Archives

Судьба Польши и «странная война»

августа 31, 2019

1 сентября 1939 года немецкие войска вторглись в Польшу. Два дня спустя Великобритания и Франция, связанные с Варшавой союзными обязательствами, объявили Германии войну. Вскоре их примеру последовали Австралия, Индия, Канада, Новая Зеландия и Южно-Африканский Союз. Так, согласно принятой датировке, началась Вторая мировая война

План войны с Польшей, получивший название «Вайс» («Белый») и предусматривавший срок готовности к боевым действиям не позднее 1 сентября, рейхсканцлер Германии Адольф Гитлер утвердил 11 апреля 1939 года. Первоначально нападение на польскую территорию намечалось на 26 августа. Но поскольку группа армий «Север» не успела занять исходные позиции, в самый последний момент Гитлеру пришлось перенести вторжение на первый день осени.

Англо-французский саботаж 

В августе 1939-го, когда немецкие армии завершали подготовку к нападению, посол Польши в Париже Юлиуш Лукасевич самоуверенно заявил министру иностранных дел Франции Жоржу Бонне, что в случае войны «не немцы, а поляки ворвутся вглубь Германии в первые же дни». Слова польского дипломата не могли ввести в заблуждение его собеседника: прорыв на территорию Третьего рейха войск Второй Речи Посполитой предполагал участие Франции и Великобритании. Но Варшава, связывавшая свои надежды с западными союзниками, не желала видеть очевидного: французы и англичане вовсе не жаждали проливать кровь за ее независимость.

31 августа, когда до начала войны оставалось менее суток, вождь фашистской Италии Бенито Муссолини предложил Лондону и Парижу созвать 5 сентября конференцию с участием Великобритании, Франции, Италии и Германии для обсуждения «затруднений, вытекающих из Версальского договора». Эта инициатива не имела шансов быть реализованной, так как «второй Мюнхен» Гитлеру был не нужен. Тем не менее Париж не стал тянуть с ответом и 1 сентября уведомил Рим о своем согласии приехать на конференцию, если на нее будет приглашена Польша. Затем французы запросили мнение Варшавы. Польский ответ был категоричным: поскольку война началась, «это уже вопрос не обсуждения, а оказания сопротивления нападению объединенными действиями Польши и ее союзников».

Варшава недвусмысленно подталкивала Париж к выполнению ранее взятых на себя обязательств. Поляки рассчитывали, что Франция вступит в войну, развернув активные боевые действия, и после этого основные силы противника будут сосредоточены на Западном фронте. В таком случае задача польских войск должна была заключаться в том, чтобы выстоять до начала французского наступления, а затем перейти в контрнаступление. В результате Германию, оказавшуюся между франко-британским молотом и польской наковальней, ждал разгром.

Первая реакция Франции и Великобритании была обнадеживающей: 3 сентября они объявили Германии войну. Политическим наследникам диктатора Юзефа Пилсудского показалось, что их расчеты начинают сбываться. В тот же день в Лондон для переговоров прибыла польская военная миссия: армия Польши нуждалась в срочных поставках оружия и боеприпасов. Однако начальник британского Генштаба генерал Эдмунд Уильям Айронсайд принял поляков только 9 сентября. В ходе встречи он стал выяснять ситуацию на фронте, которая не давала поводов для оптимистических прогнозов. Затем поляки с удивлением узнали, что у Великобритании нет никаких конкретных планов оказания помощи Польше, поскольку этим должна была заниматься Франция. Сделав такое заявление, Айронсайд взглянул на часы и, сославшись на занятость, прекратил беседу. Прощаясь с ошарашенными визитерами, он порекомендовал Второй Речи Посполитой закупить оружие в нейтральных государствах.

В Париже представителей Польши ждал столь же холодный прием. В первые дни сентября французский главнокомандующий генерал Морис Гамелен не нашел времени принять поляков. 8 сентября польский военный атташе в Париже докладывал в Варшаву: «До 7.09.39 10 часов на Западном фронте никакой войны фактически нет. Ни французы, ни немцы друг в друга не стреляют. Точно так же нет до сих пор никаких действий авиации. Моя оценка: французы не проводят ни дальнейшей мобилизации, ни дальнейших действий и ожидают результатов битвы в Польше».

Если у поляков англо-французский саботаж вызвал шок, то Гитлер такое развитие событий воспринял без удивления. После того как Лондон и Париж объявили войну, фюрер весьма прозорливо заметил, что англичане и французы сделали «это для того, чтобы сохранить свое лицо, к тому же это еще не значит, что они будут воевать».

Польский разгром 

К началу войны соотношение сил на будущем польско-германском фронте было в пользу немцев. Против 1 млн польских солдат и офицеров гитлеровцы выставили 1,8 млн человек. Вермахт располагал 13 500 орудиями и минометами, польская армия – лишь 4300. Германия имела четырехкратный перевес в танках (2533 против 610) и почти трехкратный – в самолетах (2231 против 824). Ситуацию ухудшало расположение войск. Если польские силы были почти равномерно развернуты вдоль приблизительно 1900-километровой фронтовой линии, то немцы сосредоточили мощные группировки именно на направлениях предстоящего наступления.

Начав его, гитлеровские пехотные части при поддержке артиллерии и авиации быстро прорвали польскую оборону одновременно несколькими ударами и двинулись вглубь страны. В воздушных схватках сразу же обозначился перевес люфтваффе.

На некоторых участках фронта, где немцы не обладали значительным перевесом в силах и средствах, поляки оказывали им упорное сопротивление. Так, уланский полк Поморской кавалерийской бригады в развернутом строю атаковал 20-ю моторизованную дивизию вермахта и пал на поле боя. Целую неделю военные склады на полуострове Вестерплатте в бухте Гданьска (в то время – Данцига) успешно защищал гарнизон, состоявший всего из 182 человек. Чтобы сломить сопротивление, германскому командованию пришлось бросить против него авиацию и около 4 тыс. солдат. Польская армия неплохо проявила себя в середине сентября в крупном сражении на реке Бзуре (приток Вислы). В те дни полякам даже удалось перейти в контрнаступление. Отражая его, гитлеровцы понесли чувствительные потери. 8 сентября началась 20-дневная оборона Варшавы. Активное участие в защите столицы приняли ее жители. До 19 сентября держалась Гдыня, до конца сентября – Модлин.

А вот руководители Польши, чья недальновидная и безответственная политика стала одной из главных причин Второй мировой войны, проявили трусость и некомпетентность. Отрицательный пример показал президент Игнаций Мосцицкий, уехавший из Варшавы в первый же день войны. 5 сентября столицу покинуло правительство страны, которое отправилось сначала в Люблин, а затем в Кременец. 7 сентября Варшаву оставил и Верховный главнокомандующий польской армией маршал Эдвард Рыдз-Смиглы. Ставка была перенесена в Брест-Литовск. Для управления государственным аппаратом и вооруженными силами все эти перемещения имели пагубные последствия.

Между тем еще 5 сентября Рыдз-Смиглы отдал приказ об отступлении за Вислу и создании обороны на линии Нарев – Висла – Сан. Отход был хаотичным, что явилось следствием организационных проблем, в том числе слабой оснащенности подразделений системами радиосвязи. Войска быстро теряли управляемость. Генерал Владислав Андерс свидетельствовал: «Дороги были забиты автоколоннами, орудиями, повозками с пулеметами и полевыми кухнями. Сотни вражеских самолетов бомбили не только колонны, но и отдельные группы солдат, уходящие по полям. Это уже нельзя назвать организованным отступлением».

К концу второй недели войны польский фронт окончательно развалился. Оставались отдельные очаги сопротивления, которые немцы быстро ликвидировали. Утратив веру в собственные силы, поляки надеялись на то, что западные союзники все же придут на помощь и спасут Вторую Речь Посполитую.

Очень «странная война» 

В сентябре 1939 года французы и англичане имели хорошие шансы разгромить гитлеровцев и избавить человечество от кошмара долгой мировой войны. Уже после ее окончания бывший начальник штаба оперативного руководства Верховного главнокомандования вермахта (ОКВ) генерал Альфред Йодль на допросе показал: «Мы не потерпели поражения в 1939 году только потому, что во время польской кампании примерно 110 французских и британских дивизий на западе бездействовали, стоя перед 23 немецкими дивизиями».

Подсчеты современных историков дают несколько иные цифры, которые, впрочем, не меняют общей картины и главного вывода. В сентябре 1939 года 78 французским дивизиям общей численностью 3,25 млн человек на «оборонительной линии Зигфрида» противостоял 1 млн немецких солдат и офицеров. Причем если французы располагали 2850 танками, то у гитлеровцев на Западном фронте их не было вовсе! Кроме того, франко-британская авиация имела почти двукратное превосходство над сосредоточенными здесь силами люфтваффе (2421 самолет против 1359).

В случае массированного удара союзников немцам пришлось бы забыть о Варшаве и Кракове и думать о защите Берлина. А если бы французские войска повели наступление на Рурскую область, то не располагавшая танками на этом направлении немецкая группировка не смогла бы ответить им контрударом. Потеря крупного промышленного района создала бы серьезные проблемы не только для немецкой армии, но и для всей экономики Третьего рейха.

Однако события на Западном фронте развивались по совершенно иному сценарию. Держа в голове опыт Первой мировой, англичане и французы рассчитывали и на этот раз навязать противнику долгую позиционную войну, которой не сможет выдержать его экономика. Кроме того, морскую блокаду британцы решили дополнить пропагандистской акцией. С 3 сентября 1939 года их авиация вместо бомбардировок вражеских войск и территорий стала проводить так называемые «рейды правды» (по образному выражению английского министра авиации Кингсли Вуда).

Британский историк Дэвид Мэйсон писал: «Эти «рейды правды» сводились к разбрасыванию с воздуха над Германией миллионов пропагандистских листовок в надежде, что немцы, узнав об испорченности своих правителей, взбунтуются и свергнут их. Делался также расчет на то, что эти рейды устрашат немцев и их руководителей, продемонстрировав им уязвимость Германии для боевых воздушных налетов». К 27 сентября, согласно данным английского Министерства авиации, над Третьим рейхом было сброшено около 18 млн листовок. Позже маршал королевских ВВС Артур Харрис ехидно заметил: «Я лично считаю, что единственное, чего мы добились, – это обеспечили потребности Европейского континента в туалетной бумаге на пять долгих лет войны».

В ночь на 7 сентября французы все-таки пересекли германскую границу в Сааре у Саарбрюккена. Немцы оставили пограничную полосу и отошли на линию укреплений. Два дня спустя девять французских дивизий, не встречая сопротивления, продвинулись на 7–8 км вглубь территории противника и остановились перед «линией Зигфрида». 10 сентября, сообщая о предпринятых действиях руководству Польши, Гамелен заявил, что «раньше срока выполнил свое обещание – начать наступление мощными главными силами на 15-й день после объявления французской мобилизации». Раздувая из мухи слона, французский главнокомандующий уверял поляков: «Больше половины наших активных дивизий Северо-Восточного фронта ведут бои. После перехода нами границы немцы противопоставили нам сильное сопротивление. Тем не менее мы продвинулись вперед. Но мы завязли в позиционной войне, имея против себя приготовившегося к обороне противника».

Наконец, еще два дня спустя французское командование отдало своим доблестным воинам приказ прекратить наступление «ввиду быстрого развития событий в Польше». При этом Гамелен продолжал водить поляков за нос, сообщив им 14 сентября следующее: «Последнее заседание Верховного совета союзников определило твердую решимость Франции и Великобритании обеспечить Польше всю возможную помощь. Формы этой помощи намечены совместно с нашими британскими союзниками после тщательного анализа общей обстановки, и я могу вас заверить, что ни одна из возможностей прямой помощи Польше и ее армии не будет оставлена без внимания».

События ближайших дней показали, что эти заверения были насквозь лживыми. Спасать поляков Париж и Лондон не собирались. Позже генерал Шарль де Голль, герой французского Сопротивления, с горечью констатировал: «В то время как силы противника почти полностью были заняты на Висле, мы, кроме нескольких демонстративных действий, ничего не предприняли, чтобы выйти на Рейн. Мы также ничего не предприняли, чтобы обезвредить Италию, чего можно было достичь, предложив ей выбор между угрозой французского военного вторжения и уступками в обмен на ее нейтралитет. Мы ничего не предприняли, наконец, для того, чтобы объединиться с Бельгией путем выдвижения наших сил к Льежу и каналу Альберта».

К концу сентября Польша была разгромлена, и на Западном фронте наступило многомесячное затишье. Этот период с легкой руки французского журналиста Ролана Доржелеса получил название «странная война». Пока немцы готовились к весенней кампании, французы, уверовав в неприступность своей «линии Мажино», вели удивительный для воюющей армии образ жизни. Солдаты играли в волейбол, футбол и карты, пили вино и расслаблялись. К примеру, 30 ноября 1939 года парламент Франции обсудил вопрос о дополнительной выдаче солдатам спиртных напитков. 29 февраля 1940 года премьер-министр Франции Эдуард Даладье подписал декрет об отмене налогов на игральные карты, «предназначенные для действующей армии». Вскоре было принято решение закупить для нее 10 тыс. футбольных мячей. И еще один факт: в начале мая 1940 года более 15% личного состава союзнических войск находилось в отпуске.

«Курортный сезон» на франко-германской границе завершился 10 мая 1940-го, когда немецкие войска перешли в наступление. Для французов и англичан пришла пора расплаты за беспечность и прочие странности «странной войны».

Что почитать? 

Мельтюхов М.И. 17 сентября 1939. Советско-польские конфликты 1918–1939. М., 2009

Шубин А.В. Мир на пути к войне. СССР и мировой кризис 1933–1940 гг. М., 2016

(Фото: LEGION-MEDIA)

 

Блицкриг на западе

августа 31, 2019

Затишье на Западном фронте продлилось до мая 1940 года, когда гитлеровцы перешли в решительное наступление и в считаные недели смогли разгромить страны Бенилюкса и Францию

В октябре 1939 года, когда на дорогах Польши еще лежали неубранные трупы жертв войны, Верховное главнокомандование вермахта (ОКВ) издало директиву № 6, содержавшую план наступления на Францию через территории Бельгии, Нидерландов и Люксембурга. Этому плану присвоили кодовое название «Гельб» («Желтый»). Развертывание войск трех групп армий началось 24 февраля 1940 года. На северном крыле Западного фронта – от Северного моря до Ахена – исходные позиции заняла группа армий «Б» под командованием генерал-полковника Федора фон Бока. В центре фронта – от Ахена до Мозеля – располагалась группа армий «А», командование которой доверили генерал-полковнику Герду фон Рундштедту. На южном крыле фронта – в Сааре и вдоль Верхнего Рейна – была развернута группа армий «Ц», которой командовал генерал-полковник Вильгельм фон Лееб. Примечательно, что летом 1941 года эти же военачальники окажутся во главе трех групп армий, вторгшихся в Советский Союз.

В состоянии ступора 

Большие надежды в отношении обороны французское командование связывало с «линией Мажино» – системой укреплений на границе с Германией протяженностью около 380 км. Но, как справедливо заметил историк Анатолий Уткин, «усидеть в новой войне ни за какой бетонной стеной было невозможно». Немцы, в отличие от французов, это прекрасно осознавали.

Из-за слаборазвитой сети горных дорог французы считали Бельгийские Арденны малопригодными для продвижения крупных масс войск и не уделяли данному участку фронта значительного внимания. Этим и воспользовались немцы, решившие нанести разящий удар в полосе группы армий «А». В ее состав было включено танковое соединение под командованием генерала Эвальда фон Клейста (пять танковых и три моторизованных дивизии). Перед ним поставили задачу прорваться через Арденны к Ла-Маншу, отрезать находившиеся восточнее части противника и во взаимодействии с группой армий «Б» разгромить их.

Дата начала операции по плану «Гельб» много раз переносилась. В итоге 10 мая 1940 года немецкие войска перешли в решительное наступление. На рассвете этого дня министр иностранных дел Германии Иоахим фон Риббентроп вызвал к себе посла Бельгии и посланника Нидерландов и известил их о том, что немецкая армия вынуждена была перейти границу их государств из-за угрозы нападения англичан и французов. В эти минуты самолеты люфтваффе уже наносили удары по 72 аэродромам Франции, Бельгии и Нидерландов, местам сосредоточения их войск и оборонительным сооружениям, а в тылу бельгийских и голландских армий активно действовали немецкие десантники.

Особенно впечатляющей стала операция по взятию бельгийского форта Эбен-Эмаэль. Штатная численность его гарнизона, имевшего месячный запас продовольствия и боеприпасов, составляла 1322 человека (10 мая в крепости находились 989 солдат и офицеров). Артиллерия Эбен-Эмаэля могла держать под огнем мосты через реку Маас у Маастрихта и через Альберт-канал. «Эту современную, очень важную в стратегическом отношении крепость как союзники, так и немцы считали самым мощным фортификационным сооружением в Европе, которое превосходило все, что создали французы на «линии Мажино», а немцы – на Западном валу [или «линии Зигфрида». – О. Н.]», – утверждал американский историк и журналист Уильям Ширер. Внезапное появление немецких десантников (по разным данным, их было от 60 до 85) штурмовой группы «Гранит» под командованием обер-лейтенанта Рудольфа Витцига привело гарнизон в состояние ступора. Воспользовавшиеся этим немцы забросали входы форта гранатами, уничтожили перископы и вывели из строя бронеколпаки. Потеряв 6 человек убитыми и 18 ранеными, десантники заблокировали бельгийских горе-вояк в казематах форта и сутки дожидались подкрепления, после чего защитники Эбен-Эмаэля сдались. Эта капитуляция дала толчок к обрушению всей обороны на Альберт-канале.

В Великобритании начало стремительного немецкого наступления привело к падению правительства главного миротворца Европы – Невилла Чемберлена. Кресло премьера занял Уинстон Черчилль. 13 мая 1940 года в программной речи в палате общин он произнес знаменательные слова: «Мне нечего предложить вам, кроме крови, труда, пота и слез». И подчеркнул: «Вы спросите: какова наша политика? Я отвечу: продолжать войну на море, на суше и в воздухе, со всей нашей мощью и со всей нашей силой… Такова наша политика. Вы спросите: какова наша цель? Я могу ответить одним словом: победа!» До нее тогда было как до луны. Тем не менее на берегах Туманного Альбиона наконец-то появился политический лидер, готовый противостоять нацистам, а не потакать их прихотям.

Во Франции такого политика не нашлось. Полковник французской армии, участник Второй мировой войны Анри Гутар вспоминал: «Франции в 1940-м недоставало вождя калибра Жоффра, который не впал в отчаяние в конце августа 1914 года, когда все казалось потерянным. И превыше всего во главе Франции необходимы были Клемансо или Черчилль. Фаталистическое приятие поражения нашими верховными лидерами проявилось вскоре после первых неудач».

Мощный натиск германских войск привел к тому, что уже 14 мая нидерландская армия прекратила сопротивление, а на следующий день капитулировала. 17 мая немцы взяли Брюссель, 18 мая – Антверпен.

Крах Третьей республики 

19 мая генерала Мориса Гамелена на посту главнокомандующего французской армией сменил 73-летний генерал Максим Вейган. В мемуарах Шарль де Голль охарактеризовал его так: «По своей натуре Вейган был блестящим исполнителем. В этой роли он замечательно служил Фошу [маршалу Франции, главнокомандующему союзными войсками в 1918 году. – О. Н.]. <…> В качестве начальника Генерального штаба он последовательно и смело добивался от целого ряда министров, которым был подчинен, учета жизненных интересов армии. Однако если качества, необходимые для штабной работы, и качества, необходимые для командования войсками, и не противоречат друг другу, то между ними не следует все же ставить знак равенства. Решительность в действиях, самостоятельность в решениях, бесстрашие перед лицом судьбы, та напряженная и особая страстность, что присуща истинному военачальнику, – всего этого Вейган был лишен, и к этому он не был подготовлен».

Спасти Францию Вейган не мог. 21 мая немцы достигли побережья Ла-Манша, отрезав крупную группировку французских, британских и бельгийских войск в районе Дюнкерка. 23 мая командующий группой армий «А» Рундштедт, стремясь сохранить танки, принял решение приостановить их продвижение с запада на Дюнкерк на рубеже Бетюн – Сент-Омер – Гравлин. На следующий день Адольф Гитлер одобрил «стоп-приказ», а 26 мая вдруг потребовал возобновить наступление. К тому моменту союзникам удалось создать оборону и начать эвакуацию войск. В итоге на Британские острова смогли переправиться 338 тыс. солдат и офицеров, в том числе 110 тыс. французов.

4 июня гитлеровцы вошли в Дюнкерк, завершив разгром союзных войск в Северной Франции. Неделей раньше решение о капитуляции принял король Бельгии Леопольд III. «После Дюнкерка, – писал Гамелен, – мы не смогли бы удерживать фронт между Соммой и Эной оставшимися у нас силами. Таким образом, у нас оставалось только два выхода: либо просить перемирия, либо отступить в колониальные владения Франции».

Вторая стратегическая операция вермахта во Франции, получившая кодовое название «Рот» («Красный»), началась 5 июня. Развивая наступление на западном и южном направлениях, немецкие войска преодолевали сопротивление французов и громили их по частям. Запаниковавшее французское правительство 10 июня бежало из Парижа в Бордо. В этот же день Италия объявила войну Франции и Великобритании. Впрочем, больших успехов за то время, что оставалось до полного разгрома Третьей республики, итальянцы добиться не успели.

14 июня в объявленный открытым городом Париж без боя вступили немецкие войска. 15 июня Вейган получил доклад: «Армии полностью потеряли контакт между собой. Организовать непрерывный фронт невозможно из-за отсутствия резервов». Один из французских генералов вспоминал: «С 17 июня и далее давление немцев было ошеломляющим. Исключая бои на Луаре, координированные оборонительные действия больше нигде не осуществлялись».

Развязка наступила 22 июня 1940 года, когда в Компьенском лесу, в том же самом железнодорожном вагоне, где в 1918-м было подписано позорное для Германии перемирие, вновь встретились французская и немецкая делегации. Только теперь капитулировала Франция. Ей предстояло разоружиться, север и запад страны подлежали германской оккупации. На юге Франции было создано марионеточное правительство маршала Анри Филиппа Петена. До нападения Германии на СССР оставался ровно год.

Против Дании и Норвегии 

Дания и Норвегия с самого начала рассматривались германским командованием как стратегически важные плацдармы в условиях войны с Великобританией, а в перспективе и с СССР. Кроме того, через норвежский порт Нарвик из Швеции транспортировалась необходимая для экономики Третьего рейха руда. Разумеется, Норвегия представляла большой интерес и для британцев. В Лондоне думали о том, как обеспечить контроль над этой скандинавской страной. 6 апреля 1940 года британцы планировали начать минирование норвежских территориальных вод у Нарвика, однако из-за непогоды сроки пришлось перенести.

Это позволило немцам опередить англичан и осуществить захват Дании и Норвегии. На основе директивы Адольфа Гитлера от 1 марта 1940 года был разработан план операции «Везерюбунг» («Учения на Везере»). Без объявления войны 9 апреля немецкие военные корабли высадили десант сразу в нескольких норвежских и датских портах. Одновременно через сухопутную границу в Данию вошли моторизованные части вермахта. В тот же день, потеряв убитыми двух солдат, вооруженные силы Германии оккупировали эту страну.

Власти Норвегии, в отличие от датского правительства, отклонили ультиматум гитлеровцев. И хотя в целом норвежское сопротивление было организовано плохо, имели место локальные успехи. Одного из них удалось достичь береговым батареям Осло-фьорда, метким огнем потопившим тяжелый крейсер «Блюхер». Однако это не помешало немецким десантникам в тот же день войти в столицу. Уже 9 апреля 1940 года лидер норвежских фашистов Видкун Квислинг выступил по радио, объявив себя премьер-министром страны. Благодаря помощи союзников практически оккупированная гитлеровцами Норвегия не сдавалась, но в начале июня британские и французские войска вынуждены были покинуть ее порты в связи с тяжелым положением во Франции. Вслед за ними король Хокон VII и его правительство эмигрировали в Лондон. Захватив Норвегию, Германия получила стратегически важный плацдарм на севере Европы, гарантировала себе поставки шведской руды и обеспечила своей авиации возможность совершать бомбардировки на севере Великобритании.

Героика бегства 

Для британцев эвакуация из Дюнкерка стала самым важным событием не только 1940 года, но и всей Второй мировой. Отступление после жестоких поражений в восприятии современных англичан превратилось в героическую эпопею  

Тогда, в 1940 году, трагедия Дюнкерка воспринималась как знак беды, как предвестие национальной катастрофы. Британцы, которым несколько веков не приходилось вести оборонительные войны на собственном острове, ощутили себя уязвимыми перед завоевателем: многим казалось, что оккупация старой доброй Англии неминуема. Пропаганда старалась представить отступление почетным. Из поражения извлекли уроки, оно заставило армию и экономику мобилизоваться. Но только с годами, когда опасность германского вторжения окончательно миновала, Дюнкерк стали трактовать чуть ли не как победу. В XXI веке англичане убеждены, что именно «чудо Дюнкерка» не позволило Гитлеру реализовать свои планы в Европе.

Разобраться в этом феномене помогает фильм английского режиссера Кристофера Нолана «Дюнкерк». Этот блокбастер 2017 года снискал огромный успех и у публики, и у критики во многом потому, что его авторам удалось перенести на экран массовые представления британцев о событиях Второй мировой войны, да и вообще «о доблестях, о подвигах, о славе». Он с точностью воспроизвел сложившиеся стереотипы. Фильм получился эффектный – с натуралистичными сценами бомбежек, с героями, которым сочувствуешь. Солидный бюджет, восемь номинаций на «Оскара», громкий прокат по всему миру…

Британский миф о войне 

Сам факт появления блокбастера о героях Дюнкерка – лучшее свидетельство того, что именно этот эпизод Второй мировой войны стал ключевым для современного британского мифа об истории ХХ века. По таким фильмам Европа и судит о своем прошлом.

Для нынешнего кинозрителя первая ассоциация с понятием «война» – компьютерная игра. И «Дюнкерк» напоминает классическую «стрелялку», в которой зритель путешествует по лабиринтам войны, мысленно преодолевая препятствия.

XXI век изменил систему ценностей европейцев, изменил отношение к подвигу и героизму. Вместо эпохи 300 спартанцев, которые ценой гибели остановили наступление завоевателей, настало время 300 тыс. спасшихся солдат и офицеров Дюнкерка – англичан, французов, бельгийцев. Они не стояли насмерть. Они просто эвакуировались – и это трактуется как подвиг. Конечно, это была не увеселительная морская прогулка, а опасный рейс под налетами люфтваффе. Но почему именно беглецы из Дюнкерка так важны для современных британцев, ведь в истории Англии было немало «нормальных героев», которые не шли «в обход» опасности?

Ключевое содержание дюнкеркской героики в глазах нынешних европейцев – желание скрыться от противоестественных ужасов войны, от немецких бомбежек и танковых ударов. Оказывается, главный подвиг солдата – спастись. Любой ценой. Бессилие перед жестоким врагом и ожидание чудесного спасения, как в фантастической киноленте, – это тоже часть современного западного восприятия большой войны.

Какие ценности защищают герои «Дюнкерка»? Подчеркивается, что они принадлежат к европейской общности. А кто им противостоит? Некая инфернальная сила, бессмысленная и беспощадная, все сметающая на своем пути. Наваждение, кошмарный сон. Благо компьютерная графика позволяет воссоздать на экране самые душераздирающие картины. Из соображений политкорректности в фильме не упоминается национальная принадлежность врагов. «Немцы», «гитлеровцы» – эти понятия остаются за скобками. Они присутствуют как анонимные стихийные «силы зла».

Они не стреляют 

В фильме есть серьезные отступления от исторической правды. Мы не видим ни французских, ни британских солдат в бою. Они не стреляют. Складывается впечатление, что прижатые к Па-де-Кале войска только грустили и паниковали, пока в прибрежных дюнах стояли под огнем врага в длинных очередях, дожидаясь прибытия предназначенных для них спасательных средств.

На самом деле Дюнкерк сражался, держал оборону, но это не вписывается в современную концепцию подвига. Сказался то ли пацифизм, то ли неприятие контактных сражений. В XXI веке Европа привыкла воевать у компьютера, с неизменным утренним кофе. Это война, в которой главным фактором стало техническое превосходство и можно бомбить противника, оставаясь неуязвимым. Почти 80 лет назад все было иначе. Но авторы фильма смотрят на прошлое из сегодняшнего дня – и быт тогдашних артиллеристов и пехотинцев показался им слишком неприглядным, чтобы рисовать его без купюр. Какие уж тут атаки, когда главное – эвакуироваться, перенестись на землю обетованную, подальше от взрывов…

В фильме напрочь улетучился дух воинской дисциплины. Герои «Дюнкерка» – офицеры и солдаты – больше похожи на дезертиров. Огромное скопление бессильных молодых людей в военной форме – зрелище печальное. Идея самопожертвования ради победы почти отсутствует. Разве что сэр Уинстон Черчилль осторожно намекает, что одними эвакуациями войны не выигрываются. Но кульминация фильма – это спасение, бегство в зону комфорта. И спасшихся солдат в Британии чествуют как героев. Их – никого не победивших, но уцелевших. Они оставили немцам артиллерию, технику, танки – львиную долю всего арсенала армии. Весь пляж был завален брошенными винтовками, мотоциклами, автомобилями… Наверное, сожалеть о потерянной технике – дурной тон, человеческая жизнь важнее «железок». Но сколько жизней может спасти танковая бригада? Таких вопросов современный западный обыватель, видимо, сознательно избегает.

Два взгляда на войну 

Приоритет человеческой жизни – это красиво и благородно. Но во все времена главными героями войн были павшие «за други своя». У сегодняшнего британского массового зрителя даже не возникает сомнения: почему они не приняли бой? За их спиной оставалась Британия, положение вовсе не было безнадежным, гитлеровцы просто теснили их. Огромная боеспособная группировка чуть ли не в буквальном смысле ждала у моря погоды. Штатские британцы в те дни действительно проявили патриотизм и сплоченность. С помощью яхт и небольших катеров через пролив Па-де-Кале переправили более 300 тыс. человек. Вообще-то армия должна защищать свой народ, а здесь получилось наоборот: обыватели, рыбаки, мелкие частники спасали армию.

Смогли бы герои Дюнкерка сломить силу Третьего рейха? Ответить на этот вопрос можно, только сравнивая британское и советское отношение к той войне. Нам трудно представить себе подвиг без победы, без самопожертвования, когда, по словам из песни, «мы за ценой не постоим». Герой – тот, кто поднял в атаку дрогнувших товарищей, кто закрыл своим телом огневую точку врага, кто стоял насмерть. Таковы особенности исторической памяти.

А фильм «Дюнкерк» – это красноречивый рассказ не столько о событиях 1940 года, сколько – и прежде всего – о современных европейцах с их ценностями и страхами. Для них война лишь череда страданий, которые хочется как можно быстрее прервать, поберечь психику. Для показанных на экране англичан и французов главное – переждать стихийное бедствие, перегруппироваться, сохранить силы и выжить. Роль победителей они в конечном итоге сами уступили Красной армии, предпочитая ретироваться с поля боя.

                                                                                                                                                   Арсений Замостьянов

(Фото: LEGION-MEDIA)

Фюрер и дуче

августа 31, 2019

Что общего и в чем различия между нацизмом и итальянским фашизмом, Гитлером и Муссолини? Об этом в интервью журналу «Историк» рассуждает и. о. декана исторического факультета МГУ, доктор исторических наук, профессор, академик РАО Лев Белоусов

Сейчас об этом не очень принято говорить из соображений политкорректности, однако факт остается фактом: в предвоенной Европе фашистская идеология вполне укладывалась в общепризнанные на тот момент правила политического поведения. Радикальный национализм, приправленный элементами социального популизма, в этот период стал весьма популярен в самых разных уголках Старого Света – от Пиренеев до Прибалтики, от Скандинавии до Апеннинского полуострова. Фашистские идеи находили поддержку у значительного числа европейских политиков и обывателей; в ряде стран – не только в Германии и Италии – у власти находились режимы, исповедовавшие фашистскую идеологию или открыто ей симпатизировавшие. И все-таки германская разновидность фашизма – нацизм – выделялась даже на этом мрачном фоне…

Фашизм или нацизм? 

– В Советском Союзе гитлеровцев традиционно именовали «фашистами», «немецко-фашистскими захватчиками». Насколько это точное название? Чем фашизм отличается от нацизма? И насколько принципиальна разница? 

– Эта традиция появилась еще до Великой Отечественной войны – называть гитлеровцев «фашистами». На самом деле между фашизмом и нацизмом есть существенная разница. И Бенито Муссолини, дуче фашизма, очень ревностно относился к этим нюансам. В межвоенный период даже был создан своего рода «фашистский интернационал», и в его рамках шла борьба между нацистами и итальянскими фашистами за доминирование…

– О каких нюансах идет речь? 

– Прежде всего у Муссолини вы вплоть до второй половины 1930-х годов не найдете антисемитизма или расизма. Наиболее показательны в этом отношении его беседы с немецким писателем Эмилем Людвигом, опубликованные в 1932 году. Например, в ответ на вопрос Людвига об отношении к евреям дуче сказал: «Евреи? А что евреи? Это хорошие граждане Италии, достойные, которые вносят свой вклад в общее дело. У меня к евреям никакого специального отношения нет». И это было действительно так, пока он не связал себя намертво с гитлеризмом, то есть с нацизмом.

Нацизм – это бурлящий котел «идей», которые были в голове у Адольфа Гитлера. Это и расизм, и антисемитизм, и пангерманский национализм, и социал-дарвинизм, и фашизм, который, как полагал фюрер Третьего рейха, дает возможность реализовать программные цели через прямое действие. Впрочем, в одном из писем перед вторжением в СССР Гитлер заверил дуче: «Я помню, что без черной рубашки никогда не было бы коричневой». Иными словами, он признавал приоритет Муссолини как прародителя движения. Однако, с точки зрения фюрера, нацизм в силу особенностей немецкого менталитета, в силу специфики геополитического положения Германии, в силу целого ряда культурологических, исторических и прочих причин пошел дальше. В реальности между фашизмом и нацизмом была существенная идеологическая разница, которая в дальнейшем трансформировалась в практические злодеяния.

– В Италии не было преследования еврейских семей в отличие от Германии? 

– Не было – вплоть до 1938 года, когда появился «Расовый манифест». Но даже он не предполагал создания концлагерей и уничтожения еврейской нации. Евреям запрещалось занимать командные должности в армии, преподавать в школах и высших учебных заведениях, для еврейских детей создавались отдельные классы, вводился ряд других ограничений. Конечно, евреи очень сильно ущемлялись в правах, но не более того. В Италии расовые законы были приняты под давлением Гитлера уже после того, как Муссолини годом ранее сделал свой выбор в пользу тесного союза с Германией. Тогда Берлин начал давить на Рим уже по полной. Однако, несмотря на это, итальянское общество расовые законы отторгало.

Давление не означало, что итальянский фашизм стал нацизмом. Реально итальянские евреи пострадали, когда Северную и Центральную Италию в 1943 году оккупировали немцы. После этого евреев стали по-настоящему преследовать, отправлять в лагеря, уничтожать. Но речь идет уже о политике, которую осуществляли оккупационные войска. Это делали в основном немцы, хотя привлекались и итальянские карательные части…

– Как вы считаете, вот эта человеконенавистническая идеология изначально зашита в режимы фашистского толка? 

– В нацистский – безусловно. Потому что ставилась задача физического уничтожения многомиллионной массы людей. И ведь не только евреев. Гитлеровцы выделяли так называемые «неполноценные расы» – это цыгане, поляки, белорусы, другие славяне… Они подлежали уничтожению…

– …чтобы освободить «жизненное пространство» для «высшей расы»? 

– Правильно, но это уже следующая идея нацистов, как бы вытекавшая из предыдущей. Все-таки она вторична: вот подумайте, какое пространство освобождалось, когда уничтожали цыган? Никакого пространства за ними не было, никакого прагматического расчета за этими зверствами не стояло, цыган просто считали неполноценной расой и поэтому уничтожали. Так что, конечно, это человеконенавистническая идеология.

У Муссолини было по-другому: он говорил о том, что Италия якобы несет прогресс народам, что у нее якобы цивилизаторская миссия. Под этим лозунгом Италия завоевывала Эфиопию, Ливию и т. д. Итальянские фашисты не собирались уничтожать коренные народы, что, впрочем, никоим образом не оправдывает их агрессивную, захватническую политику.

– У них была идея воссоздать некий Pax Romana? 

– Совершенно верно, фактически Pax Romana – «римский мир», как во времена Древнего Рима. Итальянские фашисты многое заимствовали из этой эпохи, включая внешнюю атрибутику. Так что они изначально хотели геополитического реванша, жаждали воссоздать былую славу Рима, но при этом не ставили задачи уничтожения той или иной нации или расы. Гитлеровцы же такую задачу ставили изначально, с момента появления «Майн кампф».

Конкурирующие проекты 

– В какой мере европейский фашизм стал ответом на победивший в России «советский проект»? 

– Такая трактовка вопроса мне представляется правильной. Во-первых, фашизм в условиях революционного подъема рассматривал коммунизм как реального оппонента, поскольку массовая социальная база у них была примерно одна и та же (хотя коммунисты поначалу делали ставку лишь на рабочий класс, а потом уже на крестьянство, а фашисты пытались одновременно задействовать эти слои населения, в том числе средние слои города и деревни). Во-вторых, носители фашистской идеологии видели в коммунистах реальных бойцов. Они понимали, что коммунисты, так же как и они сами, стремятся захватить власть, опираются на массы и при этом прямо противоположны фашизму по идеологическим целям и задачам. То есть это были прямые враги. И в случае с Гитлером, и в случае с Муссолини – и у того и у другого – антикоммунистический лозунг был очень силен.

– Идеологическая противоположность – это плюс ко всему еще национализм против интернационализма. 

– Вы правы. С одной стороны – сугубо ультранационалистическая идеология, которая ставит во главу угла интересы нации и старается микшировать какие-либо классовые различия и противоречия. А с другой – идеология пролетарского интернационализма, которая делает ставку на классовую борьбу.

– То есть это были два конкурирующих проекта? 

– Два несовместимых друг с другом проекта. И для итальянских фашистов, и для нацистов коммунизм был врагом, с которым нужно воевать до полной победы.

Вообще это феномен XX века. Ведь что такое ХХ век? Это век масс. Впервые массы стали реальным субъектом истории, за который развернулась борьба. Во-первых, мы видим, что массы получили право голосовать на демократических выборах, то есть оказалось, что эти голоса что-то значат и за них надо бороться. А во-вторых, массы заявили о том, что если у них ничего нет, то они способны сами взять в руки оружие, чтобы скинуть правящие классы, как это произошло в 1917 году в России.

А значит, за эти массы, за их поддержку теперь нужно бороться. Как бороться? Прежде всего путем популистской демагогии, через создание сети организаций и включение масс в орбиту своего влияния. Как это можно сделать? Показав людям некий свет в конце туннеля: в одном случае это величие нации, в другом – мировой коммунизм. Борьба за массы, за этот новый субъект исторического развития и определила смертельное противостояние фашизма и коммунизма.

Европейский мейнстрим 

– Можно ли считать не гитлеровский вариант фашизма одним из мейнстримов Европы, который с точки зрения политической культуры того времени в принципе укладывался в существующие правила поведения? 

– Думаю, да. Возьмите, например, Португалию и Испанию. Там фашистские режимы довольно долго держались у власти – и режим Антониу ди Салазара, и режим Франсиско Франко. То же самое можно сказать и про Италию.

Сошлюсь на мнение подавляющего большинства моих коллег из Италии, с которыми общаюсь. Они все практически в один голос говорят, что если бы Муссолини остался в стороне от Германии, если бы он не примкнул в 1937-м к Гитлеру, то его режим продержался бы еще долгие годы.

В Италии до сих пор приходится слышать, что при Муссолини можно было жить нормально: он строил дороги, выращивал хлеб, осушал болота, строил верфи и заводы. Словом, он модернизировал страну. Ведь Италия, хотим мы в это верить или нет, в период фашизма трансформировалась из аграрно-индустриальной страны в индустриально-аграрную. Это было при Муссолини, и это ему и сегодня ставят в заслугу.

Конечно, режим был тоталитарный, то есть всепроникающий. Человек не мог свободно дышать, свободно говорить, свободы были задушены, оппозиция подавлена. Основными формами репрессий в отношении антифашистов стали тюремное заключение, высылка из страны и административный надзор. Но при этом в середине 1930-х годов существовал общественный консенсус, не было массовых репрессий. Мало кто знает: фашистский трибунал в Италии за весь период своего существования – почти за 20 лет – всего девять человек осудил на смертную казнь.

Подавляющее большинство поддерживало режим Муссолини или, по крайней мере, не выступало против. Люди приспособились к новой форме существования. Она их устраивала, потому что пока не «трогала за живое» и они видели прогресс, по пути которого шла страна, превращаясь в индустриально-аграрную. И если бы, как полагают многие мои коллеги, Муссолини не связался с Гитлером, не ошибся в этом «вальсе» с великими державами, если бы он остановился на уровне неучастия в военном конфликте, судьба итальянского фашизма могла бы быть иной.

Другое дело, был ли у него шанс поступить иначе? Уверен, что начиная с 1937 года такого шанса уже не было. С этого момента он уже не мог свернуть с рельсов, которые вели его к войне.

Дуче был ослеплен мощью Германии! Многие его приближенные писали о том, что он с каждым годом становился все более оторванным от реальности. Начальник Генштаба маршал Пьетро Бадольо говорил ему: надо держаться в стороне. Но у Муссолини была идея «параллельной войны»: Гитлер забирает Центральную и Западную Европу, а на юге Европы делает то же самое Муссолини – имелись в виду Средиземноморье и Адриатика. Ему мало было Эфиопии. Имперские амбиции толкали дуче дальше. Он хотел отхватить свой кусок пирога. Националистическая идеология и желание постоянно подтверждать собственное величие и величие нации ставили его на путь территориальных захватов, что в конечном счете и привело Италию к национальной катастрофе…

– Мог ли он, «вальсируя», примкнуть и к другой стороне? 

– Поначалу шанс, наверное, был. В Европе к Муссолини на заре его политической карьеры относились неплохо. Уинстон Черчилль даже называл его «гением латинской расы». С ним разговаривали, его принимали. Он делал попытки договориться и с Францией, и с Великобританией. Дуче понимал, что у Германии нет таких рычагов влияния в Средиземноморье, как у Франции и Англии, и что с ними нужно пытаться договориться. Но, согласно его представлениям, идущим еще от националистов предыдущей поры, Средиземное море – это якобы «итальянское озеро». Отсюда – захват Эфиопии и движение дальше, в Северную Африку.

Да, после захвата Эфиопии к Италии применили санкции. И что? Практически никаких существенных последствий эти санкции Лиги Наций не имели. Снизились поставки в Италию промышленного сырья, горюче-смазочных материалов, из-за этого сократилось производство. Конечно, это ударило по экономике. Но не до такой степени, чтобы в корне подорвать ее или сильно повлиять на жизнь страны.

До 1937 года дуче лавировал. У него были опасения по поводу перспектив союза с Гитлером – это прослеживается и в документах, и в разговорах фашистских иерархов. Однако потом он не раз говорил, что теперь выбора уже никакого нет, потому что, по его словам, «если я сейчас не буду с Германией, то Германия нас сметет».

– Это была реалистическая оценка угрозы? 

– Вполне вероятно. Вспомним, как только Муссолини был свергнут в 1943 году, немцы тут же оккупировали Италию. Она была не самой мощной, но довольно сильной в военном отношении державой. Ее флот уступал флотам Великобритании и Франции, но все равно имел большое значение, как и многочисленная, хотя и не самая боеспособная армия.

«Решающий вес» 

– Но испанский диктатор Франко удержался от вступления в войну и в итоге досидел у власти до 1975 года, до самой смерти…

– Все-таки не будем забывать о территориальной близости Италии к Германии. Испания была далеко, а Италия – у Гитлера под боком…

Понимаете, Италия никогда не была в числе великих держав, поэтому в ее внешней политике с момента объединения (то есть примерно со второй половины XIX века) доминировал принцип, который сами итальянцы называли peso determinante – «решающий вес».

– Что это значит? 

– Италия себя рассматривала как страну, которая живет среди более мощных государств, постоянно конкурирующих между собой. В этих условиях она предпочитала вступить в союз с какой-то или какими-то из них с тем, чтобы это стало «решающим весом», перевешивающим чашу. Результатом такой политики должна была стать ситуация, когда Италия оказывалась бы в конце концов в стане победителей.

Характер вступления Италии и в Первую, и во Вторую мировую войну был обусловлен именно этим. Ведь мы знаем, что Италия, будучи членом Тройственного союза, в итоге выступила на стороне Антанты. То же самое можно сказать и применительно ко Второй мировой. Ведь Муссолини далеко не сразу выбрал курс на союз с гитлеровской Германией. Дуче долго колебался и оценивал ситуацию в мире, и прежде всего в Европе, пытаясь определить будущего победителя.

Есть и другое определение политики лавирования между великими державами: иногда, как мы уже упоминали, такую политику называют «вальсирующей». Так вот, Италия пыталась вальсировать то с одним, то с другим партнером в надежде выйти – вместе со своим избранником или избранниками – победительницей.

– Часто можно столкнуться с мнением, что оба режима – фашистский в Италии и нацистский в Германии – были очень близки идеологически и по этой причине просто обречены на геополитический союз… 

– Это весьма устойчивое, но требующее уточнения суждение. Изначально Италия не была обречена на то, чтобы стать союзницей Германии. Действительно, после Первой мировой войны в итальянском обществе доминировало представление о том, что Италия обделена плодами победы. Это было представление основной массы населения. В этом смысле реваншизм стал благодатной почвой, на которой взросли семена национализма, обильно посеянные дуче, хотя не только им. Ведь к тому времени итальянский национализм уже имел глубокую историю и определенные представления о том, какой должна быть роль Италии в мире, оказались довольно широко распространены.

С одной стороны, национализм был идеологией части элиты, но с другой – в довольно примитивной форме он распространялся и среди обширных народных масс. Суть этих представлений сводилась к тому, что Италия в древности являлась в самом деле мощной державой. Достаточно посмотреть на карту, чтобы увидеть, какую территорию она занимала, когда Рим господствовал в мире. Отсюда – неизбежный вопрос: почему теперь она находится в таком плачевном положении? Широкие круги населения задавали себе этот вопрос. И дуче, как чрезвычайно талантливый журналист, был способен в простой, доступной, понятной каждому человеку форме сформулировать то, что сам человек переживал. Муссолини сумел сыграть на струнах национализма, апеллируя к национальной неудовлетворенности, к ущемленному чувству национального достоинства.

– Насколько он был искренен в этом? 

– Я не берусь судить, насколько он сам верил в то, что пропагандировал. На мой взгляд, Муссолини – человек, который в принципе не имел глубоких убеждений. Он всегда жонглировал идеями и мыслями так, как ему хотелось, как ему нравилось, всегда приспосабливал идеи к конкретной ситуации. Однако я считаю, что окончательный выбор в пользу союза с Германией Муссолини сделал только в 1937 году.

Во власти «сексуального дегенерата» 

– Почему именно в 1937-м и почему неправы те, кто уверен, что этому союзу не было альтернатив? 

– Причин несколько. Прежде всего нужно сказать, что в представлении дуче Гитлер долгие годы был малозаметным баварским шовинистом. Известно, что в 1920-х, после провала «Пивного путча», когда Гитлер писал свою книгу «Майн кампф», сидя в тюрьме, он отправлял письма Муссолини с просьбой прислать ему фото на память. И Муссолини каждый раз ему отказывал.

Отказывал, потому что он к тому времени был уже фактически во главе правительства, он – «светоч и гений» фашизма, дуче, вождь, человек, создавший новую социальную теорию и реализовывавший ее на практике. А тут какой-то малоизвестный баварский шовинист с сумасбродными идеями.

Муссолини относился к Гитлеру с презрением, но позже и с большой завистью. Когда они впервые встретились под Венецией в 1934 году, дуче в кругу своих соратников называл Гитлера сумасшедшим. Еще бы, тот два часа подряд пересказывал ему «Майн кампф»! Есть документальные подтверждения, что он называл его «сексуальным дегенератом» и «несостоявшимся живописцем». Это мы находим и в дневниках зятя Муссолини Галеаццо Чиано, который фиксировал свои разговоры с дуче, и в записях Кларетты Петаччи, любовницы Муссолини, – обоим мемуаристам не было необходимости что-либо извращать.

И вот при таком отношении к Гитлеру в какой-то момент оказалось, что этому человеку волею судьбы подчинена вся Германия – с ее экономической мощью, огромным военным потенциалом и немцами, которые дисциплинированны и могут хорошо сражаться. А у него – Муссолини – слаборазвитая Италия плюс под ружьем итальянцы, которых надо пинками гнать в бой, которые не хотят воевать и готовы только пить кофе и есть спагетти.

У дуче было глубочайшее презрение к народу, который не желает воевать за великие цели, и одновременно чувство глубокой исторической несправедливости. Именно несправедливости, потому что этому «дегенерату» Гитлеру дано все, а ему – Муссолини, подлинному «пророку фашистской религии», – уготована такая неподходящая страна.

– Что произошло в 1937 году? 

– Муссолини поехал в Германию по приглашению Гитлера, и фюрер устроил ему фантастический прием. На стадионе, несмотря на дождь, для встречи дуче собралась миллионная толпа. Два поезда, на которых Гитлер и Муссолини ехали из Мюнхена, двигались параллельно друг другу, и вдоль всего полотна стояли эсэсовцы.

Дуче показали цейхгаузы, оружейные заводы, немецкие корабли, танки и самолеты – он имел возможность убедиться в германской мощи. И, как писали люди из его ближайшего окружения, Муссолини был до предела ажиотирован. Он решил, что Германия – это сила, которая победит. Именно тогда, по моему представлению, им был сделан окончательный выбор в пользу союза с Гитлером. Таким образом, «вальсирование», традиционно присущее итальянской внешней политике, в этот момент привело Италию в объятия нацистской Германии…

Вспомните историю, когда в 1934 году Гитлер попытался захватить Австрию. Что сделал дуче? Он подтянул две дивизии к перевалу Бреннер и тем самым, по сути дела, встал на страже независимости Австрии. Тогда Гитлер вынужден был отступить. Правда, это был Гитлер образца 1934 года – всего лишь год прошел с момента его прихода к власти. Спустя четыре года, в 1938-м, он добился своего, осуществив аншлюс Австрии. Но когда это произошло, Муссолини был крайне унижен и несколько дней вообще не появлялся на публике, отсиживался у себя в имении…

– В сентябре 1938 года Гитлер позвал его в Мюнхен уже как полноценного игрока? 

– Его позвали только потому, что Гитлер уже знал, что победил. Однако ему нужен был союзник для «красивой» дипломатической развязки. И дуче был безумно рад этому, поскольку ему вдруг выпала честь стать медиатором такого крупного международного события.

Меж тем гитлеровские генералы отговаривали своего фюрера от затеи по захвату Судетской области. Они считали, что, если будет задействован механизм коллективной обороны (то есть если как минимум Чехословакия и Франция объединят усилия), Германия не сможет победить в войне. Но Гитлер действовал авантюрно. Он понимал, что люди, стоявшие в тот момент во главе западных демократий, просто не способны оказать ему действенное сопротивление.

И хотя впоследствии и французы, и англичане трактовали Мюнхенский сговор как победу, как спасение мира, это был прямой путь к войне. Потому что легкая победа разжигала аппетит Гитлера, а каждый день отсрочки давал Германии возможность наращивать свою мощь. Присоединяя Судетскую область, Гитлер получал не только территорию, но и материальные ресурсы: топливо, полезные ископаемые, промышленные предприятия…

Это было продолжение четкой линии, которую выстраивал фюрер, – курса на объединение германской нации, изначально провозглашенного им в «Майн кампф». Ведь там у него были две ключевые идеи: объединить всех немцев в новом рейхе и уничтожить евреев. Ничего другого вы в «Майн кампф» не найдете – только величие некой нордической расы и тотальное уничтожение мирового еврейства.

Что почитать? 

Галкин А.А. Германский фашизм. М., 1989

Белоусов Л.С. Муссолини: диктатура и демагогия. М., 2016

(Фото: LEGION-MEDIA, WIKIPEDIA.ORG)

 

Натиск на восток

августа 31, 2019

В чем была логика германской экспансии и какое место в планах Гитлера занимала Россия?

Вторая мировая война началась с нападения Германии на Польшу. Однако ее захват являлся лишь частью грандиозного плана экспансии, выработанного Адольфом Гитлером. Фюреру Третьего рейха нужны были огромные пространства на востоке Европы, которые существенно превосходили бы по размерам польские территории, занятые осенью 1939 года. Без них, как полагал Гитлер, «тысячелетний рейх» был обречен. Впрочем, с его точки зрения, завоевание «жизненного пространства» представлялось задачей среднесрочного планирования, а долгосрочными были установление мирового господства и глобальная гегемония. Все это делало неизбежной войну Германии с Советским Союзом.

Геополитические тупики 

Начиная с 1871 года, когда на карте Европы появилась объединенная Германская империя, срединное положение страны в системе европейских держав стало предметом размышлений немецких идеологов и геополитиков. Германия уязвима с двух сторон, при этом у нее нет ресурсов для расширения своих владений на континенте – вот главный лейтмотив их размышлений. Эту ситуацию, как они утверждали, нужно было как можно быстрее менять. В известном смысле Первая мировая война была воспринята политическими кругами Германской империи собственно как шанс ее исправить. Однако этим надеждам не суждено было сбыться: после четырех лет войны – 11 ноября 1918 года – Германии, охваченной революцией, пришлось капитулировать.

Условия капитуляции оказались крайне тяжелыми. Большинство немцев считали их просто унизительными. Ведь в ходе Первой мировой войны, с их точки зрения, они явно превосходили своих противников, все время сражались на чужой территории, вывели из войны такую мощную империю, как Российская, но в итоге все-таки были вынуждены пойти на перемирие. При этом политические круги Германии рассчитывали на то, что страны Антанты по достоинству оценят их шаг. Однако этого не произошло. Немцы были уверены, что их обманули, как обманывают незадачливого покупателя в базарный день. Почти ничего из того, о чем шла речь в «14 пунктах» президента США Вудро Вильсона, не было выполнено. А ведь именно на этих условиях Германия пошла на подписание перемирия в Компьенском лесу! Если бы не эти условия, как потом говорили многие немецкие политики и военачальники, она могла бы воевать и дальше – и год, и два…

Самое неприятное для немцев заключалось в том, что в Версальский договор был включен параграф о вине за войну (Kriegsschuldparagraph). В соответствии с ним Германия признавалась агрессором, против которого страны Антанты вели справедливую войну. Хотя на самом деле – и это понимали все – Первая мировая не была справедливой ни со стороны Антанты, ни со стороны держав Центра (Тройственного союза).

Еще одну неприятность немцам доставил декларированный Вильсоном принцип права наций на самоопределение. Конечно, сам по себе этот принцип безупречен, но в Версале его применили выборочно. На побежденных он не распространялся: немцам, проживавшим теперь за пределами Германии, было отказано в праве на национальное самоопределение, которое получили другие (чехи, поляки, румыны). Немцы оказались меньшинствами в рамках вновь созданных национальных государств. Между тем Германия потеряла примерно 13% своей территории (70 тыс. кв. км), что, по мнению подавляющего большинства побежденной стороны, тоже в корне противоречило условиям заключенного в ноябре 1918 года перемирия. Наконец, точно так же, вопреки декларированному принципу права на национальное самоопределение, 6 млн австрийцев, которые выступали за аншлюс с Германией (то есть, в их терминологии, «за воссоединение с собратьями»), было в этом отказано.

Гитлер весьма эффективно и умело эксплуатировал стремление «униженных и оскорбленных» немцев к преодолению чувства национальной ущербности и позора, царившее в широких общественных кругах после Первой мировой войны. Впрочем, заработав на теме ревизии Версальских договоренностей громадный политический капитал, он сам, судя по всему, ревизионистом в чистом виде все-таки не был. Лозунг пересмотра условий Версальского мира являлся для него только предлогом для реализации гораздо более масштабных планов. И все они были связаны с активной экспансией, или так называемым завоеванием «жизненного пространства».

Система взглядов лидера нацистов на проблему «жизненного пространства» представляла собой причудливый конгломерат различных научных теорий, псевдонаучных представлений, расовых предрассудков, концепций современной ему политэкономии, геополитики, теории империализма. Для того чтобы сделать немецкую нацию «здоровой», то есть пригодной для успешной борьбы за выживание, Гитлер хотел превратить немцев в народ крестьян и воинов, а для этого нужно было обеспечить их всех (в том числе и прозябающих в сутолоке больших городов рабочих) землей. Разумеется, немецкой земли для реализации этих целей было недостаточно (даже если учесть еще не подвергшиеся внутренней колонизации земли Восточной Пруссии), что и побуждало нацистов к экспансии. Направление же экспансии оказалось и очевидным, и традиционным: Drang nach Osten!

«Свобода рук на востоке» 

Еще в 1920-е годы Гитлер неоднократно писал о том, что Германия либо станет мировой империей, либо вообще прекратит существование. Превратить Германию, занимавшую весьма уязвимое в геополитическом плане срединное положение, в мировую империю – для Гитлера это была весьма амбициозная цель, реализация которой, как он понимал, потребует отказа от каких-либо принципов и прежних норм внешней политики. И он готов был на это пойти, полагая, что иного выбора у Германии просто нет.

Гитлер был убежден, что при сохранении существующих темпов роста населения рано или поздно наступит момент, когда наличная немецкая территория будет не в состоянии это население прокормить. Он предостерегал: «Германия имеет ежегодный прирост населения в 900 тыс., и задача пропитания этой массы людей становится из года в год все сложней и когда-то станет вовсе неразрешимой, настанет голод».

Выход из ситуации лидер нацистов видел не в ограничении рождаемости (поскольку этот путь отнимает у народа будущее), не во внутренней колонизации (поскольку этот путь чреват распространением пацифизма), не в активной торговой и промышленной экспансии (другие европейские страны окажутся слишком опасными конкурентами для Германии), а в более «здоровом», как он писал, пути. Речь шла о территориальных захватах. Иными словами, по убеждению Гитлера, будущее Германии можно гарантировать, лишь обеспечив стране военными средствами «жизненное пространство». Это, как он полагал, позволило бы расселить «излишки» населения и достичь желанной хозяйственной автаркии. При этом «жизненное пространство» можно было завоевать только на востоке: и без того перенаселенный запад Европы для этих целей не подходил.

Красноречия фюреру было не занимать: «Однажды почва истощится и откажется работать, как тело после того, как проходит эффект допинга. И что тогда? Я не могу допустить, чтобы мой народ страдал от голода. Не лучше ли мне оставить два миллиона на поле боя, чем потерять еще больше от голода? Мы знаем, что это такое – умирать с голоду. У меня нет романтических целей. У меня нет желания господствовать. Прежде всего я ничего не хочу от запада – ни сегодня, ни завтра. Я ничего не хочу от регионов мира с высокой плотностью населения. Там мне ничего не надо, совсем ничего, раз и навсегда. Все идеи, которые мне приписывают по этой части, – выдумка. Но мне нужна свобода рук на востоке».

Под «востоком» Гитлер подразумевал в первую очередь Россию. Об этом свидетельствуют в том числе его часто цитируемые слова из «Майн кампф»: «Если мы говорим о жизненном пространстве, то прежде всего имеем в виду территории в России и в подчиненных ей государствах». В этой новой ситуации, в отличие от прежней колонизации немцами востока, он не думал о культуртрегерстве и мирном сосуществовании со славянами. Гитлеровская расово-биологическая концепция исходила из необходимости порабощения и даже уничтожения славянских народов Восточной Европы – поляков, украинцев, белорусов, русских…

Традиция русофобии 

Нельзя не заметить, что на фюрера Третьего рейха и его отношение к России огромное влияние оказала немецкая консервативно-националистическая традиция. В годы Первой мировой войны (когда молодой Адольф Гитлер как губка впитывал основы националистических убеждений) основными выразителями антирусских настроений в Германии стали три прибалтийских немца: Теодор Шиман, Пауль Рорбах и Иоганн Галлер. Первый и последний были известными историками, а Рорбах – публицистом.

Многочисленные труды упомянутой троицы, хотя они не были прямо связаны с нацистами и даже преимущественно критически к ним относились, повлияли на целые поколения немецких теоретиков и практиков национализма. Колония прибалтийских немцев, несмотря на свою относительную малочисленность, вообще оказала огромное интеллектуальное воздействие на немцев в рейхе во многих отношениях, и особенно в геополитическом…

Еще до Первой мировой войны прибалтийские немцы – с их культом эффективности, целесообразности, рациональности, производительности – с большой долей неодобрения и скептицизма наблюдали за тем, как устроено хозяйство в России. Правда, они объясняли его плачевное, на их взгляд, состояние не расовой неполноценностью русских, как это потом делали нацисты, а культурными и этическими различиями между нациями. Недаром реакция русских на подобное отношение к себе была соответствующей: немцев недолюбливали, считая чересчур рассудочными и прижимистыми.

Рациональный немецкий подход требовал рациональных же способов решения проблем российской действительности. С неэффективностью русской администрации и населения предлагалось бороться радикальными методами. Так, Рорбах, самый известный и читаемый теоретик геополитики того времени, отстаивал идею расчленения Российской империи на «естественные», по его выражению, составляющие: Финляндию, Польшу, Бессарабию, Украину, Кавказ, Туркестан и собственно Россию. Он писал, что империю можно разделить на части подобно апельсину – без разреза и ран, опять-таки «естественным» образом.

Профессор Шиман, научные труды которого были посвящены в основном русской истории первой половины XIX века, считал Российскую империю искусственным образованием, ибо она, с его точки зрения, представляла собой конгломерат несовместимых друг с другом народов и рас. Ничуть не меньшей русофобией дышали многочисленные публикации Галлера, который на новой основе пытался реставрировать старый лозунг крестоносцев – Drang nach Osten, объясняя его актуальность тем, что Россия все равно находится вне семьи европейских народов.

Эти суждения прибалтийско-немецких «остфоршеров» и оказывали прямое влияние на Гитлера в его стремлении и решении найти выход из геополитического тупика, в который попала Германия.

Цель – Россия 

Уже 3 февраля 1933 года – четыре дня спустя после назначения Гитлера рейхсканцлером Германии – на секретном совещании он заявил военному руководству (которое в тот момент относилось к лидеру нацистов весьма прохладно), что в будущем не отступит от принципов, изложенных в «Майн кампф», и по-прежнему считает, что «жизненное пространство» для немецкого народа находится на востоке. На другом секретном заседании, состоявшемся 5 ноября 1935 года, рейхсканцлер даже уточнил срок начала этой экспансии – 1943–1945 годы.

В августе 1936-го в «Памятной записке» к четырехлетнему плану Гитлер ставил задачу через четыре года быть готовым к войне на востоке. Такая война, по его мнению, должна была обеспечить сырьевую и продовольственную базу для немецкого народа. В ноябре 1937 года, поскольку автаркия в Германии могла быть реализована только в отдельных отраслях, фюрер на очередном совещании сделал вывод: «Единственный и, вероятно, кажущийся несбыточным способ устранить наши трудности лежит в завоевании более обширного жизненного пространства, то есть в том, что во все времена было причиной основания государств и народных движений».

9 января 1941 года Гитлер говорил: «Русская территория таит в себе неизмеримые богатства. Германия должна установить над ней экономическое и политическое господство, но не присоединять ее к себе. Тем самым создадутся все возможности для будущей борьбы с континентом, и тогда уж Германию разгромить не удастся никому».

В октябре 1941 года, когда немецкие войска находились на подступах к Москве, фюрер заявил, что захваченное в Советском Союзе «жизненное пространство», судя по всему, обеспечит автаркию для Германии. «Где еще мы найдем область, имеющую железо столь высокого качества, как украинское? Где еще столько никеля, угля, марганца, молибдена? Это же те самые марганцевые рудники, из которых получает руду Америка. К тому же есть возможность разведения каучуконосных растений! Если их посевную площадь довести до 40 тыс. га, то мы покроем все наши потребности в резине», – не скрывал он своего восхищения.

А особенно «проникновенно» о советских богатствах Гитлер говорил на встрече с голландским нацистом Антоном Адрианом Муссертом: «В распоряжении востока, по-видимому, находятся гигантские запасы сырья, будь то в сельском хозяйстве или в отношении рудных залежей. Россия, безусловно, самая богатая страна на земле. Вспомним хотя бы о железорудных месторождениях Керчи, о запасах нефти, о редких металлах и так далее. Кроме того, в распоряжении России есть, вероятно, важнейшее сырье – человек».

Наконец, надо вспомнить его слова, произнесенные за полгода до начала Второй мировой войны, в феврале 1939-го. Выступая перед командующими вермахта, фюрер заявил: «Я намерен решить германский вопрос, то есть решить проблему германской территории. Имейте в виду, что, пока я жив, эта идея будет всецело владеть моим существом. И еще будьте уверены, что, как я полагаю, когда в какой-то момент понадобится сделать шаг вперед, то тогда я моментально начну действовать и при этом не побоюсь пойти на самую крайность, потому что убежден, что этот вопрос так или иначе должен быть решен»…

Таким образом, ясно, что именно имперские, а не идеологические задачи предопределили для Гитлера главное направление экспансии – Советский Союз. Следовательно, не «еврейско-большевистский» характер СССР являлся подлинной причиной принятия фюрером программной целевой установки на эту войну. Решение о начале экспансии было принято независимо от этого, хотя, конечно, Гитлеру удалось использовать антибольшевистскую пропаганду в качестве дополнительного обоснования завоевательных целей на востоке.

Планы Гитлера 

В Восточной Европе нацисты планировали сохранить протекторат Богемии и Моравии, а также полусамостоятельные Словакию и Хорватию. Польша была поделена на части: Мазовия и Познань включались в рейх, а территория образованного Генерал-губернаторства оказывалась зависимой от Берлина (ей было суждено стать резервуаром дешевой рабочей силы и местом «окончательного решения» еврейского вопроса).

В Советском Союзе предполагалось отбросить Красную армию за Урал. В Сибири Адольф Гитлер допускал существование остатков большевистского режима – в расчете на возникновение перманентных вооруженных стычек с вермахтом, который бы таким образом поддерживал свой боевой дух и имел возможность испытывать новые вооружения. Европейскую территорию СССР предварительно собирались поделить на четыре провинции – рейхскомиссариаты. Остланд – с центром в Риге – должен был охватывать прежние прибалтийские государства и Белоруссию (эту территорию хотели заселить немцами Поволжья, датчанами, норвежцами, англичанами). На Украину – будущую немецкую житницу со столицей в Ровно – планировалось в ближайшее время переселить 20 млн немцев. Кавказ – со столицей в Тбилиси – стал бы нефтяным придатком Третьего рейха. Наконец, самая крупная провинция – Московия – простиралась бы от Балтики до Уфы. Германскую Ривьеру рассчитывали устроить в Крыму, который получал название Готенланд («земля готов») и должен был принять немцев из Южного Тироля.

Что почитать?

Мазер В. Адольф Гитлер. Легенда, миф, реальность. Ростов-на-Дону, 1998

Пленков О.Ю. Государство и общество в Третьем рейхе. Проект национал-социализма. СПб., 2017

(Фото: LEGION-MEDIA, WIKIPEDIA.ORG)

 

Японский вызов

августа 31, 2019

Война на Дальнем Востоке началась задолго до 1 сентября 1939 года. Доктор исторических наук, профессор Анатолий Кошкин рассказал «Историку» о том, какие цели ставил перед собой Токио и как разворачивались события в Азии тогда, когда в Европе пушки еще молчали

Китайцы настаивают: вести отсчет событий Второй мировой надо с 7 июля 1937 года, когда Япония напала на Китай. Есть мнение, что война началась еще раньше – 18 сентября 1931 года, когда японцы вторглись в Маньчжурию. Впрочем, в самой Японии об этом не принято говорить. Удивительно, но факт: в научных трудах и школьных учебниках этой страны вообще не признается ее 14-летняя агрессия в Китае. Японцы лукаво и «скромно» называют это «китайским инцидентом». Между тем «инцидент», по подсчетам историков и демографов, унес жизни от 30 до 35 млн человек…

Амбиции Токио 

– Какую дату начала Второй мировой войны вы считаете правильной и почему? 

– 1 сентября 1939 года – англосаксонская датировка. Я с большим уважением отношусь к требованиям китайской стороны учитывать, что к этому моменту Китай потерял уже 20 млн своих граждан. Если согласиться с англосаксами, то куда отнести эти потери, в какую войну? Поэтому, на мой взгляд, дата 7 июля 1937 года должна быть как-то отражена в периодизации Второй мировой. Впрочем, в Китае есть сторонники точки зрения, что эта война и вовсе началась 18 сентября 1931 года – с неспровоцированной агрессии Японии в Маньчжурии. Захватив три северо-восточные китайские провинции, японцы стали использовать их в качестве плацдарма для наращивания вооруженных сил с целью последующей войны со всем Китаем и Советским Союзом.

Не берусь утверждать, что в ближайшее время будет пересмотрена дата начала Второй мировой, но, повторяю, мы должны поддержать китайских коллег и учитывать их позицию. Лично я считаю, что вести отсчет надо с 7 июля 1937 года, когда японцы начали заранее спланированную и полномасштабную войну с Китаем.

– Когда у японского руководства сложилась идея завоевания Азиатско-Тихоокеанского региона? 

– Идея создания великой восточноазиатской колониальной империи возникла в Японии в конце XIX века, накануне Японо-китайской войны 1894–1895 годов. Идеологи того времени объясняли взятый ими курс тем, что, встав на путь капитализма и империализма, Япония должна изгнать из Восточной Азии белых империалистов. Впоследствии захватническая политика проводилась Токио под лицемерным лозунгом освобождения Азии от белых колонизаторов. При этом никогда не говорилось, что на смену белым колонизаторам придет еще более жестокий японский колонизаторский режим. Победа, одержанная Японией в войне 1904–1905 годов с Россией (и я, и японские историки называем ее Японо-русской войной, а не Русско-японской, ведь первыми напали все-таки японцы!), укрепила веру завоевателей в свои силы. Они пришли к выводу, что их страна может принять участие в переделе мира.

– До каких пределов простирались такие завоевательные планы? 

– Пределы установлены не были. Во время Второй мировой войны японцы собирались захватить Китай, Индию, Цейлон, Австралию. Для них было важно занять богатые сырьем территории Азиатско-Тихоокеанского региона и не допустить туда США и государства Европы.

– Какие внутренние процессы предопределили присоединение Японии к странам оси Берлин – Рим? 

– При всех успехах, что были достигнуты, вставшая на путь капиталистического развития Япония все еще не обладала достаточной экономической и военной мощью, которая позволила бы ей осуществить планы по созданию великой восточноазиатской империи. Большой проблемой для Токио являлся Советский Союз. Японцы понимали, что его помощь не позволит им быстро захватить Китай. Возникла идея взять СССР в тиски с запада и востока, что в значительной мере способствовало принятию Японией решения присоединиться к странам «оси». Вторыми по значимости противниками японцы видели англосаксов, что также многое объясняет. Кроме того, у Токио были надежды на военно-техническую помощь Берлина. Наконец, никаких союзников, помимо идеологически близких Японии стран «оси», у нее не было и не могло быть. Именно эти державы стремились к переделу мира и установлению «нового порядка» – данный термин использовался не только гитлеровцами, но и японцами.

Потомки богов поедали врагов 

– Что стало идеологической основой японской экспансии? Насколько сильны были в Японии идеи национального и расового превосходства, близкие к нацистским? Можно ли в этом случае выстраивать параллель с концепцией национал-социалистической пропаганды о завоевании «жизненного пространства на востоке»? 

– Здесь прямая параллель. Японцы проводили аналогичный германскому захватнический курс в Азии. После вторжения в Маньчжурию и создания марионеточного государства Маньчжоу-Го сюда стали переселяться японские семьи. В основе идеологии лежали утверждения, что японцы являются потомками богов, а все остальные люди были созданы позже для того, чтобы их обслуживать. И если к белым в Японии относились с вынужденным уважением, то китайцы, корейцы и другие народы Юго-Восточной Азии считались нациями низшего разряда. Идея национального и расового превосходства прививалась японцам с рождения.

– Какие цели преследовал Токио в Китае? 

– В первую очередь экономические. Китай – богатая природными ресурсами страна. Японцы хотели завладеть ими, закабалить китайцев и превратить их в своих рабов. В геополитическом отношении захват Китая позволил бы осуществить военно-стратегические планы по завоеванию других государств.

– А с чем была связана особенная жестокость японцев в Китае? Можно ли провести параллель между оккупационной политикой милитаристской Японии и нацистской Германии? 

– Безусловно. Жестокость японцев была предопределена всем тем, о чем мы говорили выше. Для японского военнослужащего убить человека второго или третьего сорта не являлось чем-то зазорным и аморальным. У офицеров был обычай «пробы меча»: надо было одним ударом снести человеку голову. Если, к примеру, идя по городу или сельской дороге, японский офицер становился свидетелем драки между китайцами, то, чтобы прекратить ее, он мог своим мечом убить одного из дерущихся. Эти методы преследовали цель запугать противника, чтобы тот прекратил сопротивление и сдался на милость японцев.

Во время резни в Нанкине, которая началась вскоре после его захвата в декабре 1937 года, по подсчетам китайских историков, погибло около 300 тыс. человек. Японские вояки убивали стариков, насиловали женщин и детей. Одно из объяснений огромного числа жертв, которое приводят современные японские учебники по истории, сводится к тому, что китайцы сопротивлялись! На самом деле это был акт геноцида. Но японские ученые с таким определением не согласны. Пытаются они опровергнуть и китайские цифры потерь в целом за период с 1931 по 1945 год. Вместо 30–35 млн японцы говорят о 20 млн погибших китайцев. При этом на мой вопрос, являются ли 20 млн жертв оправданными издержками войны, японские коллеги дать вразумительный ответ не могут.

В материалах Токийского трибунала отражено то, что японские офицеры, стремясь вселить боевой дух в своих солдат, занимались каннибализмом. Вырезать печень у врага и съесть ее сырой считалось проявлением доблести. Есть печень врага – прерогатива офицеров. Солдаты могли съесть другие части тела.

Против СССР 

– Что касается Советского Союза, то каковы были планы японских милитаристов? Какие цели они преследовали на Дальнем Востоке? 

– Несмотря на то что в январе 1925 года между СССР и Японской империей были установлены (а не восстановлены, как иногда говорят) дипломатические отношения, эта страна вовсе не стремилась стать добрым соседом. В том же году в Японии был составлен очередной план наступательной войны с Советским Союзом. Впоследствии каждый год японский император, который являлся Верховным главнокомандующим армией и флотом, утверждал планы такой войны. Их в 1930-е годы разрабатывал Генеральный штаб сухопутных войск Японии. У него были готовы планы операций с главными потенциальными противниками: план «Хэй» – для Китая и план «Оцу» – для СССР. С 1931 года эти планы подкреплялись проведением мер по наращиванию японской группировки у советских границ.

Еще в 1918–1923 годах Япония осуществляла вооруженную интервенцию на территорию нашей страны и занималась разграблением советского Дальнего Востока. За время интервенции японцы составили таблицы, зафиксировав многие месторождения природных ископаемых Дальнего Востока и Сибири. Желая продолжить разграбление, Япония включила эти регионы в сферу своих интересов.

Наряду с экономической целью была и политическая – задушить большевизм. Социалистические идеи и опыт построения социализма в СССР оказывали влияние на настроения японской интеллигенции и рабочего класса. Еще в 1933 году высшее военно-политическое руководство Японии пришло к выводу, что, готовясь к войне с Китаем и Советским Союзом, главным противником следует считать именно СССР. В связи с этим постоянно усиливалась Квантунская армия. На самом деле это была не армия, а группа армий. Летом 1941 года она достигла почти миллионного состава (включая войска, дислоцированные в Корее).

– Планы СССР здесь были сугубо оборонительными? 

– Выйдя на Тихий океан, наша страна достигла предела своих интересов в этом регионе. Никаких завоевательных планов у нее не было. Это сегодня признают даже японцы и американцы.

– В чем причины и каково значение вооруженных конфликтов на озере Хасан и реке Халхин-Гол? 

– Я, в отличие от ряда историков, считаю, что японцы преследовали в первую очередь политические цели. Конечно, японские местные командиры хотели отличиться и сделать карьеру. Но главная цель Хасана и Халхин-Гола (в Японии этот район именуется Номонхан) заключалась в том, чтобы угрозой большой войны заставить Советский Союз отказаться от поддержки Китая, боровшегося с японскими агрессорами. В Токио думали, что это позволит в короткие сроки успешно завершить там войну. Стремление оторвать СССР от Китая, прервать его помощь китайскому народу толкало японские военные круги на сознательное обострение отношений с нашей страной.

За три года, с 1936-го по 1938-й, на советско-маньчжурской границе был зарегистрирован 231 инцидент, в том числе 35 крупных вооруженных столкновений. Летом 1938 года произошло серьезное и кровопролитное столкновение между японскими и советскими войсками у озера Хасан в Приморье. А в мае 1939-го начался вооруженный конфликт у реки Халхин-Гол на востоке Монголии. Планируя его, командование японской армии ставило целью испытать обороноспособность советских вооруженных сил и проверить готовность советского правительства выполнить свои обязательства по заключенному 12 марта 1936 года военному союзу с Монгольской Народной Республикой.

– Какие выводы сделали в Токио из неудач на Хасане и Халхин-Голе? 

– Выводы сделали довольно серьезные. В Токио осознали, что наскоком победить СССР нельзя. И хотя от агрессивных планов в отношении нашей страны японцы не отказались, они поняли, что на данном этапе их вооруженные силы по своей мощи уступают Красной армии. В боях на Хасане и Халхин-Голе были вскрыты недостатки в военно-техническом оснащении японской армии, и в частности ее танковых войск. Японцы поставили задачу за два года преодолеть это свое отставание. Также они пришли к выводу, что для успешного наступления против советских войск требуется более чем двукратный перевес в живой силе. Вместе с тем в Токио стали более серьезно относиться к призывам Москвы заключить политический договор о ненападении или нейтралитете.

Союз с Германией и план «Кантокуэн» 

– А насколько прочным был союз Японии с Германией? Ведь хорошо известно, что подписание советско-германского договора о ненападении вызвало в Японской империи правительственный кризис… 

– Политически и идеологически союз Японии с гитлеровской Германией был прочным. Между Токио и Берлином развивалось военно-техническое сотрудничество. Немцы предоставляли Японии свои боевые самолеты, японцы поставляли в Германию редкие металлы из Китая. Что же касается военно-стратегических планов Берлина и Токио, то огромное расстояние, разделявшее эти два государства, осложняло координацию оперативно-стратегических действий. Кроме того, руководство Третьего рейха мало учитывало в своих планах интересы Японии. Например, когда в апреле 1941 года на переговоры в Берлин прибыл японский министр иностранных дел Мацуока Ёсукэ, немцы даже не сочли нужным сообщить ему о принятом еще в декабре 1940-го плане войны с СССР.

Возвращаясь же к августу 1939 года, заключение советско-германского договора о ненападении вызвало в Японии широкое недовольство и правительственный кризис. Японскому послу в Берлине было дано указание выразить протест. В Токио заговорили даже о разрыве Антикоминтерновского пакта («соглашения по обороне от коммунизма»). Правда, Адольфа Гитлера это не пугало. 22 августа 1939 года, накануне подписания советско-германского договора, в своем ближайшем окружении он сделал о японском императоре примечательное заявление: «Император сродни русским царям. Слабый, трусливый, нерешительный, его легко может смести революция…» А о японцах он высказался и вовсе пренебрежительно: «Нам следует видеть в себе хозяев и относиться к этим людям в лучшем случае как к лакированным полуобезьянам, которые должны знать кнут». Комментарии излишни.

– Почему Япония воздержалась от нападения на СССР в 1941 году? 

– Речь шла о «молниеносной войне», которую Япония рассчитывала провести за несколько месяцев – август-октябрь. По заранее разработанному плану «Кантокуэн» («Особые маневры Квантунской армии») военные действия должны были начаться не позднее 29 августа 1941 года, поскольку потом наступал период дождей и распутицы. Японцы, имевшие опыт интервенции, понимали, что это может помешать им осуществить блицкриг.

«Кантокуэн» являлся японским аналогом германского плана «Барбаросса». Итогом должна была стать встреча союзников на меридиане Омска и установление германо-японской границы.

К реализации плана японцы не приступили по двум причинам. Во-первых, ценой героических усилий Красной армии и советского народа был сорван германский блицкриг, а в Японии ждали взятия вермахтом Москвы. Во-вторых, Иосиф Сталин проявил необыкновенную выдержку. Перебрасывая против немцев часть дальневосточной группировки советских войск, он не ослабил ее настолько, чтобы японцы решились выступить. В Токио ждали, когда из 30 советских дивизий на Дальнем Востоке останется 15, а численность танков и самолетов уменьшится на две трети. Сохранились документы японского Генерального штаба, которые зафиксировали, что столь крупного сокращения советских войск здесь не было. Японцы, поняв, что в 1941-м захватить Дальний Восток малой кровью им не удастся, решили отложить реализацию плана «Кантокуэн» до весны 1942 года. Но нападение произошло бы только в том случае, если бы СССР потерпел поражение от Германии. Воевать, будучи неуверенными в победе немцев, японцы не хотели.

Нападение на США 

– В декабре 1941 года Япония напала на США. Почему? 

– Летом 1941 года США объявили эмбарго на поставки жизненно необходимых для японской императорской армии и флота нефти, мазута и железного лома. Когда я говорю об этом, многие удивляются. Но дело в том, что американский металлолом давал значительную часть металла для японской промышленности. Введение эмбарго было воспринято как шаг по удушению экономики страны. Сейчас японские ученые утверждают, что Японии тогда не оставалось ничего другого, кроме как начать войну. Важнейшей ее целью стал захват природных ресурсов Филиппин, Индонезии, всей Юго-Восточной Азии. Там скважины и рудники были разработаны и работали на полную мощность. На территории наших Дальнего Востока и Сибири, конечно, расположено много запасов природных ресурсов, но они не были разработаны.

Японская армия и флот конкурировали между собой в борьбе за ассигнования. Неспособность сухопутных войск быстро разгромить Красную армию и завоевать Дальний Восток дала возможность командованию флота выдвинуть свой план нападения на США, Великобританию и Голландию с целью их вытеснения из Азиатско-Тихоокеанского региона и захвата природных ресурсов. Впрочем, хоть Япония и начала войну с США, это не помешало Квантунской армии вплоть до поражения Германии в битве на Курской дуге готовиться к войне с Советским Союзом.

– Каково значение нападения Японии на Пёрл-Харбор в общем контексте Второй мировой войны? 

– На мой взгляд, окончательно Вторая мировая война стала именно мировой в 1941 году. Можно спорить о том, когда это произошло – 22 июня, когда Германия вторглась в СССР, или 7 декабря, когда японская авиация совершила нападение на американскую военно-морскую базу Пёрл-Харбор на Гавайских островах. На следующий день США объявили войну Японии. Так что нападение Германии на СССР и Японии на США означало окончательное оформление Второй мировой войны и расстановку сил в ней.

– Какой театр военных действий был для Японии главным во время Второй мировой? 

– В войне с Китаем участвовали японские сухопутные войска и авиация, а в войне с США в основном флот. Для Японии одинаково важными были оба эти театра военных действий. Она не могла потерпеть поражение ни в Китае, ни на Тихом океане.

– Какие людские потери понесла Япония за всю Вторую мировую войну?

– Включая мирных жителей, по японским официальным данным, погибли 3,2 млн человек.

– Когда Япония достигла пика своего могущества и почему оно пошло на спад? 

– Пика могущества она достигла к середине 1942 года. Поражение в июне 1942-го в сражении у атолла Мидуэй, а позже неудача в битве за Гуадалканал (Соломоновы острова) показали, что Япония уже не может достаточно эффективно противостоять США. По расчетам японцев, на момент нападения на Пёрл-Харбор американские экономика и военно-промышленный комплекс в 10 раз превосходили японские. А потом Соединенные Штаты перешли на военные рельсы и увеличили выпуск военной продукции. При этом если у японцев были проблемы с нефтью и бензином, то у американцев – нет. Важно и то, что еще до начала войны американская разведка раскрыла японские коды и читала переписку японского посла в США раньше всех. К концу 1942 года стало понятно, что планы Токио по захвату Индии и Австралии не будут реализованы. Японии теперь надо было думать не об оккупации новых территорий, а об удержании уже захваченных. Однако все это не означало, что японцы ослабили степень своего сопротивления. Решающие битвы с ними были еще впереди.

Что почитать? 

Партитура Второй мировой. Гроза на востоке. М., 2010

Кошкин А.А. «Кантокуэн» – «Барбаросса» по-японски. Почему Япония не напала на СССР. М., 2011

(Фото: LEGION-MEDIA, НАТАЛЬЯ ЛЬВОВА, WIKIPEDIA.ORG)