Archives

Кремлевский импровизатор

марта 30, 2019

В 2004 году за книгу о Хрущеве Уильям Таубман получил престижную Пулитцеровскую премию. Главный вывод, к которому приходишь, прочитав ее, состоит в том, что, вопреки распространенному мнению, никаким реформатором Никита Хрущев не был. Впрочем, сам историк утверждает, что вовсе не ставил перед собой такой задачи.

Покаяние с расчетом

– Был ли Хрущев крупным политическим деятелем XX века или же это был довольно заурядный политик, в силу определенных обстоятельств оказавшийся во главе СССР? Политик, который не знал, что делать с этой огромной властью, доставшейся ему в наследство?

– На мой взгляд, это был человек незаурядный, но у него были серьезные недостатки. Он руководил громадной страной, игравшей в то время очень важную роль в международных делах, пользовавшейся огромным влиянием и имевшей большой авторитет в мире.

Конечно, у него были амбиции. И конечно, среди тех обстоятельств, которые привели его на вершину советского политического олимпа, немалое значение имеют его личные качества. Несмотря на то что Хрущев был минимально образован, он был умным, хитрым.

Но при этом, как мне кажется, более нравственным по сравнению с другими людьми в руководстве страны, которые вместе с Иосифом Сталиным совершали многочисленные преступления в отношении собственных граждан. Хрущев, безусловно, тоже был к этому причастен, однако долгие годы он работал на периферии, в Киеве, и поэтому, в отличие от остальных членов сталинского окружения, не имел возможности столь же активно участвовать в репрессиях. И тем не менее он чувствовал себя виноватым в том, что был одним из организаторов репрессий, и именно в связи с этим, я думаю, придя к власти, старался придать бесчеловечной системе человеческое лицо.

И еще одна его особенность: он был живым человеком, эмоциональным, экспрессивным, взрывным, рефлексирующим – одним словом, живым. Этим Хрущев также отличался от своих коллег по Президиуму ЦК. Они были людьми-функциями: тот же Вячеслав Молотов, как мне представляется, был человеком холодным, без обаяния, без темперамента…

– В одном из интервью вы сказали: главное, что сделал Хрущев, – это десталинизация, освобождение заключенных…

– Да, я считаю, это главное. Ведь сталинизм допустил целую серию преступлений против своего же народа. Сколько невинных людей пострадало, сколько из них погибло!.. До сих пор историки спорят о цифрах. Но совершенно очевидно, что речь идет о миллионах пострадавших. С моей точки зрения, то, что Хрущев выступил против созданной Сталиным системы, – это подвиг. Это потребовало от него и мужества, и определенного, так сказать, запаса нравственности.

– Однако реабилитация и освобождение жертв сталинских репрессий начались сразу же после смерти Сталина, вспомним хотя бы «дело врачей». Можно ли считать непосредственно Хрущева инициатором десталинизации или же эти идеи в той или иной степени разделяли и другие «наследники вождя»?

– Я согласен с вами, реабилитация жертв сталинских репрессий началась сразу же после кончины вождя. И на самом деле ее начал Лаврентий Берия. Но Хрущев эту линию продолжал и сильно расширял.

– У вас нет ощущения, что все же многие коллеги Хрущева склонялись к тому, что надо исправлять сталинскую модель, что страну нужно хотя бы избавить от этого ужаса лагерей, тюрем, внезапных арестов?

– Да, вы правы, они были с этим согласны. Проблема состояла в том, что все они, с одной стороны, сами являлись участниками массовых репрессий, а с другой стороны, по-видимому, до смерти боялись, что рано или поздно система доберется и до них, превратит уже их самих в лагерную пыль.

У того же Молотова жена сидела в лагере. Разве он не хотел ее освобождения? Конечно, хотел. В этом смысле, согласен с вами, у высшего руководства страны существовал запрос на некоторую гуманизацию системы, и Хрущев этот запрос умело «оседлал».

– Как вы думаете, какими мотивами руководствовался Хрущев, когда готовил доклад о культе личности? Ведь он, помимо нравственных качеств, о которых вы сказали, все-таки был человеком прагматичным и расчетливым, а иначе бы не удержался в окружении Сталина и в известный момент не победил. Был ли у него расчет на десталинизацию?

– В том, что в феврале 1956 года на ХХ съезде партии он выступил с «секретным» докладом о культе личности, было и проявление искренности, и, безусловно, политический расчет. После смерти Сталина развернулась острая борьба за власть, а такой доклад давал возможность, помимо умершего вождя, дискредитировать и многих людей из его ближайшего окружения. Прежде всего речь шла о соперниках Хрущева – Молотове, а также Георгии Маленкове, Лазаре Кагановиче, которые, работая в Москве, были гораздо ближе к Сталину, чем Хрущев, который долгое время находился в Киеве.

Однако не будем при этом забывать, что Хрущев, как я его понимаю, до самого конца хранил наивную веру в социализм – социализм, очищенный от мрачных пятен сталинизма. Доклад на ХХ съезде КПСС в этом смысле был для него еще и актом личного покаяния, результатом стремления восстановить самоуважение.

Нереформируемая система

– В своей книге вы пишете, что «секретный» доклад на XX съезде можно назвать «самым опрометчивым и самым мужественным поступком» Хрущева. А потом добавляете: «Поступком, после которого советский режим так и не оправился». Почему, на ваш взгляд, это был самый опрометчивый поступок и почему режим после этого так и не оправился?

– Я говорю «опрометчивый» потому, что Хрущев не предвидел последствий своего доклада о культе личности. Не предвидел, какими они будут не только для СССР, но и для Восточной Европы и всего мира. И когда эти последствия дали о себе знать, он был вынужден отойти назад, свернуть десталинизацию, которую сам же и инициировал.

А не оправился советский режим потому, что доклад Хрущева сильно делегитимизировал саму систему.

– Вернуть ситуацию обратно уже было невозможно?

– Леонид Брежнев до какой-то степени старался это сделать, но, по-моему, у него ничего толкового из этого не вышло. Именно ХХ съезд стал началом конца.

– А может, это было слишком наивным со стороны Хрущева и его последователей – стараться подправить систему, созданную Сталиным?

– И да и нет. Да – потому, что, как только исчез страх, когда рухнула машина массового террора, система начала сыпаться. Нет – потому, что на ее окончательное обрушение потребовалось еще около 30 лет. Это был постепенный процесс, и после Хрущева Брежнев и его коллеги в какой-то мере укрепили и даже улучшили систему, как им (и не только им) казалось. Они постарались почти ничего не менять и были уверены, что система создана на века. Но все вышло ровно наоборот.

– С вашей точки зрения, была ли в принципе реформируема та система?

– Думаю, вы правы, это была действительно не поддающаяся реформам система. По крайней мере, радикальные реформы ей были точно противопоказаны: они неизбежно приводили к ее трансформации, а фактически – к разрушению и созданию какой-то новой системы. Вместе с тем нерадикальные реформы оставляли страну где-то посередине между старой системой и новой, между плановой и рыночной экономикой.

– Часто говорят о том, что СССР стоило бы пойти по китайскому пути реформ…

– Говорят часто, но забывают при этом одну маленькую деталь: СССР – не Китай, слишком много фундаментальных различий. Поэтому «реформы по-китайски» в Советском Союзе попросту не работали бы.

Неудавшийся реформатор

– Хрущева часто называют реформатором.

– Да, это так.

– А существовали ли у него определенные планы по реформированию СССР или это была просто череда разного рода импровизаций?

– Были планы, и была импровизация. Я составил для себя короткий список так называемых реформ. Создание совнархозов, инициированное в 1957 году, – не получилось. Разделение партийных организаций на промышленные и сельские – тоже не получилось. Кстати, я не знаю, откуда Хрущев это взял, но это было очень странное решение. И одновременно похожее на импровизацию. Вообще говоря, это оказалось характерно для него: он не продумывал, к чему могут привести те или иные шаги, не просчитывал возможных последствий реализации пришедших в голову идей. Однако надо добавить, что к концу пребывания у власти Хрущев увлекся реформистскими идеями харьковского экономиста Евсея Либермана и подумывал о введении гласности и порядка выборов в органы власти из нескольких кандидатов.

– Можно ли такую политику называть реформами? Лично я, когда читал вашу книгу, пришел к выводу, что Хрущев производил разного рода действия, причем часто абсолютно разнонаправленные, – и в экономике, и во внешней, и во внутренней политике, но это были не реформы – скорее экспромты. Они ни в какое сравнение не идут с реформами, например, императора Александра II.

– Хрущев – неудачливый реформатор, я бы даже сказал, неудавшийся. Очевидно, что он не учитывал все возможные последствия своей деятельности. Это был реформатор, который не любил советоваться со своими коллегами, экспертами и т. д. Это абсолютная правда. Но мне кажется, что вы хотите сказать, будто реформы – это вовсе и не реформы, если их не получается реализовать или если их результат плох. С этим я не согласен. Результаты преобразований могут быть сколь угодно скромны и даже негативны, но это не значит, что человек, который хотел реформировать страну, не является реформатором. Еще раз повторю: Хрущев был неудачливым реформатором.

– Но если так, тогда его правильно сняли с должности: его было за что снимать!

– Да, было. К тому же к этому времени у него фактически не осталось сторонников. К 1964 году он умудрился разочаровать почти все социальные группы и все группировки во власти – даже те, которые поначалу его поддерживали.

– В своей книге вы цитируете фразу, которую Хрущев сказал уже после XX съезда: «Быть коммунистом – значит быть сталинистом». Как вы понимаете эту мысль и был ли сам Хрущев сталинистом? Разумеется, уже после смерти «отца народов» и с учетом того, что это он развенчал культ личности и решился вынести тело Сталина из Мавзолея.

– На мой взгляд, Хрущев был и сталинистом, и антисталинистом. Я считаю, что Сталин играл в его жизни очень важную роль. Если угодно, он был одновременно и его учителем, и его мучителем. И хотя Хрущев разоблачил сталинизм, он сам остался под его влиянием – и политически, и психологически. Это проявилось в том, что он старался десталинизировать страну сверху вниз…

– Верил ли сам Хрущев в наступление коммунизма, как он утверждал, при «нынешнем поколении советских людей», к 1980 году или еще когда-то? Или он отдавал себе отчет в том, что это некий пропагандистский прием, блеф и что коммунизм не построить в ближайшее время, как вы думаете?

– Я бы опять ответил уклончиво, не знаю, насколько это вас устроит. По моему мнению, в скорое наступление коммунизма Хрущев и верил, и не верил. Ему было выгодно – и политически, и даже психологически – стать марксистским теоретиком и выразить свою позицию по этому поводу, и одновременно он действительно хотел войти в историю как лидер, при котором в СССР был построен коммунизм. При этом он понимал также, что это очень на руку режиму – убедить граждан в том, что в самое ближайшее время их жизнь радикально улучшится. Думаю, он отчасти убедил и самого себя в том, что так оно и случится.

– Член Президиума ЦК КПСС Геннадий Воронов, слова которого вы приводите в своей книге, говорил, что Хрущев образца 1953 года и Хрущев образца 1964-го – это совершенно разные люди. Вы согласны с этим и если да, то в чем это проявлялось?

– Мне кажется, что Воронов был прав: это совершенно разные люди. Вы, наверное, знаете выражение: «Власть портит человека, а абсолютная власть портит абсолютно». На мой взгляд, с Хрущевым произошло именно это. И в этом смысле, конечно, в 1964 году он не был тем, кем был в 1953-м. К этому моменту ему неоднократно уже приходилось признаваться самому себе в том, что многим его планам не суждено сбыться, отсюда – провалы во внутренней политике, во внешней, в экономике. Под влиянием неудач Хрущев стал терять психологическую устойчивость. Он страшно хотел успехов, психологически ему так нужны были триумфы! А выходило все не так. И поэтому Хрущев начал совершать большие ошибки. Среди них – Карибский кризис. Я сомневаюсь, что раньше, в том же 1953-м, Хрущев послал бы ракеты на Кубу. А в начале 1960-х годов ему нужен был успех, и ради этого он готов был блефовать. Ему не терпелось избавиться от того впечатления, которое у многих уже стало складываться, – впечатления, что у него ничего не получается…

Усталость от власти

– Почему Хрущев одержал верх над своими соперниками в борьбе за власть после смерти Сталина? Почему именно он стал лидером страны?

– Думаю, существенную роль сыграли даже не столько его личные качества, хотя о них я в начале нашего разговора сказал, сколько личные качества и репутация его соперников. Берия, например, среди членов ближнего круга Сталина имел репутацию отъявленного мерзавца, и поэтому они все объединили свои усилия в первую очередь против него. Молотов был человеком без обаяния, без харизмы. Маленков – опытный аппаратчик, но он был слаб как политик. Кагановича подводил «пятый пункт», из-за которого тот не мог претендовать на ведущую роль. У всех у них были свои недостатки, по сравнению с которыми у Хрущева имелись плюсы. Я уже говорил, что он был хитрый, энергичный, живой, не запачканный в преступлениях в той мере, как они. А еще соперники не вполне учитывали эти его достоинства и его силу. Они просто его недооценивали. Известно, что Хрущев при Сталине часто изображал из себя дурака, выступал в качестве эдакого кремлевского шута.

– Были ли у него «президентские» амбиции в 1953 году?

– Это интересный вопрос. Я бы сказал так: постепенно они у него развились. Амбиции появлялись не сразу, и в самом начале, конечно, Хрущев даже не ожидал такого своего успеха. Однако он к тому времени уже понял, что и у Сталина есть свои недостатки, и у его коллег, и, как мне кажется, еще до 1953 года пришел к выводу, что «не боги горшки обжигают» и что он сам, наверное, может не хуже других управлять страной.

В своей книге я ссылаюсь на психологический портрет Хрущева, составленный ЦРУ весной 1961 года. Тогда его состояние определили как гипоманиакальное. Что это значит? Это постоянно повышенный фон настроения, переоценка своих сил и способностей, а еще это значит, что голова вечно полна грандиозных планов и блестящих идей.

Однажды вдова американского посла в СССР Льюэллина Томпсона, который очень хорошо знал Хрущева, рассказала мне о том, что в 1959 году, когда они с советскими руководителями были попутчиками при перелете в Америку, Нина Петровна Хрущева так говорила ей о своем муже: «Он постоянно то воодушевлен, то подавлен». Это очень близко к термину «гипоманиакальность».

– Почему Хрущев так легко сдался в 1964 году? Почему в 1957-м он боролся за власть, а в 1964-м сдался? И ожидал ли он заговора? Знал ли, что готовится нечто?

– Прежде всего надо сказать, что общая ситуация в стране ухудшилась по сравнению с тем же 1957 годом. Хрущев знал, что положение плохое. Но, несмотря на это, можно было бы ожидать, что он станет бороться за власть более основательно. Почему этого не произошло? Я думаю, что к этому времени он уже устал – и физически, и психологически. Возможно, он понимал, что сопротивляться бесполезно, слишком много у него врагов и совсем нет союзников – не на кого опереться, в отличие от 1957 года. Ведь все его коллеги, кроме, пожалуй, Анастаса Микояна, были против него.

У меня есть еще одно объяснение его пассивности осенью 1964-го. Может быть, я не совсем прав, но мне кажется, что к этому моменту Хрущев уже сам хотел уйти, однако не мог заставить себя это сделать. Именно поэтому не боролся против тех, кто решил этот вопрос «за него». Вот почему, когда его заставили уйти, он так легко поддался.

– Воспринял это как должное?

– Думаю, да. Есть же свидетельство сына Хрущева, Сергея Никитича, о том, что он пытался предупредить отца, передавал ему информацию о готовившемся против него заговоре. Но Хрущев – этот хитрый человек, прошедший сталинскую школу политических интриг, а после смерти Сталина победивший таких матерых соперников, – почему-то не обращал внимания на эти предупреждения. Попросту их игнорировал. Может быть, правда устал от власти?

 

Почему мы будем долго помнить Хрущева?

Развенчал культ Сталина

На ХХ съезде КПСС в феврале 1956 года Хрущев впервые с высокой трибуны рассказал о преступлениях Иосифа Сталина. Выжившие политзаключенные были освобождены, система ГУЛАГа ликвидирована, памятники вождю снесены. В 1961-м тело Сталина убрали из Мавзолея. Разоблачение культа личности вызвало восторг интеллигенции и недовольство многих идейных коммунистов в СССР и за рубежом.

Передал Крым Украине

В феврале 1954 года Президиум Верховного Совета СССР утвердил решение партийного руководства страны о передаче Крымской области из состава РСФСР в состав Украинской ССР. Многие считают это решение исключительно инициативой Хрущева, который хотел сделать Украине подарок к 300-летию ее союза с Россией, а заодно загладить вину за массовые репрессии в этой республике, проведенные под его руководством в 1930–1940-х годах.

Освоил целину

В 1954 году началось освоение целинных и залежных земель в Казахстане и других районах, целью которого стало увеличение сбора зерна в стране вдвое. В это были вложены огромные средства, на целину отправилось 50 тыс. добровольцев. Цель была достигнута, но вскоре урожайность освоенных земель начала быстро падать. Дефицит зерна нарастал, и в 1963-м СССР был вынужден открыть закупки пшеницы в США и Канаде.

Построил пятиэтажки

В 1956 году по инициативе Хрущева развернулась кампания ускоренного строительства пятиэтажных домов – дешевых и лишенных всяких «излишеств». Впервые появившись в московских Черемушках, хрущевки вскоре заполонили весь СССР и страны соцлагеря. Благодаря им более 30 млн советских людей смогли получить отдельные, хоть и не слишком благоустроенные квартиры.

Внедрил кукурузу

Побывав в 1959 году в США, Хрущев увидел, что кукуруза там играет важную роль не только в питании, но и в промышленном производстве. Это побудило его начать массовое внедрение этой культуры, посевы которой в СССР к 1961 году увеличились в 10 раз и заняли четверть всех пахотных земель. Часто кукурузу сажали в неприспособленных для этого районах, и ее урожаи оказались значительно ниже, чем в США.

Открыл космическую эру

При Хрущеве СССР совершил грандиозный прорыв в освоении космоса: в 1957 году на орбиту был запущен первый спутник, а в 1961-м состоялся полет космического корабля «Восток-1» с первым космонавтом Юрием Гагариным на борту. Советские ракеты достигли Луны, Венеры и Марса, разрабатывались планы высадки на Луне. Опередив главного конкурента – США, наша страна подняла свой престиж в мире.

Опубликовал Солженицына

В рамках десталинизации Хрущев позволил в ноябре 1962 года напечатать в журнале «Новый мир» повесть начинающего писателя Александра Солженицына «Один день Ивана Денисовича». Это привело к прорыву в освещении лагерной темы, а сам Солженицын вскоре приобрел всемирную известность, получив в 1970 году Нобелевскую премию по литературе.

Обещал построить коммунизм

На XXII съезде КПСС, проходившем в октябре 1961 года, была принята новая Программа партии, где говорилось о создании за 20 лет материально-технической базы коммунизма. Для этого СССР должен был догнать и перегнать капиталистические страны, отменить деньги, благодаря развитию науки достичь изобилия и упразднить тяжелый труд. Многие поверили этим обещаниям, но они, увы, оказались невыполнимы.

Стучал ботинком в ООН

Этот кадр – фотомонтаж, но сам факт имел место: в октябре 1960 года Хрущев на заседании Генеральной ассамблеи ООН был так разгневан критикой со стороны западных стран, что снял ботинок и стал стучать им по столу советской делегации (а не по трибуне, как часто считают). На том же заседании он обещал показать Западу «кузькину мать», что поставило в тупик переводчиков, решивших, что речь идет о новом сверхмощном оружии.

Провел денежную реформу

В 1961 году был проведен обмен старых денег на новые в соотношении 10:1 – официально «для придания большей полноценности деньгам», а на деле для девальвации рубля к иностранным валютам и золоту. В условиях быстрого роста объемов внешней торговли (экспорта нефти, импорта зерна и других продуктов) это обеспечивало нашей стране немалую выгоду.

Открыл Кремль

В июле 1957 года, во время Всемирного фестиваля молодежи и студентов, был впервые за 40 лет открыт для свободного посещения Московский Кремль. С тех пор москвичи и гости столицы смогли осматривать кремлевские памятники, бывать в открывшихся там музеях, а с 1961-го – и в Кремлевском дворце съездов, ставшем местом проведения не только партийных мероприятий, но и концертов и новогодних елок.

Мирно отдал власть

В октябре 1964 года соратники Хрущева в его отсутствие собрали Пленум ЦК, лишивший его высшего партийного поста «по состоянию здоровья». Впервые в советской истории лидер страны покинул Кремль не «вперед ногами», без сопротивления уступив власть. До самой смерти в 1971 году Хрущев жил на даче в Петрово-Дальнем, став заодно и первым советским лидером, написавшим мемуары. Правда, тогда издать воспоминания удалось только на Западе.

(Фото: ВАЛЕНТИН СОБОЛЕВ/ТАСС, MICHELE STAPLETON, РИА НОВОСТИ, РИА НОВОСТИ, Е.ШУЛЕПОВ И П.ЛИСЕНКИН/ТАСС)

Шестьдесят лет до Кремля

марта 30, 2019

На встрече с западными журналистами в 1957 году Хрущев пересказал новеллу Владимира Винниченко «Талисман». Там говорилось о сидевших в камере царской тюрьмы революционерах из разных партий, которые выбрали старостой беспартийного – бедного и неграмотного еврея Пиню. Когда узники собрались бежать и решали, кто первый подставит себя под пули охраны, Пиня неожиданно сказал: «Пойду я, вы же выбрали меня главным». Закончив свой рассказ, лидер КПСС подвел итог: «Я и есть этот маленький Пиня».

Профессия: большевик

Хрущев действительно начал свою жизнь бедным и неграмотным. Он родился 3 (15) апреля 1894 года в селе Калиновка тогдашней Курской губернии. Его отец Сергей Никанорович часто уезжал на заработки, а затем решил перевезти семью в Юзовку (нынешний Донецк). Вопреки легенде, украинских корней у Хрущева не было, а к вышитым рубашкам и присказкам на мове он пристрастился уже потом, когда работал на Украине.

Позже Хрущев рассказывал (опять-таки иностранцам, с которыми всегда был откровеннее, чем с соотечественниками): «Я стал трудиться, как только начал ходить. До 15 лет я пас телят, я пас овец, потом коров у помещиков. Потом работал на заводе, хозяевами которого были немцы, потом работал на шахтах, принадлежавших французам». В другой раз он вспоминал, что до семи лет не имел даже штанов, а о ботинках мечтал все детство. Его образование свелось к двум классам школы, откуда его забрал отец. «Все, что тебе нужно, – выучиться считать деньги, а больше 30 рублей у тебя все равно никогда не будет», – сказал он сыну.

Отца Никита чуждался, а вот мать – волевая, работящая и очень верующая – повлияла на него сильно. Выполняя данное ей слово, он много лет не пил и не курил, что было непросто среди шахтеров, у которых пьянки и драки являлись главным видом досуга. В Юзовке Хрущев поступил на завод учеником слесаря. Его любили товарищи: маленький, ловкий, всегда веселый, он был отличным рассказчиком. «Шахтеры считали, что я хорошо говорю, – вспоминал он, – и просили меня выступать от имени всех перед хозяином, когда хотели что-то от него получить». Один из его друзей, Пантелей Махиня, любил читать и сочинял стихи: Никита помнил их многие годы, но сам к чтению так и не приохотился, а писал до конца жизни с чудовищными ошибками.

У его старшего товарища Ивана Писарева была красавица дочь Ефросинья, за которой Хрущев стал ухаживать. Ее сестра Анна вспоминала, что он тогда был «худой, поджарый, быстрый, рукастый», «все умел делать» и «отремонтировал весь дом». В 1914 году Никита с Ефросиньей поженились, вскоре родились дети – Юлия и Леонид. С началом мировой войны жизнь ухудшилась, на шахтах повсюду вспыхивали забастовки, и Хрущев был одним из заводил. Его собирались отправить на фронт (хотя обычно шахтеров в армию не брали), но помешала Февральская революция. В мае 1917-го он стал председателем Совета на Рутченковской шахте. При этом в партию большевиков Хрущев вступил только в 1918 году, до того примыкая к более умеренным меньшевикам, что позже всячески замалчивал.

Во время Гражданской войны Хрущева забрали в Красную армию. Там он благодаря ораторскому дару быстро стал комиссаром батальона и в итоге прошел с боями от Подмосковья до Кубани. Когда его жена умерла от тифа, Никита, примчавшись на похороны, запретил отпевать ее в церкви. Он уже стал атеистом и горячим поклонником ленинских идей. По окончании войны его бросили на трудовой фронт и послали восстанавливать все ту же Рутченковскую шахту. Образования не хватало: чтобы понять устройство доменной печи, Хрущев был вынужден разобрать ее. Скоро он попросился на рабфак шахтерского техникума, но там ему, как большевику, пришлось заниматься не учебой, а общественной работой. Потом Хрущев стал членом Юзовского губкома, а вот диплома так и не получил. «Профессия: большевик», – писал он позже в одной из анкет.

Охота на «врагов»

В те годы в партии развернулась борьба между Иосифом Сталиным и Львом Троцким. Хрущев вначале примкнул к последнему, но быстро опомнился. Тогда же он, кстати, снова женился – на преподавательнице местной партшколы: Нина Петровна Кухарчук была на шесть лет младше его, но гораздо грамотнее. Она родила ему еще троих детей: Раду, Сергея и Елену. Именно благодаря ей все дети – в том числе от первого брака – с ранних лет много читали, занимались музыкой и получили высшее образование. Маленькая (еще ниже мужа, что он особенно ценил), круглолицая Нина Петровна никогда не лезла в политику, но незримо руководила и жизнью семьи, и карьерой супруга.

Карьера между тем развивалась стремительно: в 1925 году Хрущев стал партийным руководителем целого Петрово-Марьинского уезда близ города Сталино, как тогда назвали Юзовку. В кабинете он не сидел: целыми днями носился по уезду, выявляя недостатки. За усердие был послан в Москву на съезд ВКП(б), где впервые увидел партийных вождей, но даже предположить не мог, что скоро окажется одним из них. Лидер Компартии большевиков Украины Лазарь Каганович рьяно помогал Сталину в борьбе с оппозицией, а Хрущев так же рьяно помогал Кагановичу, благодаря чему и стал в конце 1926 года главой орготдела Сталинского обкома. Потом по протекции Кагановича его перевели в Харьков – тогдашнюю украинскую столицу. Там ему не понравилось: «Канцелярская работа: через бумаги живого дела не видишь, а я – человек земли, конкретного дела».

Вскоре он попросился в Москву, где поступил в Промышленную академию, мечтая стать директором завода. В академии шла борьба с «правой оппозицией», Хрущев с жаром в нее включился и был избран в 1930 году секретарем бюро здешней партячейки. Тогда же руководство партийной организацией столицы доверили Кагановичу: благодаря ему Хрущев возглавил сперва Бауманский райком, а потом Краснопресненский, самый большой в Москве. Наконец, в 1935 году, когда покровителя сделали наркомом путей сообщения, он занял его прежнюю должность. Позже Никита Сергеевич вспоминал: «До этого времени я еще возил и хранил свой личный инструмент. Как у всякого слесаря, были там кронциркуль, микрометр, метр, чертилка, угольнички разные… Считал, что партийная работа – выборная и в любое время я могу быть неизбранным и вернусь к своей основной специальности слесаря, рабочего».

Конечно, Хрущев лукавил: он давно видел пропасть, отделявшую «вождей» от рабочих, и карабкался на партийный олимп не щадя сил. Его главной заботой стало строительство метро, начатое при Кагановиче. Хрущев буквально жил под землей, не спал ночами, ругался, выбивая дефицитное оборудование. После пуска метро в мае 1935-го он стал первым в списке удостоенных ордена Ленина. Еще до этого его семья получила четырехкомнатную квартиру в недавно построенном Доме правительства, сегодня больше известном как Дом на набережной.

Когда в стране начались массовые аресты и казни «врагов народа», Хрущев активно включился и в эту кампанию. В дни суда над Григорием Зиновьевым и Львом Каменевым в августе 1936-го он гремел с трибуны: «Каждый, кто радуется успехам нашей страны, победам нашей партии, руководимой великим Сталиным, тот найдет только одно слово для продажных фашистских псов из троцкистско-зиновьевской шайки, и это слово – расстрел!» А через год, в августе 1937-го, на очередном митинге истошно кричал: «Нужно уничтожать этих негодяев! Уничтожая одного,

двух, десяток, мы делаем дело миллионов. Поэтому нужно, чтобы не дрогнула рука, нужно переступить через трупы врага на благо народа». Его гнев, как и у многих, подпитывался страхом: в годы Большого террора из 38 московских руководителей выжили только трое, включая самого Хрущева. Чтобы избежать подозрений, он был вынужден покорно отдавать в руки НКВД своих ближайших сотрудников, даже друзей, например Семена Корытного. В мемуарах Хрущев уверял: «Да мы тогда и не знали, что арестованные уничтожаются, а считали, что они просто посажены в тюрьму и отбывают свой срок наказания».

Разумеется, под Хрущева тоже копали. Однажды сам Сталин сообщил ему, что арестованный бывший нарком почт и телеграфа Николай Антипов дал на него показания. Похолодев, Никита Сергеевич преданно уставился вождю в глаза – и тот поверил. «Если бы у него сложилось впечатление, что я как-то «выдал» себя, то вот вам через какое-то время и новый враг народа», – писал Хрущев много лет спустя. Он уцелел и даже вошел в круг сталинских приближенных. Почему-то вождь причислял его к украинцам, называя исключительно Микитой. Может быть, поэтому в январе 1938-го его отправили снова на Украину – теперь уже первым секретарем ЦК КП(б) республики.

Огненные годы

Руководящие кадры на Украине были почти уничтожены, и ему пришлось создавать их с нуля. При этом продолжая репрессии: по словам Вячеслава Молотова, Хрущев как член «тройки» по Украинской ССР подписал смертные приговоры 54 тыс. человек. В 1939-м Большой террор был свернут, но для Хрущева нашлось новое дело – освоение обширных территорий после присоединения к СССР Западной Украины, где население не слишком любило советскую власть. Скоро в Сибирь покатили эшелоны с высланными и арестованными. Одновременно Хрущев поднимал экономику республики и покровительствовал деятелям украинской культуры, таким как режиссер Александр Довженко и поэты Максим Рыльский и Павло Тычина.

Покорил Никиту Сергеевича и «босоногий академик» Трофим Лысенко с его фантастическими идеями повышения урожайности.

Войну Хрущев встретил в рабочем кабинете: немцы-перебежчики сообщили, что готовится нападение. Но это не помогло, и советские части отступали по всему фронту. Никита Сергеевич понял это на седьмой день, когда к нему ворвался корпусной комиссар Николай Вашугин: «Все погибло, конец всему, я застрелюсь!» «Не успел я ничего сделать, – вспоминал Хрущев, – как он выхватил пистолет и застрелился тут же на моих глазах». Вместе с генералом Михаилом Кирпоносом партийный руководитель республики возглавил оборону Киева, который Сталин требовал удержать любой ценой. В сентябре 1941 года окруженный город пал, в плену оказалось более 600 тыс. советских военнослужащих, а сам Хрущев едва успел бежать на самолете. В мае 1942-го он, выполняя приказ вождя, заставил генералов наступать на Харьков – и результатом стало пленение еще 200 тыс. человек и прорыв немцев на Кавказ и к Волге. Доверие Сталина к Хрущеву пошатнулось, но ему по-прежнему поручали ответственные задачи. Во время Сталинградской битвы он был представителем ЦК ВКП(б) в городе, не раз попадал под бомбежки и обстрелы.

После победы на Волге его авторитет снова возрос. Хрущев вспоминал: «В принципе Сталин относился ко мне с доверием. Он часто звонил мне и спрашивал о моем мнении. Так было и в Сталинграде, и на юге, и на Курской дуге». В ноябре 1943 года Хрущев вместе с маршалом Георгием Жуковым и кинорежиссером Довженко первым въехал в освобожденный Киев. Хроника запечатлела, как он обнимает плачущих от радости горожан и сам плачет вместе с ними. На западе Украины еще шли бои, а на востоке уже началось восстановление экономики, которым энергично руководил Хрущев. В апреле 1944-го все газеты страны поздравили «верного соратника товарища Сталина» с 50-летием, по случаю чего он получил второй орден Ленина.

Радость побед омрачалась историей с сыном Леонидом. Он рос хулиганом, не раз оказывался в неприятных ситуациях. Уйдя на войну летчиком, Леонид был ранен и надолго угодил в госпиталь, где спьяну застрелил приятеля-моряка. Отбывать наказание его отправили на фронт, и в марте 1943-го самолет Леонида расстреляли немецкие истребители. Останков не нашли, но посмертно он был удостоен ордена Отечественной войны. Позже разнеслись слухи, что сын Хрущева попал в плен или даже нарочно перелетел к немцам, за что по приказу Сталина контрразведчики выкрали его из вражеского тыла, доставили в Москву и расстреляли. Этим будто бы и объяснялось последующее выступление Хрущева против культа личности. Никаких подтверждений этой версии нет, но высокопоставленный отец почти не вспоминал о погибшем сыне (возможно, потому, что его вдова Любовь Сизых была отправлена в лагерь за «шпионаж»).

Война приближалась к концу, и Жуков звонил Хрущеву с фронта: «Скоро я Гитлера в клетку посажу и привезу тебе!» Но на западе Украины бои еще продолжались: десятки тысяч националистов из ОУН-УПА, немецких прислужников и просто дезертиров ушли в леса, организовывая нападения на советских военнослужащих, работников милиции и активистов. Хрущев постоянно приказывал усилить с ними борьбу и одобрил выселение на восток страны «пособников бандитов» – поголовно всех жителей десятков украинских сел.

Националистов долго не удавалось разгромить, что вызвало гнев Сталина. В марте 1947 года Хрущева неожиданно отозвали с Украины, заменив Кагановичем, и утративший доверие соратник вождя тяжело заболел и едва не умер от потрясения. Узнав об этом, Сталин передумал и вскоре вернул Хрущеву прежнюю должность. Но ненадолго: в декабре 1949-го тот снова стал главой Московского обкома ВКП(б).

В ближнем круге

Сразу после перевода в Москву Хрущев появился на праздновании 70-летия Сталина, где сидел по левую руку юбиляра (место справа занимал гостивший в советской столице Мао Цзэдун). О том, что вождь решил уравновесить им резко усилившихся после «ленинградского дела» Лаврентия Берию и Георгия Маленкова, Хрущев еще не знал. Их обоих Никита Сергеевич не любил, писал о них в мемуарах: «Такие люди, когда им дают власть, становятся опаснее всех. Готовы заморозить и убить все живое, что преступает предписанные рамки». Однако он вынужден был регулярно общаться с ними в Кремле и на «Ближней даче» в Кунцеве, где часто собирались сталинские соратники. К простоватому Миките они относились свысока, да и сам он тогда вряд ли мог подумать, что скоро станет новым вождем. Но держал ухо востро, узнавая кремлевские слухи от мужа своей дочери Рады Алексея Аджубея (его мать-портниха обшивала членов Политбюро).

Изменяя давней привычке, Хрущев в гостях у Сталина напивался допьяна: вождь хотел, чтобы у соратников развязывались языки. Как-то Никита Сергеевич попросил официанток приносить ему вместо вина сок, но Сталин «взбесился, что его обманывают, и устроил большой скандал». Как и другие, Хрущев становился жертвой розыгрышей: однажды сел на подложенный в кресло помидор, а в другой раз Берия прилепил ему сзади к пальто бумажку с надписью «мудак». Сам Сталин стучал ему трубкой по лбу и радостно объявлял: «Пусто!» Приходилось терпеть, смеяться вместе со всеми, но обиды копились. Особенно Хрущева, уже немолодого человека, злила необходимость танцевать гопак. «Это, откровенно говоря, мне было не так-то легко. Но я старался, как мог, да еще и улыбался. Как я потом сказал Анастасу Микояну: «Когда Сталин велит плясать, умный человек отказываться не станет»», – признавал он в мемуарах.

По приказу Сталина Хрущеву пришлось расследовать «дело» своего предшественника по Московскому обкому Георгия Попова. Но прежнего рвения в части репрессий он не проявлял: доложил вождю, что Попов – плохой руководитель, но не «враг народа», и потихоньку услал его в Куйбышев (теперь Самара). На XIX съезде партии в октябре 1952 года Хрущев читал один из трех отчетных докладов и стал одним из девяти членов Бюро Президиума ЦК – нового руководства партии. 28 февраля следующего года он, как обычно, гостил на «Ближней даче», уехал оттуда рано утром, а ближе к обеду узнал, что у Сталина случился удар.

Следующие четыре дня Хрущев посменно дежурил у постели умирающего. В одно из таких дежурств он заговорил с Николаем Булганиным о возможном приходе к власти Берии: «Это будет начало нашего конца. Он возьмет этот пост для того, чтобы уничтожить всех нас. И он это сделает!» Сталин еще был жив, когда его ближайшие соратники собрали в Кремле членов ЦК и Совета министров. Маленков стал председателем Совмина, Берия – его первым замом, а Хрущеву рекомендовали сосредоточиться на работе в Секретариате ЦК. Поделив власть, соратники помчались в Кунцево, где в 21:50 засвидетельствовали смерть вождя.

На прощании в Колонном зале Дома союзов тогдашний главный редактор «Правды» Дмитрий Шепилов увидел на щеках у Хрущева крупные слезы: «Время от времени он смахивал их ладонями». Всего три года спустя Никита Сергеевич осудит культ личности своего предшественника, а спустя еще пять лет прикажет вынести тело поверженного вождя из Мавзолея. Наступала другая эпоха…

 

 

1894

3 (15) апреля

Родился в селе Калиновка Курской губернии в бедной крестьянской семье.

1918

Конец года

Вступил в ряды РКП(б).

1922

Осень

Познакомился с Ниной Петровной Кухарчук, которая стала его женой.

1925

Декабрь

Отправлен делегатом на XIV съезд ВКП(б) в Москве, первая встреча с Иосифом Сталиным.

1934

Январь

Избран первым секретарем Московского горкома, позже и Московского обкома ВКП(б).

1938

Январь

Избран первым секретарем ЦК КП(б) Украины.

1943

12 февраля

Получил воинское звание генерал-лейтенанта.

1949

Декабрь

Вновь избран первым секретарем Московского обкома ВКП(б).

1953

Июль

Выступил одним из инициаторов ареста и казни Лаврентия Берии.

7 сентября

Избран первым секретарем ЦК КПСС.

(Фото: ТАСС, РИА НОВОСТИ)

Миф о потеплении климата

марта 30, 2019

Хрущевское десятилетие запомнилось советским людям по-разному. Для военных это было время болезненного сокращения армии. Колхозники много лет не могли забыть, что Хрущев запретил им держать в личном хозяйстве более одной коровы. Для служителей Церкви и верующих словно вернулась эпоха преследований и довоенного закрытия и даже сноса храмов. Однако интеллигенции, и прежде всего творческой, эти годы представляются именно как хрущевская оттепель, о которой до сих пор пишут книги, снимают телесериалы и сочиняют песни. В итоге – вольно или невольно – сформировался устойчивый романтический миф о том времени, миф обаятельный и заразительный, но, по сути, крайне невразумительный. И очень похоже, весьма надуманный…

Даже не слишком понятно, какой момент считать началом этой оттепели. Кто-то полагает, что важным рубежом здесь стала смерть Иосифа Сталина (март 1953-го), но самые последовательные апологеты оттепели называли себя «детьми ХХ съезда» (это февраль 1956 года). Причем именно потому, что съезд осудил культ личности Сталина и началась массовая реабилитация жертв репрессий. На самом деле реабилитация, пусть и не массовая, началась существенно раньше – сразу после смерти Сталина, и начал ее не кто иной, как Лаврентий Берия. А в том же 1956 году на весь мир прогремели события в Венгрии, в которых СССР жестко отстаивал свое право быть арбитром всея Восточной Европы. Силовая акция за пределами своей страны – какая же это оттепель?! Да и в своей стране Хрущев действовал не в бархатных перчатках. Вспомнить хотя бы силовой разгон манифестаций рабочих в Новочеркасске в 1962-м или чуть раньше совсем не оттепельную травлю Бориса Пастернака. Много всего было в хрущевское десятилетие. Поэтому и хочется спросить: так была ли оттепель?

Пикник с потасовкой

Автор термина «оттепель» применительно к послесталинскому времени – писатель Илья Эренбург. Замысел его одноименной повести связан с настроением апреля 1953 года, когда вскоре после смерти Сталина рассыпалось «дело врачей». «Мне кажется, что я передал душевный климат памятного года», – объяснял писатель. Саму повесть – не лучшую в его наследии – вскоре забыли, но понятие «оттепель» стало расхожим определением эпохи. К слову, Хрущев неприязненно относился к этому литератору, а об «оттепели» однажды сказал, что ее «ловко этот жулик подбросил, Эренбург».

Освоившись на вершине власти, Хрущев выработал собственные методы общения с творческими кругами. Он явно претендовал на лавры идеолога, управляющего «течением мысли». Но действовал, как правило, напролом, будоража умы каскадом экспромтов. Это ярко проявилось в «исторических встречах товарища Хрущева с интеллигенцией», первая из которых состоялась 19 мая 1957 года на бывшей «Дальней даче» Сталина в Семеновском, в 100 км от Москвы. Там первый секретарь ЦК КПСС собрал главным образом писателей.

В отличие от предшественника, Хрущев, мягко говоря, не был оголтелым книгочеем. Сталин действительно штудировал книги тех, кого возвышал или критиковал. Никита Сергеевич ограничивался «общим впечатлением» и беглыми комментариями своих идеологов Михаила Суслова и Леонида Ильичева, а его представление о поэзии очерчивалось кругом популярных эстрадных и народных песен. При этом к «инженерам человеческих душ» Хрущева явно тянуло. Не только потому, что он осознавал политическую важность их работы, но и по душевной наклонности. Ему нравилось и поучать писателей, и чокаться с ними своей знаменитой «рюмкой-обманкой», в которой водки всегда помещалось меньше, чем казалось гостям.

Сервированные столы под открытым небом, солнечный майский денек… Но благодушию мешали политические циклоны: сравнительно недавно кровавой развязкой завершился политический кризис в социалистической Венгрии, да и складывавшееся отношение к культу личности Сталина требовало разъяснений.

Большинству участников тот пикник запомнился прежде всего скандальной выволочкой, которую захмелевший Хрущев неожиданно устроил тщедушной поэтессе Маргарите Алигер. Писатель Владимир Тендряков вспоминал: «Он кричал на нее: «Вы – идеологический диверсант! Отрыжка капиталистического Запада!» «Никита Сергеевич, что вы говорите? – отбивалась ошеломленная Алигер. – Я же коммунистка, член партии». «Лжете! Не верю таким коммунистам!»» Все это выглядело грубо. Позже Хрущев оправдывался (разумеется, на свой манер): «Говорят, что я не проявил рыцарства к Алигер, напал на слабую женщину. Верно, я не воспитан в рыцарском духе. <…> Каплан тоже была слабая женщина, но она стреляла в Ленина».

Впрочем, куда более серьезные последствия имела другая тирада Хрущева. Именно на том пикнике он впервые заявил о своих разногласиях с Вячеславом Молотовым и некоторыми другими членами Президиума ЦК. Будущие участники «антипартийной группы» уехали из Семеновского в полной уверенности, что Хрущева пора менять… Однако он тогда удержался на капитанском мостике. И взял за правило регулярно встречаться с творческой интеллигенцией – то на госдаче, то в Доме приемов на Ленинских горах, то в Кремле. Хрущев оттачивал методику ручного управления «идеологическим сектором». Поучал, похваливал и журил.

«Осел мажет хвостом лучше!»

В хрущевские годы громко заявили о себе молодые поэты, писатели, актеры, музыканты – поколение детей войны. Никогда – ни до ни после – в Советском Союзе не было такой многочисленной плеяды совсем еще юных властителей дум и любимцев публики. Казалось, что наступило время молодых, которые то целеустремленно, то беззаботно «идут, шагают по Москве», презирают мещанский комфорт и немного подражают героям Хемингуэя. И на сцене, и на киноэкране, и в повестях слонялись «в поисках радости» мальчики – розовские, аксеновские, хуциевские. Неудивительно, что название «Юность» получили в те годы и знаковый литературный журнал, и популярная радиостанция.

Между тем Хрущева «самовыпячивание» молодежи раздражало. Когда он примечал хотя бы легкий оттенок неуважения к старшему поколению – моментально взрывался. Так, в фильме Марлена Хуциева «Застава Ильича» его возмутил эпизод воображаемой встречи современного юноши с отцом, погибшим на войне. Отец и сын оказались ровесниками – и разговаривали на равных. Хрущев таких метафор не понимал. Да и Андрей Вознесенский нарвался на ярость партийного лидера, когда с кремлевской трибуны заговорил о проблеме поколений и, как показалось, проявил неуважение к отцам. Хрущев из президиума потрясал кулаком над головой поэта: «Ишь ты какой! Сотрем!.. Никакой оттепели. Или лето, или мороз».

1 декабря 1962 года Никита Сергеевич в сопровождении свиты заявился на юбилейный художественный вернисаж в Московском Манеже. За его спиной теснились не только Суслов и Ильичев, но и заместитель Хрущева по Совету министров Алексей Косыгин, вообще-то не любивший тратить время на досужие вопросы культуры, и амбициозный Александр Шелепин, который, по слухам, с византийским коварством подстраивал ссору «первого» с «прогрессивной общественностью».

То, что Хрущев терпеть не мог джаз и абстрактную живопись, легко объяснить закоренелым обскурантизмом пожилого человека. Увидев на полотнах странные угловатые лица и беспорядочные «абстракции», он разъярился: «Мазня! Осел мажет хвостом лучше!» И добавил несколько выражений покрепче. Скульптор Эрнст Неизвестный попытался затеять диспут, но лидер державы все твердил свое: «Народ вас кормит, а вы производите дерьмо!» Правда, упрямство скульптора ему приглянулось. Много лет спустя Неизвестный вспоминал финал того разговора с Хрущевым: «Он сказал: «Вы интересный человек, такие люди мне нравятся, но в вас одновременно сидят ангел и дьявол. Если победит дьявол, мы вас уничтожим. Если победит ангел, то мы вам поможем». И он подал мне руку».

После вернисажа Хрущев всерьез решил привести в чувство творческую «прослойку». Не прошло и двух недель, а он уже собрал и маститых, и молодых творческих работников в Доме приемов. Многим запомнилось, как цветисто партийный лидер вразумлял Неизвестного: «Ваше искусство похоже вот на что: если бы человек забрался в уборную, залез бы внутрь стульчака и оттуда, из стульчака, взирал бы на то, что над ним, ежели на стульчак кто-то сядет».

Поспорить решился поэт Евгений Евтушенко, который принялся разъяснять главному коммунисту вселенной, что авангардное искусство связано с революционными традициями, что оно нравится самому товарищу Фиделю, а если художники ошибаются – они исправятся… Хрущев огрызнулся: «Горбатого могила исправит». Евтушенко сумел ответить одновременно дерзко и дипломатично: «Никита Сергеевич, прошли те времена, когда у нас горбатых исправляли только могилой». Пассаж этот Хрущеву понравился, но под занавес встречи он обратился к собравшимся с на редкость бесцеремонной тирадой: «Бывает так: заспорит полковник с генералом и полковник так убедительно все рассказывает, очень убедительно. Генерал слушает, слушает, и возразить вроде нечего. Надоест ему полковник, встанет он и скажет: «Ну вот что, ты полковник, а я генерал. Направо, кругом – марш!» И полковник повернется и пойдет – исполнять. Так вот, вы полковники, а я, извините, генерал. Направо, кругом – марш!» Какая уж тут оттепель!

Еще осенью 1958 года, задолго до Манежа, началась травля Пастернака – вскоре после присуждения ему Нобелевской премии по литературе. Поводом к опале поэта стала контрабандная публикация на Западе романа «Доктор Живаго». Тяжелое впечатление оставляла бесцеремонная риторика советских «критиков». Так, всесоюзный комсомольский вождь Владимир Семичастный сравнил поэта со «свиньей» и «паршивой овцой» и публично предложил ему покинуть СССР.

И риторикой дело не ограничивалось. На самом излете хрущевского десятилетия, в марте 1964-го, молодого поэта Иосифа Бродского приговорили к пяти годам принудительного труда в ссылке – за тунеядство. Приговорили, несмотря на заступничество таких живых классиков, как Корней Чуковский и Самуил Маршак. И это тоже отголосок хрущевских окриков: «Направо, кругом – марш!»

Судьба оттепели

После ХХ съезда некоторые властители дум (например, Михаил Ромм и Анна Ахматова) стали называть себя «хрущевцами» – конечно, с долей иронии, но с еще большей долей признательности человеку, вернувшему свободу и доброе имя сотням тысяч узников. А тут оказалось, что «царь-освободитель» держится как парвеню с диктаторскими замашками, требуя от литературы и искусства полного подчинения партии. Спустя годы, уже в отставке, Хрущев отмечал: «Решаясь на приход оттепели и идя на нее сознательно, руководство СССР, в том числе и я, одновременно побаивалось ее: как бы из-за нее не наступило половодье, которое захлестнет нас и с которым нам будет трудно справиться… Мы боялись лишиться прежних возможностей управления страной».

Конечно, по сравнению со сталинскими временами стиль отношений власти с представителями творческой интеллигенции заметно изменился. После хрущевских взбучек художников и писателей ждала опала, возникали проблемы с организацией выставок или с выходом в свет новой книги. Но никого из тех, на кого он покрикивал, не посадили, не говоря уж о расстрелах. Все-таки прав был Евтушенко: прошли те времена, когда «исправляли только могилой».

Правда, брежневские годы в этом смысле оказались еще более вегетарианскими. Как и при Хрущеве, взаимоотношения с интеллигенцией развивались по принципу кнута и пряника. Только громких скандалов новые вожди не любили. Никто больше не тряс кулаками над головами поэтов и живописцев… Кстати, многие шестидесятники именно в «застойное» 20-летие создали свои лучшие книги, фильмы, картины, песни, а некоторым даже удалось получить ордена, премии и звания. А если у кого-то юношеский идеализм сменился цинизмом – виной тому скорее не эпоха, а физиология.

Тем не менее к середине 1980-х именно хрущевское десятилетие приобрело для многих ностальгическое обаяние. Благостная легенда об «оттепели» получила широкий резонанс в прологе горбачевской перестройки. Для повзрослевшего поколения «детей ХХ съезда» воспоминания о молодости переплелись с надеждами на политический реванш после 20-летнего «застойного» «вавилонского плена». Оттепель они трактовали как «утерянный рай», после чего, по их мнению, началась мрачная эпоха «застоя». И поэтому «свежий ветер перемен», подувший в 1985 году при Михаиле Горбачеве, воспринимался как ренессанс оттепели, наступивший после брежневских реакционных морозов.

Наивный романтизм постаревших шестидесятников оказался непригодным инструментом для решения накопившихся в стране проблем, многие из которых были порождены ими самими. «Лысые романтики» запустили процессы, воздействовать на которые уже не могли. Советский Союз покатился в пропасть саморазрушения. Впрочем, миф об «оттепели» пережил страну, в которой появился на свет.

 

Оттепель царя-освободителя

Первым этот метеорологический термин применил по отношению к ситуации в стране великий русский поэт Федор Тютчев. Образ оттепели характерен для него: он и задачу декабристов видел в том, «чтоб вечный полюс растопить». «Подавление мысли было в течение многих лет руководящим принципом правительства… Всё и все отупели» – так оценивал Тютчев последние годы эпохи Николая I.

В своей коронационной речи в августе 1856-го новый император Александр II объявил амнистию политическим заключенным, включая декабристов. Вскоре были ликвидированы военные поселения. После долгой жесткой регламентации всего и вся дышать стало свободнее. Явственнее других это почувствовали журналисты и литераторы: цензурный поводок заметно удлинился. Такие перемены воспринимались как оттепель после морозов. Для свободомыслящих людей разных воззрений настало время надежд, в том числе на давно назревшую отмену крепостного права. Даже самый непримиримый критик российской действительности Александр Герцен из своего лондонского далёка приветствовал это потепление. Лишь Петр Чаадаев нашел скептический синоним понятию «оттепель» – «слякоть».

Среди противоречивых косвенных результатов той оттепели – и череда Великих реформ, и появление подпольного революционного движения, и долгая борьба либералов с реакционерами на политическом олимпе, проходившая с переменным успехом. Завершение оттепели связывали с усмирением Польского восстания (1864) и назначением министром народного просвещения консервативно настроенного Дмитрия Толстого (1866). Реформы продолжились и после этого, но цензурное давление на властителей дум снова увеличилось. Вместе с тем протестное движение радикализировалось – вплоть до появления террористических организаций. В итоге «оттепель XIX века» завершилась цареубийством. Политику Александра III, сына убиенного императора, сравнивали с «заморозками», его шаги – с «контрреформами». И это несмотря на то, что все базовые преобразования его предшественника остались в силе.

 

 

1954

19 февраля

Передал Крымскую область из состава РСФСР в состав Украинской ССР.

1956

25 февраля

Выступил перед делегатами ХХ съезда КПСС с докладом «О культе личности и его последствиях».

1957

Июнь

Отправил в отставку членов «антипартийной группы» Вячеслава Молотова, Георгия Маленкова и Лазаря Кагановича, предпринявших попытку сместить его с должности.

26 октября

Отправил в отставку с поста министра обороны СССР маршала Георгия Жукова.

1958

27 марта

Назначен председателем Совета министров СССР.

1959

Сентябрь

Первым из советских лидеров посетил с официальным визитом США, провел переговоры с президентом Дуайтом Эйзенхауэром.

1961

3–4 июня

Провел переговоры с президентом США Джоном Кеннеди в Вене.

Октябрь

На XXII съезде КПСС пообещал построение материально-технической базы коммунизма к 1980 году и добился решения о выносе тела Иосифа Сталина из Мавзолея.

1964

14–15 октября

Отправлен на пенсию «по состоянию здоровья».

1971

Скончался на 78-м году жизни (похоронен на Новодевичьем кладбище)

(Фото: FAI/LEGION-MEDIA)

На грани коммунизма

марта 30, 2019

Принятая на XXII съезде КПСС новая Программа партии поясняла, что такое коммунизм: «Это бесклассовый общественный строй с… полным социальным равенством всех членов общества, где… все источники общественного богатства польются полным потоком». Изданная тогда же «Детская энциклопедия» излагала это более доходчиво: «Общего добра будет столько, что у людей всего будет в достатке. Каждый сможет получать все, что ему необходимо. И тогда сами собой исчезнут такие низкие чувства, как жадность, скупость, зависть».

«Каждому – по потребностям»

Советская Конституция 1936 года зафиксировала взятый у Маркса принцип «от каждого по его способности, каждому – по его труду». Это означало, что все дееспособные члены общества обязаны трудиться, получая за это соответствующую плату. На деле советским людям хронически не хватало денег, а главное – товаров. Очереди за всем подряд стали особой приметой «страны победившего социализма». Коммунизм должен был все это изменить. Предполагалось, что к 1980 году, когда его намечалось построить, промышленное производство вырастет в шесть раз, а сельскохозяйственное – в три с половиной.

Важная роль отводилась механизации, в том числе использованию электронно-счетных машин (английское слово «компьютер» еще не употреблялось). Эти чудо-машины и другие изобретения призваны были сделать человека поистине всемогущим. В той же «Детской энциклопедии» предсказывалось, что через 20 лет люди научатся управлять погодой, получат доступ к неисчерпаемым источникам энергии, превратят пустыни в цветущие сады, справятся с большинством болезней, а также невиданно увеличат урожайность растений (привет академику Трофиму Лысенко, который в том же 1961 году снова был обласкан властью). В итоге ручной труд, как считалось, исчезнет – человеку останется только следить за приборами и механизмами и налаживать их. И за это получать уже не «по труду», а «по потребностям», притом бесплатно. Деньги при коммунизме должны были отмереть как буржуазный пережиток.

В решениях XXII съезда говорилось, что к 1980 году зарплата советских людей поднимется в три с половиной раза и при этом все больше потребностей будет удовлетворяться бесплатно (пользование жильем и транспортом, обеспечение медикаментами, лечение в санаториях). Кроме того, из скученных городов население перекочует в благоустроенные зеленые пригороды – с бассейнами, кинозалами и спортивными площадками. Предусматривалось и стирание разницы между рабочими, крестьянами и интеллигентской «прослойкой»: все должны были сами собой слиться в один класс – грамотный, обеспеченный и работящий.

На том же съезде Хрущев осудил тех, кто видел в коммунизме общество повального безделья. «Кое-кто думает, что человек при коммунизме будто бы не будет ни сеять, ни жать, а только пироги поедать. Такое представление о коммунизме свойственно людям, нищим духом, обывателям и тунеядцам», – заявил он. Иными словами, член коммунистического общества должен был стать настолько сознательным, чтобы работать добровольно и при этом ограничивать свои потребности, думая об общих интересах. Для воспитания такой сознательности в новую программу партии был включен «Моральный кодекс строителя коммунизма», подозрительно схожий с христианскими заповедями. Коммунизм, в свою очередь, напоминал Царствие Небесное: чтобы войти в него, надо было стать таким идеальным, что живому человеку это вряд ли под силу.

К единому миру

Веками люди мечтали о прекращении войн и упразднении границ. Карл Маркс объявил это целью социализма: «Вместе с антагонизмом классов внутри наций падут и враждебные отношения наций между собой». Его последователи считали, что все страны должны объединиться во всемирную республику трудящихся. Детали, однако, были неясны: сохранятся ли, например, отдельные народы или их принудительно перемешают и на каком языке они будут говорить? Предлагался, кстати, эсперанто, созданный именно для этого.

Хрущев, как последний романтик социализма, также мечтал о всеобщем объединении, причем уже в ближайшее время, к тому же 1980 году. Достичь этого планировалось тремя способами, и одним из них была гонка вооружений. Сам первый секретарь ЦК КПСС не раз хвалился с трибуны новыми ядерными ракетами, обещая: «Мы вас закопаем!» – и тут же, через слово, призывая к всеобщему разоружению. Пугая Запад войной, он в то же время сознавал, что победить его можно лишь в мирном соревновании, обеспечив больший экономический рост. Так родился знаменитый лозунг «Догнать и перегнать Америку!», произнесенный Хрущевым на совещании работников сельского хозяйства в 1957 году. Догнать предполагалось по объемам производства мяса, молока и масла на душу населения в кратчайшие сроки – за три года. Понятно, что советская экономика с этим не справилась, как ни старались искушенные статистики.

Не сумев одолеть «мировой империализм» ни в военном, ни в мирном соревновании, власти СССР решили добить его другим способом – сделав своим союзником третий мир, обладавший громадными природными и людскими ресурсами. Эту политику вел еще Владимир Ленин, но на рубеже 1950–1960-х годов массовое освобождение бывших колоний и популярность там коммунистических идей давали Советскому Союзу все шансы. Хрущев активно общался с такими лидерами, как индийский премьер Джавахарлал Неру, президент Индонезии Сукарно, египетский диктатор Гамаль Абдель Насер, лидер Ганы Кваме Нкрума. Все они получали немалую советскую помощь: миллиарды безвозвратных кредитов растаяли в пустыне и джунглях. Тысячи выходцев из бывших колоний приезжали в нашу страну учиться, встретив самое теплое отношение. Казалось, мечты о едином мире уже сбываются в городах СССР.

В начале 1960-х Хрущев выступил с инициативой заменить одного Генерального секретаря ООН тремя представителями – от социалистических, капиталистических и «освободившихся» стран, которые The New York Times тогда же назвала «троянским конем коммунизма». Растерявшись от такой инициативы, американцы предложили еще более радикальный шаг – всем разоружиться и создать вместо национальных армий вооруженные силы ООН. Мнение Хрущева на этот счет было однозначным: «Лучше жить под угрозой ракет, чем под угрозой международных вооруженных сил под командованием США». Похоже, он уже понял, что с всеобщим объединением придется повременить. Не радовал и третий мир: получая кредиты от СССР, он не горел желанием идти в фарватере советской политики. Недавний главный союзник – Китай – вдребезги рассорился с СССР. Одновременно новым союзником стала Куба, но маленький Остров свободы никак не мог заменить собой целый мир, упрямо ускользающий из объятий социализма.

В итоге мечта о едином мире была оставлена фантастам с их Великим Кольцом и Миром Полудня. Иван Ефремов в «Туманности Андромеды», с восторгом читавшейся многими, предсказывал: «Коммунистическое общество не сразу охватило все народы и страны. <…> Но неизбежно и неуклонно новое устройство жизни распространилось на всю Землю, и самые различные народы и расы стали единой, дружной и мудрой семьей». Эти события писатель отнес было к 3047 году, однако после публикации новой Программы партии передумал и сократил этот срок на тысячу лет.

Наука – ключ к будущему

Сверхпопулярность жанра фантастики совпала с началом реальных космических полетов. «Спутник», «ракета», «орбита» были самыми «модными» словами тех лет, так называли кафе и конфеты, и даже Снегурочку как помощницу Деда Мороза на детских елках сменил космонавт. Особенно радовало то, что первые шаги в космосе совершил именно СССР, опередив «загнивающий Запад».

Главными героями космической эры стали ученые, и неудивительно, что их же определили ответственными за построение коммунизма. Им предстояло развивать еще недавно запретные кибернетику и генетику, изготовить роботов для облегчения человеческого труда, победить болезни. Журналисты, ничего в этом не понимая, тем не менее захлебывались от восторга: «Современная наука нашла способы разглядывать деятельность клеток в динамике, да еще следить за всеми явлениями при помощи микроскопа, электрокардиографической аппаратуры и киноаппарата! Какой огромный шаг вперед! Какие неограниченные перспективы в области медицины открываются перед учеными!» Количество научных работников в стране росло невиданными темпами – со 162 тыс. в 1950-м до 665 тыс. в 1965 году. Они не только приближали будущее, но и были его послами в настоящем – умными, честными, порядочными. Петр Вайль и Александр Генис в своей книге о 1960-х отмечали: «Точные знания казались эквивалентом нравственной правды. Между честностью и математикой ставился знак равенства. После того как выяснилось, что слова лгут, больше доверия вызывали формулы».

Но ученые стали новой элитой не только поэтому – они делали жизненно важное для страны оружие, прежде всего ядерное. Оттого их обеспечивали лучше остальных, строили для них наукограды, сквозь пальцы – до поры до времени – смотрели на их вольнолюбие. Им единственным позволялось «несоветское» поведение, о котором с большой долей правды говорилось в популярном юмористическом сборнике тех лет «Физики шутят»: «Положительный физик поет под гитару, танцует твист, имеет любовницу, мучается различными проблемами, профессионально бьет по морде отрицательного физика, а в свободное время жертвует собой ради науки».

Именно такими были герои Даниила Гранина, чьими романами об ученых зачитывались в 1960-е. При этом сам писатель видел в науке и зависть, и подлость, и конформизм, но общество их словно не замечало. Всем нравились ученые, которых описывали ранние Стругацкие в повести «Понедельник начинается в субботу»: «Они были магами потому, что очень много знали… Каждый человек – маг в душе, но он становится магом только тогда, когда начинает меньше думать о себе и больше о других, когда работать ему становится интереснее, чем развлекаться». И это не преувеличение – такими были многие советские ученые той эпохи, что и позволило им получить (впервые за долгие годы) сразу семь Нобелевских премий по физике и химии. Лев Ландау, Петр Капица, Игорь Тамм, Николай Басов, Александр Прохоров и другие вошли в историю мировой науки. Конечно, Нобелевки были достойны и творцы космической техники, но их имена были строжайше засекречены. Миру предъявили лишь рано умершего Сергея Королева.

На волне популярности у «жрецов науки», как тогда величали ученых, закружилась голова. Они всерьез решили, что могут влиять на политику и требовать реформ; тот же Капица предлагал сделать Академию наук арбитром в решении общественных проблем. Это было уже неслыханной вольностью, и ученым быстро указали их место. Символом этих «перемен» стала судьба академика Андрея Сахарова, главного создателя хрущевской «кузькиной матери» – водородной бомбы. Он вдруг занялся правозащитной деятельностью, а заодно создал теорию конвергенции – о постепенном слиянии социалистического и капиталистического миров при устранении недостатков обоих. Хотя это развивало ту же идею коммунизма, Сахарова в 1968 году подвергли критике и отстранили от работы. По времени эти события совпали с подавлением «Пражской весны» и нелепой гибелью символа космической эры – Юрия Гагарина. Вскоре американцы высадились на Луне, и обогнать их в космической гонке СССР уже не смог. Космонавты по-прежнему выходили на орбиту, но их уже так не приветствовали восторженные толпы. Мечта о космосе померкла…

Олимпиада вместо коммунизма

Космос космосом, но каждому хотелось видеть приближение светлого будущего лично. Получить, допустим, отдельную квартиру, в магазинах свободно покупать продукты, красивую и модную одежду. Обеспечить это народу было куда сложнее, чем пообещать. Хотя попытки делались: благодаря строительству пятиэтажек более 30 млн человек переехали в отдельные квартиры. С продуктами дело обстояло значительно хуже: разрекламированная целина с каждым годом давала все меньший урожай, начались перебои с хлебом, а масло и мясо в большинстве магазинов просто исчезли. В июне 1962-го в Новочеркасске из-за этого вспыхнули волнения рабочих, приведшие к человеческим жертвам, а годом позже СССР начал закупать зерно и мясо в той самой Америке, которую собирался «догнать и перегнать».

Уже тогда многие поняли, что коммунизм через 20 лет – это утопия. В итоге не были выполнены ни грандиозные планы XXII съезда, ни даже более скромные задачи девятой и десятой пятилеток. Кстати, тогда же группа ученых во главе с экономистом Борисом Михалевским (позже погибшим в байдарочном походе – классическая смерть романтика 1960-х) составила «Прогноз развития советской экономики на 1970–1980-е годы». Там откровенно говорилось, что при сохранении прежнего курса экономику ждет не небывалый рост, а спад и застой, как и получилось на деле. Документ положили под сукно, а после снятия Хрущева о скором наступлении коммунизма, казалось, забыли. Правда, в Программе партии эта цель значилась аж до 1986 года, когда ее сменили формулировкой о «планомерном и всестороннем совершенствовании социализма».

В самом 1980-м про коммунизм благоразумно не вспоминали. О нем говорил – и то в частной беседе – только давний критик Хрущева Вячеслав Молотов: «Вот уже 1981 год – нет коммунизма! И не может его быть, и не могло его быть. <…> Это, видимо, продиктовал левой ногой «саврас без узды» – Хрущев. А за ним побежали маленькие «савраски». Не могло этого быть, по науке никак не может быть, нет ни внутренних условий, ни международных». Да и сам уже отставленный первый секретарь ЦК в мемуарах признал свою ошибку: «Нельзя увлечь за собой народ только рассуждениями о марксистско-ленинском учении. Если государство и обещанная система не дают людям материальных и культурных благ больше, чем их обеспечивает капиталистический мир, бесполезно звать людей к коммунизму».

А тогда, в 1960-е, пропаганда обвиняла в задержке наступления светлого будущего не идеологов-фантазеров, а «пережитки прошлого» – алкоголиков, хулиганов, тунеядцев, бюрократов, расхитителей и длинноволосую молодежь. Все это вместе называлось на тогдашнем жаргоне словом «пошлость». И действительно, пошлость к концу десятилетия взяла верх над романтикой – но шла она не снизу, а сверху. Уставшие от бестолковых хрущевских новаций, от лозунгов и штурмовщины бюрократы хотели пожить «по-человечески», заменив всеобщее счастье раем закрытых распределителей, а грандиозный, хоть и несбыточный, план построения коммунизма – уныло-реалистическими планчиками «повысить производительность труда на 6%».

В народе шутили, что заменой так и не построенному коммунизму стала Олимпиада-80. Многим она запомнилась не спортивными победами, а очередями за выброшенным по такому случаю на столичные прилавки дефицитом. В этих очередях стояло то самое новое поколение, которому Хрущев обещал жизнь при коммунизме, – именно оно вскоре с готовностью обменяло советскую мечту на джинсы и жвачку.

(Фото: WIKIPEDIA.ORG)

«Никита все профукал»

марта 30, 2019

Отправленный Хрущевым в отставку летом 1957-го, Вячеслав Молотов (1890–1986) до конца своих дней оставался последовательным критиком того внешнеполитического курса, который стал проводиться в СССР после 1956 года. Во взглядах Хрущева его не устраивало то, что сам Молотов называл ревизионизмом марксистско-ленинского идеологического наследия. И прежде всего три «ревизионистские» идеи, впервые озвученные на ХХ съезде партии, – о возможности мирного сосуществования государств с различным общественным строем, о возможности избежать войн в мире, где так много империалистических держав, и о возможности перехода развитых капиталистических стран к социализму не революционным, а мирным, эволюционным путем. «Это – пересмотр испытанных и выкованных самим Лениным принципиальных установок по вопросам социалистической революции, борьбы против империалистических войн, отношения к империализму», – писал отправленный на пенсию Молотов. Впрочем, помимо сугубо теоретических расхождений, были у него и вполне конкретные претензии, касающиеся внешнеполитических решений «дорогого Никиты Сергеевича».

Минусы и плюсы

– Как бы вы оценили внешнюю политику Хрущева? Чего в ней было больше – успехов или провалов?

– Конечно, неизбежен встречный вопрос о критериях оценки: что считать успехом и провалом и как определять возможность реализации иных, альтернативных сценариев? Я бы здесь воспользовался образом весов: что оказалось на одной чаше и что на другой.

Итак, что за хрущевское десятилетие было потеряно? Безусловно, самая большая потеря – Китай, и это была невосполнимая потеря. Китай по результатам этого десятилетия оказался в стане врагов Советского Союза. Разлад с ним явился важнейшим фактором слабости СССР.

Второе: Советский Союз утратил свою «мягкую силу». Если в конце 1940-х – начале 1950-х годов под каким-нибудь Стокгольмским воззванием, которое составлялось в Москве, на Старой площади или в Кремле, подписывалась добрая половина взрослого населения Земли, то, несомненно, в конце 1950-х о подобного рода акциях уже не могло быть и речи.

– Напомните об этой акции.

– Стокгольмское воззвание о запрете использования ядерного оружия было принято Постоянным комитетом Всемирного конгресса сторонников мира в марте 1950 года – формально по инициативе большого друга СССР, выдающегося французского физика Фредерика Жолио-Кюри. С марта по ноябрь 1950-го подписи под воззванием поставили более 273 млн человек.

Но уже после 1956 года, в результате того эффекта, который произвел на мир «секретный» доклад Хрущева на ХХ съезде КПСС о культе личности Сталина, Советский Союз утратил моральное лидерство, которое было у него после Победы. Именно тогда по большому счету исчезли в качестве весомых факторов мировой политики и международное коммунистическое движение, и многочисленные общества дружбы с СССР, созданные ранее в самых разных уголках земного шара.

– А если говорить про отношения с Западом?

– Отношения с Западом ухудшились, и символами этого ухудшения стали Карибский кризис и Берлинская стена, которая окончательно институционализировала раскол Европы. Если в начале 1950-х еще предпринимались отчаянные попытки создать единую европейскую систему и по крайней мере добиться воссоединения Германии, то в хрущевское десятилетие эти планы были похоронены и отношения с западными странами еще больше обострились.

– Но это чаша весов с негативом. А что в другой?

– Здесь надо упомянуть прежде всего факторы, которые в общем-то не очень зависели от самого Хрущева, – это в первую очередь подъем национально-освободительного движения, деколонизация начала 1960-х годов. Хотя, конечно, деколонизация состоялась во многом благодаря тому, что существовал Советский Союз, присутствовал «советский фактор» и СССР оказывал поддержку новым независимым государствам.

То же самое касается и Кубы, которая также как бы упала в руки Советского Союза по независящим от нас обстоятельствам, и заслуга Хрущева лишь в том, что он ее удачно подхватил.

Что еще в плюс? Трудно сказать…

Разрыв с Китаем

– Если вернуться к первой чаше весов, к негативным результатам, то в какой мере они были следствием шагов, предпринятых самим Хрущевым? Или все-таки ухудшение было связано с независящими от него обстоятельствами?

– Нет, я думаю, что здесь как раз фактор Хрущева был решающим. В конфликте с Китаем – безусловно. Никто не заставлял его ехать в 1954 году в эту страну. Все наши исследователи-китаисты и все китайские исследователи говорят о том, что ему ни в коем случае нельзя было первым ехать к Мао Цзэдуну. Этого просто нельзя было делать!

– Почему?

– В первую очередь потому, что это противоречило всем представлениям самих китайцев о том, кто главный. Хрущев своим визитом дал понять, что он выступает вторым номером. Кроме того, там он отказался от всех тех договоренностей, которые СССР выбил на Ялтинской конференции и затем закрепил в соглашениях с Китаем. Речь шла в том числе о наших позициях в Маньчжурии, о портах на Тихом океане и т. д. Напомню, что еще в 1945 году был подписан договор, по которому СССР получал контроль над Порт-Артуром, Ляодунским полуостровом, Китайско-Восточной железной дорогой. За это советская дипломатия активно боролась и в Ялте, и в Потсдаме, и потом, на советско-китайских переговорах. Хрущев это отдал в один момент.

А в-третьих, он пообещал китайцам помочь с ядерной программой, предоставить Китаю советскую экономическую помощь, но при этом не выдвинул никаких встречных условий. В итоге Мао пришел к выводу, что Хрущев просто… Мао использовал слово «дурак» – я не знаю, насколько это было справедливо в отношении нашего руководителя, но тем не менее очевидно, что китайский лидер воспринял эти односторонние уступки как слабость. А уже после этого началось перетягивание каната, разговоры о том, кто является главным в коммунистическом движении. Затем – обида Хрущева на то, что Китай, которому была выдана вся возможная военно-техническая информация, какую только можно было себе представить, не делится ответной информацией с Москвой. И так далее: завязался клубок противоречий.

«Секретный» доклад

– Доклад Хрущева о культе личности также не добавил теплоты в отношения…

– И доклад на XX съезде, и расправа с «антипартийной группой» в 1957 году – все это в Китае вызвало очень серьезные вопросы. Поэтому если говорить об изменении отношений с этой страной, то, конечно, фактор Хрущева тут был решающим.

Потеря СССР «мягкой силы» – из той же области. Причина – все тот же «секретный» доклад. Безусловно, помимо всех прочих последствий, это был еще и подарок для американских спецслужб. Глава ЦРУ Аллен Даллес считал, что это был самый большой подарок, какой он когда-либо в своей жизни получал, и, наверно, так оно и было. Текст доклада Хрущева передавали тогда все радиостанции, которые были подконтрольны Соединенным Штатам, на всех языках мира. Это был самый действенный инструмент делегитимизации «советского проекта» как такового.

– Что здесь было на первом месте: то, что мир до этого почти ничего не знал о деяниях Сталина, или то, что первое лицо государства фактически признало преступления, совершенные самим этим государством?

– Конечно, сами по себе репрессии не являлись большим секретом. Американские дипломаты, разумеется, были в курсе того, что происходило в СССР в 1930-е годы. Но в данном случае гораздо более важным было саморазоблачение «внутренней кухни». Ни одна страна мира никогда по доброй воле на такой шаг не шла. А тут мир стал свидетелем признания в неблаговидных поступках предыдущего советского лидера, а по сути – всей советской власти.

– Как вы думаете, при подготовке этого доклада возможный международный резонанс просчитывался Хрущевым?

– Не знаю. Скорее всего, нет.

– Какой эффект произвел доклад на страны советского блока, как это можно оценить?

– Сразу возникли движения протеста, притом достаточно активные, прежде всего в Польше, а потом и в Венгрии, – это были прямые следствия доклада. Плюс это был большой подарок для западной пропаганды, которая резко активизировалась в Восточной Европе. По большому счету это стало запалом для десакрализации советской идеи и началом дезинтеграции всего советского монолита.

Ядерная дубинка

– Чего было больше в хрущевскую эпоху – попыток выстроить систему мирного сосуществования с Западом или резких заявлений, резких шагов? Политика Хрущева больше способствовала ослаблению напряженности или, наоборот, эскалации?

– На мой взгляд, второе: она не способствовала снижению напряженности. И во многом это было связано со стилем поведения Хрущева. Он не был дипломатом. То, чем он меньше всего в своей жизни занимался (по крайней мере, до 1954 года), – это была дипломатия.

Конечно, есть такая точка зрения, что была старая гвардия во главе с Молотовым, которая мешала «прогрессивным тенденциям во внешней политике», и была «линия Хрущева», которая являлась прогрессивной. В действительности же – и очень многие современные историки, в том числе западные, сходятся на этом – все было с точностью до наоборот. Линия на ослабление напряженности – это была линия МИДа, который с 1953 года снова возглавлял Молотов; тогда выдвигалось немало мирных инициатив. И многие из этих инициатив торпедировались как раз ЦК, Хрущевым, который занимал гораздо более жесткую позицию по международным вопросам…

– Почему?

– В силу идеологических причин, в силу того, что Хрущев на самом деле был настоящим ястребом холодной войны. Это первое. Второе – в силу того, что он, не будучи дипломатом, если так можно выразиться, очень сильно напрягал своих партнеров по переговорам. Если почитать мемуары западных лидеров, которые с ним встречались, можно обнаружить массу самых нелицеприятных эпитетов в его адрес и массу недоуменных вопросов, как такой человек вообще мог возглавлять великую державу.

К тому же Хрущев не стеснялся в выражениях, его буквально несло. Это был поток сознания человека, который в этих вопросах очень плохо ориентировался. И если те же Молотов и Сталин могли днями работать над какой-нибудь дипломатической формулировкой, то Хрущев завел практику произносить огромные внешнеполитические речи, которые потом занимали целые полосы газет, и в этих речах он зачастую абсолютно не выбирал слов. Был известный анекдот: «Вопрос армянскому радио: можно ли завернуть слона в газету? Безусловно, можно, если там напечатана речь Никиты Сергеевича».

И еще Хрущев, в отличие от Сталина, многократно грозил ядерной дубинкой. Сталин этого никогда не делал. Вообще никогда! А Хрущев при каждом случае говорил о том, что «мы вас разбомбим», «устроим вам ядерную войну», «мы вас закопаем» и т. д.

– Может быть, у Сталина тогда еще ресурсов для этого не было, а у Хрущева они появились?

– Надо сказать, что у Хрущева ненамного больше было ресурсов для этого, особенно поначалу. Но дело не в этом. Он впервые попробовал грозить ядерной дубинкой во время Суэцкого кризиса 1956 года, когда прямо заявил, что «мы разбомбим Великобританию», если англичане не выведут войска из Суэца. Британия действительно вывела войска, как и Франция, и Хрущев решил, что это произошло благодаря его ядерному шантажу. Хотя и тогда уже было известно, и сейчас, что англичане отреагировали на окрик президента США Дуайта Эйзенхауэра, а не на угрозы со стороны Хрущева. Но Хрущев решил, что угроза применения ядерного оружия – это хороший инструмент, и с этого момента начал регулярно грозить ядерной войной, что также, естественно, не способствовало снижению напряженности.

Капитуляция вместо удара

– Зачем ему это вообще было надо – размахивать ядерной дубинкой?

– Многочисленные сценарии ядерного нападения на СССР не были реализованы по одной главной причине: в конце 1940-х – начале 1950-х годов американцы и европейцы прекрасно понимали, что в ответ Советская армия выдвинется к Ла-Маншу и ее сухопутных сил хватит, чтобы захватить Европу. Это было действительно так, однако Хрущев эту возможность постепенно ликвидировал. Существенно сократив сухопутную армию, практически свернув строительство военно-морского флота (оно было заморожено, за исключением подлодок), застопорив развитие стратегической авиации дальнего действия, он, по существу, оставил только две опции: либо отступление перед лицом угрозы с Запада, либо нанесение ядерного удара. Все, что было в промежутке между этими двумя полюсами, ушло. Вот почему, кстати, Карибский кризис был таким острым. У нас оставалось два варианта: либо отступление и капитуляция, либо применение ядерного оружия.

И это притом, что в тот момент, когда Хрущев стучал ботинком по пюпитру в Организации Объединенных Наций (1960 год), в Советском Союзе было развернуто… знаете сколько ракет, способных долететь до Соединенных Штатов Америки?

– Несколько.

– Правильно. Шесть. Во время Карибского кризиса – около двух десятков плюс то, что успели поставить на Кубе.

– То есть это был еще и блеф к тому же.

– Это был еще и блеф!

– Кто, по вашему мнению, больше виноват в возникновении Карибского кризиса – Хрущев или президент США Джон Кеннеди? Кто из них поставил мир на грань ядерной войны?

– Ну как вам сказать… Смотрите, Соединенные Штаты разместили ракеты по периметру наших границ. Особенно нас беспокоили «Юпитеры», размещенные в Турции, совсем недалеко от стратегически важных регионов СССР. У нас число ракет стратегического назначения, которые могли долететь до Америки, тогда можно было сосчитать на пальцах двух рук. Естественно, Хрущев хотел создать симметричную ситуацию, и отсюда эта идея размещения ракет среднего радиуса действия на Кубе, в непосредственной близости от США. Плюс имело место стремление обезопасить Остров свободы от вторжения американцев, которое активно готовилось. В итоге туда повезли вооружение, ракеты средней дальности, начали готовить пусковые установки. В США, конечно, это дело разведали и решили, что не могут допустить такого вблизи своих границ. Вот и получился кризис. Кто в нем виноват?

– Но это была авантюра со стороны Хрущева, как зачастую преподносят на Западе, или в его действиях имелась все-таки некая логика, а также расчет на то, что все это может привести к какому-то позитивному результату?

– В итоге все это привело к определенному позитивному результату, поскольку был взаимный испуг от этой ситуации, после чего начались переговоры по контролю над вооружениями, которых – обращаю ваше внимание – не было до Карибского кризиса. Поэтому я считаю, что здесь нельзя рассуждать в категориях вины.

В поведении Хрущева была своя рациональная логика – создать ситуацию равной опасности для Соединенных Штатов и защитить Кубу. Но при этом он переоценил наши возможности, а в условиях слабости флота у СССР не оставалось иного выбора, кроме как отступить или, наоборот, нанести по США ядерный удар. Хрущев предпочел отступить.

Конечно, преподносилось это так, как будто и Москва, и Вашингтон вместе отошли от опасной черты. Но Москва отошла от нее дальше, чем американцы. И на мой взгляд, это явилось одной из причин, почему Хрущева решили снять.

– То есть его отставка была спровоцирована внешнеполитическим поражением?

– Шире: Хрущев обвинялся в создании ситуации выбора – либо ты поднимаешь руки, либо нажимаешь на ядерную кнопку. Проведенное им прореживание всего оборонного комплекса, за исключением ракет разного радиуса действия, конечно, вызывало очень серьезную озабоченность как со стороны военных и спецслужб, так и со стороны политического руководства.

Свалить с пьедестала Молотова

– Как вы считаете, готов ли был Вашингтон в эпоху Хрущева к равноправному диалогу с Москвой?

– Вашингтон никогда и ни с кем не готов к равноправному разговору.

– И это не зависело от того, кто хозяин Белого дома – Эйзенхауэр или Кеннеди?

– Абсолютно. Американцы никогда ни с кем на равных не разговаривают. Мог быть более или менее равноправный диалог разве что Франклина Рузвельта со Сталиным, да и то лишь в тот момент, когда наши войска подходили к Берлину. А во всех остальных ситуациях Соединенные Штаты, безусловно, действуют с позиции силы, и у них нет равноправных партнеров – не было тогда, нет и сейчас. Просто нет и быть не может.

Естественно, при этом США всегда считали и теперь считают себя силой, которая находится на «правильной стороне истории». Такая уверенность базируется на том, что Штаты – это сверхдержава. Не будем  забывать, что на их долю после Второй мировой войны приходилось 60% мирового ВВП. А американские военные возможности превосходили советские возможности многократно, с точки зрения техники прежде всего. Тот же самолет-разведчик U-2 с Гэри Пауэрсом, который был сбит 1 мая 1960 года над Уралом, – все-таки это был уже 24-й полет U-2. До этого до него просто не могли дотянуться. Так что у Америки в тот период было очень большое превосходство, в том числе и в ядерном вооружении, и в средствах доставки. Плюс у США были базы по границам нашей страны. Вот почему американцы разговаривали с нами с позиции силы. И когда после этого инцидента с Пауэрсом Хрущев захотел заставить американцев извиняться, никаких извинений, разумеется, не последовало, и планировавшаяся парижская встреча лидеров СССР и США была сорвана. После чего Хрущев отправился на известное заседание ООН, и перед ним уже не стелили ковровой дорожки, как во время предыдущего его посещения США в 1959 году.

– Если в общих чертах определять, то чем отличалась внешняя политика Сталина от внешней политики Хрущева? Есть какие-то базовые принципы, которые их отличали?

– У Сталина была системная внешняя политика, нацеленная прежде всего на усиление геополитических позиций Советского Союза, – это была жесткая, силовая стратегия. У Хрущева я, честно говоря, никакой стратегии не вижу. Это была в значительной степени политика, направленная на решение каких-то проблем, в том числе и внутриполитических. В первую очередь это проявилось в югославской истории – попытке восстановить отношения с Компартией Югославии и лично с ее лидером Иосипом Броз Тито. Я почти уверен, что это было связано только с одним – желанием свалить с пьедестала Молотова, который вместе со Сталиным разругался с Тито. Молотов не был против замирения с Югославией как с государством, но он был против замирения с ее компартией, поскольку усилиями этой партии просоветские руководители Югославии оказались в концлагерях. И

Молотов не считал возможным в этих условиях стелиться перед Тито, как это делал Хрущев, который в униженной манере добивался восстановления отношений с Белградом. Причем само по себе отсутствие контактов с Югославией не играло особой роли, и объективно перед Москвой не стояло сверхзадачи наладить эти отношения любой ценой.

Я уверен: это делалось во многом для того, чтобы подставить Молотова и осудить его линию.

– Как министра иностранных дел.

– Молотов был не только министром иностранных дел – он все-таки был одним из тех, кто мог претендовать на лидерство в стране.

Политика дилетантов

– Молотов потом резко критиковал внешнеполитический курс Хрущева. За что?

– Дед говорил так: «Мы контролировали почти 70% человечества. Нам оставалось немного. А Никита пришел и все профукал».

– В чем были принципиальные разногласия между ними, как вы себе представляете?

– Принципиальные разногласия между Молотовым и Хрущевым во внешней политике определялись тем, что Молотов был дипломатом, а Хрущев нет. Когда Хрущев занялся внешней политикой, это уже не имело отношения к собственно дипломатии. Раньше были переговоры: Ялта, Потсдам, Совет министров иностранных дел, мирная конференция 1947 года в Париже, где Молотов сидел месяцами и работал. Для Хрущева же, если он куда-то выезжал, это была во многом экскурсионная поездка. Он мог провести переговоры, однако не они становились главной частью визитов. Вот он в 1959 году впервые приехал в Америку, к Эйзенхауэру, на две недели. Из всех этих дней он с Эйзенхауэром поговорил, ну, может быть, сутки в общей сложности. Все остальное время – это знакомство с кукурузой в Айове, поездка в Калифорнию (Лос-Анджелес, Сан-Франциско) и т. д. То же самое и с Югославией.

И такими, в свою очередь, стали визиты зарубежных лидеров в Советский Союз – безразмерными по продолжительности, с постоянными пьянками и путешествиями по стране. Каждый визит превращался в большое застолье, торжественное мероприятие, разнообразные поездки в сопровождении самого Хрущева.

Или взять хотя бы приезд Хрущева в ООН в 1960 году. Что он там делал? Он посещал проходные заседания, где ему либо нравились, либо не нравились ораторы. Хрущев реагировал, брал слово по поводу выступлений каких-нибудь представителей маленьких государств, все время возмущался и клеймил американский империализм. Ни один глава государства так себя в ООН никогда не вел.

Кроме того, Хрущев любил политику «с барского плеча». То есть все, что Сталин с Молотовым по крупицам собирали, – все это моментально отдавалось ни за что, просто в качестве жеста доброй воли. Причем многое из розданного было завоевано кровью наших солдат. Вспомним те же самые Курильские острова: что, кто-то заставлял его обещать японцам передачу двух из четырех островов?

– Вы считаете, что курильская проблема началась так остро именно тогда?

– Естественно. Курилы оказались у нас благодаря так называемому соглашению Молотова – Гарримана, заключенному на полях Ялтинской конференции. В 1945 году была достигнута договоренность о том, что Курилы – наши. А Хрущев готов был разменять эти острова, хотя никакой необходимости в этом не было. Но он хотел заключить с Японией мирный договор. И почти заключил: и у нас, и в Японии все необходимые документы уже ратифицировали. После этого американцы сказали, что если японцы согласятся забрать только два острова, а не четыре, то они заберут Окинаву. В этих условиях Япония отказалась от заключения договора.

Однако если вдуматься, надо было отдавать острова японцам? Даже два? Я считаю, что и тогда не надо было, и сейчас не надо. Вообще, разбрасываться своими территориями, союзниками и интересами – это точно то, чего Молотов никогда не делал. А Хрущев – сколько угодно.

– Спустя годы Михаила Горбачева стали сравнивать с Хрущевым…

– Это некорректное сравнение. Надо сказать, что Хрущев был более успешен во внешней политике, чем Горбачев: все-таки результатом его деятельности не стало максимальное ослабление геополитических позиций страны, а затем и ее распад.

Но Горбачев, безусловно, типичный шестидесятник. Собственно, это было целое поколение политиков, которых Хрущев вызвал к жизни. Они были жесткими антирыночниками – такими же, как и сам Хрущев. В этом их основное отличие, скажем, от китайского руководства – Дэн Сяопина и его соратников. Если Китай стал развивать рыночную экономику, то наши шестидесятники вновь начали строить социализм – только не такой, как был прежде, а «гуманный и демократический», «с человеческим лицом».

Что же касается внешней политики, это были идеалисты, считавшие, что в мире есть некие общечеловеческие ценности, которые просто надо распространить на всех. Но они распространяли их исключительно на самих себя, тогда как остальные страны по-прежнему следовали обычным геополитическим рецептам и соответствующим образом строили свою политику, преследуя прежде всего цель увеличить свое влияние.

 

 

Венгерский кризис

Летом 1956 года под влиянием начавшейся в СССР десталинизации был вынужден покинуть свой пост первый секретарь Венгерской партии трудящихся Матьяш Ракоши, имевший репутацию ставленника Иосифа Сталина. Осенью на демонстрации вышли венгерские студенты, потребовавшие проведения демократических реформ в стране, суда над организаторами репрессий, а также вывода советских войск из Венгрии. Кровопролитие началось 23 октября 1956 года в Будапеште, когда демонстранты захватили оружие в казармах Килиана, снесли памятник Сталину и попытались проникнуть в здание Венгерского радио. На следующий день председателем правительства стал лидер умеренного крыла правящей партии Имре Надь, фактически поддержавший восставших. В конфликт вмешались советские войска, но 30 октября Никита Хрущев приказал вывести их из Будапешта. После этого ситуация в столице и других городах вышла из-под контроля: начались массовые расправы над коммунистами и сотрудниками госбезопасности. 4 ноября в рамках операции «Вихрь», разработанной министром обороны СССР маршалом Георгием Жуковым, в Будапешт вновь вошли советские танки. В ходе ожесточенных боев порядок в стране был восстановлен, окончательная зачистка Венгрии от повстанцев завершилась к 19 декабря. Имре Надя и его соратников арестовали, в июне 1958 года им был вынесен смертный приговор.

 

Берлинский кризис

После Второй мировой войны Берлин оказался разделен на несколько секторов: восточный, ставший столицей Германской Демократической Республики, и западные сектора города, где находились войска США, Великобритании и Франции. Советский Союз не раз требовал пересмотра четырехстороннего статуса Берлина и демилитаризации Западного Берлина, но мирная конференция по этому вопросу, договоренности о которой удалось достичь, в мае 1960 года была сорвана из-за шпионского скандала. Остроте конфронтации способствовало стремление властей ГДР пресечь массовый переход горожан в западные сектора. По решению руководства страны, согласованному с советскими властями, 13 августа 1961 года началось строительство по всей границе Западного Берлина стены из бетонных блоков. Это вызвало бурю негодования в западной прессе, в город были отправлены дополнительные американские войска. Одним из эпизодов Берлинского кризиса стал инцидент у КПП «Чарли» в октябре 1961-го: американцы предприняли попытку уничтожить часть стены, но были блокированы советскими танками. Получив команду немедленно открывать огонь в ответ на стрельбу противника, обе стороны ждали. Первыми место конфликта покинули советские танки, после чего отошли назад и американские силы. Опасность перерастания мелкой стычки в полномасштабную войну двух сверхдержав миновала, а Берлинская стена простояла до 1989 года.

 

Карибский кризис

В 1959 году на Кубе победила революция, в результате которой лидером страны стал Фидель Кастро. Последовавшая за этим национализация американских предприятий на острове обострила отношения новой власти с США. Американцы неоднократно предпринимали попытки покушения на жизнь Кастро, а в 1961-м организовали вторжение на Кубу, не увенчавшееся успехом. В том же году они установили на территории Турции ракеты средней дальности «Юпитер», создавшие непосредственную угрозу СССР. В ответ Никита Хрущев приказал расположить советские баллистические ракеты на Кубе, что и было сделано в сентябре 1962 года в рамках операции «Анадырь». В октябре Москва и Вашингтон оказались на грани открытого военного столкновения, после того как США начали морскую блокаду Острова свободы и привели свои войска в состояние полной боевой готовности. СССР ответил тем же, но одновременно Хрущев написал американскому президенту Джону Кеннеди письмо с предложением о выводе советских ракет в обмен на гарантии безопасности для кубинского правительства. После столкновения советской подводной лодки Б-59 с американскими кораблями начались поиски мирного решения конфликта. Итогом стал вывод советских ракет с Кубы и прекращение морской блокады острова со стороны США.

(Фото: НАТАЛЬЯ ЛЬВОВА, DPA /ТАСС, EGION-MEDIA, АРХИВ ЖУРНАЛА «ОГОНЕК», LEGION-MEDIA)

Хрущев: pro et contra

марта 30, 2019

Время реабилитации

Историк Рой Медведев считает, что Хрущеву во многом удалось исправить политические ошибки предшественника

– В чем, на ваш взгляд, состоит историческая роль Хрущева? Что было главным в его политике?

– Иосиф Сталин, с моей точки зрения, в послевоенные годы разделил все население Советского Союза на «чистых» и «нечистых». К «нечистым» можно отнести и заключенных, и ссыльных, и их родственников, и тех, кто во время войны находился на оккупированной территории. К «чистым» относились все остальные, однако они знали, что в одночасье могут оказаться под следствием, в лагере, на тюремных нарах. Права граждан в разной степени, но ущемлялись. Хрущев стал инициатором исправления этой преступной политики.

– Не все поддержали этот шаг…

– Вы правы, часть общества уже тогда крайне отрицательно восприняла его выступление на ХХ съезде КПСС с разоблачением преступлений Сталина. К тому времени уже сложилась группа интеллигенции, которая считала культ личности Сталина благом для страны.

Но для другой части общества, к которой относился и я, ХХ съезд стал огромным событием.

– Почему?

– Происходил процесс освобождения политзаключенных. Только в Москву вскоре после хрущевского доклада возвратилось из лагерей порядка 120 тыс. человек. Их вернули в семьи, их вернули в нормальную жизнь, из которой вырвали – произвольно, незаконно, поломав судьбу. И поэтому гуманитарное значение выступления Хрущева трудно переоценить. При этом о людях была проявлена забота со стороны государства: невинно пострадавшие сравнительно быстро получили квартиры, многие из них стали персональными пенсионерами. Это были главным образом честные партийные работники, производственники, инженеры, другие достойные люди. Их посадили незаконно, по ложным наветам, без доказательств. Вопреки более поздним безосновательным трактовкам, реабилитации не подлежали власовцы, оуновцы и прочие военные преступники. За исключением тех, кто был обвинен в сотрудничестве с нацистами огульно, – я имею в виду прежде всего представителей народов, репрессированных в 1944 году и депортированных из мест своего традиционного проживания. Хрущев вернул им родину: это кабардинцы, калмыки, чеченцы, ингуши.

Восстановили доброе имя сотням тысяч бывших военнопленных: напомню, что к ним в сталинские времена относились как к изменникам Родины. Даже те, кто в годы войны лишь две недели провел в плену, а потом бежал и снова сражался в рядах Красной армии, подпадали под репрессии. Такова судьба солженицынского героя Ивана Денисовича. И это не писательское преувеличение – мне доводилось лично знать людей схожей судьбы. При Хрущеве они получили свободу и реабилитацию. При нем были сняты ограничения с тех, кто был в оккупации. А это десятки миллионов наших сограждан: они не были арестованы, но их права на получение образования, на передвижение по стране, на труд при Сталине строго ограничивались. Наконец, при Хрущеве началась реабилитация тех, кто сгинул в лагерях: людям возвращали доброе имя. Это было чрезвычайно важно для членов их семей, для общества в целом.

 

«Ему было дискомфортно в кругу профессионалов»

Доктор исторических наук, профессор Александр Пыжиков уверен, что политика Хрущева стала разрушительной для советской системы

– Какое наследие Хрущев оставил своим преемникам?

– Клубок противоречий во власти и в обществе. Тяжелое наследие! Дело в том, что ни по образованию, ни по самообразованию, ни по личным качествам, ни по управленческому опыту Хрущев не соответствовал тем задачам, которые стояли перед первым лицом мировой сверхдержавы и перед страной в целом. И это трагическим образом отразилось на всей его политике. Недостаток интеллекта, знаний и опыта он восполнял головокружительными инициативами. Достаточно вспомнить кукурузную эпопею или непродуманные начинания в оборонной политике, приведшие к ослаблению флота и авиации.

– В чем, на ваш взгляд, главная ошибка Хрущева?

– В том, что он провел крайне непродуманную десталинизацию. Развенчание культа личности Сталина стало его визитной карточкой, для него самого это был способ самоутвердиться в качестве лидера. Убрав культ Сталина, Хрущев надеялся сам заблистать в ореоле вождя. Опираясь на борьбу со своим предшественником, он устранял конкурентов, в том числе не только реальных, но и, как полагал, потенциальных. Таким образом, Хрущев мог обосновать любое кадровое решение, приписывая «сталинизм» тому или иному неугодному руководителю. Именно поэтому он не согласился на конструктивные перемены, которые предлагал один из его соперников – Георгий Маленков. Хрущеву необходимо было создать идеологическую схему, в которой бы Сталин превратился в мишень. Но удар пришелся по экономике страны.

– Как это связано?

– Сталин создавал систему, где ключевую роль играл Совет министров с его огромным аппаратом, в котором работали грамотные специалисты, получившие соответствующее образование, ступень за ступенью прошедшие всю кадровую вертикаль, досконально знавшие свою отрасль. Достаточно вспомнить таких управленцев, как тогдашние министр вооружения Дмитрий Устинов, министр финансов Арсений Зверев, председатель Госплана Максим Сабуров. В этой среде Хрущев котировался низко, поэтому ему было дискомфортно в кругу профессионалов. В итоге он лишил их инициативы, отстранил от большой политики.

Чтобы самоутвердиться, Хрущев принял решение изменить управленческую модель. Не в интересах государства, а в собственных интересах. Совет министров стал играть второстепенную роль. Начался отказ от отраслевого принципа управления государством, центр власти переместился в партийные комитеты. Все перевернулось с ног на голову. Заведующий отделом ЦК стал фигурой более важной, чем министр. При этом профессионализма партийным руководителям, как правило, не хватало, ведь Хрущев подбирал кадры под стать себе. И подбирал тенденциозно. Он же ни дня не проработал на производстве, всю жизнь – в партийном аппарате, вот и принялся энергично укреплять свое влияние, расставляя на ключевых постах тех, в ком видел личную преданность. Прежде всего это представители украинских парторганизаций, ведь Хрущев долгое время работал в Киеве и возглавлял Компартию Украины. Для них это был беспроигрышный социальный лифт. А в результате возник опасный кадровый перекос. Впрочем, в конце концов въехавшие на политический олимп хрущевские кадры предали своего патрона. Но это тоже было закономерностью. Никита Сергеевич возомнил себя архитектором коммунизма, пустился в необоснованные реформы – и перестал устраивать партийный аппарат, которому сам же придал вес.

– Но почему столь некомпетентный руководитель оказался на высоких постах в сталинские времена?

– Судя по мемуарам, в окружении Сталина он играл роль шута: если надо – рассмешит, спляшет. В верхних слоях власти Хрущев держался главным образом благодаря поддержке Маленкова, которого позже, как известно, выдавил из политики.

– Хрущев боролся со Сталиным под знаменами возвращения к ленинским истокам…

– При этом самого Ленина он не читал и не понимал направленности его идей. Если разобраться, импульсивному Хрущеву ближе оказался троцкизм – доктринерское учение, проповедовавшее отмирание государства. Это многое объясняет в алогичных порывах Хрущева.

– Насколько точным определением его политики можно считать понятие «волюнтаризм»?

– Оно ей вполне соответствует, ведь волюнтаризм – это бурная деятельность без понимания последствий. Попытайтесь, например, обвинить в волюнтаризме Маленкова. Не получится. Это был крупный специалист, принимавший взвешенные решения, делавший ставку на профессионалов. Хрущевское же управление хозяйством пропагандистскими методами привело к плачевным результатам, самым очевидным из которых стала нехватка хлеба в мирное время…

Конечно, были и достижения. Страна двигалась в позитивной инерции тех решений, которые были приняты в дохрущевские годы. Этого импульса хватило до 1980-х годов…

(Фото: РИА НОВОСТИ, С КОНЦЕПТУАЛ)