Нравиться, но не убеждать: даже на пике славы мало кто верил, что новый царь – подлинный Дмитрий.

В царском происхождении не убеждала и его простоватая внешность: «Возрастом [ростом. – «Историк»] мал, груди имея широкы, мышцы толсты; лице ж свое имея не царского достояния, препросто обличие имяху». Другое описание дополняет образ: «Обличьем бел, волосом рус, нос широк, бородавка подле носа, уса и бороды не было, шея коротка». К этому добавлялись быстрота в движениях, участие в простонародных трудах и забавах, любовь к иностранной одежде и обычаям. Всем этим «император» разительно отличался от других московских государей, зато весьма походил на своего дальнего преемника на троне – Петра Великого.

Кем он был? 

По самой распространенной теории, самозванец был беглым монахом Григорием (Юшкой) Отрепьевым. Он родился около 1580 года и был немногим старше настоящего царевича, погибшего в Угличе. Дворянский род, к которому Юшка принадлежал, давно обеднел, и один из его предков получил из-за этого кличку, ставшую фамилией. Отца будущего «императора» – Богдана – убили в пьяной драке, но мать смогла поднять двух сыновей и выучить их грамоте. Начитанный и бойкий Юшка был взят на службу к окольничему Михаилу Никитичу Романову (дяде будущего царя, первого из Романовых) и жил в Москве. Но в правление Бориса Годунова этот род оказался в опале, и Отрепьев, избегая репрессий, постригся в монахи под именем Григорий. На этом поприще он быстро преуспел, попав в кремлевский Чудов монастырь и став секретарем самого патриарха Иова. Посещая вместе с ним Боярскую думу, Григорий многое узнал о политике и раскладах при дворе. Его враги утверждали, что уже тогда он задумал стать царем и неосторожно заявил об этом. И даже был осужден на ссылку, но успел бежать. Из-за этого бегства его называли расстригой, хотя официально монашеского чина так и не лишили.

Сторонники другой теории считали – и до сих пор считают – Лжедмитрия I подлинным чудесно спасшимся царевичем, младшим сыном Ивана Грозного. По изложенной самим самозванцем версии, в Угличе его уберег от смерти неотлучно находившийся при нем доктор-итальянец. Узнав, что Годунов хочет убить его питомца, доктор заранее нашел похожего на царевича мальчика-слугу, которого и подсунул убийцам. Настоящего же Дмитрия он спрятал у верных людей, которым велел растить его до совершеннолетия, а потом отдать в монастырь. Когда сын Грозного вырос, он решил бороться за свои права и бежал в Польшу, чтобы найти там поддержку. В этой – стройной с виду – версии кроется немало нестыковок. Во-первых, никто не видел рядом с царевичем никакого итальянца. Во-вторых, самозванец с его бородавками отличался от Дмитрия и внешностью, и возрастом. В-третьих, монашеское воспитание не подразумевало знания дворцового этикета, умения ездить верхом и драться на саблях.

Позже возникла видоизмененная версия, согласно которой царевича тайно вывез из Углича не мифический итальянец, а его родственники по матери – бояре Нагие, хитроумный Василий Шуйский или влиятельный дьяк Василий Щелкалов, на роль которого в своем спасении намекал и сам «император». По протекции тех же лиц, желающих свергнуть Годунова, Дмитрий якобы и попал в Чудов монастырь, а затем в Польшу. Однако нет никаких подтверждений этого многолетнего заговора, о котором, будь он реальностью, непременно кто-нибудь бы сболтнул.

Бытовала еще одна теория, согласно которой самозванец был внебрачным сыном польского короля Стефана Батория. Впервые ее озвучил немецкий наемник Лжедмитрия I Конрад Буссов, утверждавший, что этого сына отыскал по заданию врагов Годунова русский монах по имени… Григорий Отрепьев. Но у Батория не было детей ни в браке, ни вне его; зная об этом, другие европейские авторы того времени отвергали версию Буссова, хотя тоже считали, что «царевич» по происхождению не был русским. Например, шведский придворный историк Юхан Видекинд писал, что Лжедмитрий был «человек хитрый и лукавый», то ли валах, то ли итальянец, то ли еврей. Но почему тогда он отлично говорил по-русски, хорошо знал веру и обычаи Московии?

Ивановская площадь в Кремле. Вид на колокольню Ивана Великого, Чудов монастырь и Архиерейский дом. Худ. Ф.Я. Алексеев, ученики. 1800-е годы

Подведем итог: ни один достоверный факт не подтверждает версии чудесного спасения Дмитрия, зато множество людей в 1591 году в Угличе видели его мертвым и свидетельствовали об этом под присягой. Значит, «император» был другим человеком – и наверняка не иностранцем, а русским. С большой долей вероятности можно утверждать, что это был

именно Григорий Отрепьев – умный, честолюбивый, лишенный принципов, зато полный воли и неукротимого желания выбиться «из грязи в князи».

Монета с портретом Лжедмитрия I. 1606 год

Почему он победил? 

Бегство на Запад потребовало от самозванца не только храбрости, но и упорства. Впервые объявившись в Киеве в 1601-м, он целых три года пытался убедить польских магнатов в своих правах на московский трон, но терпел одну неудачу за другой. Хотя король Сигизмунд III мечтал захватить Московию и привести ее к католической вере, мало кто из поляков хотел воевать – и претендент на престол никак не мог добиться помощи. В ожидании своего часа он провел не менее года в школе протестантов-ариан, где выучил польский, немецкий и латынь. Потом, возможно, жил в Запорожской Сечи, обучившись военному делу и заведя связи в казацкой среде.

В 1603 году Лжедмитрий нанялся на службу к богатейшему православному магнату Адаму Вишневецкому. Притворившись больным, он «на смертном одре» признался господину в своем царском происхождении, а в доказательство предъявил драгоценный крест, будто бы унаследованный от отца. «Пискаревский летописец» поясняет, что перед своим бегством самозванец проник к Марии (в иночестве Марфе) Нагой, матери Дмитрия, и «неведомо каким вражьим наветом» выпросил у нее крест сына. Эта странная история лишь укрепляет предположение, что еще до появления на Руси самозванец имел сторонников в рядах знати. Как бы то ни было, Вишневецкий тоже его не поддержал и сплавил другому магнату – Юрию Мнишеку. Этот авантюрист, всегда нуждавшийся в деньгах, решил использовать гостя двояко – для улучшения отношений с королем и пополнения мошны за счет русских сокровищ. Заодно он познакомил его со своей 15-летней дочкой Мариной, очаровавшей самозванца раз и навсегда.

В марте 1604 года король принял претендента на московский трон и пообещал ему негласную помощь в обмен на передачу Смоленска и других земель, принятие католичества и распространение этой веры на Руси. Мнишек, в свою очередь, выпросил для себя Чернигов, а для дочери Новгород, за что обязался навербовать для «царственного» юноши армию и привести ее к победе. В октябре 4-тысячное войско поляков, запорожцев и немногочисленных русских изгнанников пересекло границу. Царские армии были вдесятеро больше, но в первом же крупном сражении под Новгородом-Северским Лжедмитрий одержал победу. Было и поражение в битве при селе Добрыничи, но вскоре русские города начали сдаваться один за другим; направленные против самозванца войска переходили на его сторону. В июне 1605 года он с десятикратно выросшими силами оказался у стен Москвы.

Победить ему помогло редкое сочетание обстоятельств. «Выскочка» Борис Годунов не пользовался популярностью ни у знати, ни у народа – особенно после появления слухов о том, что он извел как младшего сына Грозного, так и старшего, Федора Ивановича. Бояре ненавидели его за ограничение их своеволия, крестьяне – за отмену Юрьева дня, духовенство – за привлечение в страну иностранцев. Реформы, которые царь Борис пытался предпринять, пресек страшный трехлетний голод, унесший сотни тысяч жизней. Годунов открыл для голодающих свои амбары, но его все равно проклинали. Он сделался жестоким, осуждая людей на смерть по одному лишь подозрению в поддержке самозванца. А в апреле 1605 года внезапно умер – так внезапно, что это в очередной раз рождает домыслы о существовании масштабного заговора знати.

Объявив царем сына Годунова – юного Федора, бояре спустя полтора месяца сами же низложили его и 20 июня 1605 года хлебом-солью встретили самозванца. Федор и его мать, не любимая москвичами дочка Малюты Скуратова, были убиты по приказу Лжедмитрия, хотя он лицемерно сожалел об их смерти. Его въезд в столицу запомнился многим: толпа кричала «ура», звонили колокола, бояре клялись в верности новому царю. Правда, вскоре Василий Шуйский был арестован за попытку переворота, но быстро прощен – «император» хотел показать, что наступила эра милосердия. Хотя не для всех: нескольких знавших Отрепьева монахов Чудова монастыря тайком умертвили, а некий стрелец, при всех назвавший нового государя Григорием, был сослан в Вятку.

Каким его запомнили? 

Одному из своих польских приближенных самозванец сказал: «Есть два способа царствовать – милосердием и щедростью или суровостью и казнями; я избрал первый способ». Первым делом он вернул из тюрем и ссылок всех опальных Годунова и возвратил им имения. Кроме того, щедро наградил своих сторонников, удвоил содержание служилым людям, отменил на 10 лет налоги в тех уездах, что его поддержали. Чтобы прослыть справедливым государем, «император» приказал собрать у населения жалобы на прежние обиды и сурово наказать виновных. Взяточников он велел водить по городу, повесив им на шею взятое ими, и бить при этом палками. Дважды в неделю, по средам и субботам, Лжедмитрий сам выходил на Красное крыльцо в Кремле и выслушивал просьбы подданных. Он даже запретил передачу холопов по наследству: после смерти хозяина они становились свободными людьми.

Стремясь перестроить армию на западный манер, Лжедмитрий устраивал под Москвой военные маневры: бояре штурмовали возведенные снежные городки, что вызывало у них вполне объяснимый ропот. Еще больше им не нравилась специально сооруженная крепость по прозвищу Ад – с намалеванными на ней чертями и геенной огненной. Пошли слухи, что новый государь – чародей и нехристь, околдованный «латинцами». Это подтверждалось его нелюбовью к прежним коллегам-монахам, которых он называл дармоедами и лицемерами. Чтобы пополнить опустошенную царскими милостями казну, у монастырей конфисковывали земли и богатства.

Самозванец носил европейское платье, брил бороду, свел к минимуму многочасовые дворцовые церемонии и передвигался не в карете, а верхом.

Шведский дипломат Петр Петрей писал о нем: «…после обеда не спал, что было не в обычае прежних царей, не ходил в баню, не позволял постоянно кропить себя святой водой, шокировал москвичей, привыкших к тому, что царь должен был выглядеть степенно и ходить ведомый под руку ближними боярами, тем, что свободно разгуливал по комнатам так, что телохранители порой не могли найти его. Любил ходить по городу, заглядывать в мастерские и заводить разговоры с первым встречным».

Еще самозванец любил охотиться и однажды, к восторгу своих спутников, убил рогатиной медведя – а гостям показывал силу, сгибая руками подковы. Чтобы казаться выше ростом, он носил громадные меховые шапки и сапоги на высоком каблуке. Мечтал о славе нового Александра и приказал стрельцам готовиться к походу на турок для покорения Крыма. Выстроил в Кремле деревянный дворец, обставленный на западный манер, – с парчовыми обоями и зеркалами. В этот дворец верный человек Михаил Молчанов (тоже ставший потом самозванцем) приводил по ночам московских красавиц – и боярских дочерей, и простолюдинок. Среди любовниц неуемного Юшки была и дочь Годунова Ксения: это позволяло ему еще острее ощущать свой триумф.

Марина Мнишек с отцом под стражей. Худ. М.П. Клодт. 1883 год

При этом он не забывал о Марине Мнишек, посылая ей и ее отцу богатые подарки. Гордая полячка отказывалась ехать в Москву, пока жених не избавится от Ксении (в итоге царевну сослали в монастырь), а заодно и принимать православие. Лжедмитрий согласился на брак с католичкой, но сам от этой веры фактически отрекся. Как и от других обещаний королю Сигизмунду: Смоленск не отдал, иезуитов на Русь не пустил, в войне со Швецией не помог. У польских магнатов понемногу накапливалось недовольство им, и в конце 1605 года они отправили королю тайное послание о его самозванстве. Новый же царь незадолго до этого решил покончить со слухами, разорив могилу Дмитрия в Угличе. Против выступили не только местные жители, чтившие мальчика как святого, но и его мать, инокиня Марфа. Есть версия, что она еще тогда отреклась от своего признания в Лжедмитрии сына и даже послала письмо об этом Сигизмунду. Тот, разумеется, не отказался от поддержки самозванца, а лишь велел Мнишеку ускорить свадьбу его дочери, которая накрепко привязала бы Русь к Польше.

Что с ним стало? 

К началу 1606 года бояре перешли от неохотной поддержки самозванца к открытой враждебности. Кто-то из них попытался организовать убийство Лжедмитрия, но заговорщики были схвачены и выданы на расправу толпе. Простые люди все еще любили «доброго царя», и в награду он приготовил для них грандиозный праздник – свадьбу с Мариной. Новобрачная прибыла в Москву с отцом и свитой из 2 тыс. поляков. 9 мая, в день торжества, москвичей щедро кормили и поили, бросали в толпу монеты, было подготовлено представление со скоморохами и иноземным театром. Всех, однако, смущало поведение невесты: сразу после венчания она надела европейское платье, почти обнажавшее грудь. Вдобавок свадебный пир назначили на церковный праздник, Николин день, когда мясной стол, винопитие и тем более «бесовские» танцы выглядели особенно возмутительными.

Марина и позже вела себя вызывающе: общалась только с поляками, русских демонстративно избегала, не раздавала милостыню нищим, как полагалось царице. Приехавшие с ней шляхтичи вели себя в Москве как в завоеванном городе: они отбирали у торговцев все, что им нравилось, затевали драки, оскорбляли святыни. Скоро между ними и горожанами начались стычки, а через неделю обстановка накалилась настолько, что самозванец заперся в Кремле, удвоив стражу. Он верил, что москвичи ополчились не на него, а на поляков, и собирался выпроводить наглых «гостей» из города. Узнав об этом, заговорщики во главе все с тем же Василием Шуйским поняли, что нужно торопиться. Подготовка мятежа велась почти открыто, но опьяневший от вина и народной любви Лжедмитрий ничего не замечал. От тех, кто пытался его предупредить, он отмахивался: «Вздор, не хочу этого слышать!»

Утром 17 мая сторонники Шуйского тайно вошли в Кремль, а сам он во главе конного отряда выехал на Красную площадь, крича: «Поляки хотят убить царя!» Тогда же в соседних церквях ударили в набат, как при пожаре. Услышав крики, самозванец оделся, чтобы возглавить борьбу с огнем, но в ворота его дворца уже ломилась вооруженная толпа. Увидев ее, он выглянул в окно с криком: «Я вам не Борис!» – но выстрелы из пищалей заставили его скрыться. Верный Лжедмитрию боярин Петр Басманов вышел на крыльцо, чтобы уговорить мятежников разойтись, и почти добился цели, но тут кто-то из сторонников Шуйского рубанул его саблей. В это время москвичи убивали в разных концах города застигнутых врасплох поляков; лишь немногим удалось спастись. Говорили, что Марина Мнишек избежала смерти, только спрятавшись под юбку русской служанки.

Когда толпа выбила дверь и ворвалась во дворец, Лжедмитрий прыгнул с высоты во двор и вывихнул ногу. Его схватили, но долго не решались убить, даже послали к Марфе спросить, ее ли это сын. Она будто бы ответила, что ее сын был убит в Угличе. Услышав это, один из заговорщиков в упор застрелил самозванца. Дальнейшее хорошо известно: труп долго таскали по городу, а потом оставили на Красной площади, напялив на него маску, приготовленную для свадебных торжеств. Закопали останки, потом выкопали, сожгли и – по недостоверной легенде – выстрелили пеплом из пушки в сторону Польши. По другой легенде, выкапывание состоялось из-за того, что земля «не принимала» тело расстриги.

Убиение Лжедмитрия. Худ. К.Е. Маковский. 1900-е годы

В каком-то смысле так оно и было: вскоре в Польше появился новый самозванец, объявивший себя царевичем Дмитрием. Традиция продержалась почти полвека: за это время обнаружилось больше сотни самозванцев, однако никто из них не смог повторить успех первого. Возможно, он просто был более неординарным, чем все остальные. Более умным, смелым, заботящимся не только о набивании кармана, но и о благе подданных.

Впрочем, все его реформы, о которых любят рассуждать поклонники «альтернативной истории», были загублены на корню одним простым фактом: «император Димитрий» явился в страну, которой собирался править, на иноземных штыках. Пытаясь казаться не тем, кем он был, он так и остался и для русских, и для всей Европы мимолетным видением, призраком на троне.

Что почитать?

Скрынников Р.Г. Три Лжедмитрия. М., 2003

Козляков В.Н. Лжедмитрий I. М., 2019

Фото: FINE ART IMAGES/LEGION- MEDIA, LEGION-MEDIA, РИА Новости

Приключения самозванцев в России

мая 30, 2020

Откуда брались эти люди и имели ли они шанс на успех? Об этом в интервью журналу «Историк» размышляет писатель Леонид Юзефович

Не все, вероятно, знают, что Леонид Юзефович – не только известный писатель, но и профессиональный историк, в свое время защитивший кандидатскую диссертацию по теме «Посольский обычай Российского государства XV – начала XVII века». На нее до сих пор ссылаются специалисты по этому периоду. Да и многие его не столь строго научные книги, такие как биография барона Романа Унгерн-Штернберга «Самодержец пустыни» или документальный роман «Зимняя дорога», буквально пропитаны историей.

Самозванцы давно привлекают внимание историка и писателя Юзефовича: «Самые знаменитые самозванцы» – так называется еще одна его сугубо историческая работа. А Тимофей Анкудинов, выдававший себя за сына царя Василия Шуйского, стал одним из персонажей романа «Журавли и карлики». Невыдуманная история московского подьячего середины XVII века органично вплелась в наше недавнее прошлое – в непростую историю 1990-х…

«Выпрыгнуть из колеи своего существования» 

– Откуда появляются люди, которые берут на себя смелость заявлять, что они не те, кто есть на самом деле, не простолюдины, а персоны царственные – со всеми вытекающими отсюда последствиями? 

– Оттуда же, откуда и все остальные самозванцы, ведь не все же выдают себя за царей или царских потомков и не все рвутся к власти. У многих цели куда более прагматичные. Например, в Китае в начале 2000-х фигурировал «правнук Чан Кайши», который создал финансовую компанию, собирал деньги под громкое имя «прадеда», – его в конце концов посадили в тюрьму за мошенничество. Или же, если взять художественную литературу, «дети лейтенанта Шмидта». Это известный тип людей, кормящихся за счет мнимого родства со знаменитостями. Что за этим стоит? Думаю, прежде всего попытка выйти за пределы собственной судьбы, желание быть не тем, кто ты есть на самом деле. Имя – это судьба, значит, нужно от него избавиться.

Мы часто воспринимаем самозванца как человека, который возжелал власти, но главное, мне кажется, не это, а стремление изменить свое место в обществе, стать не тем, кем ты родился. Такова сущность этих людей: они не хотят смириться с тем, что у человека есть единственное тело, единственное имя и, следовательно, одна, предначертанная ему линия судьбы. Самозванец пытается выпрыгнуть из колеи своего существования. Вообще-то мы все время от времени это проделываем, но только другими способами, менее радикальными.

– Как вы считаете, для этого нужен какой-то особый дар, психическая предрасположенность? – Для любого поприща нужен сложный сплав каких-то личностных качеств. Для самозванчества тоже. Во-первых, актерский талант. Во-вторых, способность порвать с прошлым. Это ведь нелегко – отречься от себя прежнего, от близких людей. Вот Емельян Пугачев так и не сумел выбросить из своей жизни жену, сына и дочь, держал их при себе под видом жены и детей своего покойного друга, хотя это было шито белыми нитками. Кроме того, в характере многих самозванцев есть особая легкость, некоторая, что ли, неврастеничность. Конечно, это были люди со сложной психикой.

– Насколько сильна была вера в самозванцев среди их приверженцев, то есть тех людей, которые шли за ними? 

– Думаю, сила веры была обратно пропорциональна расстоянию до этой фигуры. Люди, которые находились рядом с самозванцами, меньше верили в их истинность, чем те, кто видел их издалека или только слышал о них.

– Если, например, брать Пугачева, выдававшего себя за императора Петра III, то среди его приближенных были свои микросамозванцы – разного рода лжеграфы и прочие лжепредставители тогдашней элиты. Правильно же? 

– Да, но они просто играли роль придворных Екатерины II. Такой спектакль. Эти яицкие казаки с самого начала не верили, что Пугачев – Петр III. Они использовали его в своих интересах. Так же и польские шляхтичи, состоявшие при Лжедмитрии II, не считали, что он – Лжедмитрий I. А уж Марина Мнишек, которая признала во втором самозванце мужа, не сомневаясь, что тот мертв, и вовсе вела свою игру…

– Потому что это был совершенно другой человек… 

– Ну конечно! Тем не менее она его торжественно признала и жила с ним без венчания. Потому что – какое венчание? Они же якобы уже были обвенчаны.

Самый успешный самозванец 

– Есть такая формула: «Мятеж не может кончиться удачей, в противном случае его зовут иначе». С самозванцами так же, они по определению обречены на поражение? Или с ними эта формула не действует? 

– Есть пример успеха – тот же Лжедмитрий I. Все-таки он стал царем. Правда, вскоре был свергнут, ну так мало ли кто был свергнут! Свергали, как мы знаем, и настоящих, законных монархов. К тому же на момент свержения он тоже считался законным государем. Это потом он стал Гришкой Отрепьевым, а до того был царь Димитрий Иванович, прирожденный Рюрикович, младший сын Ивана Грозного. Так что вот вам пример успеха.

Такое бывало не только в России. Вот Степан (Стефан) Малый, в XVIII веке ставший правителем Черногории. Он – национальный герой, сумел отстоять независимость страны от Османской империи. А кто он, откуда он взялся, толком никто не знает. Есть несколько версий. Интересно, что этот человек тоже объявил себя Петром III, как Пугачев. Императрица Екатерина II снарядила экспедицию в Черногорию, самозванца арестовали, но скоро выпустили и вернули ему власть, поскольку он был полезен России в борьбе с османами. Позднее Степан Малый погиб от руки подосланного турками наемного убийцы. А в древности беглый раб Андриск, объявивший себя сыном македонского царя Персея, стал царем восставшей против римлян Македонии и несколько лет успешно боролся с завоевателями. Есть и другие истории такого рода.

– Авантюризм – обязательная черта людей, которые выдают себя за царей и их наследников? 

Кремль. Замок в Москве. Гравюра из книги Адама Олеария «Описание путешествия в Московию», изданной в 1656 году в Шлезвиге

– Ну, если речь идет о Лжедмитрии I, то, конечно, он – классический авантюрист, и очень талантливый. Он – родоначальник всех русских самозванцев, и он же – недосягаемый для них идеал и образец. Лжедмитрий I не просто создал миф, но доказал его осуществимость. Однако нужно иметь в виду, что дело тут не только в самих самозванцах, но и в тех фигурах, чье имя они на себя возлагают. Не всякий умерший государь, царевич, принц, дофин порождает самозванцев, а лишь те, кто ушел из жизни при определенных обстоятельствах и чья смерть окружена тайной. Впрочем, и этого мало. Если бы не пресеклась династия Рюриковичей со смертью сыновей Грозного, вряд ли «царевич Дмитрий» имел бы такой успех.

– А случай с героем ваших книг – Тимофеем Анкудиновым? Он ведь тоже выдавал себя за сына царя – Василия Шуйского… 

– Иван Васильевич Шуйский в исполнении Анкудинова и Лжедмитрий – это разные истории. Анкудинов никогда не помышлял о том, чтобы стать царем.

Основатель скопческой секты Кондратий Селиванов, выдававший себя за Петра III

Ему просто удобно было жить в роли претендента на московский престол. Выгодно и интересно. А то так бы и сидел подьячим в Москве. С его характером ему это было скучно. Анкудинов начал рискованную, но захватывающую игру в царского сына и за долгие годы настолько вошел в роль, что и под пыткой от своего вымышленного происхождения не отказался, не отрекся. Понимал, что его в любом случае казнят, покается он или нет, значит, нет смысла каяться. Новая биография стала его судьбой. Признать ее ложной для него значило отречься от себя самого. Этот балаганный наряд прирос к его коже, Анкудинов даже на пороге смерти не пожелал его снять.

– Чем он привлек ваше внимание? 

– Тимофей Анкудинов – один из длинного ряда русских самозванцев, но он еще и один из первых русских поэтов. А меня всегда интересовала русская поэзия XVII века – Карион Истомин, Сильвестр Медведев. Как и они, Анкудинов сочинял вирши силлабическим стихом, по образцу польской поэзии. Сохранилось несколько вышедших из-под его пера поэтических фрагментов. Один из них цитируется в моем романе «Журавли и карлики». То есть вначале были стихи, а потом мне все про него стало интересно.

Навстречу неизвестности 

– У всех этих людей должно было быть определенное мужество. Ведь самозванчество – одно из самых тяжких государственных преступлений. 

– Да, многие из самозванцев знали, на что идут. Это люди сильные, отважные, отчасти потому они и вызывают у нас интерес.

– Но это мужество почти на грани патологии, когда человек переступает свойственный обычным людям порог страха… 

– В экстремальных ситуациях люди нередко переступают этот порог. Мы не знаем, когда и в каком душевном состоянии самозванцы решают возложить на себя «государево имя» и принимают ли они такое решение вообще. Не всегда этому предшествует зрелое размышление, какой-то план. Обычно здесь правят бал случайность и судьба. Едва ли нам удастся подверстать всех этих людей под единый психологический тип. А вот тип монарха, чье имя они возлагали на себя чаще всего, в большей степени поддается формализации. В русской истории это царевич Дмитрий, Петр III и – последний в этом ряду – великий князь Константин Павлович, брат Александра I и Николая I. Если, разумеется, не считать последних Романовых, но с ними уже другая история.

– Петр III был очень популярен в среде самозванцев… 

– Этим именем воспользовались чуть ли не триста человек, в том числе и основатель скопческой секты Кондратий Селиванов, умерший в 1832 году, то есть через 70 лет после кончины императора. Он тоже выдавал себя за Петра Федоровича.

При этом, смотрите, какая любопытная история: Павел I вроде бы тоже умер при странных обстоятельствах, но самозванцев с таким именем не было. Почему? Потому что от него ничего не ждали. А Петр III за шесть месяцев своего правления успел издать Манифест о вольности дворянства, и в народе это породило слух, будто он подготовил такой же документ о вольности крестьянства, за что дворяне свергли его с престола. Самозванцев в России порождал тот государь или отпрыск царствующей династии, с чьим именем связывались надежды на лучшую жизнь. Соответственно, он должен был править очень недолго, как Петр III, или даже совсем не править, как царевич Дмитрий и великий князь Константин Павлович. От царя, просидевшего на престоле много лет, уже ничего не ждали. С ним все было понятно, «воскрешать» его не имело смысла. Важно и то, что ни одна из русских императриц XVIII века – ни обе Екатерины, ни Анна Иоанновна с Елизаветой Петровной – не породила самозванок. Женское правление считалось злом, народный заступник непременно должен был быть мужчиной.

Портрет великого князя Константина Павловича на фоне сражения при Нови. Неизвестный художник. 1799 год

«Острый момент истории» 

– Если вернуться к сравнению хотя бы самых известных самозванцев – Лжедмитрия I, Анкудинова, Пугачева… 

– Они все очень разные. Тимофей Анкудинов для своего времени был хорошо образован. Знал латынь, немного немецкий и прекрасно польский. А тогда для России польский язык был как сейчас английский: он позволял приобщиться к западной культуре. Анкудинов, как мы уже говорили, писал стихи, а также увлекался астрологией. Наконец, он был казенный служащий, подьячий, что тоже требовало определенной интеллектуальной подготовки. А Пугачев – простой неграмотный казак. Он, в отличие от Анкудинова, смутно представлял себе устройство государственной системы. Что же касается Лжедмитрия I, то мы так и не знаем, кто он был такой. Есть ряд гипотез, но ни одной общепринятой. Однако то, что нам известно, говорит о нем как о человеке умном, образованном, целеустремленном. Лжедмитрий I, наверное, единственный из самозванцев, кто действительно стремился занять престол. Хотя, может быть, и не на первых порах. Когда он стал выдавать себя за сына Ивана Грозного, для него это был поначалу удобный способ существования за границей, как и для Анкудинова. А затем нашлись люди, которые сделали на него ставку. Лжедмитрий стал пешкой в их игре, но дошел до конца шахматной доски, превратился в ферзя и повел собственную партию. А на Анкудинова никто не поставил. Политическая ситуация в то время была неподходящая.

– Более спокойная? 

– Нет, там своих тревог хватало. Но Анкудинов надеялся на поддержку Швеции, а шведы склонялись к союзу с Москвой против польско-литовского государства. Он этого не предвидел. Да и вообще по сравнению с началом XVII века изменился расклад сил на востоке Европы. Времена Лжедмитриев – это вершина могущества Речи Посполитой. Поляки упоминаются в финальной сцене «Гамлета»: Фортинбрас возвращается после сражения с ними. Польша была на подъеме и могла бы стать восточноевропейской империей – такой же, какой в итоге стала Россия. Потом на эту роль начала претендовать Швеция.

Здесь было три великих игрока – Речь Посполитая, Шведское королевство и Россия. В конце концов чаша весов склонилась в сторону Москвы, но до этого должно было пройти еще целое столетие. А когда появился Анкудинов, не нашлось никого, кто всерьез решил бы на него поставить. Да и царь Василий Шуйский, чьим сыном он себя называл, популярностью в народе не пользовался. Позже в Польше появлялись мнимые сыновья царевича Дмитрия, то есть «внуки» Ивана Грозного, и поляки, кстати, оказывали им поддержку в моменты обострения русско-польских отношений. Впрочем, это были заурядные жулики, никакой карьеры никто из них не сделал.

Людовик XVII и Лаврентий Берия 

– Среди самозванцев были те, кто искренне верил в свое благородное происхождение? 

– Думаю, многие верили. Ну, не то чтобы верили… Знаете, это вообще материя тонкая: с одной стороны, мы в какие-то вещи верим или хотя бы допускаем их возможность, а с другой – нет. Это такие сложные игры с самим собой. Тут всякие не исключены варианты. Но наверняка были и те, кто верил.

Людовик XVII в Тампле. Худ. Ш. Л. де Кубертен. 1875 год

– Чего все-таки больше в политическом самозванчестве – самообмана или желания обмануть других? 

– Очень по-разному все может быть. Самая известная фигура на Западе, чье имя в XIX веке возлагали на себя десятки людей, – Людовик XVII. Это мальчик, наследник французской короны, дофин, умерший вскоре после того, как во время Великой французской революции казнили его родителей – Людовика XVI и Марию-Антуанетту. Их гильотинировали в 1793-м, а он умер в 1795-м. Поэтому следующий король из династии Бурбонов, взошедший на трон после свержения Наполеона, именовал себя Людовиком XVIII, хотя его племянник не был коронован. Так вот, множество самозванцев во Франции, Голландии, германских княжествах выдавали себя за этого умершего при темных обстоятельствах мальчика. Среди них – некий Эрваго, по одной из версий, внебрачный сын какого-то придворного и дворцовой прачки. О его жизни можно написать авантюрный роман в духе Дюма. При Наполеоне он был арестован, в конце концов умер в тюрьме. Между прочим, наполеоновский министр полиции Жозеф Фуше вынашивал план признать этого Эрваго настоящим сыном Людовика XVI – для того чтобы он торжественно отрекся от своего права на трон в пользу Наполеона и таким образом легитимизировал его власть.

А вот еще, быть может, в чем-то похожая история. В воспоминаниях Серго Берии, сына Лаврентия Берии, я прочел, что якобы после войны в каком-то польском православном монастыре нашли уцелевшую при расстреле царской семьи в Екатеринбурге «великую княжну Анастасию» и Берия приказал привезти ее в СССР. Будто бы она некоторое время жила в Москве, после чего ее увезли обратно в Польшу. По словам Серго Берии, отец однажды показал ему эту женщину… в зале Большого театра, среди публики. Самозваных Анастасий было много, но вот зачем она понадобилась всемогущему руководителю НКВД – МГБ? Его сын об этом не пишет, но у меня возникла осторожная мысль, что для того же, для чего Фуше одно время держал при себе Эрваго. Если Серго Берия не лжет и не фантазирует, значит, у его отца имелись какие-то планы в отношении самозванки. Какие? Чисто теоретически можно предположить, что он приберегал ее на тот случай, если Иосиф Сталин решит объявить себя императором, и тогда мнимая дочь Николая II должна будет передать ему свое законное право на престол.

– Очень странная история. 

– Да, разумеется. Никакими источниками это не подтверждается, да и вообще трудно в такое поверить, но мир самозванцев – странный мир. А в тех точках, где он входит в соприкосновение с деятельностью спецслужб, ситуации могут возникать фантасмагорические. Прекрасный материал для писателей-фантастов, работающих в жанре альтернативной истории.

«Цари-избавители» 

– Как вы считаете, самозванчество как феномен кануло в Лету, ничего подобного уже не может быть? 

– Почему? Время от времени мы сталкиваемся с этим явлением, я уже упоминал о «правнуке Чан Кайши». А после гибели Джохара Дудаева на одном из митингов в Грозном полевой командир Салман Радуев демонстрировал собравшимся какого-то мужчину с густой бородой и в темных очках. Он утверждал, что это чудом спасшийся президент Ичкерии. Правда, продолжения данная история не имела.

В XVII веке на Руси существовали только словесные портреты, даже парсуны начали появляться уже после эпохи Лжедмитриев. Не было и профилей царей на монетах. Русские монеты до Петра I – это такие маленькие неровные кусочки серебра в форме «чешуек», археологи так их и называют. На них чеканились лишь святой Георгий с копьем и «царское титло». Поэтому самозванец мог не иметь ни малейшего внешнего сходства с тем, за кого себя выдавал. В провинции и во времена Пугачева серебряный рубль с профилем Петра III был большой редкостью. Не случайно в XIX и ХХ веках, когда стало возможным массовое репродуцирование изображений на бумаге, самозванцы предпочитали присваивать себе имена тех отпрысков царствующих династий, кто умер ребенком.

Сегодня самозванец, который попытается вступить на политическое поприще, легко будет разоблачен. Портреты человека, кем он хочет предстать, широко растиражированы СМИ. В современном мире его успех маловероятен, однако само стремление выдать себя за другого никуда не делось. Особенно часто оно проявляется в смутные времена, когда оживает архаический слой нашего сознания.

– Вера в самозванцев – важнейшая составляющая этого явления… 

– Безусловно. Был такой замечательный советский историк – Кирилл Чистов. Он написал книгу «Русские народные социально-утопические легенды XVII–XIX веков». В молодости – это было начало 1970-х годов – она произвела на меня колоссальное впечатление. Благодаря ей я понял, что самозванчество – вариант утопии. В книге Чистова две части. Первая посвящена легендам о «возвращающемся избавителе»: там и Лжедмитрии, и история «царевича Алексея Алексеевича», и рассказы о Петре I как «подмененном царе», и, конечно, Пугачев как Петр III. То есть анализируются народные представления о лжецарях. А во второй части рассматриваются легенды о «далеких землях», о Беловодском царстве и прочих сказочных местах, где торжествует социальная справедливость, – это классическая утопия в том смысле, какой мы привыкли вкладывать в это слово. Чистов показал, что мифы о «царях-избавителях» – тоже утопия, но связанная не с идеальным местом, а с фигурой идеального правителя. Один русский историк XIX века заметил, что в России невозможна революция за идею – идея должна быть персонифицирована в каком-то человеке. Это как раз тот самый случай.

Что почитать? 

Юзефович Л.А. Самые знаменитые самозванцы. М., 1999

Успенский Б.А. Царь и самозванец. Самозванчество в России как культурно-исторический феномен // Этюды по русской истории. СПб., 2002

Фото: РОСТИСЛАВ НЕТИСОВ/ТАСС, LEGION MEDIA

Игра в царя

мая 30, 2020

«Самозванчество не представляет собой чисто русского явления, но ни в какой другой стране явление это не было столь частым и не играло столь значительной роли в истории народа и государства»

К такому выводу пришел один из крупнейших современных исследователей русской средневековой культуры, доктор филологических наук, профессор Борис Успенский в ставшей уже классической статье «Царь и самозванец. Самозванчество в России как культурно-исторический феномен», впервые опубликованной в 1982 году. В ней он обращает внимание на неразрывную связь самозванчества и так называемой «игры в царя», имевшей широкое распространение на самых разных уровнях русского общества. Предлагаем вашему вниманию отрывок из этой работы.

«Называя его высоко…» 

Самозванчество очевидным образом связано с так называемой «игрой в царя», бытовавшей в Московской Руси в XVII веке, – когда люди играли в то, что они цари, то есть рядились в царей, воссоздавая соответствующие церемонии.

Так, в записной книге Московского стола под 2 февраля 1634 года значится: «Тово жъ дни князь Матвѣй, князь Оθонасей да князь Иванъ, да князь Ондрей Шеховскiе видѣли государьскiе очи, а сказано имъ передъ государемъ: въ прошломъ во 128 [то есть в 1620] году, извѣщалъ на васъ государю царю и великому князю Михайлу Ѳедоровичю всеа Русiи Ондрей Голубовской, что вы въ вечеру у Илейки Бочкина были и затѣйнымъ воровскимъ обычаемъ вы князь Оθонасей, и князь Ондрей, и князь Иванъ и Илейка Бочкинъ называлъ тебя князя Матвѣя царемъ, а ты князь Матвѣй князя с братьею называлъ бояры, и сами вы въ томъ воровствѣ винились. И по боярскому приговору, за то воровство велѣно было вас казнить смертью. И государь… по прошенью отца своево государева, великого государя, святѣйшаго патрiарха Филарета Никитича московского и всеа Русiи, въ то время васъ пожаловалъ, въ смерти мѣсто велѣлъ вамъ животъ дать. И указалъ государь васъ за такiе ваши великiе вины розослать въ понизовые городы по тюрмамъ. А нынѣ… пожаловалъ, велѣлъ васъ изъ опалы взять къ Москвѣ и велѣлъ вамъ свои государьскiе очи видѣть. И вам бы князю Матвѣю съ братьею впередъ свои великiе вины покрывать службою».

Другое дело такого рода сохранилось в архиве Министерства юстиции. В 1666 году в среду на первой неделе Великого поста тверской помещик Никита Борисович Пушкин подал в Москве челобитную, где извещал на своих крестьян «государево слово и дело»: «будто тверских моих деревнишек сельца Васильевского да сельца Михайловского крестьянишки мои завели неведомо какое воровство и, выбрав меж себя неведомо кого начальным человеком и называя его высоко, ходили с ним нынешней сырной [то есть Масленой] недели в субботу и всполохи чинили с знамены и с барабаны и с ружьем».

Из показаний по этому делу выяснилось, что мужики одного крестьянина «называли… меж себя высоким человеком – царем»; при этом избранного царем Митьку Демидова мужики носили «сквозь село на носилках, а на голове у него была воронка», «а перед ним несли варенец [заквашенное топленое молоко, представляющее собой ритуальную еду на Масленицу] да навязав на шест соломы сноп [ср. ношение и сожжение соломенных снопов или соломенного чучела в обрядовых проводах Масленицы] да лукошошное обычая [sic!] да вместо знамени навязав на шест платишка… да с собою поимали вместо ружья драницы [колотые дощечки в сажень длиной, употребляемые для кровли]».

Затем крестьяне выбрали царем вместо Митьки Демидова Першку Яковлева, обрушившего на своих подданных царскую грозу: «в селе де Михайловском по Першкину приказу его ж братья крестьяне били батоги крестьянина – имени ему не упомнит – и он де им молился и говорил, что «Государь, пощади»»; «а на нем Першке в ту пору был кафтан зеленый, через плечо перевязь да на голове девичья лисья шапка. Да навязали вместо знамени на шест фату». Обоим крестьянским «царям» отсекли по два пальца правой руки: их, а также их сообщников били кнутом «нещадно» и сослали с семьями в Сибирь.

Исключительно знаменательно, что все эти события происходили на Масленой неделе и ознаменованы типичными атрибутами масленичного празднества (сноп соломы, варенец и т. п.). Переряживание в царя выступает тем самым как разновидность масленичного ряженья. К сожалению, мы не знаем, когда именно, то есть в какое время года, «играли в царя» князья Шаховские, но есть все основания думать, что это происходило на Святки или на Масленицу.

«Игра в царя» нашла отражение не только в исторических, но и в фольклорно-этнографических документах. Характерное описание этой игры мы находим в одной сказке, записанной в Пермской губернии: «Ребенок растет не по годам, а по часам. Начал играть с товаришшами. Стали играть в цари. Кузнецов сын говорит товаришшам: «Кричите: воротись река назад! У ково воротицца, тот царь будет!» – Те кричат, кричат – ничево: он скричал – и река воротилась. Стали играть другой раз. – «Кричите: приклонись к сырой земле лес!» – Те кричат, кричат – ничево нет; он скричал – лес приклонился. – «Ну, во второй раз я царь!» Стали играть третий раз. – «Кричите: утишись в лесе тварь!» [Далее в тексте пропуск.] – «Ну, ребята, я царь! которова удушу, так суду нет!» говорит. – Так и расписались они». Здесь очень ясно отражается представление о сакральных свойствах царя: «игра в царя» в этом контексте предстает как игра в сакральное, всемогущее существо.

«Игра в царя» представляет собой, в сущности, разновидность самозванчества, полностью освобожденную от каких бы то ни было политических притязаний, – так сказать, самозванчество в чистом виде. Не случайно «игра в царя» жестоко преследовалась в XVII веке, и то обстоятельство, что, несмотря на преследования, игра эта все же бытовала и даже оставила свой след в фольклоре, представляется в высшей степени знаменательным.

«Радуйся и наслаждайся владычеством!» 

О том, насколько характерна «игра в царя» для Руси, говорит тот факт, что в ней могут принимать участие не только самозванцы, но и подлинные цари, которые заставляют другого человека быть царем фальшивым, неподлинным – царем по внешнему подобию.

Так, Иван Грозный в 1567 году велит одеть своего конюшего, боярина Ивана Петровича Федорова (Челяднина) – заподозренного в заговоре – в царское платье, дать ему скипетр и другие знаки царского достоинства и посадить на трон; затем, поклонившись ему в ноги и воздав все почести, полагающиеся царю, Грозный собственноручно убивает ряженого царя.

Вот как описывает это событие А. Шлихтинг: <…> «»Ты имеешь то, чего искал, к чему стремился, чтобы быть великим князем Московии и занять мое место; вот ты ныне великий князь, радуйся теперь и наслаждайся владычеством, которого жаждал». Затем после короткого промежутка он снова начинает так: «Впрочем», сказал он, «как в моей власти лежит поместить тебя на этом троне, так в той же самой власти лежит и снять тебя». И, схватив нож, он тотчас несколько раз бросал его ему в грудь и заставлял всех воинов, которые тогда были, пронзать его ножами…» <…>

Еще более показательно, что в 1575 году Иван Грозный венчает царским венцом Симеона Бекбулатовича, отдает ему весь свой царский чин, все знаки царского достоинства, а сам принимает имя Ивана Московского и играет роль простого боярина: по словам летописца, «…назвался Иваном Московским, и вышел из города, жил на Петровке; весь свой чин царский отдал Симеону, а сам ездил просто, как боярин, в оглоблях, и как приедет к царю Симеону, ссаживается от царева места далеко, вместе с боярами». <…>

Чрезвычайно знаменательно вместе с тем, что Симеон Бекбулатович по своему происхождению является прямым потомком ханов Золотой Орды, то есть тех, кому в свое время принадлежала действительная власть над русскими землями и кто назывался царем. <…> Ряженым, самозваным царем становится тот, кто ранее имел бы право называться царем и править русским государством; такой царь оказывается теперь царем ложным, царем лишь по внешнему обличью – тем самым и прежние татарские ханы оказываются ложными, а не истинными царями. Перед нами как бы последний этап борьбы с татарским владычеством – этап семиотический. <…> Весьма характерно, что так поступает Иван Грозный – первый русский царь, официально венчанный на царство, то есть первый монарх, имеющий формальное право называться русским царем. <…>

Мы знаем еще одного царя, который занимается «игрой в царя»: это Петр Первый. Подобно тому как Иван Грозный назначает Симеона Бекбулатовича царем и ставит себя в положение его подданного, Петр Первый назначает Ф.Ю. Ромодановского «князь-кесарем», называет его «королем» (Коnich) и «его величеством», а себя именует «холопом и последним рабом» его, получая от него чины и повышения. Отправляясь в 1697 году в заграничное путешествие, Петр вверяет Ромодановскому как князь-кесарю управление Москвой и в своих письмах из-за границы обращается к нему как к монарху, подчеркивая свое подчиненное положение. <…>

И в этой игре присутствует, по-видимому, момент символического разоблачения. Характерно, например, что на свадьбе царского шута Шанского в 1702 году Ромодановский был в одеянии русского царя XVII века, наряду с Никитой Зотовым, который был в облачении патриарха, и это пародирование традиционного облика русского царя как бы предвосхищает принятие Петром титула императора. <…>

Фото: FINE ART IMAGES/LEGION- MEDIA

Царевич Тимошка

мая 30, 2020

Среди десятков русских самозванцев самые необычные приключения пережил Тимофей Анкудинов – мнимый сын царя Василия Шуйского. Казнокрад и убийца, астролог и поэт, он исколесил всю Европу, но смерть от руки палача принял на родине, в самом центре Москвы

Свою головокружительную карьеру Анкудинов завершил в маленьком герцогстве Гольштейн, где был выдан русским властям. Там же проживал дипломат и ученый Адам Олеарий, который заинтересовался судьбой самозванца и поведал о нем во втором издании своего знаменитого «Описания путешествия в Московию». Рассказ Олеария со слов лично знавших Тимошку людей – «не только русских, но и немцев, живущих в Москве» – до сих пор остается основой сведений о жизни и смерти неудачливого претендента на трон. Дополняют эту картину документы из архивов многих стран, каждая из которых пыталась использовать «царевича» в своих интересах.

В 1640-х годах Московское царство, которое после долгих лет Смуты уже списали со счетов, вновь вышло на арену мировой политики. Его помощи искали участники Тридцатилетней войны, его усиления боялись Польша, Швеция, Турция. В «большой игре» европейских держав беглый московский подьячий был маленькой пешкой – не терявшей, впрочем, надежды выбиться в ферзи, как некоторые его предшественники.

Молодой негодяй 

По известным нам данным, Анкудинов (есть еще варианты Акундинов или Акиндинов – от старинного имени Акиндин) родился около 1617 года в Вологде. Его отец Дементий торговал холстом, а сына отдал в услужение к местному архиепископу Варлааму. По словам самого Тимофея, архиепископ сразу заметил его способности, даже прозвал «ума палатой» и выучил чтению и письму. Когда мальчик вырос, владыка выдал за него свою внучку. Такое отношение внушило Тимошке мысль, что он – человек необычный, быть может, сын какого-то вельможи, подкинутый в простую семью.

Варлаам помог и карьере нового родственника, пристроив его в съезжую избу, то есть канцелярию местного суда. Благодаря красивому почерку он быстро выбился из простых писарей в подьячие. Вскоре его начальник Иван Патрикеев получил место в Москве, в приказе Новой четверти, и Тимофей устремился вслед за ним. В этот приказ стекались доходы от кабаков и кружал всей Руси, и не запустить в них руку мог лишь человек кристально честный. Анкудинов таким не был: в столице он пристрастился к вину и азартным играм, а также к «блудной страсти» не только с девками, но и с мальчиками. Во хмелю подьячий был буен, поколачивал жену и ругался с соседями, которые не раз подавали на него в суд («со многими людьми затягался»). Растратив большую сумму – сто рублей, он испугался разоблачения и обманом выманил у своего кума и сослуживца Василия Шпилькина жемчуга его супруги, которые сразу продал. Вернув деньги в казну, Анкудинов продолжал тот же образ жизни и скоро растратил еще больше. Шпилькин требовал вернуть украшения, а Тимошкина жена, уставшая от мужниного пьянства, грозила открыть его темные делишки властям.

Запутавшись, он решил пойти ва-банк – бежать из страны: заграница чудилась ему (как и многим беглецам из России) настоящей землей обетованной. Анкудинов уговорил присоединиться к нему приятеля Константина Конюховского, тоже подьячего. Тимофей, зная, что его будут искать, придумал жестокий план: ночью, тайком одевшись, он вышел из спальни, запер там жену и поджег дом. Соседи, видевшие его вечером, должны были сообщить властям, что супруги погибли вместе. Пока пожар тушили, двое подьячих сели на приготовленных лошадей и поспешили прочь из города. Из Тулы они без особых проблем попали в Новгород-Северский, в тогдашние владения Речи Посполитой.

Карта странствий Тимофея Анкудинова. 1643–1653 годы

Это было осенью 1643-го, а пятью годами раньше тот же путь проделал другой беглец. Добравшись до Львова, он назвал себя Семеном Шуйским, сыном царя Василия. В доказательство предъявил «царский знак» – пятно на спине в форме звезды и креста. Поляки, однако, поняли, что их гость «влыгается в государево имя», выпороли его и прогнали. Он бежал в Молдову, где был выдан русскому послу и тут же убит.

Меняя страны и веры 

Вероятно, Анкудинов слышал о своем предшественнике и решил действовать хитрее. Вместо пятен на теле он показал полякам документы о своем происхождении, которые виртуозно подделал. По его утверждению, он был Иваном Шуйским, сыном царя, отправленным новой династией Романовых в почетную ссылку в Пермь. Побыв там наместником, «царевич» якобы самовольно вернулся в Москву, за что был взят под стражу, но верные люди помогли ему бежать. Поляки о далекой Перми ничего не знали, и Тимофей мог плести о ней любые небылицы – а фантазия у него была богатая. В Польше он прожил два года, выучил несколько языков, начал сочинять стихи по-русски на манер польских (став, по сути, первым русским поэтом), а также увлекся «остроломией», то есть астрологией. Конюховский позже давал показания о нем: «Он, Тимошка, звездочетные книги читал и остроломейского учения держался».

В Москве между тем узнали о самозванце и потребовали его выдачи, указывая, что у царя Василия не было никаких сыновей, к тому же он умер в 1612 году, а этот его новоявленный «сын» явно родился позже. Зайдя как-то в православную церковь, Анкудинов, забыв про осторожность, попросил священника молиться за раба Божия Тимофея – и тот сразу сообщил об этом русским властям. Связав концы с концами, они потребовали выдачи беглеца – не как диссидента, а как банального уголовника. Полякам пришлось уступить, но они все же позволили Тимошке бежать в ту же Молдову. Тамошний князь Василе Лупу, балансируя между Русью и могущественной Портой, мудро решил выдать нового самозванца не русским, а туркам. Так Анкудинов оказался в Стамбуле, где повторил великому визирю Салих-паше свою историю. Тот сразу потребовал от пришельца «побусурманиться», то есть принять ислам. Тимофей согласился – но с условием, что султан даст ему войска для завоевания царства. Турки колебались, держали гостя взаперти, однако посылали ему еду с дворцовой кухни.

Улицы Москвы. Гравюра из книги Адама Олеария «Описание путешествия в Московию», изданной в 1696 году в Шлезвиге

Тем временем в Стамбул прибыли русские послы, опять требуя выдачи беглеца. Узнав об этом, Анкудинов в страхе бежал из-под стражи, но был пойман. Ему предложили выбор: галеры или ислам, и он выбрал второе, хотя как-то сумел отсрочить неизбежное обрезание. Потом снова бежал, и опять неудачно; был все-таки обрезан и посажен в крепость Едикуле. В 1648 году, когда султан Ибрахим I был свергнут и убит, самозванцу в неразберихе вновь удалось бежать и добраться до Сербии. Там он объявил, что вскоре займет отцовский престол, пойдет на османов войной и освободит православных. Насобирав денег у доверчивых «братушек», Тимофей отправился в Хорватию и сообщил римскому послу, что жаждет припасть к стопам папы Иннокентия Х. Через Венецию он прибыл в Рим, где слегка изменил свою легенду, заявив, что воевал с турками во главе русского войска, был пленен, но сумел бежать. В обмен на помощь «царевич» обещал принять католичество, а позже, получив трон, привести к этой вере всю Россию.

Гетман Войска Запорожского Богдан Хмельницкий

После двух беззаботных лет в Риме его все же отослали в Польшу – по стопам Лжедмитрия. Анкудинов понимал, что от поляков добра ждать не стоит, и по дороге свернул к трансильванскому князю Дьёрдю Ракоци. Тот принял гостя радушно и отправил послом к союзнику – восставшему против Речи Посполитой гетману Богдану Хмельницкому. Здесь Тимофей, умолчав, конечно же, о принятии католичества, быстро стал своим для казацкой старшины. Но вскоре и в Чигирин, гетманскую столицу, явились русские послы. Не сумев добиться выдачи самозванца, они сперва пытались уговорить его вернуться, потом попробовали убить. А в 1650 году в Пскове вспыхнуло восстание против царской власти, и Анкудинов решил пробраться туда и заявить права на трон. Но сначала его путь лежал в Стокгольм, где правила королева Кристина. О прибытии туда человека, называющего себя Иваном Шуйским, сообщили русскому послу, добавив приметы беглеца: волосы темно-русые, лицо продолговатое, нижняя губа немного отвисла. Сверившись с описанием Анкудинова, разосланным всем русским за границей, посол тут же потребовал его выдачи.

Однако Тимофей уже успел не только принять протестантство, но и приглянуться юной королеве, которой часами рассказывал про Русь и загадочную Пермь. Впрочем, шведы не захотели ссориться из-за него с Москвой – и согласились выдать самозванца. Но выдан был только Конюховский, а Анкудинову позволили бежать в шведский Ревель (ныне Таллин), откуда он смог отплыть к германским берегам. Тем временем восставший Псков сдался, надежды самозванца рухнули, да и силы иссякли. Теперь он мечтал лишь найти покой и достаток где-нибудь в Европе. Но добиться этого было не так-то легко…

Жертва иллюзий 

В 1652 году Тимофей оказался в Любеке, откуда отправился в Нидерланды, к эрцгерцогу Леопольду. Потом перебрался в лютеранский Виттенбергский университет, где обещал распространить в России теперь уже не католичество, а протестантство. Но и до Виттенберга добрались русские послы, от которых самозванцу снова пришлось бежать. В итоге он осел в тихом голштинском городке Нейштадт, где его опять обнаружили соотечественники – новгородские купцы. Они без затей накинули ему на голову мешок и спрятали в обозе, надеясь на щедрые царские дары за поимку беглеца. Анкудинов, однако, смог сообщить о своем пленении городским властям, которые велели отправить его для дознания в столицу герцогства – Шлезвиг. Туда прибыли русские послы, а с ними важный свидетель – кум Шпилькин, сразу узнавший своего обидчика. Тимофей тем не менее заявил, что видит этого человека впервые и к тому же, судя по фамилии, ему надо торговать шпильками, а не ездить с посольством. Кроме того, самозванец утверждал, что русского языка не знает, и говорил с москвичами по-польски.

Портрет папы Иннокентия Х. Худ. Д. Веласкес. 1650 год

Проявив смекалку, кум попросил встречи с Анкудиновым наедине и предложил ему обратиться с посланием к патриарху Никону, будто бы обещавшему выпросить для него прощение у царя. Это письмо торжествующий Шпилькин предъявил голштинцам – но Тимофей тут же назвал его подделкой и написал несколько строк совершенно другим почерком. Обозлившись, кум плюнул в него и швырнул послание, которое Анкудинов в тот же миг разорвал. Пока они ругались, русские дипломаты посулили голштинцам в обмен на выдачу самозванца возможность торговать с Персией через Астрахань. Небогатое герцогство не смогло устоять, и осенью 1653 года «царевича» повезли под стражей в порт Травемюнде, чтобы посадить там на корабль. Понимая, что его ждет, он по дороге попытался покончить с собой, спрыгнув с повозки и сунув голову под тележное колесо. Однако его успели оттащить и вскоре заковали в кандалы. Несмотря на это, Анкудинов, по словам Олеария, «был все время довольно весел, вплоть до приезда в Новгород; здесь он начал печалиться и до Москвы уже не желал ни есть, ни пить».

В столице его сразу бросили в застенок и стали пытать, но арестант продолжал называть себя Иваном Шуйским. Олеарий считал, что у его упорства могло быть три причины: он то ли надеялся, что его признают сумасшедшим и простят, то ли хотел поддержать свои притязания в глазах иностранных государей, то ли просто решил идти до конца, следуя пословице: «Лучше бегом попасть в ад, чем идти туда шагом». К нему привели родную мать Соломониду, к тому времени монахиню, которая «увещевала его отказаться от своего безумия, признать истину и умолять царя о милости». Тимофей смотрел на мать печально, но притворился, будто не знает ее. Приводили его друзей, сослуживцев, выросшего сына – ни с кем из них он не стал говорить. Просил лишь встречи с боярином Никитой Романовым, влиятельным родственником царя, чтобы открыть ему «всю правду». Боярин пришел, но Анкудинов прошептал ему то же, что провозглашал прежде: он – Иван Шуйский, сын царя Василия.

Поняв, что он больше ничего не скажет, власти велели казнить его четвертованием. На рубеже 1653–1654 годов (точная дата неизвестна) Тимошку вывели на Красную площадь, зачитали перед толпой народа приговор и уложили голым на плаху. Палач сноровисто отрубил осужденному руки, ноги, а затем и голову, насадив все это на колья, установленные тут же. Туловище осталось валяться на площади, и ночью его съели собаки. Утром останки «царевича» бросили в сани и вывезли на свалку. За исполнением приговора наблюдали специально приглашенные иностранные дипломаты и Константин Конюховский. Последнему, как сознавшемуся во всем, смертную казнь заменили отсечением трех пальцев на правой руке и ссылкой в Сибирь, где он и сгинул.

Олеарий писал об Анкудинове: «Казнь он перенес, не выражая страданий». Быть может, он, как и многие самозванцы, так привык убеждать других в своем царском происхождении, что поверил в него сам. И стал в итоге жертвой той иллюзии, которую годами внушал окружающим.

Что почитать? 

Олеарий А. Описание путешествия в Московию. М., 1996

Симченко Ю.Б. Лже-Шуйский II. Православный, мусульманин, католик, протестант // Русские историко-этнографические очерки. М., 1997

Юзефович Л.А. Журавли и карлики. М., 2009

Фото: LEGION-MEDIA, ХУДОЖНИК ЮРИЙ РЕУКА, FINE ART IMAGES/LEGION- MEDIA, FINE ART IMAGES/LEGION- MEDIA

 

Лжекороли

мая 30, 2020

Самозванцы, претендующие на престол, были не только в России. В Западной Европе то и дело возникали люди, желавшие примерить на себя корону

В отличие от царевича Дмитрия, погибшего отроком в Угличе, португальский принц Себастьян все-таки вступил на престол в трехлетнем возрасте после смерти своего деда. Это произошло в 1557 году. Отец Себастьяна умер за несколько месяцев до его рождения, и судьба правящей Ависской династии целиком и полностью зависела от участи этого ребенка. Недаром ему дано было прозвище Желанный.

Лжедмитрии по-португальски 

Достигнув совершеннолетия, Себастьян I предпринял поход в Северную Африку, стремясь завоевать для своей страны новые колонии, а для себя – титул защитника христиан. В 1578 году он погиб в Битве трех королей в Марокко. После сражения его тело не нашли, что и дало почву для многочисленных слухов. При таких обстоятельствах легко было утверждать, что монарх выжил и где-то скрывается. А когда после пресечения Ависской династии Португалия оказалась под властью испанского короля, исчезнувший Себастьян стал символом борьбы за независимость страны. Обеспокоенные испанцы, понимавшие опасность подобных слухов, отправили в Лиссабон тело, объявленное останками молодого короля. Однако португальцы не верили в их подлинность…

Лже-Себастьян I появился уже в начале 1580-х. Его настоящее имя неизвестно. Считается, что он был сыном горшечника, в юном возрасте постригся в монахи (параллель с Лжедмитрием I!) и пустился в скитания по стране. Живя на подаяния и собрав приличную сумму благодаря покровителям, монах стал рассказывать, что участвовал в Битве трех королей и захватил там богатую добычу. И вскоре разнесся слух, будто он и есть Себастьян, скрывающийся от испанцев! По одной из версий, поначалу монах это отрицал, но затем осознал всю выгоду положения и, напротив, стал поддерживать легенду. Лже-Себастьян даже обзавелся «свитой»: его сопровождали «дон Криштобам де Тавор» и «епископ де Гуардиа», которые, конечно, были такими же авантюристами, как и он сам.

Самозванца прозвали королем Пенамакора, так как в этом городе он обосновался со своим «двором» и принимал своих сторонников. В конце концов его арестовали, доставили в Лиссабон и публично уличили во лжи. Это оказалось несложно: внешне он вовсе не был похож на Себастьяна (смуглый брюнет вместо бледного блондина). «Епископа» и «дона» казнили, а короля Пенамакора провезли по столице на осле и отправили на галеры.

Однако на этом история лже-Себастьянов не закончилась. Вскоре некий Матеуш Алвареш, сын каменотеса, при широкой поддержке крестьян объявил себя королем. В историю он вошел как лже-Себастьян II, или король Эрисейры. Он собрал еще больше сторонников и даже смог поднять восстание, планируя захватить Лиссабон. Но войско Алвареша было разбито, а его самого в 1585 году четвертовали в столице. Потом был еще кондитер Габриэль де Эспиноса, он же лже-Себастьян III, повешенный в 1595-м. Только с казнью Марко Тулио Катицоне, лже-Себастьяна IV, в 1603 году волна самозванцев в Португалии пошла на спад.

Монета XVIII века с изображением французского короля Иоанна I Посмертного

Череда смертей 

Свой всплеск самозванчества пережила и Англия. Эти события были связаны с завершением смутного времени – Войны Алой и Белой розы, обескровившей страну. После гибели Ричарда III в 1485 году королем стал Генрих VII – первый из династии Тюдоров. Его права, однако, оспаривались другими претендентами. Так, о себе заявил мальчик, назвавшийся Эдуардом Уориком – последним представителем династии Йорков, к которой принадлежал Ричард III. На самом деле это был Ламберт Симнел, сын зажиточного горожанина из Оксфорда, которого сторонники Йорков решили использовать в своих целях. Десятилетнего мальчика обучили придворному этикету. И вскоре представился удобный случай: разнесся слух, будто бы подлинный Эдуард, заточенный в Тауэре, скончался. Йоркисты тут же пустили другую молву: якобы Уорик не умер, а бежал и скоро завоюет «по праву ему принадлежащий» престол.

Заговорщики не учли одного: настоящий Эдуард был жив, слух о его смерти оказался ложным. Король Генрих VII продемонстрировал жителям Лондона живого графа Уорика. Тем не менее от своих намерений йоркисты не отказались и начали формировать мятежное войско. В 1487 году в битве при Стоук-Филд они потерпели поражение от королевских войск. Примечательно, что самого лже-Эдуарда первый Тюдор помиловал, решив, что мальчик не будет ему опасен. Тот много лет трудился на дворцовой кухне, а позже стал сокольничим.

Впрочем, в 1490 году объявился новый претендент на трон. На этот раз он выдавал себя за герцога Йоркского Ричарда. Десятилетний Ричард и его старший брат, сыновья короля Эдуарда IV, еще в 1483-м были заключены в Тауэр по приказу своего дяди – Ричарда III. О дальнейшей судьбе мальчиков ничего не известно: скорее всего, они были убиты или заморены голодом. Самозванцем же оказался Перкин Уорбек – фламандец из города Турне (правда, из-за внешнего сходства с детьми Эдуарда IV появилась версия, что он мог быть незаконнорожденным сыном короля). Так или иначе, претендент на престол поведал историю своего «чудесного спасения» из Тауэра и сумел привлечь на свою сторону многих, в том числе некоторых европейских монархов.

Восстание, поднятое лже-Ричардом, успехом не увенчалось, и в 1497 году он был пленен и доставлен в Лондон. Там Уорбек признался в присвоении чужого имени, а потому получил помилование. Его казнили два года спустя, обвинив в подготовке к новым выступлениям против Генриха VII. Теперь король решил заодно отправить на плаху и подлинного Эдуарда Уорика, по-прежнему находившегося в Тауэре и представлявшего для него опасность. Желающих оспаривать власть Тюдоров больше не появлялось.

Из бродяг в короли и обратно 

Средневековая Франция знала немногих самозванцев, но известна печальная история Иоанна I Посмертного: в 1316 году он родился после смерти своего отца, был провозглашен королем и прожил всего пять дней. Власть перешла к его дяде – Филиппу V, которого народная молва и обвинила в скоропостижной смерти младенца. Впрочем, были и те, кто утверждал, что Филипп не убил Иоанна, а лишь положил на его место мертвого ребенка. За «чудом спасшегося короля» выдавали себя несколько самозванцев, в том числе Джаннино ди Гуччо Бальони. Эти события ярко описал Морис Дрюон, автор популярной серии исторических романов «Проклятые короли».

Жан-Мари Эрваго, выдававший себя за Людовика XVII

Куда больше претендентов оказалось на роль никогда не правившего Людовика XVII, чья трагическая история развернулась на фоне Великой французской революции. После того как его отца в январе 1793 года казнили на гильотине, восьмилетний мальчик был признан европейскими дворами как законный король Франции. Разлучив Людовика с матерью Марией-Антуанеттой, якобинские власти сначала отдали его на «перевоспитание» сапожнику, а затем и вовсе заключили под стражу. Через два года мальчик умер в Тампле от туберкулеза.

Матюрен Брюно, выдававший себя за Людовика XVII

Вскоре появился первый лже-Людовик – Жан-Мари Эрваго, бродяга из Сен-Ло, многократно выдававший себя за различных родственников Бурбонов и даже переодевавшийся в женское платье. Несколько раз он попадал в тюрьму, выходил на свободу и снова оказывался за решеткой, пока не умер в камере в 1812-м. А после реставрации монархии в 1814 году число последователей Эрваго только умножилось. Так, известность приобрел Матюрен Брюно – сын сапожника, много лет бродяжничавший по всему свету и побывавший даже в Америке. Полное отсутствие образования и воспитания не смущало его сторонников, видевших в нем «чудом спасшегося» Луи. В 1818 году он был осужден за присвоение королевского имени и умер в тюрьме.

Мода на лже-Людовиков докатилась и до Нового Света: например, о «потере памяти» из-за перенесенных в детстве страданий рассказывал объявивший себя королем метис Элеазар Уильямс, миссионер из Висконсина. Был среди самозванцев и уроженец Гаити натуралист Джордж Одборн. Но особую славу получил часовщик из Берлина Карл Вильгельм Наундорф, в борьбе за свои «права» добившийся суда с подлинными Бурбонами. В итоге ему удалось получить официальное признание в Нидерландах, где до сих пор живут его потомки. Они по-прежнему настаивают на своем королевском происхождении.

 

Петра творенье

мая 30, 2020

Император Петр III и после смерти напоминал о себе свергнувшей его Екатерине Великой. Прежде всего благодаря многочисленным лже-Петрам, один из которых сумел стать правителем Черногории, а другой прославился как предводитель кровавого русского бунта – «бессмысленного и беспощадного»

Внука Петра Великого, голштинского принца Карла Петера Ульриха, получившего в России имя Петр Федорович, трудно назвать удачливым политиком. Приобретя власть над огромной Российской империей после смерти Елизаветы Петровны, он начал лихорадочно вводить изменения и усовершенствования, словно предчувствуя, что судьбой ему отведен очень недолгий срок. «Его стремительные, без предупреждения наезды в высшие правительственные учреждения, куда никто из царей давно не заглядывал, пугали светскую и церковную бюрократию, привыкшую к спокойной и бесконтрольной жизни», – писал историк Александр Мыльников.

Пробыв на троне всего 186 дней, он был свергнут собственной женой Екатериной, прозванной впоследствии Великой и осуществившей одно из самых блистательных правлений в истории нашей страны. Через семь дней после дворцового переворота императора не стало: он был убит сторонниками Екатерины, охранявшими свергнутого монарха в его загородном дворце в Ропше…

Феномен «третьего императора» 

Историю, как известно, пишут победители. Несмотря на все успехи, императрица Екатерина II остро нуждалась в легитимизации своей власти, которую она получила хоть и ставшим привычным в XVIII веке, но все же, мягко говоря, не вполне законным способом.

Среди множества дарований этой неординарной женщины был и писательский талант. Она не преминула им воспользоваться. В итоге из-под ее пера вышли «Записки», в которых созданный ею образ мужа не оставлял сомнений в правильности его отстранения от власти. Действительно, если верить этим мемуарам, Петр Федорович был инфантильным, обделенным умственными способностями человеком, плохо относившимся к России и всему русскому и имевшим к тому же серьезные проблемы с алкоголем. «Черный пиар» от Екатерины оказался крайне успешным: предложенная ею трактовка до сих пор тиражируется как профессиональными историками, так и сочинителями исторических романов.

Лишь последние десятилетия отмечены своеобразной реабилитацией Петра III в историографии. Исследователям удалось скорректировать созданный Екатериной образ, показав в свергнутом императоре довольно образованную для своего времени личность, достаточно способного управленца (например, в качестве шефа Сухопутного шляхетного кадетского корпуса), а также монарха, имевшего собственную программу развития страны, которой, правда, так и не суждено было осуществиться.

Свой взгляд на Петра III, сильно отличающийся от официального негатива, имели, судя по всему, и широкие народные массы. Это нашло отражение в огромном числе случаев его «чудесного воскрешения». А проще говоря, в появлении самозванцев, охотно выдававших себя за внука царя-реформатора.

Причин привлекательности фигуры Петра Федоровича для политических авантюристов разного калибра, вероятно, было несколько. Скорее всего, не последнюю роль в этом сыграл гендерный фактор. В консервативном народном сознании затянувшееся «бабье царство» воспринималось как аномальное для государства состояние, многие жаждали видеть на троне царя-батюшку. Между тем на престоле вновь оказалась женщина, да еще и «не прямого» и «не природного» происхождения, к тому же свергнувшая собственного мужа.

Другую версию озвучил известный популяризатор исторических знаний Натан Эйдельман. Правитель, убитый в начале царствования, часто в глазах простых людей предстает как потенциальный защитник, пострадавший от верхушки за свои замыслы облегчить их участь. В случае же с нашим героем были и веские дополнительные основания для подобных умозаключений. Петр III успел принять судьбоносный Манифест о вольности дворянства, освобождавший правящее сословие от обязательной государственной службы. В России многовековое крепостное право оправдывалось в массовом сознании идеей всеобщего служения государству: крестьяне работают на помещиков, потому что те служат государю, защищают страну. Свобода дворянского сословия пробивала в этой психологической конструкции фатальную брешь. Представление о том, что за вольностью дворян должно было последовать и освобождение землепашцев, получило широкое распространение. Напрашивалась простая мысль: император планировал отменить крепостное право, но ему не дали этого сделать.

«Спасшийся государь» 

Убийство Петра III, случившееся в Ропше 6 июля 1762 года, открыло дорогу его новой, посмертной жизни. Согласно официальной версии, приведенной в манифестах новой императрицы, ее муж умер оттого, что «обыкновенным и прежде часто случавшимся ему припадком гемороидическим впал в прежестокую колику». Однако – вопреки правительственной пропаганде – в среде крестьян, казаков и низшего духовенства возникла легенда о чудесном спасении Петра Федоровича. Слухи об этом разнеслись в Центральной России, в Поволжье, за Уралом. И уже в первые годы правления Екатерины стали говорить о том, что отстраненный от власти император скрывается у яицких казаков.

Портрет Степана Малого, черногорского правителя, выдававшего себя за русского императора Петра III 

Сначала появились «очевидцы». Так, летом 1764 года Петра якобы видели недалеко от Полтавы в форме гусарского вахмистра, а вскоре крепостной Данила Тихонов рассказал о своей встрече с царем в доме одного канцеляриста в Курске. Затем последовала и материализация «избежавшего смерти императора». В том же 1764-м около украинского Глухова был схвачен некий Николай Колченко: он «о себе сказывал, что я-де наследник Петр Федорович». Подобные утверждения стоили новоявленному «монарху» ссылки в заснеженный Нерчинск. Почти одновременно другой якобы Петр III объявился в районе Курска. На следствии выяснилось, что им был разорившийся армянский купец Антон Асланбеков.

Вскоре самозваные Петры III посыпались как из рога изобилия. От слов они стали переходить к делам. Так, в начале 1765 года в Воронежской губернии орудовал беглый солдат Гаврила Кремнев. Объезжая села, он объявлял себя царем Петром и даровал освобождение от подушной подати и рекрутского набора. Крестьяне и духовенство встречали его с иконами, целовали ему «руку и ногу» – и вот за «императором» уже следовала толпа в полтысячи человек. Но стоило появиться регулярной воинской части, как сопровождавшие лже-Петра рассеялись, а сам он был схвачен и бит кнутом. На лбу Кремнева выжгли буквы «БС» – «Беглец и самозванец», отправив его в ссылку в тот же Нерчинск, а потом в Енисейск.

Таких историй было множество, и заканчивались они одинаково: самозванцев арестовывали и подвергали наказанию. Впрочем, одному лже-Петру все же удалось стать правителем государства. Правда, произошло это не в России, а в Черногории.

«С малыми мал» 

Если появление лже-Петров в России во многом было связано с народно-утопической легендой о спасшемся царе-избавителе, то черногорская реинкарнация имела другие корни (вспомним о таких авантюристах, как граф Калиостро и Джакомо Казанова, легко присваивавших себе чужие имена и титулы). В 1766 году в черногорской деревне Маина появился чужак, называвший себя Степаном (Стефаном) Малым. Он нанялся батраком к богатею Вуку Марковичу и прославился как знахарь, вылечивший многих, включая и своего хозяина. Степан вел туманные разговоры, намекая на свое непростое происхождение. Вскоре нашелся скотовладелец Марко Танович, служивший в России. Он-то и опознал в лекаре «русского принца» Петра Федоровича, с которым якобы встречался в Петербурге.

В октябре 1767-го черногорские старшины признали Степана Петром III. Затем в столичном городе Цетинье собралась скупщина, в которой участвовало 7 тыс. человек. Там Степан Малый был провозглашен правителем Черногории, о чем ему была выдана специальная грамота. Став во главе небольшой страны, он сразу оказался в непростом положении. Ведь черногорские земли фактически поделили между собой Османская империя и Венецианская республика. Кроме того, в самой Черногории на Степана косо смотрели представители высшего духовенства, являвшиеся на протяжении веков единственными представителями местной власти.

Самозванец проявил себя как ловкий политик. Сначала он быстро сумел добиться признания со стороны митрополита Саввы. Но затем последний попытался разоблачить его, получив от российского посла в Стамбуле Алексея Обрескова подтверждение факта смерти Петра III. И здесь новый правитель Черногории не спасовал, заявив, что сам никогда и не называл себя Петром, а именовался «Степан, с малыми мал, с добрыми добр, со злыми зол». Обвинив своего оппонента Савву в сотрудничестве с Венецией и присвоении денежных даров из России, самозванец на время смог убрать его с политической сцены.

Портрет Емельяна Пугачева. Неизвестный художник по оригиналу 1774 года

Подобной тактики Степан придерживался и в дальнейшем. Прямо никогда не называя себя Петром III, он не только не противился тому, чтобы его так величали другие, но и предпринимал шаги, всячески способствовавшие такому представлению. Так, 29 июня 1768 года, в день святых Петра и Павла, было организовано празднование в честь «его деда» Петра Великого и «его сына» цесаревича Павла Петровича.

Справиться с внешними противниками оказалось труднее. В сентябре 1768-го турки нанесли отрядам Степана Малого тяжелое поражение, после которого он был вынужден скрываться в одном из горных монастырей. Однако с началом Русско-турецкой войны османам пришлось вывести свои войска из Черногории, что облегчило положение ее правителя.

Полезный союзник 

Война привела к активизации балканской политики Екатерины II. В январе 1769 года она издала манифест с призывом объединения славянских народов в борьбе с турками. Летом в Черногорию был отправлен отряд во главе с генералом Юрием Долгоруковым. В его миссию входило обеспечение поддержки России со стороны черногорцев и устранение самозваного Петра III. Долгоруков справился с задачей, приведя черногорцев в августе 1769-го к присяге на верность Екатерине. Впрочем, несмотря на это, Степан Малый не потерял популярности в народе. Тогда генерал взял его под арест.

Но вскоре беседы с арестантом убедили Долгорукова в том, что Степан не опасный для российской монархии самозванец, а полезный союзник в борьбе с османами. Тем более что верный своей тактике авантюрист подчеркивал, что сам не объявлял себя Петром III. Арестант предложил тюремщику три версии своего происхождения: он родом из Далмации, Боснии или греческой Янины. В итоге Долгоруков освободил Степана и, покидая Черногорию, снабдил его боеприпасами и подарил мундир офицера русской армии. Так самозванец продолжил свое правление, подкрепленное авторитетом русского генерала.

В историю Черногории Степан Малый вошел как просвещенный правитель. Он предпринял попытку составить свод законов, создать регулярную армию, открыл первую школу. Продолжив борьбу с турками, Степан активно взаимодействовал с представителями русского трона. По иронии судьбы он даже контактировал с командующим Средиземноморской эскадрой Алексеем Орловым, считающимся участником убийства подлинного Петра III.

В 1770 году Степан получил тяжелое ранение во время взрыва снаряда при строительстве горной дороги, после чего ослеп и был практически обездвижен. Тем не менее он по-прежнему руководил страной из монастыря Брчели. Здесь осенью 1773-го его и настигла смерть от руки подосланного турками грека по имени Станко Класомунья. Наемный убийца заколол правителя, а затем отрезал ему голову.

История Пугачевского бунта 

В то время как жизнь черногорского «Петра III» трагически оборвалась, в районе реки Яик (ныне Урал) появился человек, объявивший себя чудесно спасшимся императором и сумевший в течение года держать в страхе значительную часть огромной Российской империи.

Донской казак Емельян Пугачев родился около 1742 года, а значит, был на полтора десятилетия моложе государя, которым представлялся. Пугачев успел поучаствовать в Семилетней и Русско-турецкой войне, начавшейся в 1768-м. С последней он дезертировал и стал странствовать по югу России, а потом на Урале, часто останавливаясь в домах старообрядцев и выдавая себя за богатого купца. Арестованный в конце 1772-го, Пугачев был доставлен из Яицкого городка в Казань, но ему удалось бежать.

В августе 1773 года он опять объявился среди яицких казаков и теперь открылся им как чудом избежавший смерти Петр III, предъявив традиционные для таких случаев «царские знаки». Ими были всего лишь следы, оставленные золотухой (кожной болезнью – диатезом или наружным туберкулезом). Но видимо, яицкие казаки, уже ранее бунтовавшие против екатерининских администраторов, очень хотели поверить в чудо.

В середине сентября 1773-го начался Пугачевский бунт. Его ход хорошо известен из школьных учебников и пушкинской «Капитанской дочки»: захват мятежниками крепостей в оренбургских степях, осада Оренбурга, а после ее снятия правительственными войсками шествие по уральским заводам, взятие Казани, городов Поволжья (Пенза, Саранск, Саратов) и, наконец, разгром у Черного Яра, бегство на Яик и выдача предводителя группой казаков.

В исторических работах советского времени пугачевщина была превращена в «крестьянскую войну 1773–1775 годов», к ней даже стали относить эпизоды, происходившие после пленения Пугачева. Естественно, действия лже-Петра III и его сторонников оценивались исключительно в положительном ключе – как справедливая борьба угнетенных народных масс против помещиков-крепостников. Между тем ничего общего со «справедливой борьбой» пугачевщина не имела. «Русский бунт, бессмысленный и беспощадный» – в этой пушкинской фразе сосредоточен весь драматизм одной из самых кровавых «крестьянских войн».

Мрачный карнавал 

Присвоив себе имя покойного царя, Пугачев пытался следовать внешним формам имперского устройства: в частности, издавались и распространялись его манифесты, имитировавшие традиционный язык бюрократии, но содержавшие простые идеи об уничтожении угнетателей-помещиков и чиновников и даровании «вольностей». При «императоре» функционировала Военная коллегия, состоявшая из его ближайших сподвижников. Правда, ее члены, в отличие от представителей реального органа власти, назывались не президентом и советниками, а судьей и дьяками (по старорусской традиции). А еще соратники Пугачева также стали самозванцами, взяв себе имена екатерининских вельмож. Так, судью самозваной Военной коллегии Максима Шигаева именовали графом Воронцовым, атамана Андрея Овчинникова – графом Паниным, полковника Федора Чумакова – графом Орловым и т. д.

Своеобразный карнавал распространялся и на географические названия: Бердская слобода, какое-то время бывшая главной ставкой Пугачева, у участников восстания слыла Москвой.

Не самозваным, а самым настоящим дворянам, попадавшим в руки мятежников, была уготована совсем незавидная участь. Без преувеличения можно говорить о практически тотальном уничтожении дворянского сословия на захваченных Пугачевым территориях. Помещиков, офицеров, канцеляристов и членов их семей убивали без разбора. Европейский костюм или отсутствие бороды уже становились основанием для предания человека смерти. Грабежи и насилие сопровождали армию бунтовщиков повсюду. Только за три дня пребывания в Саранске повстанцы повесили, по сведениям Александра Пушкина, «триста человек дворян, всякого пола и возраста».

Поэт, специально занимавшийся темой пугачевщины и написавший «Историю Пугачевского бунта», так рассказывал о взятии Казани: «Город стал добычею мятежников. Они бросились грабить дома и купеческие лавки; вбегали в церкви и монастыри, обдирали иконостасы; резали всех, которые попадались им в немецком платье». По подсчетам историков, в те дни сгорело 2063 из 2873 бывших в Казани домов.

Но все когда-нибудь заканчивается. 10 января 1775 года на Болотной площади в Москве Емельяну Пугачеву отрубили голову. Так оборвалась жизнь самого известного самозваного Петра III, обещавшего «дать волю угнетенным» и оставившего кровавый след в памяти тысяч семей Российской империи.

Что почитать? 

Буганов В.И. Пугачев. М., 1984 (серия «ЖЗЛ»)

Мыльников А.С. Искушение чудом: «Русский принц», его прототипы и двойники-самозванцы. Л., 1991

Фото: FINE ART IMAGES/LEGION- MEDIA,

Тайна старого портрета

мая 30, 2020

В фондах Государственного исторического музея хранится уникальный портрет Емельяна Пугачева, написанный поверх изображения Екатерины II

Много лет эта картина украшала экспозицию музея. Ее считали символом классовой борьбы, отражением веры народа в своего «доброго царя». Лишь недавно выяснилось, что уникальный портрет – такая же подделка, как и «император», который на нем изображен.

«Писан лик сей…» 

Знаменитый артефакт отыскал в запасниках Исторического музея в 1925 году искусствовед Михаил Бабенчиков. Тогда же он предложил реставратору Дмитрию Богословскому смыть часть фона, под которым обнаружилась копия известного портрета Екатерины II кисти датчанина Виргилиуса Эриксена. Императрица высоко ценила его работы, особенно этот портрет – с орденом Андрея Первозванного, широко тиражировавшийся по всей России.

Бабенчиков первым исследовал уникальную находку: его статья о ней появилась в 1933 году в томах 9–10 «Литературного наследства». Он предположил, что автором написанного поверх изображения Екатерины портрета был «иконописец-раскольник» из числа соратников Пугачева. На обороте картины имелась надпись: «Емельян Пугачев, родом из казацкой станицы, нашей православной веры, принадлежит той веры Ивану сыну Прохорову. Писан лик сей 1773 года сентября 21 дня». Упоминание о «нашей вере» и правда говорит о том, что то ли автор портрета, то ли его владелец был старовером. В указанный день самозванец, только что начавший восстание, находился в Илецком городке (ныне село Илек Оренбургской области). Получалось, что там-то его и запечатлели на парадном портрете императрицы, висевшем в каком-нибудь официальном учреждении. Найдя на холсте десяток грубо зашпаклеванных дырок, искусствовед решил, что восставшие в ярости изрезали его саблями, прежде чем найти другое применение.

В книге башкирского автора Хикматуллы Муратова о восстании Пугачева история создания портрета изложена более художественно: «Предводитель остановился в доме зажиточного казака Ивана Творогова, добровольно перешедшего на сторону повстанцев. В углу большого зала, где Пугачев принимал посетителей, валялся большой портрет Екатерины II, рассеченный кем-то саблей. Один из приближенных Пугачева подал мысль сделать портрет «императора Петра Федоровича». В дом Творогова был приглашен местный иконописец. Ему показали портрет Екатерины II и сказали, чтобы он рисовал царя Петра Федоровича не хуже, а лучше того художника, который написал царицу… Не имея чистого холста, мастер загрунтовал портрет Екатерины II и на нем изобразил Емельяна Пугачева в казацком кафтане темного цвета, в высокой казацкой шапке, из-под которой выбивались на лоб темно-русые волосы».

Картинное разоблачение 

Портрет стал широко известен, попал во многие учебники и научно-популярные издания, но у специалистов время его создания еще тогда вызывало сомнения. С годами эти сомнения крепли, и в 1980-е картину без лишнего шума убрали назад в запасники. Причина была самая прозаическая: уникальный портрет оказался подделкой.

«Полотно просветили рентгеновскими лучами, определив, что изображение Екатерины действительно написано в XVIII веке, – говорит сотрудник экспозиционного отдела ГИМ Геннадий Марштупа. – А вот Пугачев исчез: на рентгенограмме от него не осталось никаких следов». Тщательное изучение верхнего красочного слоя показало, что краски, использованные при его нанесении, появились только в первой половине XIX века. Таким образом, «царь» оказался ненастоящим. По словам Геннадия Марштупы, «картина была создана в те годы, когда в русском обществе быстро рос интерес к коллекционированию исторических памятников, в том числе необычных – а именно таким можно назвать этот двойной портрет».

Интерес к нему оказался велик еще и потому, что кроме него был известен лишь один прижизненный портрет Пугачева, написанный в Симбирске уже после его пленения, в октябре 1774 года, по заказу графа Петра Панина. Панин послал этот портрет влиятельнейшему фавориту императрицы Григорию Потемкину, а сделанные с него копии хранятся сегодня в разных музеях. Одна из них, кстати, заняла в Историческом музее место той самой картины, что была признана поддельной.

Известно, что портрет-обманка поступил в ГИМ из собрания генерал-майора Николая Алексеевича Ермолова, внебрачного сына знаменитого покорителя Кавказа. Получив от отца коллекцию картин и гравюр, младший Ермолов принялся усердно, хоть и хаотично, приумножать ее, навещая, как и другие московские собиратели, антикваров и торговцев с Сухаревки. Очевидно, кто-то из них и подсунул дилетанту-коллекционеру «уникальный» портрет Пугачева. Остается вопрос: знал ли генерал, что купленное им изображение самозванца скрывает под собой императрицу? Может быть, и не знал: подобная картина человеку того времени, искреннему стороннику монархии могла показаться кощунственной, а ее продавец вместо желанного барыша рисковал получить вызов в Третье отделение.

Михаил Бабенчиков, впрочем, выдвигал другую версию: картина попала к Ермолову после кончины в 1880 году выдающегося промышленника Николая Путилова, основателя Путиловского завода. Он тоже собирал коллекцию живописи, прежде всего портретов, которые во множестве украшали стены его петербургской квартиры. Мемуарист Дмитрий Оболенский писал: «Портретная галерея эта по количеству и разнообразию была замечательная. Вы встречали в ней и Богдана Хмельницкого, и Стеньку Разина, и Пугачева…» Путилов тоже был дилетантом в живописи и вполне мог приобрести поддельный пугачевский портрет, скопированный (хоть и с серьезными дополнениями) с той же симбирской серии. Такими же подделками являлись многие «шедевры» его собрания, поэтому наследникам затем пришлось по дешевке распродать их антикварам. Возможно, именно тогда портрет оказался у Ермолова, хотя не исключено, что речь идет о другом изображении Пугачева (предводитель восстания вызывал в обществе повышенный интерес, как и другие самозванцы, информация о которых в царской России подавалась весьма скупо).

В советское время ситуация изменилась: из исторического раритета портрет, показавший свое «второе дно», превратился в памятник классовой борьбы и средство пропаганды. А потом, когда была доказана его поддельность, стал памятником другого рода – доверчивости одних людей и ловкости рук других.

Фото: РИА Новости, LEGION MEDIA

 

Самозванцы Страны Советов

мая 30, 2020

После 1917 года выдавать себя за коронованных особ могли только сумасшедшие. У расчетливых авантюристов появился другой репертуар. Многим он известен по «Золотому теленку» – незабываемому роману Ильи Ильфа и Евгения Петрова

Историю о «детях лейтенанта Шмидта», с которой начинается вторая книга, посвященная приключениям Остапа Бендера, писатели взяли из жизни. Словосочетание «сын лейтенанта Шмидта» крепко запомнилось всем, кто следил за судебным процессом над революционным морским офицером. Многие ходатайствовали перед императором за смягчение участи лейтенанта, поднявшего мятеж на Черноморском флоте, но судьи оставались непреклонными. Петра Шмидта приговорили к смертной казни. Чтобы несколько смягчить ситуацию, газеты почти ежедневно завершали свои корреспонденции информацией о том, что несовершеннолетний сын лейтенанта Шмидта, находившийся при отце во время мятежа, отпущен из-под ареста и на скамье подсудимых не появится.

Мода на героев 1905 года возникла в 1924-м, когда страна загодя готовилась к 20-летию Первой русской революции. Повсюду появлялись улицы, парки, клубы имени потемкинцев, Николая Баумана и Петра Шмидта. Тут-то мошенники и вспомнили о его сыне… В течение нескольких лет ни один митинг не обходился без выступления самозваного сына лейтенанта Шмидта. Какую корысть они с этого имели? Во-первых, минуту славы. Во-вторых, нередко – скромный обед после митинга и небольшую сумму денег «на дорожные расходы». Всё почти в точности как в «Золотом теленке». Аферисты гастролировали по стране с воспоминаниями о героическом отце, казненном «царскими сатрапами». Таких самозванцев в середине 1920-х было немало – и фантазия Ильфа и Петрова о «Сухаревской конвенции», которую «дети» подписали, чтобы установить каждому свою территорию, вполне соответствует криминальной реальности того времени. Конечно, долго продержаться на подобной легенде мошенники не могли – и после первых разоблачений верить им перестали.

А настоящий сын революционного лейтенанта – Евгений Петрович Шмидт – в годы Гражданской войны примкнул к белым и в 1920-м вместе с другими врангелевцами эвакуировался из Крыма в Галлиполи. Жил в Праге, потом в Париже, где и умер в 1951 году. Вполне вероятно, что он читал «Золотого теленка»: роман публиковался в парижском эмигрантском журнале «Сатирикон». В СССР об антисоветском потомке героя революции старались не вспоминать.

Горе-княжна и «брат комиссара» 

Мотив самозванчества в Стране Советов не угасал. Инвалиды Первой мировой и Гражданской, просившие милостыню по поездным вагонам, пели жалостливые песни, в которых выдавали себя за незаконнорожденных сыновей графа Толстого. Но пожалуй, даже самые наивные слушатели воспринимали эти откровения как своеобразный юмор. Хотя время от времени появлялись и более серьезные самозванцы, крепко убежденные в своей правоте.

Некоторые, например, пытались выдать себя за братьев или сыновей Владимира Ленина или Иосифа Сталина, но такие поползновения быстро заканчивались как минимум принудительным лечением. Расчетливые мошенники должны были выбирать менее громкие имена и иметь достаточно скромные запросы.

Лейтенант Петр Шмидт, в 1905 году возглавивший восстание на крейсере «Очаков»

Так, в начале 1920-х годов сразу в нескольких советских учреждениях появились заявления некоей Александры Петровны Кропоткиной, которая представлялась побочной дочерью покойного князя-анархиста Петра Кропоткина и на этом основании просила государство выделить ей небольшой пенсион. Получив материальную помощь, она вошла во вкус и стала требовать возвращения ей дома в Петрограде, в Дмитровском переулке, якобы принадлежавшего ее семье. Узнав об этом, вдова знаменитого анархиста с возмущением заявила, что никакие дома в бывшей столице Кропоткину никогда не принадлежали. Начался суд. Бойкая «дочь князя» назвала имя своей матери. Оказывается, ее родила от Кропоткина сама Вера Засулич – известная своим покушением на петербургского градоначальника революционерка, к моменту «споров о доме» уже покойная. Воспитывать девочку ни мятежный князь, ни Засулич не могли, и Александра, по ее словам, провела детство в доме троюродного брата отца – Сергея Алексеевича Кропоткина, который в царские времена служил аж директором банка.

Суд, не сумев разобраться в этих семейных хитросплетениях, отправил дело на доследование. Выяснилось, что Сергей Кропоткин действительно проживал в доме, на который претендовала Александра Петровна. Но был он не банкиром, а потомственным офицером. При этом его родство с князем-анархистом не удалось ни установить, ни опровергнуть. Скорее всего, самозванка была просто жертвой военного и революционного времени, не имела сведений о собственных родителях и мечтала получить выгоду от своей громкой фамилии. Ведь Петра Кропоткина в Советской России почитали.

Менее трогательна и безобидна история лихого одессита Михаила Падруля, который изготовил себе документы на имя инженера Сельстроя Михаила Петровича Александрова. Фамилию – вроде бы самую обыкновенную – он выбрал не случайно. Прицел был нешуточный: выдать себя за брата тогдашнего комиссара революционного крейсера «Аврора», видного партийного деятеля Александра Петровича Александрова (который, правда, при рождении получил фамилию Бар, сменив ее на волне Февральской революции). В 1931 году Падруль, намекая на свое родство с влиятельной персоной, добился приема у руководства Гидротрансстроя.

Падруль отчаянно рисковал. Александров был жив-здоров и в любой момент мог разоблачить фальшивого родственника. По всей вероятности, именно поэтому мошенник выпросил у чиновников назначение в Новосибирск, подальше от морей и кораблей.

В Новосибирске он получил квартиру, должность с высоким окладом, да еще и подъемные на обустройство. Ездил по области с инспекциями, по-хлестаковски пользовался благами, связанными с такими поездками… Но, как и многих авантюристов, Падруля подвела любовь к легким деньгам. Он приобрел вредную привычку занимать крупные суммы без отдачи. Один из кредиторов, потерявший надежду вернуть свои кровные рубли, написал на лже-Александрова заявление в милицию. Новосибирские следователи быстро во всем разобрались – и самозванец оказался под конвоем.

Расстрелянный лжекомдив 

Выдавать себя за особ, приближенных к революционной власти, было сподручнее далеко от столиц. Пожалуй, самым колоритным самозванцем на Урале оказался в начале 1930-х Иван Тимофеевич Третьяков, работавший на пермском заводе имени Дзержинского инспектором по технике безопасности. Обыкновенный рабочий придумал себе архигероическую биографию революционера и участника Гражданской войны. По его словам, подпольную деятельность против царского режима он начал едва ли не подростком в Донбассе. Несколько раз менял фамилии. За организацию забастовки в паровозостроительных мастерских был арестован и более года отсидел в Екатеринославской тюрьме – какой, право, революционер без тюремного срока? Сразу после Октября Третьяков якобы резво взялся за дело: «обезоруживал жандармерию и расстреливал по Екатерининской железной дороге». А в марте 1919-го был «назначен на царицынский фронт командиром 42-й дивизии». Сражался за Крым, участвовал во взятии Перекопа.

Рассказывая об этом, он сыпал громкими фамилиями: «Знают меня товарищи Чубарь, Петровский, Молотов, Ворошилов, Магидов, Межлаук и другие, в старое время и по сегодняшний день». Потом, по утверждению Третьякова, его перебросили на польский фронт – ни много ни мало армейским комиссаром. Молодые пермские партийцы слушали его, широко раскрыв рты от восхищения.

Конечно, многие сомневались: не привирает ли? Но ему верили многоопытные местные руководители: почему бы «в нашей единственной в мире рабоче-крестьянской стране» не быть таким скромным героям из народа? Партийную бюрократию Третьяков устраивал как умелый пропагандист революционных идеалов, буквально живая легенда. К тому же он подтверждал свои рассказы документами, включая бумаги – с виду достоверные – о награждении его тремя орденами Красного Знамени. Это производило сильное впечатление.

Фантазировал он размашисто и, надо признать, талантливо. Например, о своем знакомстве с Вячеславом Молотовым рассказывал примерно так. Якобы Третьяков тогда командовал дивизией, шло наступление белых, и он приказал расстрелять отступающих коммунистов. Молотов приехал с инспекцией: «Кто тебе, Третьяков, дал право расстреливать большевиков?» В ответ «комдив» дал уполномоченному ЦК увесистую оплеуху, тот упал. А Третьяков – совсем как герой какого-нибудь боевика про Гражданскую войну – заявил: «А тебе, товарищ Молотов, кто дал право защищать коммунистов, организованно предающих революцию?» Завершал этот душещипательный рассказ самозванец как заправский писатель: «Встал Молотов, отряхнулся и обнял меня. С тех пор мы лучшие друзья».

Иногда Третьяков исчезал. Свои отлучки объяснял горделиво: побывал в Москве, гостил у Клима Ворошилова, а потом с Молотовым ездили на курорт. Что же имел с этого самозваный комдив? По столичным меркам выгода была скромной. Регулярные конверты от партийной организации – материальная помощь заслуженному ветерану. Суммы там были небольшие, но Третьякову хватало. Отправляли его и отдыхать в лучшие санатории. Подкармливали «старого большевика» также встречи с молодежью.

Года три бдительные товарищи свято верили его россказням! Но… в 1934-м был снят с должности первый секретарь Пермского горкома Иван Корсунов. Под следствие попали многие коммунисты города, включая Третьякова. Тут-то и выяснилось, что никаким армейским комиссаром пермский Мюнхгаузен не был. Он действительно в годы Гражданской служил в Красной армии – но вовсе не на командных должностях. Следователи стали копать глубже. Оказалось, что до 1917 года Третьяков примыкал к анархистам. Но в царской тюрьме не сидел. А после Гражданской войны трудился мастером в различных депо. И вот тут его в самом деле привлекли к суду – только не царскому, а советскому, народному. «За систематическое хищение цветных металлов» в депо. Третьяков не стал ждать приговора, пустился в бега. Бежал с Украины аж до Иркутска. А потом осел в Перми – с поддельными документами. Сначала выдал себя за инженера, а потом и за героя сражений на деникинском фронте.

Попутно выяснилось, что у него имелось несколько родных братьев, один из которых – Трифон Тимофеевич – служил в Москве, в НКВД. Возможно, изначально фантазию афериста пробудила зависть к карьере брата. Лжекомдива приговорили к восьми годам лагерей. А в суровом 1937-м тройка УНКВД разглядела в его деле «контрреволюционную деятельность», и самозванца расстреляли.

От наркома до царя 

Каждая из этих историй могла бы украсить сагу Ильфа и Петрова. Неудивительно, что сюжетом о самозванцах не мог не прельститься и их коллега по редакции газеты «Гудок» Михаил Булгаков. Для родного издания он написал лихой фельетон «Лжедмитрий Луначарский».

Упоминать всесильного основоположника пролетарской культуры в юмористическом ключе было делом рискованным, но Булгаков на это решился. Получилась история о том, как фальшивый брат наркома просвещения по имени Дмитрий обратился в некое провинциальное учреждение с жалобой, что у него украли документы, деньги и чемодан, а он прислан из Москвы, чтобы это учреждение возглавить. Бюрократы по-гоголевски засуетились. Их начальника как раз вызвали в столицу, и потому заявление гостя выглядело правдоподобно. Самозванца приодели, выдали ему 50 рублей в счет жалованья, после чего… «Дмитрий Васильевич скрылся в неизвестном направлении». Самому Анатолию Луначарскому эта реприза понравилась: над фельетоном он заливисто хохотал. Тем более что история получилась жизненная: об аферистах такого рода нарком частенько узнавал из самых разных источников.

Эти мотивы еще колоритнее проявились в комедии Булгакова «Иван Васильевич», написанной в середине 1930-х годов. Ее главный герой – управдом Иван Бунша-Корецкий – случайно перенесся в XVI век и с помощью расторопного воришки Жоржа Милославского сумел выдать себя за царя Ивана Грозного. Многим из нас эта история известна по фильму Леонида Гайдая «Иван Васильевич меняет профессию», снятому в 1973 году. А Булгаков просто хотел посмеяться над тем, что быть управдомом в советской реальности было существенно выгоднее, чем царем. И добавил к коммунальной действительности многоквартирных домов львиную долю веселой фантастики. Впрочем, по вышедшему на экраны уже в брежневскую эпоху фильму трудно представить, что изначально в булгаковской комедии действие разворачивалось в годы первых советских пятилеток.

Фото: LEGION MEDIA, РИА Новости