Archives

Путь к трону

июля 9, 2019

Петр I стал царем благодаря поддержке политических группировок, выступавших против новаций. Почему они делали ставку именно на него и каким был путь будущего реформатора к единоличной власти?

Его преобразования столь радикально повлияли на все стороны российской жизни, что иногда кажется: Петр был в буквальном смысле прирожденным реформатором, едва ли не с самого детства пытавшимся изменить окружающее его общество. Однако это не совсем так. Вернее, совсем не так. Жизнь Петра лишний раз подтверждает правило: реформаторами не рождаются – ими становятся.

Случайное царствование?

Взойдя на престол в девять лет, Петр, конечно, и представить себе не мог, какие задачи ему предстоит решать на протяжении последующего долгого, без малого 43-летнего царствования. Да и сами шансы его занять трон были невелики. При наличии двух старших единокровных братьев (сыновей царя Алексея Михайловича от первого брака) перспективы третьего сына возглавить государство можно считать почти иллюзорными.

Однако Федор Алексеевич, ставший царем в 1676-м, умер, не дожив до 21 года и не оставив потомства. Правда, за год до смерти у него появился первенец, нареченный Ильей, но сын и наследник «третьего Романова» скончался на десятый день жизни. Сложись его судьба иначе, и царские перспективы других Алексеевичей – Ивана и Петра – фактически свелись бы на нет. Власть вполне могла бы перейти от Федора к его сыну Илье и далее к Ильичам.

Второй брат будущего императора – Иван Алексеевич – имел, разумеется, больше прав на трон, чем младший Петр. Однако его неспособность к самостоятельному царствованию по состоянию здоровья была общепризнана, и именно это обстоятельство позволило сыну царя Алексея от второго брака получить шапку Мономаха. Так что, выходит, Петру просто повезло. Впрочем, став царем де-юре, полноценным правителем страны он оказался далеко не сразу…

Реформы Федора

Стоит признать, первым на путь преобразований вступил все-таки старший брат Петра – царь Федор III. Преобразования эти не носили столь радикального характера, как петровские, но являли собой отклик на наиболее острые, назревшие проблемы. Так, в 1680 году была проведена военно-окружная реформа. Территорию страны разделили на разряды, а ратных людей разбили на разрядные полки, при этом количество конных полков сократилось, а пехотных – увеличилось.

Самым крупным внутриполитическим событием в царствование Федора Алексеевича стала отмена местничества 12 января 1682 года. Частые местнические конфликты приводили к ситуациям, при которых служебные назначения оспаривались месяцами, а то и годами. Особенно негативно это сказывалось в военное время. Декларировалось, что местничество уничтожается как дело «вредительное и пагубное» для «общаго государственнаго добра». Открытого сопротивления этому решению не возникло, поскольку местничество было во многом уже отжившим институтом. Однако в боярской среде наблюдалось определенное недовольство, вызванное, по словам польского резидента, тем, что царь Федор «приказал сжечь книгу Государства Московского, содержавшую в себе означение степени и достоинства древних и знатных фамилий».

Была предпринята так называемая «боярская попытка» создать новую иерархию, которая «навечно» закрепила бы положение стоявших у власти боярских родов. В «Проекте устава о служебном старшинстве бояр, окольничих и думных людей по 34 ступеням» предлагалось не только сохранить практику присвоения членам Боярской думы наместнических титулов, ранее используемых при дипломатических переговорах, но и распространить применение этих титулов на внутригосударственные дела. Накануне «боярской попытки» десять высших наместничеств были закреплены за наиболее влиятельными боярами. Борьба вокруг проекта активно протекала в последние месяцы царствования Федора и не могла не сказаться на вопросе о престолонаследии.

Огромное впечатление на современников произвела царская реформа служилого платья. О ней сообщают практически все летописные произведения конца XVII века. Историки долгое время полагали, что царь Федор ввел короткое польское платье. Но, как установил современный историк Павел Седов, указ от 22 октября 1680 года предписывал «стольником, и стряпчим, и дворяном московским, и дьяком, и жильцом, и всяких чинов служилым людем носить служилое платье ферезеи и кафтаны долгополые… а коротких кафтанов и чекменей никому не носить». Запрещалось также ношение тяжелого верхнего платья – охабней и однорядок. Согласно одному из источников, указывалось «охобни и однорядки оставить для того, что те были одежды долги – прилично женскому платью и к служилому и дорожному времени непотребно, да и многоубыточно». Сохранилось свидетельство о жестких мерах проведения реформы: «И со многих людей в Кремле городе по воротам, з дворян и с подьячих, охобни и однорядки здирали и клали в караульню до указу».

В конце царствования Федора возник также проект реорганизации церковного управления. Оно должно было стать более дробным, децентрализованным. Намечалось создание 12 округов во главе с митрополитами, число которых при этом увеличивалось в два раза. Кроме того, предполагалось сократить территорию, находившуюся в непосредственном ведении патриарха. Патриарх Иоаким и его окружение активно сопротивлялись проведению реорганизации.

Коалиция в пользу Петра

Федор Алексеевич делал ставку на новых людей. Вторая половина его царствования отличалась ростом личного участия в делах управления страной и возвышением им любимцев из неродовитых семей Языковых и Лихачевых. Большое влияние при дворе приобрел Иван Языков, постельничий царя, вскоре получивший чин боярина. Нидерландский резидент Иоганн Келлер характеризовал его как «фаворита и первого министра». Роль клана Языковых и Лихачевых возросла после того, как они поспособствовали царскому браку с Агафьей Семеновной Грушецкой, против которого выступала группировка Милославских – родственников матери Федора Алексеевича. Брак этот, заключенный в июле 1680-го, оказался недолгим. Царица скончалась через три дня после рождения первенца, а вслед за ней умер и наследник царевич Илья.

Тогда же, летом 1681 года, ухудшилось здоровье царя Федора. Пошли разговоры о том, что его преемником в обход Ивана может стать Петр. Келлер сообщал в одном из донесений: «Если его царское величество умрет, то с большой очевидностью, что здесь произойдут большие изменения в управлении и то, что князь от второго брака, брат его царского величества, молодой человек больших надежд и сильно любимый, займет трон». В шведских дипломатических источниках, также свидетельствующих о симпатиях при дворе к Петру, упоминается, что «сторонники Ивана и сами называли последнего не иначе как неуклюжим бревном».

К этому времени, судя по всему, возросло недовольство царем Федором. Польский наблюдатель отмечал, что среди бояр были те, кто нововведения государя порицал, «говоря, что скоро и ляцкую веру вслед за своими сторонниками начнет вводить в Москве и родниться с ляхами, подобно царю Димитрию [имеется в виду Лжедмитрий I. – А. С.], женившемуся на дочери Мнишка».

Вскоре фавориты убедили царя вступить в новый брак – с Марфой Матвеевной Апраксиной. Здесь существенны два обстоятельства: с одной стороны, род Апраксиных был тесно связан с группировкой Языковых и Лихачевых, а с другой – Марфа была крестницей Артамона Матвеева, доверенного лица матери Петра, вдовствующей царицы Натальи Кирилловны Нарышкиной. Этим браком царские любимцы пытались подстраховаться на случай смерти болезненного Федора. При появлении у того наследника они рассчитывали на сохранение своих позиций при дворе, а если бы государь скончался, не успев обзавестись потомством, близость новой царицы к Матвееву давала бы им шанс войти в окружение Петра. Еще до царской свадьбы, в январе 1682-го, последовал царский указ в отношении опального и сосланного Матвеева: ему возвращались московский дом и вотчины и велено было «отпустить боярина и сына его с Мезени свободна в город Лух». Шведские дипломаты отмечали: «Предвидя, что по смерти царя избран будет Петр, к которому Матвеев был так близок, Языков, возвращая Матвеева ко двору, надеялся в будущем получить свое от последнего».

Свадебная церемония 15 февраля 1682 года проходила при закрытых дверях, в присутствии лишь узкого круга приближенных. Келлер доносил, что свадьба была совершена «к большому неудовольствию придворной знати». После венчания здоровье царя резко ухудшилось. По донесению того же Келлера от 21 февраля, бояре решили, что «в случае кончины царского величества… наследование троном перейдет» к царевичу «от второго брака».

Так еще за несколько месяцев до смерти царя Федора сложилась невольная коалиция между представителями родовитого боярства и группировкой Языковых и Лихачевых, направленная на поддержку Петра. Третьей стороной коалиции выступали патриарх Иоаким и его окружение, опасавшиеся реорганизации церковного управления и недовольные «латинскими» увлечениями государя. Объединение этих сил, имевших разные цели, вокруг фигуры юного царевича и обеспечило стремительное развитие событий 27 апреля 1682 года.

Воцарение

Федор Алексеевич скончался в четыре часа пополудни. В присутствии патриарха прошел обряд прощания с государем. Затем Иоаким, члены Боярской думы и придворные собрались в Передней палате и стали обсуждать вопрос о передаче престола. Князь Борис Куракин в «Гистории о царевне Софье и Петре» писал, что «большая часть как из бояр, и из знатных, и других площадных, также и патриарх явились склонны избрать меньшого царевича Петра Алексеевича». При этом партия Ивана «весьма слаба была, токмо что Милославские и некоторые по свойству к ним».

Среди приверженцев нарышкинской партии Куракин выделил князя Бориса Голицына, который «с патриархом Иоакимом вывел в Крестовую [палату] царевича Петра Алексеевича к боярам», после чего они его «проклемовали [то есть объявили царем. – А. С.] и крест стали целовать». Активными сторонниками Петра выступили также бояре князья Юрий и Михаил Долгорукие и весь их род, «князь Григорей Григорьевич Ромодановской и другие многие». «Петровцы» подготовились к неожиданностям, которые могли возникнуть в столь острый политический момент. Они явились в Кремль, «одевся в панцыри скрытно под платьем своим».

Выборы прошли удивительно быстро. Присяга новому царю началась «того ж часу» по смерти Федора. Петр стал царем в обход старшего брата Ивана по воле сопротивлявшегося западным веяниям патриарха и родовитого боярства, которое также с опаской относилось к преобразованиям. В этом смысле можно уверенно говорить о том, что будущий реформатор пришел к власти при поддержке консервативных сил.

Однако в события вмешались московские стрельцы. По свидетельству летописца, они меж собой рассудили, что избрание Петра произошло «по совету бояр, которые дружны Артемону [Матвееву] и Нарышкиным, дабы царствовать меньшему брату… а государством владети бы и людми мять им, бояром». 15 мая 1682 года стрельцы ворвались в Кремль. Жертвами их неистовства стали вернувшиеся в Москву Матвеев и виднейшие из Нарышкиных, князья Долгорукие, Языков и некоторые другие. Под давлением стрельцов Иван также был провозглашен царем, и сложилась уникальная в российской истории ситуация двоецарствия.

Двоецарствие

Иван V (его еще именуют Иоанном Алексеевичем) пробыл на троне почти 14 лет. При этом он остается одним из самых малоизвестных правителей нашей страны. Пятый сын царя Алексея Михайловича и его первой жены Марии Милославской с детства был болезненным. Окольничий Иван Желябужский объяснял: «А сперва он, великий государь, на царство не выбран для того, что очьми был скорбен [страдал болезнью глаз. – А. С.]». Историки полагают, что у него могли быть цинга и эпилепсия.

23 мая 1682 года стрельцы потребовали, чтобы оба брата царствовали вместе, а уже 26 мая они выдвинули новый ультиматум, чтобы Ивану быть старшим царем, а Петру – младшим. И наконец, еще три дня спустя решено было, что царевна Софья Алексеевна станет регентшей при своих братьях.

В сложной политической конструкции двоецарствия юные цари играли лишь номинальную роль, появляясь на публике во время церковных праздников, придворных церемоний и приемов послов. Реальная власть была сосредоточена в руках Софьи и ее приближенных. При этом, как отмечал известный исследователь Петровской эпохи академик Михаил Богословский, Иван присутствовал на торжественных мероприятиях более регулярно, нежели его младший брат. Впрочем, документы свидетельствуют об отрешенности старшего царя от происходивших вокруг событий. Секретарь шведского посольства Энгельберт Кемпфер, побывавший в Кремле в 1683 году, писал: «В приемной палате, обитой турецкими коврами, на двух серебряных креслах под святыми иконами сидели оба царя в полном царском одеянии, сиявшем драгоценными каменьями. Старший брат, надвинув шапку на глаза, опустив глаза в землю, никого не видя, сидел почти неподвижно».

Не отличаясь активностью в делах государственных, Иван в 1684 году женился на Прасковье Федоровне Салтыковой. У царской четы появилось на свет пять дочерей, две из них умерли в младенчестве. Интересно отметить, что потомки болезненного Ивана были вполне дееспособными и впоследствии занимали русский трон (его дочь Анна Иоанновна и правнук Иоанн Антонович).

В ситуации двоецарствия изначально был заложен конфликт, который рано или поздно должен был выйти наружу. Если Иван в силу своего нездоровья не лез в политику, то Петр, повзрослев, не мог не воспротивиться опеке со стороны старшей сестры. Такой момент настал в августе 1689 года, когда Петр, напуганный слухом о готовящемся его убийстве, ускакал из села Преображенского в Троице-Сергиев монастырь. Именно туда стали стекаться его сторонники. В первую очередь это были представители старомосковской знати, поддержавшие его еще в 1682 году. Оказался в обители Сергия и патриарх Иоаким, выступивший тогда инициатором избрания Петра на царство. Царевна Софья жаловалась своим приверженцам: «Послала я патриарха для того, чтобы с братом сойтись; а он, заехав к нему, да там и живет, а к Москве не едет». Практически единодушная поддержка младшего царя верхушкой московского общества способствовала его политической победе.

В столкновении повзрослевшего Петра с не уступавшей власть регентшей Иван в конце концов занял сторону единокровного брата. Когда Петр потребовал выдачи главы Стрелецкого приказа и одного из фаворитов Софьи Федора Шакловитого, Иван заявил старшей сестре, что «и для нее, царевны, не только для такого вора Шакловитого ни в чем с любезным братом ссориться не будет». А позднее выразил согласие с мыслью, высказанной Петром в письме к нему: «Срамно, государь, при нашем совершенном возрасте тому зазорному лицу [Софье. – А. С.] государством владеть мимо нас».

После удаления царевны в монастырь Иван по-прежнему не касался дел управления страной и пребывал «в непрестанной молитве и твердом посте». Он продолжал выполнять ритуальные обязанности, налагаемые царским статусом, и умер в январе 1696 года, не дожив до 30 лет. С момента его смерти Петр стал единоличным правителем и вскоре начал прославившие его реформы.

 

Две семьи «тишайшего» царя

Отец Петра, царь Алексей Михайлович Тишайший, вступил в первый брак в 1648 году. Его избранницей стала Мария Ильинична Милославская. Царица за 21 год супружества родила тринадцать детей – восемь дочерей и пять сыновей, некоторые из них умерли в младенчестве. От этого брака к моменту смерти царя в живых оставалось шесть царевен, отличавшихся хорошим здоровьем и крепким сложением, и два царевича – 14-летний Федор и 9-летний Иван, которые, в отличие от сестер, не могли похвастаться избытком физических сил. За пять лет до смерти и по прошествии почти двух лет после кончины первой супруги, в самом начале 1671 года, Алексей Михайлович женился на Наталье Кирилловне Нарышкиной – воспитаннице главы Посольского приказа боярина Артамона Матвеева. Во втором браке родились царевич Петр (к моменту смерти отца ему не было и четырех лет) и две царевны.

Отношения при дворе после второй женитьбы царя были очень непростыми и имели не только личностное измерение, но и политический аспект. Образно ситуацию обрисовал великий русский историк Сергей Соловьев: «Алексей Михайлович жил долго с первою женою, привязался к ней, вследствие чего во дворце образовалось и утвердилось много крепких отношений. Укрепили свое влияние Милославские со своими родичами, людьми близкими и сблизившимися, Милославские, люди даровитые, деятельные, умевшие приобретать влияние и пользоваться им, люди с легкою нравственностию, с неразборчивостию средств. И вдруг вследствие нового брака царя все это теплое гнездо, свитое ими и друзьями их во дворце, должно разрушиться! Новая царица со своею родней, своими ближними людьми; Матвеев хозяйничает во дворце. Столкновение интересов страшное и ненависть страшная».

В итоге в последние годы царствования Алексея Михайловича Милославские оказались на периферии политической жизни. Многие рычаги управления находились тогда в руках воспитателя царицы боярина Матвеева, постепенно возвышались члены семьи Нарышкиных. Все изменилось с приходом к власти царя Федора Алексеевича: Милославские снова резко укрепили свои позиции.

 

Лента времени

30 мая 1672 года

Рождение будущего императора.

27 апреля 1682 года

Избрание Петра на престол после смерти брата, царя Федора Алексеевича; возвращение в Москву опальных Артамона Матвеева и Нарышкиных.

15 мая 1682 года

Заговор Милославских, стрелецкий бунт и убийство Матвеева и Нарышкиных в Кремле, что привело к установлению двоецарствия Ивана и Петра.

1682–1689 годы

Регентство царевны Софьи Алексеевны.

27 января 1689 года

Венчание Петра с Евдокией Федоровной Лопухиной.

Август-сентябрь 1689 года

Бегство Петра в Троице-Сергиев монастырь, свержение царевны Софьи, приход к власти партии Нарышкиных.

1695–1696 годы

Два Азовских похода, начало строительства регулярного русского военного флота.

29 января 1696 года

Смерть царя Ивана Алексеевича, окончание двоецарствия.

1697–1698 годы

Великое посольство в Западную Европу, посещение Петром Голландии, Англии, Австрии и других стран.

1698 год

Второй стрелецкий бунт, возвращение из-за границы Петра, казни стрельцов; начало реформ.

 

Что почитать?

Павленко Н.И. Петр Великий. М., 1990

Седов П.В. Закат Московского царства. Царский двор конца XVII века. СПб., 2008

(Фото: LEGION-MEDIA)

 

 

«Это был титан»

июля 9, 2019

О личности Петра I и феномене петровских реформ в интервью «Историку» рассказал профессор Санкт-Петербургского филиала НИУ ВШЭ, доктор исторических наук Евгений Анисимов

Зачем Петр «Россию поднял на дыбы», как ему пришло в голову заняться ее европеизацией, можно ли было обойтись без этого и какой стала бы страна, если бы не он? Такие споры ведутся уже не одно столетие, что только подчеркивает подлинный масштаб этого незаурядного человека.

Была ли альтернатива?

– Что ждало Московское царство, если бы не случились петровские преобразования? Какова была альтернатива Петру?

– Действительно, иной раз кажется, что альтернативы Петру не было вовсе. Во многом такое восприятие – непосредственно его заслуга. Петр оказался необыкновенно умелым пропагандистом своих реформ, усердно трудившимся над тем, чтобы принизить все, что было до него, и возвысить все, что делает он сам.

Однако историки, которые занимаются XVII веком, полагают, что это был своего рода «прерванный полет», что Россия все равно шла по европейскому пути. И те преобразования, которые были намечены или даже уже осуществлены, только через призму грандиозных реформ Петра представляются ничтожными, а между тем в них был заложен все тот же европейский тренд. А значит, у России была альтернатива, которая состояла в том, чтобы совершить модернизацию страны, не разрывая с ее прошлым, не дискредитируя его и не втаптывая в грязь.

Ведь еще Николай Карамзин писал, что Петр своей критикой допетровской Руси унизил русских в их собственных глазах, что в итоге «мы стали гражданами мира, но перестали быть, в некоторых случаях, гражданами России». Можно ли было провести преобразования иначе? Думаю, да. Пример такого варианта развития есть – это революция Мэйдзи в Японии второй половины XIX века, результатом которой стала колоссальная модернизация страны, но без утраты ее национальных особенностей. Так что я считаю, что у России была альтернатива в виде более мягких реформ.

Петр же совершил ряд резких движений, которые внесли в русскую жизнь очень много инородного. В конце концов это привело к расколу русского общества. Верхи, которые главным образом модернизировались, стали чужды низам. И если до Петра культура была общей как для верхов, так и для низов, то благодаря ему произошел гигантский разрыв. И этот разрыв чувствовался чрезвычайно долго: революция 1917 года стала как раз революцией низов, которыми вся эта элита была просто смыта, физически уничтожена.

– Насколько личность одного человека, стоящего на самом верху, способна была определять характер и темпы преобразований?

– Хороший вопрос. Вообще петровские реформы – это, на мой взгляд, во многом реформы ненависти. Ненависти к прошлому. И не просто к прошлому, а к своему собственному прошлому. Так уж сложились его детство и юность, что с ранних лет он оказался в положении опального царя. Для него это было очень тяжелое время. С тех пор Петр всегда опасался покушений, и поэтому узкие улицы Москвы, ее тупички ему представлялись несущими постоянную угрозу. Недаром у нас в Петербурге одни проспекты.

Обстоятельствами и своим тогдашним окружением Петр был воспитан в ненависти к старой России. Отсюда его пристрастие к Немецкой слободе, ко всему, что связано с Западом. Но при этом он оставался русским царем и по своему властному менталитету был преемником своих предков.

В известном смысле с началом Северной войны Петр совершил переворот: было создано нечто вроде опричнины. То есть он фактически отстранил всю прежнюю политическую элиту, всех бояр от власти и вместо десятков людей, которые раньше решали дела в Боярской думе, стал опираться максимум на пять ближних людей, первым из которых был Александр Меншиков. В итоге сильная воля Петра в сочетании с неограниченной властью дали результат: ни больше ни меньше «Россию поднял на дыбы»! Пушкин очень верно это подметил.

– Вы упомянули о неограниченной власти. Но царская власть и до Петра была неограниченной. Или нет?

– Конечно, в основе самодержавия XVII века лежали многие начала, которые он подхватил и развил, но все-таки там был некий баланс сил, некая система сдержек и противовесов в допетровской России существовала. Эта система жила, пока не произошла катастрофа 1682 года, когда в борьбе за власть столкнулись два сильных клана. Исходом этой схватки стало то, что система сдержек рухнула. Петру уже нельзя было возражать по принципиальным вопросам: такая позиция расценивалась как проявление нелояльности, враждебности. Вот тут-то и вылезла на поверхность тираническая сторона его личности. Я бы, наверное, сказал так: до Петра в России было самодержавие, а при нем развилось самовластие.

Каприз Петра

– Сегодня, когда я шел к вам на интервью, переходил мост через Неву и, ощущая под собой эту водную стихию, вновь поймал себя на мысли о том, что просто в голове не укладывается, как волей одного человека можно было здесь построить столицу…

– Конечно! Причем сейчас берега Невы подняты на пять, шесть, десять метров. А то бы она еще больше разливалась и была шире примерно на 100–150 метров в дельте. И никаких набережных, мостов, зданий… Болото!

Карамзин называл Санкт-Петербург «блестящей ошибкой Петра». В свое время Сергея Шойгу, который тогда возглавлял МЧС, спросили, как он относится к первому российскому императору, и он ответил вопросом на вопрос: «Как можно относиться к государственному деятелю, который основал столицу в опасной природной зоне?!» И это действительно так.

Это был каприз, стремление любой ценой оторваться от Москвы, от московской древности, от своего прошлого и все начать сначала. Он ведь к этому времени в Кремле уже не останавливался – либо на Мясницкой во дворце Меншикова, либо в Преображенском, но только не в Кремле, который был для него символом опасности и старины. А старина в его представлении – это что-то смешное, непригодное, враждебное…

– Немодное.

– Немодное, да! И поэтому созданная Петром империя стала противовесом всему тому, что было раньше. Наследие Византии, которым гордились его предки, ему не подходило. В 1721 году при заключении Ништадтского мира он говорил, что греки ослабли в своем миролюбии и по этой причине погибли, а Россия должна быть сильной, вооруженной и ее должны бояться соседи, ведь только так она может существовать. Ориентиром Петра стал Рим, Римская империя. Отсюда и символы власти, и даже герб Санкт-Петербурга, города Святого Петра, очень напоминающий герб Ватикана.

– Был ли у Петра какой-то план реформ? Или все делалось хаотично, без общей системы?

– Петр был самоучка, причем талантливый самоучка. А самоучки бывают очень оригинальны в своих поступках, но, как правило, не могут действовать в рамках системы. Потому что ее у них нет. Так и у Петра. Никаких планов реформ у него не было. Если говорить, например, о реформе системы управления, то задачи ее реформировать ради реформирования не существовало. Старая правительственная машина, которая была Петром использована для ведения войны, фактически до Полтавы работала. Но потом, как старая телега, она просто не выдержала нагрузки и начала разваливаться. И тогда Петр предпринял различные шаги, в частности по созданию губерний, комиссариатов и прочего, чтобы в первую очередь получить деньги. Это вообще была самая серьезная проблема – получить деньги! Слишком много замыслов – слишком много трат. Потребовалась и подушная перепись населения: нужно было формировать новую налогооблагаемую базу.

Так что Петр действовал скорее рывками, все время оглядываясь на Запад в поисках подходящих институций. И в итоге он в каком-то смысле кастрировал западноевропейский административный опыт с его системой парламента, бюрократических учреждений и самоуправления.

– То есть?

– Ну вот верхний (парламент) и нижний (местное самоуправление) слои системы Петр на вооружение не взял. Он оставил лишь середину – бюрократию. И при нем эта бюрократическая машина, как сорняк на вспаханном поле, быстро разрослась и заполонила собой все. В результате главным в петровской России стал чиновник. Если до того опорой государства была земля (отсюда Земский собор, на который созывали представителей земли), то Петр стал использовать другой термин – «генералитет». Именно генералитет, военный и штатский, стал опорой российского императора.

Русский микс

– Что имели в виду сенаторы, поднося Петру титул императора? Что менялось?

– Разумеется, сенаторы были причастны к этому чисто формально – все инициировал он сам. Что же касается сути, то наделение царя титулом императора Всероссийского и наименованиями «Великого» и «Отца Отечества», произведенное в 1721 году, прямо отсылало к Древнему Риму. Петр вывел Россию в ранг великих держав, и в этой избранной компании он сам хотел занять неординарное место. Вот почему возникли претензии на императорский титул. А в геополитическом плане это означало новую цель – непрерывное расширение империи.

– Как это было воспринято «геополитическими партнерами»?

– Нельзя сказать, что на Западе с радостью это воспринимали. Россия стала еще одним конкурентом в борьбе за мировое господство, к которому все тогда стремились. Причем она стала конкурентом активным: вспомним, например, идею Петра о завоевании Индии и связанный с этим Персидский поход.

Правда, поначалу на Западе смотрели на все такие претензии с определенной долей скепсиса. Но Ништадтский мир, могущество, которого Россия к тому моменту достигла, произвели должное впечатление. И на Западе поняли, что да, Российская империя – это не миф, не оборот речи, это факт, с ней нужно считаться. Как писал французский посланник Жак де Кампредон, «только одним движением пальца Россия может выставить двести тысяч солдат и сто кораблей». И это стало существенным аргументом для Запада.

Теперь те государства, которые прежде пренебрегали Россией, как, скажем, Австрия, были вынуждены принимать ее в расчет. А потом вдруг оказалось, что имперские цели России совпадают с австрийскими – покончить с наследием Османской империи. И что Пруссии нужна часть Польши, а эту задачу тоже без России не решить. И так далее. В итоге с Россией стали считаться. Собственно, тут все так же, как и сейчас: сила определяет статус.

– Но империя – это не только расширение территории…

– Совершенно верно. Есть и, образно говоря, «внутреннее измерение». Новая, имперская Россия стала в значительной степени космополитической державой, где для иностранцев и местных инородцев появились возможности, несравнимые с прежними. Сторонники петровских реформ и вовсе считают, что русская культура в своем классическом виде во многом сформировалась именно в период империи, поскольку она впитала в себя многочисленные токи культур других народов. Так возник тот необыкновенный русский микс, который до сих пор является нашим достоянием.

– Русский мир как русский микс…

– Абсолютно точно! Как сформулировала когда-то Марина Цветаева, в тот момент, когда Петр остановил свой взгляд на маленьком арапчонке, взгляд его сказал: «Пушкину – быть!» Впрочем, критики императора на это возражают, замечая, что русский народ сам по себе необычайно талантлив и, даже если бы не было империи, у него все равно были бы и Пушкин, и Достоевский, и Толстой.

Цена вопроса

– Вы писали, что после смерти Петра генерал-прокурор Павел Ягужинский отмечал: страна находится на грани опустошения, все ресурсы уже исчерпаны и дальше реформы проводить нельзя. Это было действительно так? Или же это просто нежелание элиты дальше колупаться, как при Петре, ее стремление расслабиться?

– И то и другое. Конечно, люди, и элита в первую очередь, хотели отдохнуть. Ведь Петровская эпоха – это постоянные войны, походы, неизменное напряжение, исходившее прежде всего от самого неуемного императора. Петровская элита устала. Кроме того, не будем забывать, что все эти люди жили на брегах Невы, в новой столице. А в Петербурге в то время жить было совершенно невозможно. Речь шла о тяжелейших условиях – и климатических, и бытовых. Те, кому пришлось все-таки по долгу службы здесь пребывать, не испытывали по этому поводу никакой радости. И потому, когда в 1728 году император Петр II переехал в Москву, за ним потянулись все. Как писал историк Сергей Соловьев, потому, что «Москва – место нагретое». Это, несомненно, существенный момент…

– А что касается ресурсов?

– Я так скажу: в принципе жирок, который накопило русское крестьянство за время царствования Алексея Михайловича, еще был. И хотя при Петре с крестьянства драли три шкуры, кое-какие ресурсы все-таки оставались.

Но были и потери, в том числе демографические. И они были весьма внушительны. У нас в Петербурге постоянно идут споры: сколько здесь костей под нами? Я считаю, что минимум 100 тыс. человек полегло только при строительстве новой столицы. Всего же, думаю, из 12-миллионного населения, жившего в тогдашней России, потери при Петре составили не менее 500 тыс. человек. Это довольно много. Так что преобразования и войны, которые вела в то время Россия, дорого ей обошлись.

Дорого стоили и петровские авантюры. И это не только о Петербурге (мы ведь помним, что его можно назвать капризом Петра?). А Персидский поход?! Изнеможенная после 20-летней Северной войны страна, а Петр устремляется в новый поход, который стоит баснословных денег! Вдумайтесь: при тогдашнем годовом бюджете России в 6 млн поход обошелся в 1 млн рублей. Это была в чистом виде авантюра. И император, чтобы как-то компенсировать потери, вернувшись из похода, наполовину сократил жалованье служащим. Причем никто ему не мог возразить, потому что это самодержавная воля.

И давайте не будем забывать, что именно Петр запустил на полный ход механизмы крепостной экономики. Без этого он бы не выиграл войны, не построил бы в кратчайшие сроки флот, промышленность и новую столицу. При Екатерине II возведенная им крепостная экономика дала мощные всходы, и эта эпоха стала временем расцвета Российской империи. Расцвет, как в свое время петровские преобразования, опирался на принудительный подневольный труд, обеспечивавший эффект на протяжении всего XVIII столетия и первой половины XIX века – до тех пор, пока в Европе не началась промышленная революция. К этому времени стране потребовалась новая модернизация, но она по-прежнему делала ставку на крепостную экономику… Поэтому в середине XIX века мы пришли к «крымской катастрофе» – поражению в войне.

Репутация реформатора

– Какая репутация была у Петра среди российской элиты?

– С одной стороны, для просвещенного общества того времени, для истинных патриотов он – демиург, создатель новой России. И взращенные им люди, те самые «птенцы гнезда Петрова», это очень ценили.

С другой стороны, мне иногда вообще кажется, что в тогдашней России не было ни одного человека, который по собственному внутреннему убеждению, добровольно был готов следовать за ним. Но из-за того, что это была очень сильная личность, прокладывающая свой путь несмотря ни на что, огромное количество людей пошло за Петром. В том числе потому, что это было выгодно и удобно, это давало возможность продвинуться по службе.

Со временем для многих, кто достиг высших чинов благодаря Петру, вся эта суета становилась в тягость. Его ближайший соратник Федор Апраксин сетовал, что вот, государь, две недели от тебя нет писем и все дела стоят, ниоткуда деньги не возят. То есть без него все тут же вставало. И это очень хорошо видно по поведению того же Меншикова, который при нем начинал день в пять утра, ехал куда-то, чем-то до ночи занимался, а после смерти императора в шашки играл с генералами и жил в свое удовольствие. Поиграл бы он в шашки при Петре!

– Была ли серьезная оппозиция Петру?

– Тут сложно сказать, видимо, и да и нет. Прежде всего вспомним страшное подавление второго стрелецкого бунта. В итоге казнили 2 тыс. человек. Это была расправа. И она, разумеется, здорово напугала общество. Петр показал, что готов жестко поступать со своими противниками. Это надолго отбило охоту противостоять царской воле. Кроме того, здесь важную роль сыграли одержанные в ходе Северной войны блестящие победы Петра: на какое-то время они сделали его авторитет непререкаемым.

Но постепенно, судя по всему, недовольство стало расти. Американский историк Пол Бушкович написал об этом целую книжку, основанную на донесениях иностранцев. И из этих донесений следует, что все-таки оппозиция Петру была. Оппозиция была латентной, скрытой, но она существовала и группировалась вокруг царевича Алексея, который для многих ассоциировался с альтернативным петровскому вариантом развития. Напомню, не с возвращением к прошлому, как это преподносилось в советском фильме «Петр Первый», но с каким-то иным, более мягким выбранным сценарием. В итоге к 1718 году образовалось некое скрытое сопротивление среди аристократии. Видимо, представители крупных аристократических родов, невольно наблюдавшие за карьерными успехами Меншикова и тех иностранцев, которые окружали Петра, полагали себя обойденными, обиженными.

– И тут подоспело дело царевича Алексея…

– Да. И в ходе следствия выяснилось, что ему симпатизировали очень многие из правящей верхушки. Петр, кстати, не решился расширить дело, и это свидетельствует о том, что он понимал масштаб недовольства и в какой-то момент увидел, что перегибать палку нельзя. По сути, он ограничился лишь наказанием сына, после чего недовольство вновь стихло. Элита боялась, что в следующий раз царь уже не спустит дело на тормозах.

Нужно еще отметить, что против него довольно трудно было выступить, поскольку он был очень силен, очень сильна оказалась его магия власти. И наконец, у него имелись бдительные «псы» – все эти майоры гвардии, чем-то напоминавшие братьев Басмановых и других опричников. К концу жизни Петр создал сеть «майорских» канцелярий, которые завели дела буквально на всех – на всю элиту. И даже в этой ситуации, когда стало ясно, что почти все «птенцы гнезда Петрова» нещадно воруют, император ограничился только штрафами. Хотя когда все это вскрылось, многие просто дрожали от страха, Меншиков даже заболел…

Петровская «незавершёнка»

– Были ли у Петра планы крупных преобразований, которые он в итоге так и не осуществил?

– Да. Например, он планировал коренную реформу Русской православной церкви, которая означала бы ее фактическое уничтожение. Речь шла о ликвидации монастырей и упрощении служб и ритуалов. Петру явно нравилась простая и дешевая модель протестантской церкви. Он полагал, что Церковь должна служить государству и при этом дешево обходиться казне. Первую часть реформы Петр осуществил. Систему патриаршества, категорически противоречившую той самовластной системе, которую он создал, фактически отменил. Почему? В «Правде воли монаршей» Феофана Прокоповича прямым текстом сказано, что патриарх может восприниматься народом как второй государь и народ может за ним пойти, а это недопустимо.

– Пример «великих государей» – патриархов Филарета и Никона – был лишним подтверждением того, что такой сценарий возможен…

– Конечно! Но если раньше как об идеале речь шла о необходимости симфонии светской и церковной властей, то при Петре представить такую симфонию было уже невозможно. Поэтому вместо института патриаршества появилась Духовная коллегия, потом переименованная в Святейший синод, – по сути, орган исполнительной власти по вопросам православного вероисповедания, напрямую подчиненный царю.

Вспомним также обязательное для священников раскрытие тайны исповеди. Это из той же оперы: священник должен был нарушить один из главных своих обетов перед Богом ради выполнения государственной задачи. Еще одна идея Петра (правда, он не успел ее реализовать) заключалась в том, что монастыри должны были стать местом, куда бы уходили после службы увечные солдаты, и монахи вместо того, чтобы проводить время в молитвах, взяли бы на себя социальную функцию, присматривали бы за этими солдатами. И тем самым решали бы государственную задачу, как бы окупая свое существование.

Так что церковной реформе, на мой взгляд, лишь предстояло стать одним из грандиозных петровских преобразований. Петр так и писал: когда Господь меня призовет и спросит, что я сделал для блага Русской церкви, мне будет ответить нечего, ведь ее нестроения очевидны…

– Масштабные планы!

– Я вообще считаю, что если бы он лет на десять дольше прожил, то, может быть, были бы еще какие-то совершенно необычные шаги. Петр – это такой черный ящик, и часто появлялись совсем неожиданные, никем не ожидаемые решения…

– Вы всю жизнь занимаетесь Петровской эпохой и при этом часто критически оцениваете его поступки.

– При всей моей критике я все-таки преклоняюсь перед его феноменом. Вне всякого сомнения, это незаурядный человек. Да, он был прагматичен, циничен во многом, как, впрочем, всякий крупный государственный деятель. Но в то же время у него была идея, которая состояла в том, что Бог поставил его царем и его миссия – в насколько возможно лучшем правлении, с наибольшей пользой для страны. Петр не просто три шкуры драл с подданных – он подавал им личный пример служения Отечеству. Мы знаем много правителей России, которые были заняты собственными делами, а вовсе не заботами о величии державы. Он был в этом смысле совершенно иной.

Почему у него до сих пор такая высокая государственная репутация? Потому, что он не воровал. Потому, что он перед собой ставил романтическую, благородную по своей сути цель – принести пользу государству. И я за это его уважаю. Он был, конечно, титан, который ради Отечества и свою жизнь, и жизнь своей семьи, и жизни своих подданных крушил без разбору. И все потому, что у него была высокая цель.

– Сверхзадача.

– Да, сверхзадача. И он знал, чего хотел.

 

Лента времени

1700 год

Начало Северной войны, поражение от шведов под Нарвой.

16 апреля 1702 года

Манифест Петра I о приглашении иностранцев на поселение в Россию.

11 октября 1702 года

Взятие Нотебурга (Шлиссельбурга).

16 мая 1703 года

Основание Санкт-Петербурга.

Осень 1708 года

Победа над шведами в сражении при Лесной, переход гетмана Ивана Мазепы на сторону шведского короля.

27 июня 1709 года

Победа в Полтавской битве.

1710 год

Взятие русскими войсками Риги, Ревеля (Таллина), Выборга, Кексгольма (Приозерска); фактическое присоединение к России Лифляндии и Эстляндии.

22 февраля 1711 года

Учреждение Правительствующего сената.

Июль 1711 года

Неудача Прутского похода, переход к туркам Азова и Таганрога, уничтожение Азовского флота.

Март 1714 года

Указ о единонаследии, вынуждавший дворян служить.

Что почитать?

Анисимов Е.В. Время петровских реформ. Л., 1989

Анисимов Е.В. Петр Первый: благо или зло для России? М., 2017

(Фото: PHOTOXPRESS.RU, «ПЕТР I НА СТРОИТЕЛЬСТВЕ САНКТ-ПЕТЕРБУРГА». ХУД. Г. ПЕСИС. РИА НОВОСТИ, FINE ART IMAGES / LEGION-MEDIA)

Десять главных новаций Петра

июля 9, 2019

Империя

Создание новой структуры власти – Сената, Синода, коллегий – увенчалось принятием Петром 22 октября 1721 года титула императора Всероссийского. Россия стала третьей империей в тогдашней Европе (после Священной Римской и Османской), что подняло ее на новый уровень в системе международных отношений. Этот шаг закрепил территориальные приобретения после победы в Северной войне и заложил основу дальнейшего расширения державы. С новым титулом было связано окончательное оформление российского самодержавия. Принятый в том же году «Духовный регламент» утверждал: «Монархова власть есть власть самодержавная, которой повиноваться сам Бог за совесть повелевает».

Новая столица

Вернув России выход к Балтийскому морю, Петр сразу же велел заложить в устье Невы новую столицу, назвав ее именем своего святого покровителя, апостола Петра. В 1703 году царь лично выбрал место для Петропавловской крепости – первого каменного строения Санкт-Петербурга. Такое решение позволяло обосноваться на Балтике, наладить связи с Европой, а заодно покинуть Москву с ее патриархальным бытом и упрямым недовольством реформами. Строительство столицы на болотах потребовало большого труда, добровольно там селились немногие (в год смерти Петра в городе жило около 30 тыс. человек, в основном чиновники, моряки и солдаты). Прошло немало времени, прежде чем Санкт-Петербург превратился в величественную Северную Венецию.

Новый календарь

Приближая Россию к Европе, Петр указом 19 декабря 1699 года велел начинать год не 1 сентября, как раньше, а 1 января. Тем же указом следующий год объявлялся не 7209-м от Сотворения мира, а 1700-м от Рождества Христова. Новый год было приказано встречать по-европейски – «огненными потехами» (фейерверками), пальбой из пушек и наряжанием хвойных деревьев («учинить некоторые украшения от древ и ветвей сосновых, елевых и можжевеловых»). При этом русские отмечали праздник на 10 дней позже европейцев: в России сохранялся юлианский календарь, а более современный григорианский был введен только в 1918 году большевиками.

Новая орфография

Расширение системы образования и издание множества светских книг потребовали реформы русской орфографии – упрощения кириллицы с ее надстрочными знаками, лигатурами, буквенной записью чисел и прочими архаизмами. В 1710 году Петр своим указом упразднил сразу 14 устаревших букв, но некоторые потом вернул (в том числе отмененные сгоряча современные «и», «з» и «ф»). Были введены европейские (арабские) цифры, впервые употребленные в 1703 году в «Арифметике» Леонтия Магницкого.

Новый look

19 августа 1698 года вышел царский указ «О ношении немецкого платья, о бритии бород и усов», велевший с 1 сентября всем, кроме духовных особ и крестьян, брить бороды и носить европейскую одежду. Не дожидаясь указанной даты, Петр собственноручно остриг бороды и обрезал полы длинной одежды у нескольких приближенных. Указ 1705 года предписывал брать со всех, кто не желал расставаться с бородой, немалые деньги – от 30 до 100 рублей в год. Чуть раньше, в 1697 году, царь разрешил продажу табака и его публичное курение, что прежде строго запрещалось. На петровские ассамблеи пускали только гостей в европейском платье и без бород, притом непременно с дамами, чье присутствие дополняло новый облик российской элиты.

Военный флот

Военно-морской флот был самым любимым детищем Петра. Увлечение это началось с ботика на Измайловском пруду. Первый фрегат «Штандарт» был заложен на Балтике в 1703 году, а к концу Петровской эпохи Балтийский флот состоял из 400 больших и малых судов. Для подготовки морских офицеров в Москве была открыта Школа математических и навигацких наук, а в Санкт-Петербурге – Морская академия на 300 человек. Многие моряки учились за границей, там же строились некоторые корабли, хотя уже работали верфи в Петербурге, Воронеже, Казани. Впрочем, немалая часть русской элиты относилась к флоту как к «царской игрушке», и после смерти Петра он оказался надолго заброшен.

Подушная подать

Для повышения сбора налогов Петр в 1724 году своим указом заменил подворную подать подушной. Отныне каждый мужчина податных сословий (не включавших духовенство и дворянство) должен был ежегодно платить в казну по 80 копеек. Для определения численности налогоплательщиков с 1718 года провели первую перепись населения, по результатам которой все категории жителей империи были занесены в особые книги – ревизские сказки. Введение подушной подати позволило втрое увеличить доходы казны, но существенно ухудшило положение крестьян, которым приходилось еще и платить оброк помещику, отбывать солдатскую службу и исполнять другие государственные повинности.

«Табель о рангах»

Указ императора от 24 января 1722 года утвердил «Табель о рангах», разделившую всех военных, гражданских и придворных служащих на 14 классов (чинов). По достижении восьмого класса всякий чиновник получал потомственное дворянство, а военным его давал уже четырнадцатый класс. Отныне карьера зависела не от происхождения, а от усердия в службе. Упразднив старое боярство вместе с его привилегиями, Петр обязал всех представителей правящего класса служить государству, учиться (неграмотных на службу не брали) и участвовать в общественной жизни. «Табель о рангах» открыла доступ в дворянскую среду людям других сословий, а худородным дворянам – путь к высшим должностям, которые формировали новую аристократию.

Первая газета

Распространение в России просвещения сделало возможным появление в 1703 году первой печатной газеты «Ведомости», тираж которой составлял в разное время от 30 до 3000 экземпляров. Петр был не только инициатором издания газеты, но и ее редактором и даже автором некоторых текстов. Там публиковались сообщения о победах в Северной войне, пояснения сути правительственных указов, новости о разработках богатых природных ресурсов. Не обходили вниманием и сферу образования: «По веленьям его величества московские школы умножаются и 45 человек слушают философию и уже диалектику окончили». В Российской империи «Ведомости» выходили вплоть до 1917 года.

Святейший синод

В 1721 году Петр утвердил составленный его соратником Феофаном Прокоповичем «Духовный регламент», упразднявший патриаршество и заменявший его Духовной коллегией (впоследствии Святейшим правительствующим синодом). Члены Синода назначались императором из высших духовных лиц и при вступлении в должность приносили ему клятву верности, фактически становясь госслужащими (как и все священнослужители, которым предписывалось нарушать тайну исповеди, если речь шла о преступлениях против власти). Ограничение прав Церкви привело к росту веротерпимости: при Петре иноверцы смогли свободно исповедовать свою религию, хотя им по-прежнему строго запрещалось обращать в нее православных жителей империи.

Евгений Анисимов

(Фото: FINE ART IMAGES / LEGION-MEDIA)

Идеолог Петра Великого

июля 9, 2019

Феофан Прокопович в своих речах и проповедях создал самый настоящий культ Петра, существующий и доныне

Медный всадник – монументальный образ императора, поднявшего «Россию на дыбы», – берет свое начало в речах Феофана Прокоповича (1681–1736), реформатора Русской церкви, петровского сподвижника, одного из самых ярких и спорных мыслителей и писателей своего времени. Феофана ненавидели, ему поклонялись. И хрестоматия российского ораторского искусства, и антология национальной поэзии открываются его проповедями и виршами.

Четыре имени

О родителях Феофана мы почти ничего не знаем: даже фамилия отца, небогатого торговца, затерялась в запасниках истории. По одной из версий, при рождении будущего архиепископа нарекли Елеазаром. Он рано остался сиротой. Воспитание и свою фамилию дал ему дядя, брат матери, наместник Киево-Братского монастыря Феофан Прокопович. Киево-Могилянская академия не видала столь начитанных учеников, как младший Прокопович. Но для того, чтобы перед ним открылись двери европейских храмов науки, он перешел в унию и стал братом Елисеем.

По-видимому, он не был стоек в вопросах веры. Главным для него явилось иное служение – во имя смягчения нравов, развития искусства и науки. Прокопович слушал лекции в университетах Лейпцига, Галле, Йены и Рима. В Риме молодой человек изучал не только схоластику (к которой не питал пристрастия), но и античную философию. Он не стал слепым, прямолинейным западником. Так, проповеди иезуитов Прокопович называл «фабрикой испорченного красноречия» и ратовал за простоту и логичность, которые привлекали его в протестантской риторике. В 1702 году, набравшись мудрости в западных университетах, он без колебаний отрекся от униатства, вернулся в православие и вскоре принял монашество под именем Самуил, которое, впрочем, носил недолго. После смерти дяди он нарекся именем своего благодетеля и стал вторым Феофаном Прокоповичем.

Его воодушевляли начинания Петра, он верил в завидное будущее России и видел себя одним из преобразователей великой державы, которой, по его словам, «подобало простретися за пределы земные и на широкие моря пронести область свою». Среди его недоброжелателей ходили слухи, что Феофан не принимал пострига, а монахом только притворялся из карьерных соображений.

Тогдашняя Киево-Могилянская академия была ведущим учебным заведением православного мира, и Феофан играл в ней выдающуюся роль. Он преподавал и ораторское и поэтическое искусство, и философию, и физику, арифметику, геометрию. Лекции читал, по свидетельству современников, вдохновенно. Тогда же Феофан сочинил и поставил на сцене со студентами трагедокомедию «Владимир», посвященную Крещению Руси. Прокопович первым в русской драматургии обратился к сюжетам отечественной истории. Князь Владимир для него – истинный реформатор, по решительности сравнимый с Петром. Князю противостоят языческие обскуранты, свора фарисеев и ретроградов. Автор мечтал показать свой спектакль царю…

«За Могилою Рябою…»

Петр слушал проповедь Феофана 5 июня 1706 года в Киево-Печерском монастыре. Царь сразу понял, что перед ним – яркий, мыслящий союзник. Впервые порывистый самодержец нашел родственную душу в клирике.

Полтавскую победу Феофан воспел и в проповедях, и в стихах. Припомнил даже царскую треуголку, простреленную на поле сражения: «О шляпа драгоценная! Не дорогая веществом, но вредом сим своих всех венцов, всех утварей царских дражайшая!» Он подчеркивал, что Петр, в отличие от прежних царей московских, сам ведет за собой войска: «Ты не только посылал полки на брань, но сам твоим лице с супостату стал еси, на первые мечи, и копии, и огни устремился еси». Предателя гетмана Мазепу Прокопович сравнил с неблагодарным псом – и Петру важно было услышать это от оратора, который тесно связан с польско-малороссийской верхушкой. К тому же проповедник изящно сопоставил дату битвы с днем памяти библейского Самсона. Самсон одолел льва, а Петр – шведов, на гербе которых изображен царь зверей. Это сравнение произвело сильное впечатление на современников. В царствование Анны Иоанновны не без влияния Феофана в Петергофе установили фонтан «Самсон, разрывающий пасть льву», посвященный 25-летию Полтавской победы.

В 1711 году Петр приблизил к себе Прокоповича в Прутском походе. Тогда были написаны звучные стихи:

За Могилою Рябою

над рекою Прутовою

было войско в страшном бою.

В день недельный ополудны

стался нам час велми трудный,

пришел турчин многолюдный.

Тот поход не принес Петру новых лавров победителя, но автор дипломатично умалчивал о неудачах.

История литературы частенько развивается по логике парадокса. Но случай Прокоповича особенный. Духовное лицо, монах и архиерей, он стал, по существу, основателем русской светской литературы. Между тем после Прутского похода он был поставлен ректором академии и игуменом Братского монастыря. Феофан умел находить меценатов: под его рукой и обитель, и академия процветали. «И слух в народе носился, что в Братском монастыре клад найден», – шутил игумен.

В 1715 году Петр вызвал Феофана в Петербург. В те дни царь остро нуждался именно в таком соратнике – иерархе, который бы ратовал за подчинение Церкви интересам государства, поддерживал развитие наук и искусства, а главное – воспевал деяния монарха так образно и убедительно, что даже у недругов просыпалось уважение к победителю шведов и устроителю флота.

Перед отъездом в столицу Феофан писал приятелю: «Говорят, что меня вызывают для епископства; эта почесть привлекает меня так, как бы меня приговорили бросить на съедение зверям. <…> Употреблю все усилия, чтоб отклонить от себя эту честь и поскорее возвратиться к вам!» Но это было лукавство. Он стремился к власти и стал близким соратником Петра: то давал ему советы, то сам следовал установкам монарха, развивая его идеи. В проповедях и трактатах, в поэзии и драматургии Прокоповича складывалась идеология петровской России. Без честолюбия таких степеней не достигают.

«Правда воли монаршей»

Царь понимал: чтобы изменилась политическая реальность, недостаточно одних указов. И даже такие проверенные средства, как кнут и пряник, не дадут желанного результата. Необходим талантливый «толмач», который растолкует мысли реформатора подданным, в том числе и потомкам. Петр был необыкновенным царем – и ему требовался такой же «штучный» идеолог.

Услужливый вития находил для описания петровских трудов слова, которые не могли не впечатлить самодержца. Он объяснял с церковной кафедры каждый шаг преобразователя, каждое его начинание, даже самое вздорное. «Деревянную он обрете Россию, а сотвори златую», – говорил Феофан про Петра. Сказано – как золотом по бархату: «Какову он Россию свою сделал, такова и будет: сделал добрым любимою, любима и будет; сделал врагам страшную, страшная и будет; сделал на весь мир славную, славная и быти не престанет». Неудивительно, что эти проповеди по воле самодержца, знавшего толк в пропаганде, публиковались и на русском, и на латыни – для европейцев.

Чтобы угодить своенравному монарху, Феофан готов был вывернуть наизнанку даже христианские представления о смирении и воздержании. Однажды он произнес проповедь во славу вовсе не монашеского жизнелюбия: «Есть люди, которым кажется все грешным и скверным, что только чудно, весело, велико и славно: они самого счастья не любят; кого увидят здорового и хорошо живущего, тот у них не свят; хотели бы они, чтобы все люди были злообразны, горбаты, темны, неблагополучны». Такие слова Петр – неуемный эпикуреец и жизнелюб – мечтал услыхать с юности. Феофан сумел ему потрафить, как никто другой. Консерваторы не просто критиковали – бичевали проповедника за «мудрствования реформатские неслыханные», но поддержка монарха заставила умолкнуть противников петровского идеолога.

Посвящение Феофана в епископы вызвало скандал в архиерейской среде. Нашлись доброхоты, хлопотавшие об отстранении от кафедры «еретика». Однако Петру было достаточно повести бровью, чтобы ревнители благочестия смиренно приумолкли. Царь щедро награждал своего лучшего пропагандиста – домами, вотчинами, даже кораблями.

Русская церковь в XVII веке оставалась монополистом во многих областях – от каменного строительства до школы. Этот перекос не устраивал уже предшественников Петра. А своенравную натуру нашего первого императора и вовсе невозможно было удержать в режиме церковного календаря с ежедневными богослужениями… Петру понадобились светские науки и искусство, воинская дисциплина, основанная не только на религиозных началах. Потеснить позиции «монополии» можно было лишь изнутри – этим и занялся Прокопович. Проще всего записать Петра, а заодно и его идеолога, в отступники. Но они считали церковную бюрократию пагубной и для государства, и для веры и видели панацею от бед в укреплении трона.

Большего монархиста, чем Феофан, и вообразить трудно. «Русский народ таков есть от природы своей, что только самодержавным владетельством храним быть может. А если каковое-нибудь иное владение правило воспримет, содержаться ему в целости и благосостоянии отнюдь не возможно» – таков его принцип. В монархе он видел не просто безоговорочного хозяина «всея земли», но и главу Церкви, которая, по мнению Феофана, должна быть механизмом в государственной машине.

Он не был инициатором упразднения патриаршества – скорее сам метил в предстоятели. Но Петр принял твердое решение: царский трон должен оставаться единственным центром силы в государстве. И Прокопович безропотно и даже вдохновенно разработал «Духовный регламент» – своеобразный сценарий церковной реформы. В 1721 году была учреждена Духовная коллегия, заменяющая патриарха. Вскоре проповедник предложил для этого органа управления более высокопарное название – Святейший синод. Феофан составил и послание константинопольскому патриарху Иеремии III, которого нужно было склонить к одобрению преобразований. Его красноречие и здесь не дало осечки.

Не менее щекотливую задачу он сумел выполнить, когда потребовалось обосновать петровский указ о престолонаследии. «Монарх не токмо волен, но и должен поставлять наследника по себе, не по естеству их, но по достоинству», – утверждал Феофан в трактате «Правда воли монаршей». С предрассудками он, как видим, не считался, но для того времени это был весьма смелый ход.

Феофан стоит у истоков едва ли не всех основополагающих петровских мифов. Здесь и основание флота, и личное мужество, и приверженность трудам, и умение выдвигать способных людей без оглядки на их происхождение, и человеколюбие. После Гренгамской победы, в сентябре 1720 года, в петербургском Троицком соборе Прокопович произнес «Слово похвальное о флоте», в котором начал историю российского мореплавания с петровского ботика, именно после этого превратившегося в легенду. Так складывался прижизненный культ первого русского императора, вскоре ставший и посмертным: большинство мемуаристов, публицистов, поэтов и биографов опирались на Феофановы проповеди и «Историю императора Петра Великого от рождения его до Полтавской баталии».

«Пастырь стад словесных»

Когда пришло время прощаться с государем, Феофан выразил чувства всех его апологетов: «Что се есть? До чего мы дожили, о россиане? Что видим? Что делаем? Петра Великого погребаем! Не мечтание ли се? Не сонное ли нам привидение? О, как истинная печаль! О, как известное наше злоключение!»

Его скорбь была искренней: он понимал, что достойного наследника император не оставил. Феофан продолжал сочинять панегирики в честь новых монархов – Екатерины I, Петра II, но – с меньшим пылом. Политическое влияние «первенствующего члена Синода», коим он стал в 1726 году, возросло при Анне Иоанновне. Прокопович был опорой государыни в первые дни ее царствования. Во время коронации он провел ее для принятия Святых Даров в алтарь. Женщину, да еще и вдову лютеранина, – в алтарь! Но Феофан подчеркивал, что она – самодержавная правительница – является и главой Церкви. Именно он убедил Анну разорвать «Кондиции» – документ, ограничивавший монаршую власть в пользу Верховного тайного совета, в котором заправляли князья Голицыны и Долгоруковы. В те дни Феофан по старой памяти сложил вирши: «А ты всяк, кто ни мыслит вводить строй обманный, // Бойся самодержавной, прелестниче, Анны. // Как оная бумажка, вси твои подлоги // Растерзанные падут под царские ноги».

Почти вся его жизнь в то время была связана с Тайной канцелярией: он либо давал объяснения по доносам недругов, либо доносил на них сам. Из всех ристалищ выходил победителем. Ведь начальники Тайной канцелярии – Петр Толстой и Андрей Ушаков – дорожили дружбой Феофана, он даже поучал их, как вести дознание. А потому противники томились в темных кельях монастырей на далеком Русском Севере. В те годы в заточении оказались девять архиереев, десятки священников. Прокопович имел прямое отношение к этой волне преследований – и его подчас называли «инквизитором». Ярости по отношению к оппонентам ему было не занимать. Недаром первый биограф Феофана академик Готлиб Байер называл своего героя «зеленоглазым холериком сангвинического темперамента».

Прокопович не боялся наживать врагов – как среди современников, так и среди потомков. Богослов, историк Церкви отец Георгий Флоровский уже в ХХ веке писал о нем без снисхождения: «Это был типический наемник и авантюрист… Феофан кажется неискренним даже тогда, когда он поверяет свои заветные грезы, когда высказывает свои действительные взгляды. Он пишет всегда точно проданным пером. <…> Однако Петру лично Феофан был верен и предан почти без лести и в реформу вложился весь с увлечением». Впрочем, даже Флоровский отмечал, что Прокопович был «умен и учен». А в петровской России таких людей не хватало…

Забот на него сваливалось без счета. Феофан и сам был жаден до власти, до трудов. После пятидесяти его изнуряли болезни. «О главо, главо! разума упившись, куда ся приклонишь?» – повторял он, отягощенный тяжкими мыслями.

Участие Феофана в расправах над оппонентами не лучшим образом сказалось на его посмертной репутации. Не подвергался сомнениям только его талант проповедника и оратора. Василий Майков в 1777 году сочинил надпись к портрету Прокоповича, где назвал его «пастырем стад словесных». Неоспоримы и его просветительские заслуги. Феофан создал букварь «Первое учение отрокам», выдержавший 11 изданий. И школа «для сирот всякого звания», которую он учредил в собственной усадьбе на набережной Карповки, стала лучшим русским учебным заведением того времени. Школе и ее питомцам Прокопович завещал едва не половину своего состояния. Но после смерти архиепископа никто не взял на себя заботы о его детище. Не по плечу оказалась Феофанова ноша.

 

Что почитать?

Смирнов В.Г. Феофан Прокопович. М., 1994

Буранок О.М. Феофан Прокопович и историко-литературный процесс первой половины XVIII века. М., 2014

(Фото: LEGION-MEDIA)

 

Дипломатия Петра

июля 9, 2019

Первый русский император отличался ясным пониманием того, что нужно России с точки зрения ее национальных интересов, считает заведующий кафедрой отечественной истории ИГН МГПУ, кандидат исторических наук Игорь Андреев

Именно это понимание, а также умение Петра на деле отстоять интересы страны и дали такой потрясающий результат. Россия, долгие годы находившаяся на периферии европейской политики, при нем стала в полном смысле слова великой державой.

Роль Великого посольства

– Почему Петр, начавший свою активную внешнеполитическую деятельность с Азовских походов, не стал настаивать на союзе против Османской империи и легко переключился на союз против Швеции?

– Войну с турками Петр унаследовал от правительства царевны Софьи. Тут уж волей-неволей надо было продолжать. Энергии и воинственного настроя у царя было через край: он хотел как можно скорее показать себя в серьезном деле. Правда, Петр сосредоточил свои усилия на ином направлении, чем фаворит Софьи князь Василий Голицын, а именно на Азове и Азовском море. Причин тому было много. Одна замечательно сформулирована историком Сергеем Соловьевым в его «Публичных чтениях о Петре Великом»:

«Шкипер не пойдет в степной поход». Под шкипером, конечно, подразумевался Петр…

В ходе Великого посольства 1697–1698 годов царь, как известно, сменил приоритеты. Главным стало балтийское направление. Исследователи справедливо связывают эту перемену с начавшейся в Европе подготовкой к Войне за испанское наследство, побуждавшей союзников России искать мира с Портой. В этой ситуации России пришлось бы воевать с Османской империей один на один, поддержки в такой кампании у нее бы не было.

– Какова была роль Великого посольства в формировании внешней политики Петра? Как можно охарактеризовать это дипломатическое путешествие?

– Не хотелось бы повторять общеизвестные положения, связанные с Великим посольством. Да, безусловно, к 1697 году возникла необходимость вдохнуть новые силы в издыхающую Священную лигу (альянс перед лицом османской угрозы Священной Римской империи, Речи Посполитой и Венецианской республики, к которому присоединилось и Московское царство еще при Софье), а заодно можно было попытаться привлечь новых союзников для борьбы с Портой. Это тем более было важно, поскольку после захвата Азова и выхода к Азовскому морю стало очевидно: в Стамбуле и Бахчисарае с подобными потерями не смогут примириться. По своим последствиям Азовские походы ни в какое сравнение не шли с русско-украинскими походами в Крым Голицына. Тогда, несмотря на солидный масштаб предприятия, русские скорее пугали. Здесь же задели по-серьезному, лишив Турцию важного форпоста в Северном Причерноморье. Следовало ждать ответной реакции и готовиться к ней.

Но для Петра эта важная причина организации посольства была еще и… поводом. Поводом познакомиться с Европой. Сколь поучительными ни были для царя частые поездки в Немецкую слободу, последняя оставалась не более чем жалким осколком Европы, возникшим на берегах Яузы благодаря никоновскому неприятию всего иноверческого. Петр жаждал большего. Для него эта поездка – и возможность обретения новых знаний, и личное знакомство с европейскими странами, реализация давней мечты любознательного монарха.

На самом деле стоит задуматься над феноменом Великого посольства. По русской традиции место пребывания государя – столица. Если он ее и покидал, то ненадолго, чаще всего демонстрируя подданным свою набожность богомольными походами по монастырям. Даже на войну царь отправлялся лишь в том случае, если речь шла о значимых кампаниях, которым придавался особый религиозно-политический смысл, – типа завоевания Казани или возвращения Смоленска. Из Романовых первым «за границу», в пределы Великого княжества Литовского, а позднее под Ригу, выезжал Алексей Михайлович, что, конечно, уже было новшеством.

Петр решился покинуть страну почти на полтора года! Вообще, если суммировать время, проведенное им за рубежом, то мы должны признать, что из всех царствующих особ дома Романовых с ним может состязаться разве только Александр I. И это притом, что их разделяет даже не столетие, а целая эпоха. Так что Великое посольство Петра – настоящее «открытие» Европы. Думаю, что без этого едва ли возник бы Санкт-Петербург, с приписанной ему Александром Пушкиным функцией стать окном в Европу.

Что касается непосредственного дипломатического следствия Великого посольства, то оно хорошо известно. Царь, повторюсь, кардинально изменил направление своей внешней политики, переместив внимание с юга на север – на Балтику.

Почему Швеция?

– И тогда Петр обратил свои взоры на Швецию. Почему именно на нее?

– Из трех главных внешнеполитических задач, стоявших перед Россией после Смуты, две были частично решены. На центральном направлении удалось вернуть Смоленск и Северские земли. Больше того, Левобережная Украина и Киев вошли в состав Русского государства. В определенной мере была решена и задача на южном, крымском направлении. Засечные черты, эти «Великие Китайские стены» на русский лад, не просто защитили от крымцев территорию страны – южные границы сдвинулись и поползли вглубь Дикого поля, на благодатной почве которого стал расти хлеб, а не степной ковыль. Набеги пошли на убыль. Крымцам стало себе дороже искать счастья в грабеже и полоне: можно было остаться и без головы.

Таким образом, XVII век, преимущественно решив две внешнеполитические задачи из трех, дал возможность Петру сосредоточиться на северо-западном направлении. Пускай с оглядкой на Крым и Османскую империю и с приглядом за дряхлеющей Речью Посполитой. Но важно и исторически необходимо было сконцентрировать внимание на Балтике, не распылять силы, учитывая мощь Швеции и ограниченность ресурсов России.

– Какие цели ставил Петр, начиная эту войну?

– Его целью на начальном этапе войны было вернуть России территории в районе Финского залива, которые отошли к Швеции по Столбовскому и Кардисскому договорам. С точки зрения Петра, это было возвращение «дедин» и «отчин», незаконно отторгнутых северным соседом.

Однако по мере успехов в Прибалтике планы царя менялись, как и договоренности с союзниками. Так, изначально территория Шведской Ливонии с Ригой должна была отойти к землям тогдашнего союзника Петра – польского короля Августа II (именно обещанием добиться этого Август во время избрания на трон Пястов привлек на свою сторону немало поляков). Но сепаратным договором 1706 года со шведами король перечеркнул прежние условия союза.

Впрочем, после Полтавы и возрождения Северного союза формального основания для пересмотра давних договоренностей особо и не требовалось. В дело вступал уже иной фактор – изменившийся расклад сил между союзниками. Теперь не только Ингерманландия и часть Карелии, но и Лифляндия и Эстляндия оказались в сфере внимания русского царя. Не случайно на исходе первого десятилетия XVIII века в Москве была отчеканена медаль с профилем Петра на аверсе и Геркулесом на реверсе. На плечах героя здесь изображен земной шар с Лифляндией (с надписями: Нарва, Рига, Дерпт и т. д.). Август II, хоть и именовался Августом Сильным (равно как и Красивым), тягаться с Петром-Геркулесом, конечно, не мог…

– Была ли альтернатива Северной войне?

– Одно из следствий Великого посольства – осознание Петром важности торговых связей для роста богатства страны. Однако развитие российской экономики тормозило отсутствие удобных морских гаваней, и в первую очередь на Балтике. Пока сохранялась подобная ситуация, промышленность и торговля в русских городах не могли набирать обороты. При этом надо иметь в виду, что эта ситуация – результат не только более успешной конкуренции со стороны иноземцев-торговцев, но и политики соседей, создававших многочисленные препоны на пути России. Преодолеть сложившееся положение экономически, учитывая разность в уровне развития, не было возможности.

Швеция же со времен короля-воителя Густава II Адольфа проводила политику превращения Балтики в «шведское озеро». До конца эти планы не были реализованы. Однако шведам удалось взять под контроль устья всех главных рек, впадающих в Балтийское море, и расположенные там города. А это означало контроль над балтийской торговлей со всеми вытекающими отсюда преимуществами и способностью влиять на сопредельные страны. Изменить ситуацию дипломатическим путем не представлялось возможным. Недаром в антишведский Северный союз вошли государства, имевшие между собой достаточно острые противоречия, как, например, Русское царство и Речь Посполитая. Получается, что антишведские настроения перевесили все. Столкновение становилось неизбежным. Думается, без всяких альтернатив.

Риски Северной войны

– Были ли в ходе Северной войны критические моменты, когда успех союза оказывался под угрозой?

– Да, конечно. Были ситуации достаточно критические. В первую очередь это нарвское поражение русской армии в ноябре 1700 года. Утрата артиллерии, части офицерского корпуса и лучших на тот момент воинских формирований, не говоря уже о мощном уроне, который был нанесен международному престижу России, – все это сопоставимо с военной катастрофой.

Кризис удалось преодолеть – отчасти благодаря недальновидности шведского короля Карла XII, который отказался от похода вглубь России, решив, что с ней вопрос решен и следует сосредоточиться на разгроме Саксонии, отчасти благодаря созидательной энергии Петра, сумевшего величайшим напряжением всех сил страны мобилизовать необходимые для победы ресурсы. Говорят, неудача – проба гения. Петр эту пробу выдержал.

Еще один кризис – события под Гродно 1706 года, когда из-за внезапного броска Карла XII русской армии грозило окружение.

– И Прутский поход, наверное? Хотя его вряд ли можно назвать частью Северной войны, тем не менее этим поражением Петра Швеция вполне могла в тот момент воспользоваться…

– Именно так. Прутский поход 1711 года также едва не окончился совершенным поражением. Известен удивительный факт. Столкнувшись с угрозой пленения, Петр наказывал сенаторам: «Если случится сие последнее, то вы не должны почитать меня своим царем и государем и ничего не исполнять, что мною, хотя бы по собственному повелению, от вас было требуемо, покамест я сам не явлюся между вами в лице своем». Речь шла прежде всего о Петербурге, который он запрещал отдавать «в обмен за царскую персону». Если вдуматься, случай беспрецедентный, как никакой другой характеризующий Петра Великого.

– Насколько велики были риски его внешней политики?

– Активная внешняя политика всегда сопряжена с рисками. Стоит отметить, что эти риски возникают не только вследствие поражений, но и, как это ни парадоксально звучит, вследствие успехов. В том смысле, что петровские победы меняли всю прежнюю систему международных отношений. В августе 1709 года философ Готфрид Вильгельм Лейбниц, одним из первых осознавший последствия Полтавы, предупреждал русского посланника в Вене (разумеется, для передачи царю): «Вы можете себе представить, до какой степени многих удивил великий переворот на севере… Говорят обыкновенно, что царь сделался опасным для Европы и будет нечто вроде северного турка».

При европейских дворах стали осознавать, что пришел новый игрок, куда более могущественный, нежели Швеция. Обеспокоены были все, и особенно «владычица морей» Англия. Враждебное отношение к России было даже подкреплено на исходе Северной войны демонстрацией британского флота на Балтике. Впрочем, до создания антирусского союза тогда дело не дошло.

Новый стиль дипломатии

– Был ли Петр успешным дипломатом или главной для него являлась все-таки военная составляющая внешней политики?

– Здесь важно сделать уточнение. Что имеется в виду? Если речь идет о личных качествах государя, то надо признать, что далеко не все они были подходящими для дипломатического поприща. Царь был нетерпелив. Во всяком случае, он не любил ждать. Качество, мало приемлемое для дипломата. Правда, такой недостаток с лихвой окупался ясным пониманием того, что нужно России с точки зрения ее национальных интересов. И не только пониманием, но и умением реализовать это понимание.

Не будем забывать, что Петр преобразовал дипломатическую службу России по западноевропейскому образцу. При нем тяжеловесная, мало отвечающая вызовам времени средневековая российская дипломатия ушла в прошлое. Так, фрагментарные дипломатические контакты, которые осуществлялись направляемыми за границу посольствами (таким было и Великое посольство), сменились постоянными миссиями, возглавляемыми послами-министрами (до Петра единственная постоянная миссия России была в Речи Посполитой, тогда как Франция Людовика XIV, например, держала своих послов при 17 европейских дворах). Задача полномочных послов, выражаясь современным языком, состояла в том, чтобы постоянно мониторить ситуацию в стране пребывания и, отслеживая малейшие изменения, упреждать, предупреждать и по возможности парировать козни реальных и потенциальных противников (как это, скажем, долгое время успешно делал в Стамбуле Петр Андреевич Толстой).

Кроме того, Петр I постепенно отказывался от услуг Посольского приказа, предпочитая пользоваться так называемой Посольской походной канцелярией. И не только из-за своих постоянных разъездов. Его дипломатия нуждалась в более гибком, оперативно реагирующем органе управления, каким в конечном счете и стала Коллегия иностранных дел.

– Петр, в отличие от своих предшественников, сам вел переговоры…

– И даже заключал договоры, как это было в Раве-Русской в 1698-м или в Амстердаме в 1717-м. Вообще же Петр тяготел к неофициальным встречам с их возможностью более откровенного разговора с оппонентами. Если кто-то видел в этом «азиатскую хитрость царя-варвара», то это не так. Ведь «расслаблялись» обе стороны, так что на первый план выходило умение проводить свою линию. А в этом Петр преуспел!

Существенно, что царь был реалистом и хорошо понимал: любая договоренность может быть прочной лишь при учете взаимных интересов. В отличие от своих союзников (здесь уместно вновь упомянуть об интригах Августа II при заключении Альтранштедтского сепаратного мирного договора со Швецией), Петр стремился держать слово. «Лучше можно видеть, – писал он, – что мы от союзников оставлены будем, нежели мы их оставим, ибо гонор пароля [честь данного слова. – «Историк»] дражае всего есть».

Таким образом, Петра можно назвать и творцом отечественной дипломатии Нового времени, и творцом нового стиля в дипломатии.

– Но была ли война главной составляющей внешней политики Петра?

– Думаю, что нет. Петр по натуре был созидатель, а не разрушитель и завоеватель. После второй Нарвы, утвердившись на берегу Финского залива и основав Санкт-Петербург, он имел намерение обратиться к мирному строительству. Не случайно русский царь предложил шведам начать мирные переговоры. Но увязший в Польше Карл высокомерно отклонил это предложение. Пришлось продолжать воевать. Так что вне зависимости от намерений Петра военная составляющая все время выходила на первый план. И в дальнейшем было так: поиски мира разбивались об упрямое нежелание противной стороны. В итоге вопрос о приоритетах отпадал сам собой по очень простой причине: мир – дело обоюдное и требует или доброй воли сторон, или принуждения к тому одной из них.

Неудачи на юге

– Что стало причиной неудачи Прутского похода и сильно ли это поколебало престиж России и ее позиции в Европе?

– Прутское поражение – следствие целого ряда просчетов и ошибок, как политических, так и военных. Например, разделения сил, из-за которого окруженная армия оказалась без кавалерии, прижатая к берегам Прута в крайне неудобной местности. Свою роль сыграла и переоценка возможностей и устремлений балканских народов, намерений и сил валашского и молдавского господарей и т. д. Но все же главная причина поражения – переоценка Петром своих сил, ставшая естественным следствием полтавского «головокружения от успеха». В этом плане прутская неудача оказалась для него горьким, но полезным уроком. После нее он вновь обрел прежнюю осмотрительность и понял, насколько пагубно распыляться.

И еще одно соображение. Ведь пройдет не так много лет, и русские генералы времен Екатерины II с вдвое меньшими силами, чем у Петра, станут обращать в бегство многочисленные турецкие войска. В 1711 году этого не случилось, хотя яростные атаки янычар были отбиты с большими для них потерями. Причина очевидна: русская армия, несмотря на первые победы в Северной войне, все еще пребывала в стадии становления. И ей только предстояло обрести непоколебимую уверенность в себе, умение навязывать свою волю и действовать быстро и инициативно, то есть начать проявлять те качества, которые прославят ее в середине – второй половине XVIII века. Но для этого и необходимо было пройти школу Северной и Семилетней войн, сформировать и усвоить победоносную воинскую традицию. В 1711-м этого еще не было. Однако это закладывалось и выковывалось именно в эти годы.

Несмотря на плачевный исход, Прутский поход лег в основание восточной и балканской политики Российской империи. Недаром турецкие знамена, захваченные в Чесменском сражении, были положены на гробницу Петра: Екатерина Великая тем самым демонстрировала преемственность своей политики.

– Какие цели, ставившиеся Петром на внешнеполитическом поприще, оказались нереализованными и почему?

– Думаю, из сказанного выше понятно, что главная внешнеполитическая неудача Петра связана с южным направлением. По крайней мере, он сам так считал. В одном из писем своему соратнику Федору Апраксину он жаловался, что пришлось уйти из тех мест, «где столько труда и убытков положено». Сожжение флота (того самого, с которым связывают знаменитый вердикт Боярской думы: «Флоту быть!»), оставление Азова и Азовского побережья ассоциировались у царя с невосполнимыми потерями: «Господь Бог изгнал меня из этого места, как Адама из рая».

Строитель великой державы

– Имел ли Петр планы завоевания европейских государств, в чем его обвиняли и тогда, и позже?

– Конечно, нет. Это, однако, не значит, что он не вынашивал планов по усилению присутствия в Центральной Европе. Здесь можно сослаться на достигнутые им договоренности и заключение династических браков, благо у Петра был для этого свой «товар» – подрастающие собственные дочери и дочери единокровного брата Ивана. Подобные намерения были вполне естественны для победителя, внесшего основной вклад в крушение великодержавия Швеции.

– Как можно оценить роль России в европейской системе отношений того времени? Насколько серьезно Петр повлиял на ход истории в Европе?

– Появление новой державы, претендующей на роль великой, естественно, изменило всю конфигурацию отношений в Восточной и Центральной Европе. Система европейского равновесия, с таким трудом выстроенная по окончании Тридцатилетней войны, утратила прежнюю устойчивость. Пришлось возводить ее заново, с учетом интересов Российской империи и ее присутствия на международной арене. Даже когда Россия при ближайших преемниках Петра резко снизила свою дипломатическую и политическую активность, с ней вынуждены были считаться и выстраивать отношения…

– Где, на ваш взгляд, Петр добился наибольших успехов – в реформировании России или на внешнеполитической арене?

– Я бы не стал сравнивать и уж тем более противопоставлять одно другому. Мне кажется, это явления разного порядка, однако не лишенные взаимосвязи. Реформирование осуществлялось в форме европеизации, причем отличной от того, что было раньше. И по масштабам, и по темпам, и, главное, по глубине преобразований. Прежнее, «механическое» заимствование уступило место стремлению воспринять и перенести на русскую почву часть европейских ценностей и достижений. Осуществить такое без вступления «в сообщество политических наций» (фраза из обращения сенаторов к Петру I в 1721 году) было бы просто невозможно. Дипломатия становилась важным фактором развития страны. Она помогала привлекать из европейских государств новейшие технологии, специалистов, осваивать культурные и научные достижения и т. д. – словом, содействовала всему тому, что мы связываем с петровской модернизацией.

С другой стороны, без успехов преобразований в стране едва ли можно было бы говорить о каких-то внешнеполитических сдвигах. Все окончилось бы первой Нарвой и печально известной шведской медалью с перифразом отрывка из Евангелия об отступничестве апостола Петра: «Изшед вон, плакася горько». Здесь «вон» – как раз в смысле вон из «сообщества политических наций». Петр не дал сбыться этому сценарию…

 

Что почитать?

Молчанов Н.Н. Дипломатия Петра Первого. М., 1986

Андреев И.Л. Северная война. На пути к Полтаве. М., 2017

 

Лента времени

1714 год

Гангутское сражение, занятие русскими войсками Финляндии.

1717 год

Замена приказов коллегиями.

1718 год

Дело царевича Алексея, образование Тайной канцелярии; организация подушной переписи населения.

29 мая 1719 года

Указ «Об устройстве губерний и об определении в оныя правителей».

1720 год

Утверждение Морского устава и Генерального регламента.

1721 год

Упразднение патриаршества, учреждение Духовной коллегии (Святейшего синода). Городская реформа.

30 августа 1721 года

Заключение Ништадтского мира, завершившего Северную войну.

22 октября 1721 года

Провозглашение России империей, а Петра – императором, получение им титулов «Великий» и «Отец Отечества».

1722 год

Утверждение «Табели о рангах», указ о престолонаследии.

28 января 1725 года

Смерть Петра, первый дворцовый переворот, вступление на престол Екатерины I.

(Фото: НАТАЛЬЯ ЛЬВОВА, FINE ART IMAGES / LEGION-MEDIA)

 

 

 

Петра творенье

июля 9, 2019

Историк Михаил Погодин еще в 1841 году написал, что современная Россия есть произведение Петра. Одним кажется, что такая оценка не устарела до сих пор, другие уверены: Погодин явно преувеличил

Через сто с лишним лет после смерти Петра I, в эпоху, когда его деятельность подвергалась острой критике со стороны славянофилов, близкий к ним по взглядам профессор Московского университета Михаил Погодин (1800–1871) опубликовал, пожалуй, одну из самых ярких апологий первого русского императора. Главная мысль историка заключалась в том, что «нынешняя Россия, то есть Россия Европейская – дипломатическая, политическая, военная, Россия коммерческая, мануфактурная, Россия школьная, литературная, – есть произведение Петра Великого». В подтверждение этого тезиса он писал: «Какое бы явление в сих сферах гражданской жизни ни стали мы рассматривать, о каком бы учреждении ни стали мы рассуждать, все подобные исследования доводятся непременно до Петра Великого, у которого в руках концы всех наших нитей соединяются в одном узле». Предлагаем вниманию читателей выдержки из статьи Погодина, которая так и называется – «Петр Великий».

«Не чародей, а Гений»

Обозревая царствование императора Петра Великого с намерением представить оное в одной общей картине, определить его значение в системе русской и европейской истории, невольно чувствуешь трепет, падаешь духом и не знаешь, с чего начать, что сказать и что умолчать. Сколько созданий! Сколько разрушений, преобразований! Сколько действий и происшествий всякого рода! Мысль устает летать от одного предмета к другому и, удивленная, изнеможенная, приходит в замешательство, останавливается… <…>

Все делают розное, мечутся беспрестанно из угла в угол, но никто не мешает друг другу; напротив, оказывается взаимная помощь, выходит лад: какой же всемогущий чародей управляет всею совокупностию этих многочисленных, разнородных действий?

Нет, не чародей, а Гений, Петр. Смотрите – вон он стоит посреди широкого поля, Русского царства, рабочей своей палаты, между тысячами и тьмами своих работников. Видите – он выше их всех на пол-аршина… <…>

Смотрите, как по его движениям то вдруг на севере из болота выскочит город, то на юге пустится по морю флот, то на западе встанет линия крепостей, то на востоке скорым маршем выступит в поход армия! Или – вдруг весь народ обривается, переодевается, разлучается по сословиям, по городам, по провинциям, по губерниям.

Он сам не свой; он помогает, кажется, всякому работнику, присутствует своим духом на всякой работе! Как жарко принимает он к сердцу всякую удачу и неудачу! <…> Он бросается стремглав со своего места, хватается за топор, долото, за кормило, выкидывает артикул, строит, чинит, ломает; сыплются награды и наказания, снаряжаются ассамблеи и экзекуции; где гнев, тут и милость.

Чего здесь нет: и трагедия, и комедия, и роман, и история, и волшебная сказка…

Спрашиваю – не удивительное ли это зрелище? <…>

Петр, куда ни посмотри

Да, Петр Великий сделал много в России. Смотришь и не веришь, считаешь и не досчитаешься. Мы не можем открыть своих глаз, не можем сдвинуться с места, не можем оборотиться ни в одну сторону без того, чтоб он везде не встретился с нами – дома, на улице, в церкви, в училище, в суде, в полку, на гулянье. Все он, все он, всякий день, всякую минуту, на всяком шагу!

Мы просыпаемся. Какой ныне день? 1 января 1841 года. – Петр Великий велел считать годы от Рождества Христова, Петр Великий велел считать месяцы от января.

Пора одеваться – наше платье сшито по фасону, данному Петром Первым, мундир по его форме. Сукно выткано на фабрике, которую завел он, шерсть настрижена с овец, которых развел он.

Попадается на глаза книга – Петр Великий ввел в употребление этот шрифт и сам вырезал буквы. Вы начнете читать ее – этот язык при Петре Первом сделался письменным, литературным, вытеснив прежний, церковный.

Приносят газеты – Петр Великий их начал.

Вам нужно искупить разные вещи – все они, от шелкового шейного платка до сапожной подошвы, будут напоминать вам о Петре Великом: одни выписаны им, другие введены им в употребление, улучшены, привезены на его корабле, в его гавань, по его каналу, по его дороге.

За обедом – от соленых сельдей и картофелю, который указал он сеять, до виноградного вина, им разведенного, – все блюда будут говорить вам о Петре Великом. После обеда вы идете в гости – это ассамблея Петра Великого. Встречаете там дам – допущенных до мужской компании по требованию Петра Великого.

Пойдем в университет – первое светское училище учреждено Петром Великим.

Вы получаете чин – по «Табели о рангах» Петра Великого.

Чин доставляет мне дворянство – так учредил Петр Великий. <…>

Вы вздумаете путешествовать – по примеру Петра Великого; вы будете приняты хорошо – Петр Великий поместил Россию в число европейских государств и начал внушать к ней уважение, и проч., и проч., и проч. <…>

Ответ обвинителям

Говорят: Петр Великий, введя европейскую цивилизацию, поразил русскую национальность – это самое главное и благовидное обвинение. Допустим, сначала так, но – спрошу я обвинителей – возможно ли было России уклониться от европейской цивилизации, хотя б она имела для нас много неприличных, даже вредных свойств?

Россия есть часть Европы, составляет с нею одно географическое целое и, следовательно, по физической необходимости должна разделять судьбу ее и участвовать в ее движении, как планета повинуется законам своей Солнечной системы. Может ли планета перескочить из одной сферы в другую? Может ли Россия оторваться от Европы? Волею и неволею она должна была подвергнуться влиянию Европы, когда концентрические круги западного образования, распространяясь беспрестанно далее и далее, приблизились к ней и начали ее захватывать. Назовите это образование, пожалуй, чумою – но для такой чумы, самой тонкой, самой упругой, не существует никаких застав, никаких карантинов, никаких таможен, никаких преград. Эфир всепроникающий, зло необходимое, неизбежное!

Можем ли мы теперь отказаться от употребления машин, от употребления паров, железных дорог? Не можем, даже потому только, что живем в Европе. Не можем – пары принесутся сами и повезут нас по Волге, по Днепру, по Черному морю, будут ткать нам сукно, тянуть бумагу; железные дороги придут сами и лягут по нашим гатям, как прежде пришли и установились типографические станки, как прежде пришли и грянули пушки. Если австрийцы будут поспевать из Вены до Варшавы в день, то как же нам ехать туда неделю!

Точно так же, прежде Петра Великого, мы не могли отказаться от пороха, от огнестрельного оружия, иначе были б побиты на первом сражении и нас бы не стало. <…>

Заключаю: Петр Великий был Гений, которому мало подобных представляет История, если б даже иные и уравнялись с ним в том или другом достоинстве или свойстве. <…>

И не одной русской истории принадлежит Петр Великий. Всеобщая история имеет полное право на этого сына судеб. <…>

Император Александр, вступив в Париж, положил последний камень того здания, которого первый основной камень положен Петром Великим на полях Полтавских. Период русской истории от Петра Великого до кончины Александра дóлжно назвать периодом европейским. С императора Николая… при котором всякое предприятие на пользу и славу Отечества, предприятие русское принимается с благоволением, начинается новый период русской истории, период национальный, которому на высшей степени его развития будет принадлежать, может быть, слава сделаться периодом в общей истории Европы и человечества.

 

 

Над двумя безднами

Сдвинув Россию с пути ее органического развития, царь Петр поставил державу над двумя безднами – бездной имперского величия и бездной революционного краха. Ни одной из этих бездн преобразованной им стране избежать не удалось

Статью Михаила Погодина «Петр Великий» с ее казавшимися уже современникам неумеренно пышными риторическими похвалами в адрес преобразователя России невозможно понять без учета места и времени появления этого текста. Она вышла в первом номере «Москвитянина» – единственного журнала, в котором более или менее полно и развернуто отражались взгляды сформировавшейся в образованном обществе Российской империи «русской партии», и в частности кружка славянофилов, который то сближался с «Москвитянином», то расходился с ним.

Перерасход сил

Панегирик основателю империи, тому, чье дело и наследие славянофилами в значительной степени отрицались, был своеобразным удостоверением лояльности, пропуском через цензурные и административные рогатки, отнюдь не благоприятствовавшие славянофильским мнениям. Погодин взял на себя миссию журнальной и издательской «крыши» направления и исполнял ее, неся в том числе и репутационные потери в связи с реакцией язвительных соратников и оппонентов, то и дело попрекавших его за «холопство» и «раболепие».

Текст «Петра Великого» выполнен весьма остроумно. Он представляет собой апологию императора, защиту его от славянофильских нападок, которые, разумеется, в печати до того момента не появлялись. Таким образом, в своей статье Погодин позволил читателям журнала ознакомиться и с антипетровскими аргументами, сформулировал вопрос о наследии Петра как историческую проблему, которая дотоле в изданиях не поднималась.

При этом историк превозносил царственного преобразователя выше всякой меры только для того, чтобы объявить открытую им эпоху, эпоху русского западничества и европеизма… закрытой и провозгласить новую эпоху – национальную и самобытную. Пусть петровский порыв в Европу был благом для России, соглашается Погодин, но вот уже настала новая эпоха, где на первом месте должны стоять особенные, русские начала, которым, быть может, однажды суждено будет сделаться общеевропейскими и всечеловеческими.

Погодинские славословия основателю империи были, получается, скорее дипломатическим ходом для открытия журнала. Однако был ли Погодин совершенно неискренен? Отнюдь нет. Петр Великий с детства вызывал у него восторг и благоговение. Это связано с происхождением историка, родившегося крепостным крестьянином и так никогда, по выражению Василия Ключевского, и не избавившегося в полной мере от своей «мужицкости» во внешности и манерах, не изжившего, по мнению Александра Герцена, своей «ненависти к аристократии». Для Погодина история Петра связана с «социальными лифтами», давшими шанс таким, как он, выслужиться по «Табели о рангах» в статские советники. Готовность защищать Петра у него не пропала даже в старости, после изучения дела царевича Алексея, которое ужаснуло историка неприглядностью открывшегося с архивных страниц нравственного облика преобразователя.

Увы, многие тезисы автора «Петра Великого» отдают софистикой. Если петровские преобразования были подготовлены предшествующим веком, а Петр стал только их довершителем, как утверждал Погодин, то реформы эти осуществил бы любой мало-мальски пригодный государь, включая и царевну Софью, и не было бы никакой необходимости в атмосфере культурного и нравственного переворачивания всего с ног на голову, в переодевании, в засорении языка германизмами, в культе трубок и ассамблей, в насмешках над Церковью…

Действительно, Россия охотно училась у Европы и в XV веке, став великой пороховой империей с ренессансными соборами и мощными крепостями на своих рубежах, и в XVII столетии – создавая полки нового строя, заводя театры и газеты. Слишком часто забывают, к примеру, что Петр основал первую печатную газету в России, а не газету вообще, и даже полезные иноземные слова, которые мы связываем с царем-реформатором, впервые появились именно в «Курантах» XVII века.

Однако обучение это у Европы происходило без катастрофического культурного разлома. И как раз вопрос о цене преобразований является в дискуссиях о Петре Великом ключевым. Без всякой жалости и сомнения основатель империи нарушал тот принцип, который позднее Петр Шувалов и Александр Солженицын назовут «сбережением народа». Оправдано ли то демографическое и экономическое истощение, которое было очевидно к концу правления Петра? Стоил ли тот перерасход народных сил тех успехов, которые были достигнуты?

Главным движителем и оправданием всех реформ, чрезвычайной ситуацией, которая списывала любые грехи, была война. Чтобы выиграть эту войну, можно было гробить людей и сбрасывать колокола ради новой армии и новых пушек. Могла ли выиграть Северную войну органически реформированная русская армия старого образца? Ответ на этот вопрос дает Русско-шведская война 1656–1660 годов, завершившаяся военной победой России, сведенной на нет лишь за столом переговоров. Тогда уступить Швеции понадобилось, чтобы дожать Речь Посполитую. Очевидно, что отвоевать Ингерманландию Россия была вполне способна и без сверхнапряжения, тем более что король Карл XII отнюдь не собирался тратить время на Москву или Варшаву и стремился на поля сражений за испанское наследство. Удерживая его в глубине Восточной Европы, Петр обеспечил скорее англо-голландские и австрийские интересы, нежели собственно русские.

«Первый большевик»

И здесь, пожалуй, главный парадокс царствования великого реформатора. Не то плохо в Петре Великом, что он призвал иностранцев на русскую службу, а то, что он призвал русских на службу иностранную. Не то стало бедой, что Россия усвоила европейские нравы, а то, что она геополитически и военно-стратегически усвоила себя Западу, став частью «европейского концерта» и равновесия. Нескончаемым потоком потянулись войны в Германии, которые никак не диктовались национально-государственными интересами России. Эпоха дворцовых переворотов после Петра – это настоящая игра российским престолом, в которую играли иностранные послы, резиденты и ловцы счастья и чинов, чтобы определить, на чьей стороне будет эта великая русская сила.

Спору нет, иногда по сложной геополитической дуге можно вычислить, что не лей Россия потоки крови в двух войнах в интересах Австрии против Фридриха Великого – и Австрия не стала бы лить кровь в наших войнах против турок и обеспечивать наши притязания на Крым. Но нет, стала бы: у двух империй был общий враг, отношения с которым не входили на тот момент в систему европейского равновесия. А вот бесконечного и бессмысленного противостояния с Францией удалось бы избежать, как и позднейшего конфликта с Англией.

Россия послепетровская расходовала колоссальные ресурсы – материальные и людские – на удержание за собой сверхдержавного статуса в чужой дипломатической игре, тем самым порой навлекая на себя еще и нашествия. А внутри страны это выражалось в трате колоссальных умственных и нравственных сил на имитационное западничество, на поддержание своего европейского престижа, лишь с началом XIX века уравновешенного патриотическим самосознанием и гордостью. Но и это не уберегало власть от упреков, например, в том, что наше министерство есть «министерство иностранных дел в России».

Кроме того, культурный конфликт, раздиравший нацию надвое, на европейскую и мужицкую Россию, стал одним из условий революции. Не случайно Максимилиан Волошин назвал Петра «первым большевиком».

Егор Холмогоров

(Фото: FINE ART IMAGES / LEGION-MEDIA)

 

Смерть императора

июля 9, 2019

Петр I представляется эдаким великаном, широко шагающим по болотистой земле строящегося Петербурга, сильным человеком, способным трудиться без устали, воплощая в жизнь самые смелые и прогрессивные идеи. Но почему же тогда он умер, не дожив до 53 лет?

Казалось бы, такой портрет подразумевает наличие у человека крепкого, более того, богатырского здоровья. Да и смерть императора в 52 года, как принято считать, стала следствием трагических обстоятельств, а не немощи. Все знают, что Петр Великий простудился в ноябре 1724 года, приняв участие в спасении тонущего бота с солдатами в районе Лахты и проведя много времени в ледяной невской воде. Однако если изучить этот вопрос более обстоятельно, то вырисовывается неожиданная картина. Дело отнюдь не в ледяной воде…

С младых ногтей

Рост у Петра был действительно выдающийся – два метра четыре сантиметра, а вот богатырем назвать его никак нельзя. Судя по одежде, которую он носил, плечи и грудная клетка его были узкими, что в сочетании с длиной тела говорит о долихоморфном типе сложения, то есть астеническом, слабом. Как отмечает доктор медицинских наук Валерий Пайков, который занимался изучением истории болезни царя, у людей с таким типом конституции имеется большая склонность к простудным заболеваниям, хроническим заболеваниям органов дыхания и пищеварения, а также сердечно-сосудистой и нервной систем. Однако физический труд с юных лет, активное участие в «потешных играх», видимо, укрепили его тело, позволили выработать выносливость. Историк Василий Ключевский писал так: «Петр мог не только свернуть в трубку серебряную тарелку, но и перерезать ножом кусок сукна на лету. <…> Морской воздух ему нужен был, как вода рыбе. Этому воздуху вместе с постоянной физической деятельностью он сам приписывал целебное действие на свое здоровье, постоянно колеблемое разными излишествами».

Еще ребенком Петр перенес тяжелейшую эмоциональную травму, став свидетелем событий стрелецкого бунта. Всю жизнь потом он страдал «нервными приступами». Один из них описывал датский посланник Юст Юль: «Царь… все продолжал делать… страшные гримасы, вертел головою, кривил рот, заводил глаза, подергивал руками и плечами и дрыгал взад и вперед ногами. <…> Эти конвульсии… находят на него за столом, когда он ест, и если при этом он держит в руках вилку и ножик, то тычет ими по направлению к своему лицу, вселяя в присутствующих страх, как бы он не порезал или не поколол себе лица». Нельзя с уверенностью сказать, действительно ли эти приступы являлись следствием давней психической травмы или были проявлением врожденного заболевания, но жизнь государю они, несомненно, осложняли.

С 16 лет царь пристрастился к вину, и пристрастие это со временем лишь усугублялось. «Иногда «кумпания» Петра запиралась дня на три «для пьянства столь великого, что невозможно описать, и многим случалось от того умирать»», – цитировал Ключевский одного из тогдашних придворных. «Он не пропускает дня, чтобы не напиться», – сообщал барон Карл-Людвиг Пелльниц о пребывании царя в Берлине в 1717 году. Историк Михаил Семевский, писавший о Петре во второй половине XIX века, заключил: «Сытные яства иль «Ивашка Хмельницкий» с батареями хмельных напитков сокрушали его твердость. Воздержание было не в его характере».

Почему закатилось Солнце земли Русской?

Если собрать все сведения о здоровье Петра воедино, то станет понятно, что оно его часто подводило, что болел он тяжело и долго, а его смерть не явилась такой уж внезапной. Но то ли из-за характера монарха, который не позволял себе раскисать и залеживаться, то ли по другим причинам для современников его кончина стала неожиданным ударом, потрясением. «Кого хороним? Петра ли Великого хороним?! – восклицал Феофан Прокопович над гробом царя. – Закатилось Солнце земли Русской!» В такой ситуации не могло не возникнуть слухов и всевозможных версий о причинах скоропостижной смерти монарха (в том числе конспирологического характера).

В 1820 году доктор медицины, профессор Московского университета Вильгельм Рихтер решил разобраться в имеющемся историческом материале на эту тему и в своей работе «Врачебные замечания о последней болезни и кончине Петра Великого» рассмотрел основные версии. Вот они: «каменная болезнь», где имеется в виду мочекаменная болезнь, «сифилитическая зараза», «чирей около мочевого пузыря», рак, отравление и воспалительный процесс, вызванный задержанием мочи. Итого шесть разнообразнейших возможных причин смерти, которые, как видим, не имеют прямого отношения к тяжелой простуде из-за переохлаждения в водах Невы. К слову, по мнению одного из самых обстоятельных биографов Петра советского историка Николая Павленко, осеннего эпизода со спасением императором солдат из реки и вовсе не было. Об этом происшествии нам известно из «Подлинных анекдотов о Петре Великом, собранных Яковом Штелиным», но ни в письмах царя, ни в его «Походном дневнике», ни в воспоминаниях современников упоминаний о таком эпизоде нет.

Итак, даже при беглом взгляде на версии становится понятно, что у царя были урологические проблемы – иначе откуда все эти диагнозы? Действительно, сведения о последних годах жизни самодержца не позволяют в этом сомневаться. Началом конца следует считать заболевание, которое обострилось у него после 1722 года. Во время Персидского похода, в Астрахани, у Петра впервые возникли признаки затрудненного мочеиспускания, а в 1724-м заболевание уже сопровождалось «великою болею» и совершенным задержанием мочи. В том году Петр Алексеевич дважды отправлялся лечиться водами на Угодские заводы – в отличие от предыдущих лет, когда ему хватало одного восстановительного курса лечения. В июне он писал жене: «Объявляю вам, что воды, слава богу, действуют изрядно, а особливо урину гонят не меньше олонецких, только аппетит не такой, однако ж есть». Снова хворь дала о себе знать 16 августа, потом с 3 по 12 сентября. В ноябре император опять болен, и недуг мучает его до конца декабря 1724 года.

Вот как, ссылаясь на различные источники, приводя выдержки из воспоминаний современников, описывает последние месяцы жизни Петра Валерий Пайков: «Лето и осень 1724 года очень недомогал и уже не расставался с лекарствами, но помощь от них была небольшой». Болезнь, по-видимому, приняла непрерывно-рецидивирующий характер, сопровождаясь не только трудностями при мочеиспускании, но и симптомами интоксикации (повышением температуры, снижением аппетита). Во время одного из обострений царь пролежал в постели шесть дней. К сентябрю наметилось улучшение, «гулял по временам в своих садах, плавал по Неве, но полного восстановления не было». В начале ноября возобновились «жестокие лихорадочные припадки и сильная инфламмация (воспаление) в нижней части живота… В декабре 1724 года состояние его уже столь сделалось опасным и жжение во внутренних частях пузыря столь приметным, что со дня на день опасались антонова огня [имеется в виду гангрена. – Н. К.]».

Феофан Прокопович рассказал о течении болезни в «Краткой повести о смерти Петра Великого»: «Так в скорби оной, инное время лучше, а инное хуждше с ним делалось; и в начатом 1725 году, генваря в 16 день, смертоносную силу возымела болезнь. И такая начала быть трудность в испражнении воды, которая часто напиралась, что за прелютейшую резь терпеливый и великодушный в инных случаях муж от вопля не мог себя удержать». Данное ухудшение сопровождалось сильным ознобом. «В 23 день генваря, – продолжал Феофан, – когда тяжелее пред преждним начал изнемогать, синодальные архиереи и архимандриты, и другие тогда случившиеся, обычное над болящим моление совершили и святым елеем помазали его». В тот же день была проведена «операция» (возможно, пункция или высокое сечение мочевого пузыря), в результате которой было извлечено около двух фунтов гнойной мочи. Эту процедуру выполнил английский врач Уильям Горн.

25 января операцию повторили, после чего император ненадолго заснул, но вскоре с ним «сделался обморок». 26 января: лихорадка, понос, судороги, во время которых больной терял сознание, бредил. 27 января во время приема пищи у Петра снова возник судорожный приступ, он потерял сознание на два с лишним часа, а потом утратил способность говорить и владеть правыми конечностями (правосторонний гемипарез). По «хронометражу» Феофана Прокоповича видно, что император осознанно реагировал на окружающее до 14 часов 27 января. В «Истории Петра I» Александр Пушкин писал: «Петр казался в памяти до четвертого часа ночи [28 января]. Тогда начал он охладевать и не показывал уже признаков жизни». Смерть была зафиксирована в начале шестого утра.

Шесть версий

Итак, царь умер, умер в страшных муках, длившихся почти 12 дней, но от чего? Что стало причиной?

Первая версия – «каменная болезнь» – была развеяна уже при вскрытии, когда никаких камней найдено не было. Спустя столетие Рихтер назвал официальный диагноз «ложно каменной болезнью».

Вторая – «сифилитическая зараза» – хоть и будоражила умы исследователей своей скандальностью, но подтверждения тоже не нашла. О сифилисе у Петра упоминается лишь однажды в донесениях французского посланника Жака де Кампредона, который еще до смерти царя сообщал в Версаль, ссылаясь на слова «одного итальянского доктора», что проблема в «застарелой венерической болезни», а после кончины императора уточнял: «Источником болезни послужил застарелый и плохо вылеченный сифилис». Рихтер уверенно отверг эту версию, задавая резонный вопрос: «Неужели ученейший врач доктор Лаврентий Блюментрост при сифилитическом недуге не умел уничтожить способом всем известным болезнь, прежде чем она могла возыметь столь пагубные последствия?»

Третья версия – «чирей около мочевого пузыря» – была оставлена в списке, видимо, только из уважения к ее автору – французскому философу-энциклопедисту Вольтеру, который писал о Петре по просьбе его дочери императрицы Елизаветы. Рихтер полагал, что «это описание болезни самое недостаточное и ошибочное».

Четвертая – рак – упоминается профессором вскользь, он не заостряет на ней внимания, так как нет ни достоверных клинических признаков, ни находок при вскрытии, подтверждающих эту версию.

Отравление – пятая версия – обсуждалось активно и долго. Причем высказывались идеи, что яд был дан царю еще в юности, в 1685 году, и его действие возымело силу постепенно. «Самое же нелепое, однако, есть мнение тех, кои полагают причиной последней болезни Петра Великого яд», – выразил свое отношение к таким предположениям Рихтер.

А если яд был свежим? Доктор исторических наук Нина Молева на страницах «Медицинской газеты» писала о том, что обострению недуга в январе 1725 года предшествовало употребление императором нового сорта конфет, подаренных кем-то. Через несколько часов у больного возникли рвота, цианоз ногтей, онемение в руках, жжение в животе. Историк медицины Николай Гусаков в брошюре «Петр I и медицина» также выдвинул предположение, что описанные Пушкиным судороги, паралич левой руки, потеря зрения и «жжение в животе» могут рассматриваться как признаки отравления императора каким-то ядом, скажем мышьяком. Впрочем, аргументом против этого служит тот факт, что тело Петра находилось в открытом гробу 40 дней (благо была зима), а в случае умышленного убийства преступники постарались бы побыстрее скрыть улики, ведь со временем на трупе могли проступить следы отравления.

Итак, остается шестая, последняя версия: воспалительный процесс, вызванный задержанием мочи.

Антонов огонь

Эту версию высказал сам Рихтер и считал ее самой правдоподобной. Она подтверждается и результатами вскрытия, о которых писал Яков Штелин: «При вскрытии императорского тела нашли совершенно антонов огонь в частях около пузыря и его столько вспухлым и затверделым, что с трудностью можно было его разрезать анатомическим ножом». Как отмечал Пайков, «в ряде работ можно встретить указание на то, что при вскрытии тела Петра было обнаружено также резкое сужение в области задней части мочеиспускательного канала». Таким образом, клиническая картина (задержка мочи, повышение температуры, гной в моче) и результаты вскрытия позволяют поставить диагноз: хронический уретрит, сужение уретры; хронический цистит, гангрена мочевого пузыря. Что же стало причиной воспаления в органах урогенитального тракта, которое проявилось столь ярко в последний год жизни царя? И что это была за инфекция?

Выходец из Франции Франц Вильбуа, который с 1697 года находился на русской службе по приглашению Петра, писал: «В течение трех или четырех последних лет, которые предшествовали его смерти, государь страдал гонореей. <…> Все средства, к которым он прибегал, так и не смогли излечить его от этой болезни, потому что его несдержанность, будучи сильнее его рассудка и предостережений врачей, сделала все их усилия и все их искусство бесполезными». Доктор исторических наук Борис Сапунов отмечал: «В процессе изучения личности Петра I я консультировался со специалистами Военно-медицинской академии. Они изучили все симптомы, которые были записаны очевидцами смерти Петра в последние часы его жизни, проанализировали их на современном уровне знаний. Медики сказали мне, что у него была, скорее всего, гонорея».

Но осложнения ли гонореи привели к фатальным последствиям? И да и нет. Трудно не согласиться с Пайковым, который считает, что «рецидивы нарушения мозгового кровообращения с кровоизлияниями в мозг (инсульт) в связи с имевшей место и ранее артериальной гипертонией и нарастающей интоксикацией и стали последней точкой в этой необычной жизни». Что ж, Блюментрост в истории болезни Петра указывал: «Жалоба августейшего пациента на ломоту в затылке накануне перемены к непогоде, дождю со снегом, или же, наоборот, к солнцестою объясняется тем, что атмосфера давит на кровь и оная выше обычной нормы поднимается, заполняя мозг в избытке».

Характер и есть судьба

Добавим к этому, что Петр был тяжелым пациентом. Как писал Семевский, в последние пять-шесть лет жизни, когда царь «редко расставался с лекарствами, Блюментросту, Арескину и другим придворным медикам была довольно трудна работа с больным, так как он никак не мог выдерживать строгой диеты».

Из описания пребывания Петра на водах: «Хотя царь прибыл в Спа с определенною целью укрепить свое здоровье, однако он плохо подчинялся режиму, предписанному врачами. Иногда, например, он выпивал непомерно большое количество минеральной воды, всегда мешая ее с вином. <…> Царь не обращал внимания на запрещение медиков есть сырые фрукты и однажды, только что выпивши воды, съел шесть фунтов вишен и дюжину фиг».

Очевидно, запрещения врачей насчет «пития» игнорировались императором полностью. «Так, в конце августа 1724 года он присутствовал при торжестве освящения церкви в Царском Селе. Пиршество после того продолжалось несколько дней, выпито было до трех тысяч бутылок вина.

После этого пира государь заболел и едва только оправился, как уехал в Шлиссельбург и там снова устроил пиршество, празднуя годовщину взятия этой крепости», – писал историк Николай Костомаров. Царь не ограничивал себя и в интимных желаниях, для чего использовались «метрессы». В 1717 году он писал жене (!) из Спа: «Во время пития вод домашней забавы дохтуры употреблять запрещают, того ради я матресу свою отпустил к вам, ибо не мог бы удержатца, ежели б при мне была».

Иными словами, как бы ни старались врачи, они были бессильны предотвратить или отсрочить случившееся: именно характер Петра стал причиной раннего, прямо скажем, безвременного ухода его из жизни. Ведь, уже будучи совершенно больным, он вел себя по-прежнему, игнорируя всякие советы. Павленко кратко перечислил некоторые события последних месяцев перед его смертью: «В конце октября 1724 года он участвовал в тушении пожара на Васильевском острове, а 5 ноября заглянул на свадьбу немецкого булочника, где провел несколько часов, наблюдая за танцами и иностранными свадебными обрядами. В том же ноябре царь участвует в обручении своей дочери Анны и герцога Голштинского. Празднества по этому случаю продолжались две недели, иногда на них бывал и Петр. В декабре он присутствовал на двух торжествах: 18-го отмечался день рождения младшей дочери Елизаветы, а два дня спустя он участвовал в избрании нового «князя-папы» для Всепьянейшего собора (продолжение и развитие традиций «кумпании») вместо умершего Бутурлина». Вероятно, везде Петр позволял себе выпить и как следует закусить.

Итак, Петр предстает перед нами человеком не слишком здоровым, если не сказать совершенно больным, не таким уж и волевым, страдающим традиционным русским недугом… Впрочем, получив все эти сведения и факты, разве не начинаешь поражаться этой личности еще больше? Столько сделать для своей страны, столько успеть! И не благодаря богатырскому здоровью, а вопреки преследующим всю жизнь болезням. Как ему это удалось? Может быть, все дело в единственно правильной для главы государства установке? Вот что сказал как-то Петр своему медику Блюментросту: «Болезнь упряма, знает то натура, что творит, но о пользе государства пещись надлежит неусыпно, доколе силы есть».

 

Что почитать?

Наумов В.П. Повседневная жизнь Петра Великого и его сподвижников. М., 2010

Зимин И.В. Врачи двора Его Императорского Величества, или Как лечили царскую семью. М., 2016

 

«Отдайте все…»

До Петра на Руси закрепился принятый в Европе обычай – передача трона старшему наследнику мужского пола, но законодательно эта традиция не была зафиксирована, что создавало неопределенность. Так, юный Петр стал соправителем своего старшего единокровного брата Ивана, а фактически власть находилась в руках их сестры Софьи. В дальнейшем царь-реформатор не только не урегулировал путаницу, но и усилил ее, подписав 5 февраля 1722 года указ «О наследии престола». В нем говорилось: «Заблагоразсудили мы сей устав учинить, дабы сие было всегда в воле правительствующего государя, кому оной хочет, тому и определит наследство, и определенному, видя какое непотребство, паки отменит». Иными словами, император мог завещать власть любому по своему желанию.

«Непотребством» Петр считал поведение своего старшего сына Алексея, вставшего на сторону противников реформ. После гибели царевича в 1718 году эти противники группировались вокруг его малолетнего внука Петра Алексеевича, которому тот также не хотел передавать державу. Царь возлагал надежды на детей второй жены Екатерины, но ее сын Петр Петрович, объявленный наследником после смерти Алексея, умер уже в следующем году. Остались только дочери Анна и Елизавета, которым тоже мог достаться трон, как и их матери, к которой Петр был сильно привязан. 7 мая 1724 года Екатерину торжественно короновали в Успенском соборе Московского Кремля, что многие приняли за неформальное объявление ее наследницей.

Вскоре, однако, царь обвинил жену в романе с камергером Виллимом Монсом. Его голову принесли на подносе в покои императрицы, а ее шансы взойти на престол резко упали. 27 января 1725 года, перед самой смертью, Петр попытался написать завещание, но смог вывести на бумаге только слова «Отдайте все…» (об этом, правда, известно лишь со слов голштинца Геннинга-Фридриха Бассевича, продвигавшего интересы Анны Петровны). Вечером, когда Сенат и Синод собрались для определения наследника, большинство выступало за кандидатуру Петра Алексеевича, но ворвавшиеся в зал офицеры-гвардейцы заявили, что разобьют головы всем, кто пойдет против «нашей матушки Екатерины». Наутро император умер, и в тот же день Екатерина I стала первой женщиной на русском престоле.

Так и повелось: весь XVIII век власть доставалась тому претенденту, кто в решающий момент успевал привести к Зимнему дворцу гвардейские полки. Только в 1797 году император Павел I принял Акт о престолонаследии, по которому трон предназначался старшему сыну

монарха. Впрочем, царская воля все равно могла изменить этот порядок, что и попытался сделать Николай II, последним своим указом передавший власть не сыну, а брату Михаилу.

(Фото: FINE ART IMAGES / LEGION-MEDIA)