Archives

Битва за Ленинград

декабря 23, 2018

Почти два с половиной года город на Неве был отрезан от Большой земли, но при этом героически сражался с врагом и в итоге победил. Если бы не стойкость ленинградцев, ход Великой Отечественной войны, да и всей Второй мировой, мог быть совершенно иным.

Обстоятельство непреодолимой силы

– Какова была роль Ленинграда и его блокады в общем контексте войны?

– Здесь есть два аспекта – гуманитарный и военный. В гуманитарном смысле речь шла о сохранении жизни жителей Ленинграда и его окрестностей. Что же касается военного аспекта, то тут надо иметь в виду, что город на Неве на протяжении длительного времени сковывал значительные силы германской группы армий «Север». Чтобы вы понимали масштаб этой группировки, скажу лишь, что осенью 1942 года самой крупной по численности из немецких армий была 6-я армия генерал-полковника Фридриха Паулюса под Сталинградом. За ней с небольшим отставанием по численности следовала 18-я армия, стоявшая под Ленинградом. Получается, что в труднопроходимой местности долгое время были скованы элитные пехотные части противника. Для немцев, столкнувшихся в ходе войны с проблемой людских ресурсов, это создало серьезные трудности. Вынужденные отражать атаки Красной армии, предпринимавшиеся с целью прорвать блокаду Ленинграда, гитлеровцы не могли перебросить свои формирования отсюда на другой участок советско-германского фронта. А это облегчало задачу нашего командования при планировании наступательных операций, в том числе и под Сталинградом.

– Можно ли было избежать блокады Ленинграда? Были ли допущены советским командованием серьезные ошибки?

– Что касается возможности предотвратить блокаду, то в условиях первых месяцев войны у Красной армии ее просто не было. Летом 1941-го немцы использовали на ленинградском направлении ресурс, аналогичный тому, который похоронил всю французскую армию годом ранее, – 4-ю танковую группу генерал-полковника Эриха Гёпнера. Это крупное механизированное объединение обладало колоссальными ударными возможностями, что позволяло врагу быстро продвигаться вперед. Задачу установления блокады Ленинграда, хотя советские войска упорно обороняли Лужский рубеж, 4-я танковая группа гарантированно решила бы.

Другое дело, что уже в сентябре 1941 года был шанс осуществить прорыв блокады по кратчайшему для бойцов Красной армии пути через так называемое «бутылочное горло» – выступ южнее Ладожского озера. Судя по документам обеих сторон, удар здесь 54-й отдельной армии маршала Советского Союза Григория Кулика едва не увенчался успехом. Если бы наступление оказалось удачным, то в той стратегической обстановке, которая сложилась к концу 1941-го, немцы вряд ли бы стали прилагать большие усилия, чтобы снова захлопнуть кольцо блокады. Естественно, в дальнейшем все зависело бы от множества факторов. Но, как показала практика, удерживать ситуацию в состоянии неустойчивого равновесия в 1942 году у Красной армии получалось. Таким образом, избежать блокады было нельзя, но восстановить сообщение с Ленинградом шанс все-таки был.

От штурма к блокаде

– Когда и почему немцы отказались от штурма и перешли к блокированию города на Неве?

– От самой идеи штурма они отказались еще в августе 1941-го. По немецким документам четко прослеживается, что содержавшаяся в плане «Барбаросса» задача по захвату Ленинграда и его промышленности была заменена задачей установить блокаду города. Причиной стало упорное сопротивление Красной армии. Преодолевая его, гитлеровцы понесли существенные потери и потратили время. После того как в конце августа им удалось замкнуть «котел», окружив оборонявшие Лужский рубеж советские войска, 4-я танковая группа двинулась на Ленинград. Задачей-максимум было попытаться с ходу взять город, задачей-минимум – установить как можно более короткий фронт вокруг города. Ведь чем короче фронт, тем проще его удерживать.

Задачу-максимум немцы решить не смогли. Заслугой генерала армии Георгия Жукова, командовавшего тогда войсками под Ленинградом, было то, что он сумел не допустить обвала фронта и сдержать натиск врага. Причем сделал он это без привлечения крупных резервов.

А задачу-минимум германское командование сочло решенной. Осенью 1941 года ему стало не до того, чтобы готовить и проводить большую наступательную операцию с целью прорваться в Ленинград. Приоритетным направлением для немцев было московское, куда и перебросили 4-ю танковую группу. Под Ленинградом у них остался 39-й танковый корпус. Это подвижное соединение в случае необходимости они могли перебрасывать на тот участок фронта, где возникала угроза прорыва блокады. Наличие такого соединения укрепляло обороноспособность немецкой пехоты и повышало сопротивляемость их фронта в целом.

– Какими были цели блокады?

– Реализовывая стратегию измора, немцы рассчитывали захватить город. Зачем? Дело в том, что снабжение группы армий «Север» осуществлялось по единственной крупной железнодорожной магистрали. А это создавало проблемы. В случае взятия Ленинграда группа армий «Север» получила бы возможность снабжаться по морю, пусть и с перерывом на период ледостава, что позволило бы разгрузить все железные дороги, снабжавшие вермахт на советско-германском фронте.

Данной стратегической цели гитлеровцы и пытались добиться при помощи блокады города. Но была у нее и другая, военно-экономическая цель. Кировский завод, производивший танки, советскому руководству эвакуировать из Ленинграда не удалось. Вывезли лишь небольшую часть его оборудования. С помощью блокады германское командование рассчитывало воспрепятствовать работе ленинградских оборонных предприятий.

– Что собирались гитлеровцы сделать с ленинградцами и Ленинградом после его захвата?

– Дневник командующего группой армий «Север» генерал-фельдмаршала Вильгельма фон Лееба и другие немецкие документы не оставляют сомнений в том, что планы в отношении ленинградцев были абсолютно человеконенавистническими. Принимать капитуляцию города гитлеровцы не собирались. Лееб объяснял это тем, что снабжение группы армий «Север» осуществляется по единственной железнодорожной магистрали и возить продовольствие для ленинградцев он позволить себе не может. Военный план немцев был поистине чудовищным: отгородиться от Ленинграда колючей проволокой и минными полями, а пытающихся вырваться из этой ловушки расстреливать. Кроме того, бомбить и обстреливать Ленинград. Поэтому, если бы ленинградцы решили вынести ключ от города, гитлеровцы его просто не взяли бы.

О том, что ждало людей в случае захвата города, достаточно ярко говорит происходившее на оккупированной территории Ленинградской области. Эти районы не были сельскохозяйственными. Их жители оказались обреченными на гибель. Смертность в оккупированных пригородах Ленинграда была значительно выше, чем в блокированном городе! Именно это и ждало ленинградцев.

Попытки прорвать окружение

– Каково значение Тихвинской операции 1941 года?

– Смертельной угрозой для города на Неве было соединение немцев с финнами, что привело бы к его окружению по широкой дуге. 8 ноября 1941-го германским войскам удалось захватить Тихвин и перерезать последнюю железную дорогу, по которой к Ладожскому озеру подвозились грузы для Ленинграда. Однако дальнейшее продвижение немцев на север для соединения с финнами на реке Свирь было остановлено советскими войсками. Затем Красная армия перешла в наступление. В ночь на 9 декабря 1941 года Тихвин был освобожден, что стало первой зарей победы. В том декабре сразу на нескольких участках советско-германского фронта началось контрнаступление Красной армии.

– Что представляли собой боевые действия под осажденным Ленинградом?

– Основной смысл вооруженной борьбы вокруг города для советской стороны состоял в попытках его деблокировать. Для немцев задача заключалась в том, чтобы отразить попытки Красной армии пробить коридор к Ленинграду. Правда, в 1942 году германским командованием на некоторое время вновь была поставлена задача взять город штурмом, чтобы высвободить крупные силы пехоты для использования их на других направлениях. Для захвата Ленинграда были привлечены войска 11-й армии генерал-полковника Эриха фон Манштейна, только что высвободившиеся после взятия Севастополя. Немцы хотели прорваться через Неву к Ладожскому озеру, отсечь от него красноармейцев и соединиться с финнами. Осуществить этот план помешала советская наступательная операция по деблокированию города. Получилось так, что операции вермахта и Красной армии вошли в столкновение друг с другом: немцы наскочили на встречный контрудар советских войск с внешней стороны кольца блокады. Противостояние в лесах на Волховском фронте завершилось тем, что противоборствующие стороны не смогли реализовать свои планы.

– Сколько раз советские войска предпринимали попытки деблокировать Ленинград и почему долгое время сделать это не удавалось?

– Как я говорил, первая попытка имела место в сентябре 1941 года. В ноябре была предпринята попытка прорвать блокаду изнутри – с «Невского пятачка». Но она изначально была обречена на провал, поскольку Ленинградскому фронту сил явно не хватало, а к немцам прибыли резервы. Затем, в 1942-м, произошла череда любанских операций Волховского фронта. Они начались в рамках общего советского контрнаступления зимы 1941–1942 годов. Идея состояла в том, чтобы не наступать по кратчайшему направлению, а нанести удар на большую глубину в стороне от «бутылочного горла». Исходили из того, что немецкая оборона на реке Волхов слабее. Так казалось из общих соображений и данных разведки. Советское командование сделало ставку на более длинный, но менее трудный путь, чтобы не пробиваться через цепь немецких позиций.

Успех во многом зависел от снабжения достаточно большой группировки войск, ядром которой являлась 2-я ударная армия Волховского фронта. Однако немцы не позволили обеспечить нормальное снабжение, сумев удержать ключевые опорные пункты на пути следования советских войск. Завершилась эта попытка наступления в июне 1942 года довольно крупной неудачей. 2-я ударная армия и некоторые подразделения 59-й армии оказались в окружении. В июле в плен попал командующий 2-й ударной армией генерал-лейтенант Андрей Власов, впоследствии перешедший на сторону врага, а также целый ряд других командиров. Попытка пробить длинный коридор к Ленинграду была сорвана.

Очередную попытку прорвать блокаду Красная армия предприняла осенью 1942-го, рассчитывая провести наступление по короткому маршруту. Она также завершилась неудачей.

От «Искры» до «Январского грома»

– Успешной стала операция «Искра», проведенная в январе 1943 года…

– Да, именно тогда удалось пробить коридор по кратчайшему направлению через «бутылочное горло». Успешной операция «Искра» стала потому, что впервые удар был нанесен силами Ленинградского и Волховского фронтов навстречу друг другу. Раньше Ленинградский фронт лишь готовил плацдармы в ожидании прорыва советских войск извне. На этот раз одновременно ударили и изнутри, и извне, что лишило противника возможности быстро перебрасывать резервы на более слабый участок фронта. 18 января 1943 года войска Ленинградского и Волховского фронтов встретились посередине «бутылочного горла», осуществив долгожданный прорыв блокады. С военной точки зрения это прежде всего означало, что реализация стоявшей перед немцами задачи прорваться через Неву к Ладожскому озеру, отсечь от него красноармейцев и соединиться с финнами многократно усложнялась. Кроме того, прорыв блокады позволил на отвоеванных Красной армией территориях использовать железную дорогу. Объем перевозок стал исчисляться миллионами тонн. Правда, дорога находилась под постоянным огнем артиллерии противника, занимавшего выгодные позиции на высотах. Однако Ленинградский фронт стал более устойчивым и менее зависимым от операций Волховского фронта.

А окончательно блокада была снята только год спустя, 27 января 1944-го. До того в течение всего 1943 года советские войска неоднократно предпринимали попытки деблокады. Было проведено несколько мгинских наступательных операций, самые крупные из которых имели место в мае и в июле, в тени Курской битвы. Увы, успехом они не увенчались. Сказался недостаток сил. По соотношению сил Красная армия имела двукратное превосходство, но для успешного проведения операций требовалось превосходство не менее чем в 2,5 раза.

– Финальной точкой блокады стало советское наступление в январе 1944 года. Как оно готовилось?

– Идея хитрого плана наступления состояла в том, что главный удар наносился с небольшого Ораниенбаумского плацдарма на берегу Финского залива, который, с точки зрения врага, неспособен был разместить крупную ударную группировку. Транспортировку войск и техники осуществил Краснознаменный Балтийский флот: всего в период с 5 ноября 1943-го по 21 января 1944 года, в основном по ночам, моряки перевезли в Ораниенбаум более 53 тыс. человек, около 2500 автомашин и тракторов, 658 орудий, танки и иные грузы. Вообще, роль флота в обороне Ленинграда у нас в последнее время стала оспариваться. Между тем в немецких документах встречаются сведения о том, что корабельная артиллерия создавала им проблемы. Особенно велика была ее роль в критический момент немецкого наступления осенью 1941 года.

Операция по снятию блокады, метко названная одним из мемуаристов «Январский гром», планировалась в рамках Ленинградско-Новгородской стратегической наступательной операции. Действия Ленинградского фронта (командующий – генерал армии Леонид Говоров) были скоординированы с наступательными операциями Волховского (генерал армии Кирилл Мерецков) и 2-го Прибалтийского (генерал армии Маркиан Попов) фронтов при значительной поддержке Балтийского флота и партизан.

Первыми 12 января 1944 года в наступление перешли войска 2-го Прибалтийского фронта. Им удалось сковать 16-ю армию вермахта, не допустив переброски ее частей под Ленинград. 14 января с Ораниенбаумского плацдарма после мощной артиллерийской подготовки наступление начали войска Ленинградского фронта. И в тот же день удар нанесли войска Волховского фронта, перед которыми стояла задача сначала оттянуть на себя силы противника, не допустив их переброски против прорвавших немецкую оборону войск Ленинградского фронта, а затем погнать врага на запад. Что и было сделано: 20 января Красная армия освободила Новгород. А 27 января была снята блокада Ленинграда.

– Какую ошибку допустили осаждавшие город на Неве немецкие войска?

– Главная ошибка заключалась в том, что немцы не вскрыли планов советского наступления с Ораниенбаумского плацдарма, поскольку считали такое наступление невозможным. Враги не верили в то, что войска давно осажденного города способны провести крупную наступательную операцию. Когда она началась, это стало для гитлеровцев шоком. Их фронт посыпался, германские войска отступали, бросая тяжелую артиллерию. Ропшинская группировка противника была окружена и взята в плен.

Мечты о «Великой Финляндии»

– Какую роль в блокаде Северной столицы играла Финляндия?

– Финские войска держали часть блокадного кольца. Они стояли главным образом на пассивных участках фронта, что объяснялось их слабостью, в первую очередь по части тяжелой артиллерии. Да и в отношении взлома даже минимально боеспособных оборонительных полос финны обладали умеренными возможностями. Немцы вообще использовали войска сателлитов в качестве наполнителей пассивных участков фронта.

– Есть мнение, что Финляндия вступила в войну с единственной целью – вернуть территории, утраченные по результатам Советско-финляндской войны 1939–1940 годов. Вы согласны с этой точкой зрения?

– Нет. Сторонники этой «теории» смотрят только на Карельский перешеек. Но ведь была еще и территория между Ладожским и Онежским озерами, куда в 1941 году финны также вторглись. Там граница в 1940-м практически не менялась, но это не помешало им ее перейти и двинуться на соединение с частями вермахта. Они захватили Петрозаводск и переименовали его в Яянислинна (в переводе – «город на Онего»). На занятых территориях Восточной Карелии финны проводили достаточно жесткую оккупационную политику. Поэтому абсолютно неправильно говорить, что Финляндия лишь планировала вернуть утраченные в 1940 году территории.

Более того, на самом Карельском перешейке финские войска остановились в районе прежней границы по той причине, что в боях на рубежах Карельского укрепрайона понесли большие потери. Вопреки распространенному мифу, приказа финского командования не переходить старой границы не было. Да, у отдельных финских военнослужащих подобные мысли присутствовали. Однако такие настроения пресекались, в том числе маршалом Карлом Густавом Маннергеймом.

В Суоми получили распространение идеи овладения Кольским полуостровом, создания «Великой Финляндии» и построения короткой советско-финляндской границы между Белым морем, Ладожским и Онежским озерами и вплоть до Финского залива. Решение этих задач должно было обеспечить удобные оборонительные рубежи и процветание за счет использования ресурсов присоединенного региона.

– Финляндия могла избежать участия в войне на стороне Третьего рейха?

– У нее были давние экономические связи с Германией. В принципе финны во время войны могли бы вести себя как шведы: поддерживать отношения, торговать с Берлином, но при этом соблюдать нейтралитет и не допускать на свою территорию немецкие войска. Однако Финляндия пошла другим путем, ввязавшись в «войну-продолжение», как называли ее сами финны. Тот же Маннергейм последовательно выступал за сотрудничество с гитлеровской Германией.

– Почему после войны он не оказался на скамье подсудимых?

– Сам Маннергейм считал, что он на ней окажется. Главной причиной, почему этого не произошло, на мой взгляд, стало то, что Финляндия в последний момент переметнулась из стана союзников Германии в стан ее противников. Это позволило странам антигитлеровской коалиции сэкономить силы. Финны начали выдворять немцев со своей территории, вступая в боевые столкновения, что укрепило позиции Суоми на дипломатическом поприще. После войны о Маннергейме, по сути, забыли. Хотя сам он некоторое время скрывался.

– Каково ваше мнение по поводу памятной доски Маннергейму, которую повесили было в Петербурге, но потом демонтировали?

– Отношусь к идее установки такой мемориальной доски крайне отрицательно ввиду роли Финляндии в блокаде Ленинграда. Кем бы ни был Маннергейм до 1918 года, впоследствии он самостоятельно выбрал путь, приведший его к сотрудничеству с нацистами. Поэтому, с моей точки зрения, памятной доски ему не должно быть ни под каким видом. Это равносильно тому, как если бы в аэропорту Шереметьево повесили доску генералу Власову, который в 1941-м командовал 20-й армией, защищавшей Москву, и получил за это орден Ленина. В данном случае тот факт, что уже через год он перешел на службу к фашистам, перевешивает все предшествующие факты его биографии. То же самое касается и Маннергейма.

 

 

 

Лента времени

1941 год

8 сентября

Немцы взяли Шлиссельбург, замкнув кольцо блокады вокруг Ленинграда.

18 сентября

Враг занял предместья Ленинграда, остановившись в нескольких километрах от города.

20 ноября

В Ленинграде в пятый раз снижена ежедневная норма выдачи хлеба: до 250 граммов рабочим и до 125 граммов служащим, иждивенцам и детям.

1942 год

7 января

Началась Любанская наступательная операция с целью прорыва блокады, завершившаяся неудачей.

15 апреля

В блокадном городе после четырехмесячного перерыва вновь пошли трамваи.

23 сентября

В Ленинград начало поступать электричество с Волховской ГЭС по «кабелю жизни», проложенному по дну Ладожского озера.

10 октября

Завершилась Синявинская операция, предотвратившая взятие Ленинграда противником, но не снявшая блокаду.

1943 год

18 января

В результате операции «Искра» советские войска прорвали блокаду Ленинграда южнее Ладожского озера, образован коридор шириной 8–11 км.

5 февраля

Начала действовать проведенная через отвоеванные территории железная дорога, связавшая Ленинград с Большой землей, – Дорога победы.

1944 год

27 января

В рамках Ленинградско-Новгородской наступательной операции окончательно снята блокада Ленинграда, противник отброшен более чем на 60 км от города.

 

 

Судьба идеолога

Партийное руководство Ленинградом в годы войны осуществлял Андрей Жданов. По слухам, именно его Сталин хотел сделать своим преемником.

Однако этим планам не суждено было сбыться: Жданов умер спустя четыре года после снятия блокады

Будущий партийный вождь Ленинграда Андрей Жданов (1896–1948), как и основатель Советского государства, родился в семье инспектора народных училищ. Среди его предков педагоги, священнослужители. Жили они в Мариуполе. Позже этот город несколько десятилетий носил имя своего знаменитого уроженца.

С основами марксизма его познакомил отец. Еще подростком Андрей Жданов заинтересовался философией. В 1910 году он поступил в Тверское реальное училище, а в 1915-м окончил его с отличием. В том же году вступил в ряды РСДРП(б). В 1916-м Жданова мобилизовали, но на фронт он не попал. Зато успел окончить Тифлисскую школу прапорщиков. В июне 1918 года он стал красноармейцем, служил в политотделах армий.

В 1924-м Жданов был избран первым секретарем Нижегородского (позднее Горьковского) крайкома партии. А уже в 1934 году занял заметное место в окружении Иосифа Сталина: получив должность секретаря ЦК, заведовал Планово-финансово-торговым отделом. Кроме того, Жданов ярко проявил себя как идеолог. Именно он был партийным куратором Первого съезда советских писателей, вместе со Сталиным и Сергеем Кировым составил замечания «по основным принципам изучения и преподавания истории» и принимал участие в написании «Краткого курса истории ВКП(б)».

С 15 декабря 1934 года, после убийства Кирова, Жданов стал первым секретарем Ленинградского обкома и горкома ВКП(б). Параллельно некоторое время возглавлял Отдел агитпропа ЦК. В годы блокады он постоянно находился в Ленинграде, осуществляя политическое руководство городом. К провалам ждановской политики многие исследователи относят слабо проведенную эвакуацию мирного населения летом 1941 года и отсутствие в городе запасов продовольствия.

При этом Жданову было трудно отказать в работоспособности. Американский журналист Гаррисон Солсбери писал: «В своем кабинете в Смольном он работал час за часом, день за днем. От бесконечного курева обострилась давняя болезнь, астма, он хрипел, кашлял… Глубоко запавшие, угольно-темные глаза горели, напряжение испещрило его лицо морщинами. <…> Напряжение зачастую сказывалось на Жданове и других руководителях. Эти люди, и гражданские, и военные, обычно работали по 18, 20 и 22 часа в сутки, спать большинству из них удавалось урывками. Питались они несколько лучше остального населения. Жданов и его сподвижники получали военный паек: [в самое тяжелое время] 400, не более, граммов хлеба, миску мясного или рыбного супа и немного каши. К чаю давали один-два куска сахара. При такой диете они худели, но не изнурялись, никто из высших военных или партийных руководителей не стал жертвой дистрофии. Однако их физические силы были истощены. Нервы расшатаны, большинство из них страдали хроническими заболеваниями сердца или сосудистой системы».

В 1944 году, уже после снятия блокады, Жданова перевели в Москву. Как член Политбюро и Секретариата ЦК он отвечал за идеологию и внешнюю политику. В послевоенные годы рьяно отстаивал «принципы социалистического реализма» в искусстве, осуждая неугодных писателей за «мракобесие и ренегатство». Работал над новой программой партии, считался возможным преемником Сталина. Но к тому времени здоровье его было подорвано. Главный идеолог партии умер в санатории ЦК «Валдай» 31 августа 1948 года.

 

Командующий Ленинградским фронтом

В 1916 году студента кораблестроительного отделения Петроградского политехнического института Леонида Говорова (1897–1955) призвали в армию, направив в Константиновское артиллерийское училище. Нести службу в чине прапорщика ему довелось совсем недолго. После Октябрьской революции он уехал к родителям в Елабугу, где вскоре был мобилизован в колчаковскую армию. В декабре 1919-го Говоров перешел на сторону большевиков и вступил в ряды Красной армии. Участвовал в форсировании Сиваша, дважды был ранен.

В начале Великой Отечественной войны, как писал Говоров в автобиографии, он был «последовательно начальником артиллерии Западного направления, Резервного фронта и Западного фронта». В июне 1942 года генерал-лейтенант Говоров стал командующим войсками Ленинградского фронта. Его отличало умение организовать работу штабов. Он уделял особое внимание планированию операций, требовал точного учета данных о силах и средствах противника и призывал анализировать перестановки в командном составе вермахта. Командующий был придирчив к оперативным документам и не терпел недомолвок. Будучи артиллеристом, он добился улучшения артиллерии фронта. Умение Говорова, к тому времени получившего звание генерала армии, планировать операции сыграло важную роль в январе 1944 года, когда войска Ленинградского фронта начали наступление с небольшого Ораниенбаумского плацдарма. Успех был достигнут благодаря четкому соблюдению плана операции и грамотным действиям солдат и офицеров.

 

Командарм Федюнинский

В 1919 году 19-летний Иван Федюнинский (1900–1977) вступил в ряды Красной армии. В 1939-м в боях на реке Халхин-Гол успешно командовал полком, стал Героем Советского Союза и был замечен Георгием Жуковым. В сентябре-октябре 1941 года, в один из самых тяжелых периодов битвы за Ленинград, Федюнинский являлся заместителем Жукова, командовавшего войсками Ленинградского фронта. Зимой 1941–1942 годов, будучи командующим 54-й армией, участвовал в Любанской операции и получил опыт тяжелой позиционной борьбы, который дал пищу для размышлений. Их итогом стала блистательная идея о прорыве немецкой обороны ударом с Ораниенбаумского плацдарма. Федюнинский командовал 2-й ударной армией, начавшей наступление с этого плацдарма в январе 1944 года.

Он вспоминал: «Чтобы скрыть от противника сосредоточение ударной группы в центре, мы широко применяли оперативную маскировку. На правом фланге армии в начале января в течение трех дней демонстрировали сосредоточение пехоты, артиллерии и танков. Для этого широко использовали деревянные макеты, а также мощные громкоговорящие установки. <…> Авиация демонстративно вела усиленную разведку копорского направления противника, имитировала прикрытие истребителями сосредоточения наших войск». Федюнинский разработал план операции своей армии и определил задачи ее войсковых подразделений в условиях сложной местности. Перейдя в наступление, 2-я ударная армия внесла весомый вклад в снятие блокады Ленинграда.

 

Что почитать?

Гланц Д. Блокада Ленинграда. 1941–1944. М., 2009

Мосунов В.А. Битва за Синявинские высоты. Мгинская дуга 1941–1942 гг. М., 2015

Финский вклад в блокаду

декабря 23, 2018

22 июня 1941 года в обращении к немецкому народу фюрер Третьего рейха Адольф Гитлер заявил, что в войну против СССР Германия вступает «в союзе с финскими товарищами». И хотя на тот момент войска Страны тысячи озер еще не перешли советскую границу, у Гитлера не было сомнений, что это случится в ближайшие дни.

Суоми вступает в войну

Уверенность главаря нацистов возникла не на пустом месте. За день до нападения Германии на Советский Союз, дату которого Берлин заранее сообщил руководству Финляндии, финские вооруженные силы были приведены в состояние полной боевой готовности. Штабы Германии и Финляндии давно скоординировали планы операций против Красной армии, а десятки тысяч солдат вермахта уже находились на территории Суоми.

Накануне вторжения немецкая авиация начала установку мин у советских военно-морских баз в Финском заливе. В минировании территориальных вод СССР приняли участие и подводные лодки Финляндии.

Как признал финский военный историк Хельге Сеппяля (он был участником войны, прошел путь от рядового до подполковника), ранним утром 22 июня 1941 года германские самолеты «с финского воздушного пространства атаковали район Ленинграда еще до перехода в наступление немецкой армии». Огнем советской зенитной батареи в районе станции Дибуны был сбит один из вражеских самолетов, и три члена его экипажа попали в плен. Согласно полученным показаниям, немцы летели с финского аэродрома с целью совершить налет на Ленинград и нанести удар по Кировскому заводу, что подтверждали изъятые у летчиков документы.

Поскольку разведка сообщила о том, что Германия готовит бомбардировки города на Неве, утром 25 июня советская авиация нанесла превентивный удар по 18 аэродромам в Финляндии и Норвегии. И хотя на следующий день это событие было использовано Хельсинки как предлог для официального объявления войны СССР, и без советского авиаудара Финляндия точно так же в оговоренные с Третьим рейхом сроки вступила бы в войну, начав наступление на Ленинград и Петрозаводск. К тому времени по окончании мобилизации численность ее армии составляла 475 тыс. человек, что достаточно много для маленькой северной страны. При финском главнокомандующем Карле Густаве Маннергейме находился немецкий генерал Вальдемар Эрфурт, осуществлявший связь с Берлином.

29 июня на советско-финляндской границе произошли первые бои. Решительный характер действия финнов приняли после того, как 9 июля в ставку Маннергейма поступила телеграмма от начальника Генерального штаба сухопутных войск Германии генерал-полковника Франца Гальдера. Она оповещала о том, что 10 июля немецкая группа армий «Север» из района Дно – Псков двинется на Ленинград. Эта информация послужила сигналом для начала общего наступления, о чем немцы и финны договорились еще в мае на секретном совещании в Зальцбурге.

10 июля финны перешли в наступление на Карельском перешейке. Отступавшие от границы советские войска не смогли остановить врага на «линии Маннергейма». После упорных и кровопролитных боев 29 августа красноармейцы вынуждены были оставить Выборг. Успех финнов, как отмечает историк Владимир Барышников, «объяснялся прежде всего тем, что еще до Зимней войны [так называют Советско-финляндскую войну 1939–1940 годов на Западе. – О. Н.] финская радиоразведка смогла наладить эффективную расшифровку распоряжений, которые передавались через советские армейские радиосети».

«Война-продолжение»

В финской историографии военные действия против СССР, начавшиеся в июне 1941-го и продолжавшиеся до 19 сентября 1944 года, обозначают с помощью термина «война-продолжение», что подчеркивает отношение к завершившейся незадолго до этого Зимней войне. Официальный Хельсинки уверял другие страны в том, что Суоми вступила в войну с единственной целью – вернуть территории, утраченные в результате Советско-финляндской войны 1939–1940 годов.

Этому мифу явно противоречат предпринятые финнами на Карельском перешейке попытки перейти границу 1939 года. Враги стремились достичь новой, так называемой «стратегической границы», которая должна была пройти со стороны Карельского перешейка по Неве. В ряде мест финским частям, по словам историка Николая Барышникова, удалось «пересечь старую государственную границу и частично продвинуться к Ленинграду». Он писал: «Чтобы побудить Маннергейма к максимальной активизации финской армии при ведении наступления на ленинградском направлении, 4 сентября [1941-го] в Миккели прилетел ближайший помощник Кейтеля [начальника штаба Верховного главнокомандования вермахта. – О. Н.] генерал Альфред Йодль. Там, в ставке, он вручил Маннергейму высокие «награды фюрера» – все три степени «Железного креста»».

Однако вскоре Маннергейм вынужден был отдать приказ армии закрепиться на достигнутых рубежах. Развитие наступления грозило изрядно потрепанным финским войскам катастрофой: попытка прорыва полосы укреплений могла привести к огромным потерям. Сказалось и то, что участились случаи недовольства финских солдат захватническим характером войны, что выражалось в отказе многих из них продолжать наступление.

Наконец, по дипломатическим каналам на Хельсинки давил Вашингтон, выражавший недоумение по поводу продвижения финнов за пределы границ 1939 года.

В критической ситуации лета 1941-го Москва была готова пойти на уступки Хельсинки. Посредником мог стать президент США Франклин Рузвельт. 4 августа в письме ему Иосиф Сталин заявил: «СССР придает большое значение вопросу о нейтрализации Финляндии и отходу ее от Германии. <…> Советское правительство могло бы пойти на некоторые территориальные уступки Финляндии с тем, чтобы замирить последнюю и заключить с нею новый мирный договор». Однако решить дело миром в Хельсинки не пожелали.

Особенно ярко ложь пропаганды финнов о целях «войны-продолжения» демонстрирует их вторжение в советскую Карелию. Они не только пересекли границу между Ладожским и Онежским озерами, но и сильно продвинулись вглубь территории СССР. 2 октября 1941-го финны захватили Петрозаводск и переименовали его в Яянислинна – город на Онего. Продолжая наступление, оккупанты форсировали Свирь. «Они сумели это сделать на нашем правом фланге, где оборонительная линия еще не была готова, и захватили плацдарм в районе от Булаевской до Подпорожья. Затем начались кровопролитные бои, продолжавшиеся три недели. За это время противнику удалось продвинуться всего на 8–15 км. После этого фронт здесь окончательно стабилизировался и оставался на этом рубеже вплоть до лета 1944 года», – отмечал в мемуарах маршал Советского Союза Кирилл Мерецков, осенью 1941-го командовавший остановившей финнов 7-й отдельной армией, затем – 4-й армией. План гитлеровцев создать второе кольцо окружения уже блокированного Ленинграда был сорван.

С конца 1941 года большой активности финские войска не проявляли. Тем не менее они продолжали воевать на стороне Третьего рейха, помогали немцам и цепко держались за захваченные территории СССР, где установили свои порядки и морили голодом советских военнопленных.

Блокаду Ленинграда – с первого и до последнего ее дня – вместе с гитлеровцами осуществляли их финские сателлиты. Никакой жалости к умиравшим от голода жителям города они не испытывали. 22 января 1942-го Маннергейм подписал «Общую инструкцию для деятельности Ладожского отряда флота на время навигации 1942 года», потребовав от подчиненных «особенно обратить внимание на наступательные действия против коммуникаций противника, проходящих в южной части Ладожского озера». Таким образом, Маннергейм лично отдал приказ своей флотилии атаковать Дорогу жизни. Об этом факте не любят вспоминать его поклонники, пропагандирующие миф о том, как финский маршал жалел голодавших ленинградцев.

Попытку сорвать поставки в Ленинград по Ладожскому озеру немцы и финны предприняли 22 октября 1942 года, когда 30 барж и катеров, а также несколько небольших транспортов с десантом прибыли к острову Сухо, положение которого позволяло контролировать движение по Ладожской трассе. Усилиями советской авиации и кораблей Ладожской военной флотилии эта атака была отражена.

В 1944 году Финляндия переметнулась в стан антигитлеровской коалиции. Однако это не повод забыть о немецко-финском «братстве по оружию» 1941–1944 годов и той роли, которую сыграла эта страна в организации бесчеловечной блокады Ленинграда.

Жизнь в блокаде

декабря 23, 2018

Попытка гитлеровцев взять Ленинград штурмом успехом не увенчалась. Потеряв много времени, неся ощутимые потери в живой силе и технике, немцы надолго застряли под Северной столицей. В итоге фюрер Третьего рейха Адольф Гитлер принял решение блокировать город со всех сторон. При этом нацисты не выдвигали каких-либо условий капитуляции. По их мнению, Ленинград вместе с жителями должен был просто исчезнуть.

Помощь фронту

– Что гитлеровцы собирались сделать с населением в случае сдачи города?

– Окружив Ленинград, германское командование прекратило штурм, поставив задачу авиации и артиллерии уничтожить ПВО, разрушить электростанции, водопровод, склады и вообще всю инфраструктуру, обеспечивавшую жизнедеятельность города. Был издан приказ с требованием пресекать огнем любые попытки людей покинуть Ленинград. Об этом приказе были проинформированы все военнослужащие вермахта, включая рядовых. В документах гитлеровцев подчеркивалось: в случае решения русских сдать город капитуляцию не принимать, поскольку у немецкой армии нет возможности кормить население. Никакой милости от врага ждать не приходилось. Ленинградцам, чтобы выжить, надо было отстоять свой город, а Красной армии – прорвать кольцо блокады. Иного выхода не было.

– Существовал ли у советского командования план сдачи города?

– На случай вынужденного оставления Ленинграда был подготовлен план мероприятий, суть которых сводилась к тому, чтобы не допустить попадания в руки противника городских предприятий и стратегических объектов. Этот план «Д» был детально проработан в отношении всех объектов и крупных заводов и фабрик, определены люди, которые должны были вывести их из строя. Аналогичные документы существовали также для Москвы и других городов, находившихся под угрозой занятия германскими войсками.

– На довоенный Ленинград приходилось 10% советского ВПК. Оказывал ли в условиях блокады город помощь фронту, прежде всего Ленинградскому? Отправлялось ли что-то из произведенной продукции военного назначения на Большую землю?

– Конечно! В Ленинграде производились танки, «катюши», разные приборы и много чего еще. Только за второе полугодие 1941 года город дал фронту более 700 танков, около 3 тыс. противотанковых орудий, свыше 10 тыс. минометов, 58 бронепоездов, более 3 млн снарядов и мин, другую технику и вооружение. В Ленинграде было изготовлено 23,5% всех минометов, свыше 10% артиллерийских орудий и почти 15% танков от произведенных в целом по стране.

В период подготовки контрнаступления под Москвой член Государственного комитета обороны (ГКО) и секретарь ЦК ВКП(б) Георгий Маленков обращался к ленинградскому руководству с просьбой оказать всяческое содействие армии боеприпасами, минометами и артиллерийскими орудиями. В разгар Московской битвы из Ленинграда на самолетах отправили в столицу более 400 пушек, около 1 тыс. минометов разных калибров и почти 40 тыс. бронебойных снарядов. Это происходило в условиях охватившего город голода, когда требовалось срочно вывозить людей.

Но если в 1941 году ленинградская промышленность работала активно, то затем в связи с отсутствием электричества подавляющее большинство предприятий пришлось законсервировать. К концу 1943-го из города были эвакуированы 92 крупнейших предприятия различных отраслей. Мощность ленинградской промышленности по сравнению с довоенным уровнем сократилась более чем на 70%. В 1942–1943 годах городские заводы были заняты решением локальных задач, повсюду требовался ремонт. Тем не менее даже в самое тяжелое время в Ленинграде действовало около полусотни предприятий оборонной промышленности. Производились минометы, пулеметы, автоматы, снаряды и т. д. Хотя качество было не самым высоким, даже в условиях тяжелейшей зимы 1941–1942 годов в городе выпускалось более 100 наименований продукции.

Между жизнью и смертью

– Какие проблемы стали для горожан наиболее острыми во время блокады?

– Проблем было много, но все-таки главной являлась продовольственная. Причем дело было не только в том, что продовольствия в Ленинграде было мало, а нормы его выдачи пять раз сокращались. До 1 декабря 1941 года население не было закреплено за конкретными магазинами, что вынуждало людей проводить в очередях много времени. Важно и то, что до 1 марта 1942-го город не получал продовольствия в нужном объеме, который позволил бы обеспечить выдачу всем горожанам даже мизерных норм. С конца ноября 1941 года рабочим полагалось 250 граммов, а иждивенцам – 125 граммов хлеба. Но это не значит, что все ленинградцы их получали.

Много проблем создавал дефицит энергоресурсов. Необходимых запасов донецкого угля заранее сформировать не удалось. Уже в середине августа 1941 года нарком Военно-морского флота Николай Кузнецов ставил перед Совнаркомом СССР вопрос о том, что в Ленинграде и в целом на севере страны ощущается острый недостаток донецкого угля для Краснознаменного Балтийского флота. По этой же причине довольно быстро встала промышленность города, возникли проблемы с отоплением помещений. Для отопления люди начали разбирать деревянные здания.

Вскоре фактически прекратил работать водопровод. До весны 1942 года люди не могли пользоваться банями. Был парализован общественный транспорт. С сентября 1941-го немцы бомбили и обстреливали Ленинград. Наконец, было много иных проблем, связанных, к примеру, с тем, что происходила внутренняя эвакуация. Из южных районов города людей переселяли в северные, что приводило к уплотнениям.

С декабря 1941 года резко возросла смертность. При этом если до середины ноября Трест похоронных дел справлялся с захоронением умерших, то потом эта проблема стала чрезвычайно острой. В течение зимы 1941–1942 годов ее окончательного решения найти так и не удалось. Хотя появлялись братские могилы, было создано Пискаревское кладбище. Ситуация изменилась только весной 1942-го, когда на территории кирпичного завода начал работать крематорий.

– Как удалось в условиях высокой смертности не допустить вспышек эпидемий?

– Благодаря совпадению нескольких факторов. Во-первых, было очень холодно. Во-вторых, умерших все же сумели достаточно компактно сконцентрировать в моргах больниц и на кладбищах. В-третьих, с весны 1942 года завозились необходимые средства для дезинфекции возможных очагов заболеваний, заработал крематорий. В-четвертых, власть организовала работу по очистке города от трупов. В ней принимали участие все, кто мог.

– Численность погибших мирных жителей во время блокады оценивают по-разному. Какая цифра наиболее близка к истине?

– Определить число жертв очень сложно. В материалах Нюрнбергского процесса говорилось о 630 тыс. погибших ленинградцев. За эту цифру вплоть до горбачевской перестройки шла борьба. Бывший уполномоченный ГКО по обеспечению продовольствием Ленинграда и Ленинградского фронта Дмитрий Павлов настаивал на том, что ревизия этой цифры недопустима, поскольку за ней последует ревизия всего Нюрнбергского процесса. Ленинградские историки Валентин Ковальчук и Геннадий Соболев обоснованно доказывали, что в блокаду погибло более 800 тыс. горожан. Полагаю, что эта цифра намного ближе к истине.

Ни один город в ХХ веке не понес таких потерь гражданского населения. А если сюда добавить отдавших свою жизнь на фронте защитников Ленинграда, то число жертв приблизится к 1,5 млн человек. Это дает нам право говорить, что битва за Ленинград была одним из самых жертвенных сражений Второй мировой войны.

– Можно ли оценить, сколько человек погибло от авианалетов и артобстрелов и сколько от голода?

– Свыше 97% – подавляющее большинство погибших горожан – умерли от голода.

Как остаться человеком

– Какой была мораль блокадников? Как они пытались сохранить себя, как сопротивлялись расчеловечиванию?

– Очень сложный вопрос… К настоящему времени исследователям стали доступны дневники ленинградцев. В них отражено, как они жили и как оценивали окружающую обстановку, поведение членов своих семей, сослуживцев, соседей. Большинству людей, которые сделали сознательный выбор, оставшись в городе, нахождение в нем позволяло иметь связь с родственниками, призванными в армию и находившимися под Ленинградом. Эта связь с защищавшими город мужьями, отцами и братьями была чрезвычайно важной. В период первой блокадной зимы служившие в Красной армии родственники хотя бы раз приходили домой и приносили продукты. Сохранение семейных связей имело очень большое значение. Это во-первых. Во-вторых, взрослые, прежде всего женщины, видели смысл своей жизни в том, чтобы сохранить жизнь детей. Они жили для своих детей и близких.

В Ленинграде умирали семьями и выживали семьями. Важнейшим институтом сохранения себя и сохранения человека в себе были семьи. В них было проще решить задачи, выпавшие на долю горожан в условиях блокады. Надо было ходить и отоваривать карточки, искать дрова, добывать воду, обеспечивать безопасность детей. Ведь дети оказались самыми беззащитными в годы блокады и иногда становились объектами нападений. В рамках семьи существовало доверие, можно было добиться оптимального разделения труда и произвести ограниченное перераспределение скудных ресурсов. Если одинокий человек терял продовольственные карточки, его возможности выжить становились минимальными. В семье шансов справиться с проблемой и выжить было больше. Таким образом, поиски смыслов жизни, борьба за свою семью и за город, а также огромное желание дожить до победы способствовали тому, что большинство ленинградцев остались людьми.

Да, во многих дневниках и воспоминаниях приведены примеры того, как происходило расчеловечивание. В ряде дневников, в частности Лены Мухиной, отражена внутренняя борьба с самим собой в ситуации, когда человек нес домой полученный на семью хлеб и испытывал огромное искушение взять себе чуть больше, обделив других. Как только в 1942-м в Ленинграде мало-мальски наладилась жизнь, улучшилось снабжение, многие ненормальности стали преодолеваться.

– Отмечались ли у жителей осажденного города пораженческие настроения?

– Были настроения, связанные с ощущением безысходности и обреченности, вызванные неспособностью власти решить насущные проблемы ленинградцев. Такие настроения фиксировались информаторами партийных органов, военной цензурой и сотрудниками НКВД. Во время войны все письма подлежали обязательной цензуре. В декабре 1941 года военная цензура задержала 6% писем ленинградцев, в январе и феврале 1942-го – примерно 20%. Потом процент задержанных писем стал постепенно снижаться. Но даже в самые критические месяцы блокады пораженческие настроения не доминировали и никогда не определяли характер поведения основной массы ленинградцев. Хотя и были достаточно значительными, чтобы их принимать во внимание. Например, у органов НКВД вызывали серьезную обеспокоенность рукописные листовки, которые содержали призывы к проведению демонстраций и других протестных акций с требованием открытия фронта, прекращения сопротивления. Подобная деятельность пресекалась. В итоге в Ленинграде за все время блокады не было ни одной организованной акции, которая охватила бы значимое число горожан.

– Насколько широкое распространение получила спекуляция?

– Дефицит продовольствия неизбежно вел к появлению черного рынка и спекуляции. Ситуация на черном рынке, который существовал на протяжении всей блокады, менялась. Сначала были востребованы деньги. Но к концу 1941-го они уже не представляли для спекулянтов большого интереса, и на продовольствие стали обменивать драгоценности и промтовары.

– Как власть относилась к спекулянтам?

– Она оказалась перед выбором: бороться со спекуляцией или пытаться ее контролировать и, возможно, даже как-то узаконить. В результате если речь шла о небольших объемах, то подобные операции допускались. Известно, что в Ленинграде были разовые выдачи вина и водки. Выдавался табак. Все это можно было обменивать на продовольствие. Но если речь шла об объемах, значительно превосходящих то, что можно было получить по карточкам, в дело вмешивалась милиция.

Население выдвигало свои предложения. Например, возникла идея создать что-то вроде Торгсина [Всесоюзного объединения по торговле с иностранцами. – «Историк»], существовавшего в первой половине 1930-х годов. Поскольку это способствовало бы обузданию спекуляции и в принципе было выгодно государству, первый секретарь Ленинградского обкома и горкома ВКП(б) Андрей Жданов дал поручение проработать данный вопрос. К августу 1942-го вопрос был детально изучен. Однако внесенные предложения остались нереализованными – прежде всего потому, что к этому моменту в связи с эвакуацией подавляющей части нетрудоспособного населения проблема сошла на нет. Дальше со спекуляцией боролись репрессивными мерами.

Важно подчеркнуть: в результате функционирования черного рынка внутри города произошло колоссальное перераспределение ресурсов. Были сформированы, например, большие коллекции картин и предметов прикладного искусства. К сожалению, во время войны руки у властей до таких «коллекционеров» не дошли…

Власть и общество

– Чем отличалась вторая блокадная зима от первой? Какие уроки руководство Ленинграда извлекло из трагического опыта первых месяцев блокады?

– Численность населения во вторую блокадную зиму была существенно ниже, сократившись в четыре раза. Какие уроки руководство города извлекло из опыта первых месяцев блокады, просматривается в его деятельности. В 1942 году практически все нетрудоспособное население вывезли. Остались в основном люди, способные помогать фронту. Ресурсная база Ленинграда возросла. Стало больше продовольствия. Летом 1942-го по дну Ладожского озера был проложен трубопровод. По нему в город поступали нефтепродукты, которые в значительной степени удовлетворяли потребности промышленности в топливе. Осенью Ленинград начал получать электричество от Волховской ГЭС. Благодаря всем этим мерам смертность в городе стала приближаться к довоенному уровню, когда она была чуть больше 1% в месяц от общей численности населения. Из 3 200 000 горожан в апреле 1941 года умерли 3694, в мае – 3873, в июне – 3273 человека.

– Насколько соответствуют действительности советские представления о руководящей роли ВКП(б) в жизни блокадного Ленинграда?

– Ленинградский городской и областной комитеты ВКП(б) были центрами принятия подавляющего большинства важнейших решений – как правильных, так и ошибочных.

У нас не было тогда другой власти. И поэтому руководящая роль партии в организации обороны города у меня сомнений не вызывает. В начале сентября 1941 года, когда казалось, что немцы вот-вот ворвутся в Ленинград, ценой колоссальных усилий руководство города смогло удержать ситуацию под контролем и избежать хаоса. Это признавали даже немцы. Руководителям Ленинграда в тяжелых условиях удавалось формировать дивизии народного ополчения и бороться с большим числом проникших в город дезертиров: в середине сентября 1941-го ежедневно вылавливали до 1,5 тыс. дезертиров.

Все решения, связанные с выживанием города, были приняты в Смольном. В их числе – производство пищевых заменителей, строительство Дороги жизни по льду Ладожского озера и трубопровода по его дну.

Руководство Ленинграда, не сильно затронутое репрессиями конца 1930-х годов, отличалось высоким инновационным потенциалом. Сказалось и то, что оно имело опыт Советско-финляндской войны 1939–1940 годов.

Секретари Ленинградского горкома ВКП(б) Яков Капустин и Алексей Кузнецов, руководители военных отделов горкома и обкома партии очень хорошо знали оборонные предприятия города, участвовали в создании многих из них. У ленинградского руководства были хорошие связи с Москвой. Я уж не говорю о Жданове, который являлся секретарем ЦК ВКП(б). Алексей Косыгин, тогда заместитель председателя Совнаркома СССР, до переезда в Москву в январе 1939 года был председателем Исполкома Ленинградского городского совета. А Дмитрий Устинов, занявший в 1941-м пост наркома вооружения СССР, ранее работал директором ленинградского завода «Большевик». Жданов, Кузнецов и Терентий Штыков были членами военного совета Ленинградского фронта. Поэтому ставить под сомнение руководящую роль партии не приходится.

Правомерно было бы поставить вопрос о том, какую роль играла коммунистическая идеология во время Великой Отечественной войны. Действительно, ведь многие идеологические штампы в тот период ушли на второй план. Востребованы были не те члены партии, которые могли красиво говорить и цитировать «Краткий курс истории ВКП(б)», а те руководители, которые умели быстро принимать правильные управленческие решения и добиваться их реализации. Требовались люди, способные решать совершенно конкретные задачи.

– Как ленинградцы относились к Жданову, насколько авторитетен и популярен он был?

– Во время войны люди относились к нему позитивно. Он был авторитетным и популярным. Жданов воспринимался многими ленинградцами как главная фигура блокированного города. Его авторитет не ставился под сомнение.

Миф о ром-бабах

– Когда и почему возникли разговоры о том, что ленинградская партийная верхушка, и Жданов в том числе, жируют в осажденном городе, едят икру и ром-бабы? Насколько это соответствовало действительности? И как в реальности обеспечивалось питанием руководство города в условиях блокады?

– Что значит «жируют»? Да, руководители города питались намного лучше простых ленинградцев. Число таких людей было очень небольшим – не более 300 человек. Сейчас рассекречены материалы продовольственной комиссии военного совета Ленинградского фронта. В них есть и нормы питания руководящих работников – высшей партийной номенклатуры.

Действительно, в ноябре 1941 года в одном из райкомов имели место злоупотребления в связи с празднованием 24-летия Октябрьской революции: руководители райкома позволили себе икру и т. д. И были наказаны. Подобного рода нарушения оперативно пресекались. А те сотрудники горкома, которые во время блокады пытались заниматься спекуляцией, немедленно исключались из партии и предавались военному трибуналу. Кстати, обвинений в спекуляции высшим партийным и советским работникам блокадного Ленинграда не было предъявлено даже в известном «Ленинградском деле». А ведь оно было сфальсифицировано с целью опорочить руководство города!

Между тем разговоры о том, что партийные функционеры жизни народа не знают и живут в гораздо лучших условиях, возникли еще во время блокады. Хотя напоказ руководители города не вели себя так, чтобы их в чем-то можно было обвинить. На заседаниях партийного актива Кузнецов призывал к скромности и говорил: «Мы должны быть родителями для всех детей Ленинграда». Для него эти слова не были пустой фразой. Во время блокады у власти и народа была одна общая цель – отстоять город, выстоять и победить. Разделение на «мы» и «они» в данном случае нарочитое.

И уж точно не был потребителем ром-баб Жданов: он страдал сахарным диабетом, а при таком диагнозе сладкое категорически противопоказано.

– Откуда же пошли слухи о ром-бабах?

– Что касается этих слухов, то здесь, как это ни парадоксально, сыграла свою роль советская пропаганда. С целью показать стране, что Ленинград живет, воюет и не терпит бедствий, в газетах печатали разные фотографии, в том числе с ром-бабами. Дошло до того, что в начале 1942 года в Ленинград из других городов стали поступать весьма необычные письма. В одном из них содержалась просьба к ленинградцам выслать в Казань конфет – был такой курьезный случай. Пропаганда работала так, что за пределами Ленинграда у людей складывалось впечатление, что в городе на Неве все хорошо. Реальную картину жизни Ленинграда тогда мало кто знал.

 

 

Города-герои

В приказе Верховного главнокомандующего Иосифа Сталина № 20, вышедшем 1 мая 1945 года, когда уже шла битва за Берлин, кроме поздравлений с Международным праздником трудящихся и реляций о «последнем штурме гитлеровского логова» говорилось: «Сегодня, 1 мая, произвести салют в столицах союзных республик: Москве, Киеве, Минске, Баку, Тбилиси, Ереване, Ашхабаде, Ташкенте, Сталинабаде, Алма-Ате, Фрунзе, Петрозаводске, Кишиневе, Вильнюсе, Риге, Таллине, а также в городах-героях: Ленинграде, Сталинграде, Севастополе и Одессе – двадцатью артиллерийскими залпами». Безусловно, тем самым подчеркивался неоценимый вклад перечисленных городов-героев – их жителей и защитников – в победу над фашистами. Первым в этом ряду не случайно шел Ленинград: город, выдержавший 872 дня блокады, уже не раз называли героем, именно так и вошло в обиход это понятие. В указе Президиума Верховного Совета СССР от 21 июня 1961 года «Об учреждении медали «За оборону Киева»» городом-героем была названа и столица Украины.

Официальное же положение о высшей степени отличия – звании города-героя – было утверждено Президиумом Верховного Совета 8 мая 1965-го. В этот же день вышли указы о награждении Ленинграда, Волгограда (Сталинграда), Севастополя, Одессы и Киева, уже давно названных городами-героями, медалью «Золотая Звезда». Кроме того, этой высшей степени отличия были удостоены Москва и крепость-герой Брест. В 1973–1985 годах почетное звание получили еще шесть городов: Керчь, Новороссийск, Минск, Тула, Мурманск и Смоленск.

 

 

Дневник Тани

Двенадцатилетняя девочка с Васильевского острова всего на девяти листках своего дневника рассказала о том, что такое блокада

Таня Савичева родилась в многодетной и дружной ленинградской семье. Савичевы жили в доме № 13/6 на 2-й линии Васильевского острова. Три сестры – Женя, Нина и младшая Таня, братья Лёка и Миша, их мама Мария Игнатьевна и бабушка Евдокия Григорьевна. Отец умер в 1936 году, но этажом выше находились квартиры его братьев – Василия и Алексея, во всем помогавших большой семье. 22 июня 1941 года, как обычно, они отмечали день рождения бабушки. Для них это был последний праздник. Начались прифронтовые будни. Нина рыла окопы, Женя тайком от бабушки и мамы сдавала кровь для раненых, Таня собирала бутылки для «коктейлей Молотова». Мишу война застала в деревне Дворищи, там он гостил у родственников. Многие его похоронили, но Михаил Савичев попал в партизанский отряд, сражался против гитлеровцев и дожил до победы.

Наступила первая блокадная зима – самая жестокая. Как-то Таня нашла дома записную книжку старшей сестры – Нины. Многие страницы были уже заполнены, но листы для телефонных номеров, выстроенные в алфавитном порядке, оставались чистыми. Таня, ослабевшая от голода, решила записывать туда все самое важное.

Вскоре там появилась первая карандашная запись – под буквой «Ж»: «Женя умерла 28 дек. в 12.00 час. утра 1941 г.». Голод унес ее первой. Через месяц под буквой «Б» появилась вторая запись: «Бабушка умерла 25 янв. 3 ч. дня 1942 г.». Она просила не хоронить ее сразу, а оставить в холодной комнате и получать хлеб по ее карточке: «Вы не бойтесь, я тихонечко полежу».

Той блокадной зимой Тане исполнилось 12 лет. Следующая ее запись значилась под буквой «Л»: «Лёка умер 17 марта в 5 час. утра 1942 г.». За ним последовали дядя Вася и дядя Леша. А 13 мая девочка сделала сразу четыре записи. Во-первых, под буквой «М»: «Мама в 13 мая в 7.30 час. утра 1942 г.».

Слово «умерла» она пропустила. Но под буквой «С» написала: «Савичевы умерли», под буквой «У»: «Умерли все», а под буквой «О»: «Осталась одна Таня». Что творилось в ее душе в тот черный день?

Сироту пригрела бабушкина племянница. От истощения девочка почти не двигалась. Летом 1942 года Таню отправили в детский дом, который в августе был эвакуирован в поселок Шатки. Оттуда Таня попала в лечебницу в селе Понетаевка. Туберкулез, цинга, дистрофия, слепота, нервное истощение. Санитарка Анна Журкина, похоронившая Таню, рассказывала: «Худенькое личико, широко открытые глаза. День и ночь я не отходила от Танечки, но болезнь была неумолима, и она вырвала ее из моих рук. Я не могу без слез вспоминать это».

Таня не знала, что одна из ее сестер – Нина – все-таки выжила, как и брат Миша. Однажды в феврале 1942-го Нина не пришла со смены домой, потому что ее спешно эвакуировали вместе с Невским машиностроительным заводом. Она тогда даже не сумела подать весточку родным. После войны Нина нашла среди Таниных вещей ее блокадный дневник. Он попал в руки Льва Ракова – историка, научного сотрудника Эрмитажа. На выставке 1946 года «Героическая оборона Ленинграда» этот дневник увидели тысячи людей. Трудно было сдержать слезы. Израненные герои войны отводили глаза…

Всего девять страниц из истории блокады, из истории самой обыкновенной ленинградской семьи. Точнее и глубже, чем Таня, об этой трагедии не расскажешь.

 

 

 

Артерия жизни

декабря 23, 2018

У войны не женское лицо. Эту расхожую формулу в годы Великой Отечественной решительно опровергли многие героини фронта и тыла. Нине Соколовой довелось почти всю войну работать на Дороге жизни, на волосок от гибели. Она всегда стремилась туда, где опаснее и труднее. Такой характер.

«Тверда и настойчива»

Альма-матер Соколовой – Ленинградский институт инженеров водного транспорта. В 1936 году, с инженерным дипломом, она получила направление в ЭПРОН – Экспедицию подводных работ особого назначения, которая занималась подъемом затонувших объектов, спасением судов, прокладкой подводных коммуникаций. Уже тогда она мечтала стать глубоководным водолазом. Это считалось немыслимым для женщины – не только в СССР, но и в мире прецедентов не было.

Все началось в Сочи, куда ее направили в первую командировку – руководить водолазами при укладке бетонных блоков в строившемся порту. Соколова сразу решила, что без глубоких погружений отвечать за такую работу не сможет, нужно своими руками пощупать фундамент конструкций. Первый раз она надела водолазный костюм на Черном море контрабандным образом, не получив на то разрешения начальства. Бывалые подводники только пожимали плечами. Водолазное снаряжение в то время весило 80 кг, одни ботинки – 24 кг! Да и опасное это дело. Но на пути к своей цели Соколова не считалась ни с препятствиями, ни с предрассудками.

Вскоре на курсах в Ленинграде она продемонстрировала столь обширные знания этой мужской профессии, что даже самые непробиваемые скептики приумолкли. Начальник ЭПРОНа контр-адмирал Фотий Крылов подписал свидетельство, разрешавшее девушке подводные спуски на глубину до 10 метров. Для этого потребовалась особая санкция самого «всесоюзного старосты» Михаила Калинина. В личном деле Соколовой сохранилась характеристика, завизированная Крыловым: «Назначена на должность начальника гидротехнического отдела. Молодой энергичный работник, постоянно совершенствует знания и опыт. Тверда и настойчива в достижении своих целей. Прямолинейна и смела. Живо интересуется военно-морским делом. Отлично выдержала испытания по военно-морскому минимуму. Требовательна, пользуется авторитетом у товарищей по службе и у подчиненных». И она ни разу не подвела своего командира.

Боевое крещение тяжелый водолаз, военный инженер 3-го ранга Соколова получила в Баренцевом море. Было это в 1939 году, во время Советско-финляндской войны. Под ее руководством был построен десантный причал в Полярном – для Северного флота.

Магистраль связи

В 1941 году Соколова служила главным инженером 27-го отряда ЭПРОНа, была депутатом Ленгорсовета. В первую военную осень враг подошел к стенам Ленинграда. Специалисты такого уровня остро требовались в тылу, и Соколовой предложили эвакуацию из осажденного города. Но она осталась защищать Ленинград.

Неподъемные тяготы войны эта улыбчивая женщина переносила не только с честью, но и с непобедимым изяществом. На Дороге жизни она трудилась с первых дней существования этой единственной артерии, связывавшей город со страной. 27-й отряд ЭПРОНа, с начала войны включенного в состав Краснознаменного Балтийского флота, уже в первую блокадную осень проявил не только героизм, но и редкий профессионализм. В сентябре-октябре 1941 года с затонувших барж водолазы подняли свыше 4 тыс. мешков зерна. Спасенный хлеб получали по карточкам ленинградцы.

С первых дней блокады прервалась телефонная и телеграфная связь города с Москвой, а радиопереговоры немцы затрудняли, создавая помехи в эфире. Это не устраивало ни Верховного главнокомандующего, ни руководителей Ленинграда. Через Ладожское озеро протянули военно-полевой кабель, но он постоянно выходил из строя. Перед связистами и водолазами стояла задача обеспечить устойчивую связь со столицей.

Телефонную линию можно было провести только под водой, по дну Ладоги. Использовали морской многожильный бронированный кабель, общей длиной 40 км. Его доставили к западному берегу озера на барже. Дальше действовать предстояло подводникам. 29 октября 1941 года эпроновцы во главе с Соколовой взялись за дело. Несмотря на сильный шторм, водолазы проложили кабель за восемь часов. Ленинград получил линию связи, 30 каналов. Шесть из них предназначались для прямых разговоров, а остальные – для телеграфных аппаратов. Ладожская магистраль связи безотказно действовала всю войну.

Топливо для Ленинграда

В ноябре 1941 года в осажденном городе, где остро не хватало продовольствия и медикаментов, начался еще и топливный голод. На всех складах оставалось лишь 800 тонн бензина. Это суточная норма для города, державшего оборону. К счастью, многие ленинградские грузовые автомобили были оборудованы газогенераторными установками, которые работали на древесном сырье. Но они не могли справиться со всеми задачами, надвигался транспортный паралич. Даже пожарные расчеты передвигались пешком. Горючее требовалось не только жителям и предприятиям, но и войскам Ленинградского фронта.

Еще в период навигации эпроновцы спускали цистерны с бензином с рельсов в ладожскую воду и буксировали их на плаву как «озерные поезда» на западный берег. Но под обстрелом немцев дело это было опасным и ненадежным. В воздухе витала идея подводного топливопровода через Ладогу.

В СССР с 1939 года существовал трест «Нефтепроводпроект», занимавшийся проектированием магистральных трубопроводов. Сотрудники этого института разрабатывали планы подводных магистралей, но до поры до времени это считалось фантастикой. Свои предложения имелись и у гидрографов, и у водолазов. А толчок к реализации этой ладожской инициативы дала Нина Соколова.

В феврале 1942-го, во время командировки в Москву, она оказалась в одном самолете с самим Иваном Зубковым. Знаменитый метростроевец, инженер-генерал, он руководил строительством Дороги жизни, знал ее от и до. Соколова тут же принялась доказывать ему, что подводную топливную артерию необходимо провести уже в ближайшие месяцы, немедленно, без проволочек. «Сколько сгорело на Ладоге бензоцистерн, подожженных гитлеровской авиацией! Но это же так просто: проложить подводный трубопровод!» – и Соколова даже сымпровизировала чертеж будущей магистрали, ведь она досконально знала дно Ладожского озера. Зубков к смелому предложению отнесся серьезно, не стал откладывать его в долгий ящик. Вскоре Соколовой позвонил Алексей Косыгин, отвечавший по линии ГКО за снабжение блокадного города, вызвал для разговора. Ему, цепкому управленцу, нужно было поставить диагноз: что это – завиральный прожект или дерзкий, но реалистичный план? Результат известен.

25 апреля 1942 года вышло постановление Государственного комитета обороны о строительстве на Ладоге трубопровода, которое требовалось осуществить в кратчайшие сроки – к 20 июня. Многие считали это невыполнимым. Опыта сооружения таких магистралей не было – ни в теории, ни на практике, ни в СССР, ни в остальном мире. На Ладожском озере, в 2–3 км от линии фронта, создавался первый в истории подводный бензопровод.

Главным инженером проекта стал один из его инициаторов – Давид Шинберг, ведущий сотрудник «Нефтепроводпроекта». Секретный объект получил наименование ОС-6 – Особое строительство № 6 Наркомстроя. Москва идею поддержала, но не могла помочь ни техникой, ни ресурсами. Все приходилось изыскивать в Ленинграде и его окрестностях. К счастью, после довоенного промышленного бума в Северной столице сохранилась бесхозная продукция. Трубы нашли на Ижорском заводе, в Колпине. Каким-то чудом они уцелели под бомбами! Резервуары для бензопровода отыскались на нефтебазе «Красный нефтяник», а насосы с необходимыми характеристиками – на Васильевском острове, на каком-то заштатном складе…

Двадцать семь километров по дну

Первоначально хотели тянуть линию до одной из ленинградских нефтебаз. Тогда ее протяженность составила бы 50 км. Но, во-первых, для такой магистрали не хватало труб, а во-вторых, столь масштабное строительство трудно было бы скрыть от немцев. Проект корректировали на ходу, не прерывая подготовительных работ. В итоге сливную эстакаду, головной склад горючего и насосные установки смонтировали на мысе Кареджи на восточном берегу Ладожского озера, а конечным пунктом стала железнодорожная станция Борисова Грива на западном берегу. Там была устроена наливная эстакада – и уже по рельсам, по знаменитой Ириновской дороге, цистерны с топливом доставлялись в Ленинград.

Но это потом, а пока в ходе строительства трубы подвозили к Ладоге ночами, с соблюдением конспирации. Из сваренных труб получали 200-метровые соединения, которые испытывали водой и керосином, а затем покрывали антикоррозийной изоляцией. Работать приходилось в укрытии. В начале мая удалось спаять первый стык будущей трассы. Доверили это сделать Григорию Ломоносову – опытному сварщику, настоящему мастеру. Шинберг в тот день оставил в дневнике весьма поэтичную запись: «Бойцы смотрели на сварочный шов и удивлялись четкому почерку сварщика. Каждая волна была абсолютно равна другой, как будто художник рисовал эти волны карандашом на чистом листе бумаги, а не сварщик своей тяжелой шумящей горелкой доводил металл до температуры свыше полутора тысяч градусов…»

Прокладка бензопровода по дну озера началась с аварии. Это было 26 мая, утром. Несмотря на ветреную погоду, решили уложить в створ первую километровую плеть – конструкцию из нескольких труб. Строители опасались авианалетов и потому торопились. Эпроновский катер-буксир «Малыш» подцепил головной понтон с плетью и направился к плавучей вешке – специальному знаку, отмечающему створ трассы. Но налетел шторм. На ветру плеть развернуло и сорвало с понтонов.

Как ни старались водолазы, найти конструкцию в ладожских волнах они не смогли. Тогда многие разуверились в успехе проекта. Но у Соколовой уже были предложения, как предотвратить подобное в дальнейшем. Инженеры провели основательную работу над ошибками. Кроме того, при транспортировке труб отныне использовали не один, а два буксира.

Корректировка помогла: больше аварий не было. Первая удачная попытка укладки плети состоялась 31 мая. При тихой погоде все прошло благополучно, трубы легли точно в створ. Успех строительства во многом зависел от водолазов 27-го отряда. Они тщательно обследовали всю трассу, изучали рельеф дна и выверяли с инженерами будущий маршрут бензопровода. На отряде Соколовой были все подводные работы. Чтобы плети надежно держались под водой, эпроновцы закрепляли трубы на грунте с помощью чугунных 50-килограммовых грузов. Работали слаженно, как будто всю жизнь строили подводные трубопроводы.

14 июня вся озерная часть магистрали была готова: хватило 15 дней, чтобы 15 плетей длиной в среднем по 1,5 км соединились в линию. Все эти дни Соколова ночевала в землянке, почти ежедневно совершала погружения. По дну Ладоги пролегла артерия, о которой немецкая разведка даже не догадывалась. Трубопровод испытали прокачкой воды, а затем керосина под большим давлением. Из 5800 сварных стыков незначительный дефект был обнаружен только на одном, да и то без утечки. Водолазы под руководством Соколовой тщательно обследовали бензопровод на случай возможных изъянов. С судов велось наблюдение за поверхностью озера: не появляются ли масляные пятна, нет ли протечек? Система работала безупречно.

Ранним утром 19 июня 1942 года правительственная комиссия подписала акт приемки трубопровода, оценив работу участников стройки на отлично. К вечеру следующего дня в Ленинград стало поступать драгоценное горючее. Длина артерии составила 35 км, из них 27 км прошли по дну озера. Пропускная способность достигала 150 тонн горючего в сутки. Трубопровод – и это тоже было впервые в мировой практике – попеременно прокачивал разные виды горючего: автомобильный бензин, лигроин, керосин и дизельное топливо.

«Артерия жизни» практически безаварийно действовала 20 месяцев. За это время Ленинград получил через Ладогу более 40 тыс. тонн нефтепродуктов. Это около 30% всего горючего, доставленного с Большой земли в блокадный город. Самое удивительное, что гитлеровцы так и не узнали об этом секретном объекте, спасавшем Ленинград!

Свет в окошках

Когда вспоминают блокаду, всплывает еще один образ – охватившая город тьма. В осажденном Ленинграде прекратили работу почти все электростанции. Только ГЭС № 5 «Красный Октябрь», работавшая на торфе, и частично ГЭС № 1 продолжали давать ток в начальственные кабинеты и госпитали. Ни в квартирах, ни на предприятиях постоянного электричества не было. Городские власти предложили провести через Ладогу новую подводную магистраль – высоковольтную линию электропередачи от Волховской ГЭС. Силовой кабель ленинградские рабочие, в основном женщины и подростки, создавали практически вручную в полуразрушенных заводских корпусах…

7 августа 1942 года, короткой летней ночью, отряд Соколовой снова приступил к подводным работам. Прокладка более 100 км кабеля под водой – задание, требующее от водолазов уникальных навыков. Они пять раз прошли по пути будущей трассы, чтобы уложить по дну озера нитки электрокабеля. По ночам, в кромешной темени, принимая из рук в руки фидеры, сцепляя их муфтами, водолазы протягивали провода ровно, «в струнку», под носом у врага. Однажды эпроновцы попытались работать днем. Это стоило нескольких жизней после налета люфтваффе…

В мирное время для такой работы потребовалось бы около шести месяцев. Военный совет Ленинградского фронта отвел на выполнение задачи 56 суток. Хватило 47 дней. 23 сентября 1942 года в непокоренный город стало поступать электричество по подводной магистрали, а накануне 25-летия Октябрьской революции, к празднику, в ленинградских домах вновь зажегся электрический свет.

Нина Соколова, после двух ранений и нескольких контузий, по-прежнему не считалась с трудностями и избегала кабинетной работы. После прорыва блокады подводные артерии заморозили, город переходил на штатный режим снабжения, но война продолжалась, и заданий не стало меньше. Как-то в 1944 году водолазы должны были обеспечить проход кораблей Ладожской флотилии в Кронштадт. Морякам мешала ферма обрушившегося железнодорожного моста, и перед отрядом Соколовой поставили задачу взорвать ее под водой. Два водолаза спустились, но тут же дали тревожный сигнал, чтобы их поднимали на поверхность. Побледневшие и растерянные, они рассказали, что ферма забита трупами – и немцев, и наших. Мочи нет работать, сердце не выдерживает! И тогда под воду со взрывчаткой спустилась сама Соколова. Страшно не страшно – она главный инженер отряда, и задание должно быть выполнено в срок…

В отставку Нина Соколова вышла в звании инженер-полковника Военно-морских сил. Ее личный счет работы под водой составил феноменальные по тем временам 644 часа. Много лет она преподавала в Высшем военно-морском училище имени М.В. Фрунзе. О своих фронтовых подвигах вспоминала нечасто. Но ленинградцы не забыли тех, кто прокладывал Дорогу жизни, спасая город от гибели. Имя Нины Васильевны Соколовой занесено в Золотую книгу Санкт-Петербурга.

 

Журнал «Историк» выражает благодарность ПАО «Транснефть» за помощь в подготовке материала

«Сдавать город нельзя!»

декабря 23, 2018

«Смерти уже не потрясают. Нервы притупились… Но сдавать город нельзя. Лучше умереть, чем сдать. Я твердо верю в скорое снятие осады и начал думать о проекте триумфальных арок для встречи героев – войск, освободивших Ленинград». Так писал в своем дневнике архитектор Александр Никольский. Он рисовал даже в самую страшную, первую блокадную зиму. Рисовал триумфальные арки для встречи воинов-освободителей.

Ленинградская симфония

Это был самый памятный концерт за всю историю города. Он состоялся 9 августа 1942 года. Исполнялась Ленинградская симфония Дмитрия Шостаковича! Партитуру доставили в блокадный город самолетом. Дирижер Карл Элиасберг ахнул: требовалось больше 100 музыкантов, а в его распоряжении не было и пятнадцати… Музыкантов собирали по всему городу: в госпиталях, в действующей армии… Ударника Жаудата Айдарова Элиасберг отыскал в мертвецкой, заметил, что пальцы музыканта шевельнулись. «Да он же живой!» Самого дирижера привозили на репетиции на санках: он с трудом передвигался от дистрофии.

И вот зажглись хрустальные люстры в зале Ленинградской филармонии. Музыканты в потрепанных пиджаках и гимнастерках, публика в ватниках… Только Элиасберг – в белой манишке, при бабочке. Войскам Ленинградского фронта был отдан приказ: «Во время концерта ни одна бомба, ни один снаряд не должны упасть на город». И город внимал великой музыке. Нет, это был не реквием Ленинграду, но музыка непоборимой силы, аккорды будущей победы.

Через громкоговорители концерт транслировали по всему Ленинграду. Его слышали и немцы на передовой, и союзники за океаном. The New York Times писала: «Симфония Шостаковича была равносильна нескольким транспортам с вооружением». Бывшие офицеры вермахта вспоминали: «Мы слушали симфонию в тот день. Именно тогда стало ясно, что война нами проиграна. Мы ощутили вашу силу, способную преодолеть голод, страх, даже смерть».

Незадолго до этого, 20 июля 1942 года, в США вышел номер журнала Time c портретом композитора Дмитрия Шостаковича в пожарной каске на обложке. Гениальный музыкант на фоне горящего города…

В первые дни войны всемирно известный 34-летний композитор решил добровольцем пойти в армию, простым солдатом. Ему отказали: «Вы нам нужнее как композитор». Но он не мог смириться с тем, что его участь – только слагать мелодии. Шостакович с азартом дежурил на крышах домов, участвовал в строительстве противотанковых укреплений, наконец, как доброволец поступил в состав пожарной команды. Получил каску, пожарный комбинезон, научился работать со шлангом, натренировался орудовать щипцами для сбрасывания «зажигалок». Чуть позже появилась фронтовая «Песня о фонариках» Шостаковича на стихи Михаила Светлова: «И тогда карманные фонарики // На ночном дежурстве мы зажгли». Правда, в песне речь шла о Москве, но впечатления у Шостаковича были, конечно, ленинградские.

К тому времени на весь мир уже прозвучала его Седьмая симфония. Он начал ее писать летом 1941 года в Ленинграде, под скрежет вражеских налетов. Композитор жил тогда на Каменноостровском проспекте, в бывшем доходном доме, построенном тремя Бенуа. Там сложились в единое целое первые три части Ленинградской симфонии…

Стало ясно: композитор не только отдавал все силы обороне родного города, но и создал музыкальный эпос Великой Отечественной. Премьера симфонии состоялась в Куйбышеве, в эвакуации.

Шостакович несколько раз отказывался покидать Ленинград. Уклонился от «побега» вместе с консерваторией, в которой преподавал. Потом из города вывезли филармонию – и снова без Шостаковича. Но в конце сентября 1941-го второй секретарь Ленинградского горкома партии Алексей Кузнецов распорядился категорически, и композитор был вынужден подчиниться. 1 октября Шостаковича с семьей переправили на Большую землю.

В разлуке каждый день ему вспоминался Ленинград. «С болью и гордостью смотрел я на любимый город. А он стоял опаленный пожарами, закаленный в боях, испытавший глубокие страдания войны и был еще более прекрасен в своем суровом величии. Как было не любить этот город, воздвигнутый Петром, не поведать миру о его славе, о мужестве его защитников… Моим оружием была музыка», – писал позднее композитор, чья симфония стала самым ярким художественным образом трагедии и славы Ленинграда…

«Ленинградцы, гордость моя!»

Каждое утро в витринах и на стенах израненных домов появлялись новые плакаты. Художники и поэты работали над «Окнами ТАСС» круглосуточно. И умирали с кистью в руках – как 25-летний Моисей Ваксер, который кроме плакатов создал в декабре 1941-го проект будущего парка Победы.

Однажды ленинградцы увидели на плакатах портрет старца в восточном одеянии и проникновенные простые строки:

Предстоят большие бои,

Но не будет врагам житья!

Спать не в силах сегодня я…

Пусть подмогой будут, друзья,

Песни вам на рассвете мои,

Ленинградцы, дети мои,

Ленинградцы, гордость моя!

Это Марк Тарловский, талантливый переводчик, превратил напевы казахского акына в русские стихи с восточным колоритом.

Композитор Сергей Прокофьев вспоминал: «Песня Джамбула «Ленинградцы, дети мои!» печаталась на плакатах большими буквами и вывешивалась на улицах города. Видел сам не раз, как у этих плакатов стояли люди и плакали. Был свидетелем и того, как люди выстраивались в очередь на улицах за газетой с песней Джамбула и не спешили в бомбоубежище даже тогда, когда на небе появлялись немецкие самолеты и начиналась бомбежка». Это был важный символ. 95-летний акын Джамбул никогда не бывал в Ленинграде, но героическому городу сопереживал весь Советский Союз, а эвакуированных ленинградцев принимали и в Алма-Ате, и в Ташкенте.

«Синий платочек»

Пятьсот концертов дала в блокадном Ленинграде эстрадная певица Клавдия Шульженко. В первые дни войны ее оркестр получил название Ленинградского фронтового джаз-ансамбля. «Мы выступали на аэродромах, на железнодорожных платформах, в госпиталях, в цехах заводов, в сараях и палатках, на льду, припорошенном снегом, на Дороге жизни, – говорила спустя годы певица. – Концерты часто прерывались вражескими атаками. Наш автобус был изрешечен пулями и осколками. К месту, где предстояло выступать, мы порой пробирались под обстрелом, перебежками. Двое музыкантов наших умерли от голода. Дело было в блокадном Ленинграде – что уж тут подробно рассказывать. Не пристало жаловаться тем, кто все-таки выжил». Блокада отняла у Шульженко отца… Даже в день его похорон она пела бойцам «Синий платочек». Таков долг певицы в военное время.

Всю блокаду работал в Ленинграде Театр музыкальной комедии. Родная сцена пострадала от бомбежек, и Музкомедию переселили в Александринку. Там танцевали дамы в кринолинах и кавалеры во фраках, а из зрительного зала голодные обмороки актеров были почти незаметны. Давали знаменитые оперетты – «Сильву», «Холопку», «Свадьбу в Малиновке». Отопление не работало. Цветов не было, на сцену бросали перевязанные ветки хвои. Спектакли часто прерывались обстрелами. До войны артисты использовали грим, который изготавливался на гусином жире. Во время блокады о такой роскоши и мечтать не приходилось. Обессиленные актеры часто сокращали сложные арии и танцевальные номера. Но огромный зал неизменно был переполнен, очередь за билетами приходилось занимать с пяти утра!

Историк театра Юрий Алянский видел высокий смысл в этом торжестве легкого жанра: «Блокадная оперетта появилась закономерно, как факт ленинградского сопротивления. Город не желал сдаваться ни физически, ни нравственно. В новом спектакле звучал дерзкий вызов врагу: мы плюем вашей блокаде в лицо! Мы живем по своим законам! В нашем городе работают поэты, музыканты, драматурги, художники, режиссеры, актеры. И ставить на нашей промерзшей, плохо освещенной сцене мы будем все, что нам захочется, – не только драму, оперу, балет, но даже оперетту, веселый спектакль! С песнями и танцами! С куплетами и остротами! И вы ничего не сможете с нами поделать!»

Легкомысленные, искристые спектакли помогали хотя бы на час-другой забыть о голоде, о выживании, перенестись в иллюзорную сценическую реальность. Театральное зрелище облегчало не только жизнь, но и смерть. За почти 900 дней блокады театр посетили сотни тысяч зрителей.

Голос непокоренного города

К началу войны поэтессе Ольге Берггольц было немного за тридцать, но перенести ей к тому времени довелось столько, что хватило бы на две жизни. Аресты в годы Большого террора, смерть ребенка, расстрелы близких, друзей… Но перед лицом войны все сомнения, разочарования и обиды потеряли значение:

Мы предчувствовали полыханье

этого трагического дня.

Он пришел. Вот жизнь моя, дыханье.

Родина! Возьми их у меня!

Я и в этот день не позабыла

горьких лет гонения и зла,

но в слепящей вспышке поняла:

это не со мной – с Тобою было,

это Ты мужалась и ждала.

Когда враг рвался к великому городу, Берггольц ощутила свое призвание: служить стране, Ленинграду, людям своим словом, отдавать душевное тепло тем, кто больше всех в нем нуждается. Она пришла в литературно-драматическую редакцию ленинградского радио и всю войну выходила в эфир почти каждый день: «Внимание! Говорит Ленинград! Слушай нас, родная страна. У микрофона поэтесса Ольга Берггольц». По свидетельству Даниила Гранина, к ней «относились как к блаженной, как к святой».

В том, что ленинградцы в жесточайших условиях сохранили человеческое достоинство и душу, – огромная заслуга хрупкой женщины с неисчерпаемыми душевными силами. Ее негромкий голос утешал и вдохновлял. В выступлениях Берггольц не было лжи, она не приукрашивала положение дел, не позволяла себе фальшивого оптимизма. Героиней ее монологов и стихов стала простая ленинградка – Дарья Власьевна, «соседка по квартире». Узнаваемая, родная для многих. «Опыт трагедии заставлял находить безошибочно точные слова – слова, равные пайке блокадного хлеба. И эта жизнь в самой обыденности подвига была чудом и остается чудом, возвеличивающим человеческую душу», – писал о Берггольц поэт-фронтовик ленинградец Михаил Дудин.

Голод – это почти всегда еще и одиночество. Голос из эфира возвращал к жизни отчаявшихся. Именно поэтому в первые месяцы войны в Ленинграде установили 1500 новых радиоточек. «Нигде радио не значило так много, как в нашем городе в дни войны», – говорила Берггольц. Поэтесса голодала, как и все ленинградцы, испытывала страх и честно рассказывала об этом в эфире: «Мы давно не плачем, потому что горе наше больше слез. Но, убив облегчающие душу слезы, горе не убило в нас жизни».

Ольге Берггольц принадлежат и слова: «Никто не забыт и ничто не забыто», высеченные на граните Пискаревского мемориала, и такое позднее признание:

Я никогда героем не была,

не жаждала ни славы, ни награды.

Дыша одним дыханьем с Ленинградом,

я не геройствовала, а жила.

 

«Начинают и выигрывают»

Дух, заключенный в немощную плоть, – вот о чем напоминают эти легчайшие, полые внутри, картонные кубики, разрисованные красной и черной тушью. Это шахматы блокадного Ленинграда

Взамен досок и фигур, сгоревших в печках ненасытных буржуек в страшную зиму 1941–1942 годов, Ленинградский промкомбинат наладил выпуск максимально простых и дешевых шахмат. И все потому, что в осажденном городе в шахматы играли и хотели играть тысячи людей.

Уже в ноябре 1941 года сильнейшие шахматисты Ленинграда (из тех, кто не был эвакуирован или призван в действующую армию) объявили: «Сегодня в сложной и напряженной обстановке города Ленинграда мы открываем очередной шахматный чемпионат. <…> Настроены мы бодро, и никакая блокада, никакие лишения не могут нам помешать». Газеты декабря 1941 года становились меньше, выходили реже и все же находили место для сообщений: «Доигрывание неоконченных партий состоялось в шахматном чемпионате Ленинграда. Перед пятым туром впереди Новотельнов… Сегодня в Н-ском госпитале состоится очередной тур». В госпитале – потому что шахматисты приходили к своим зрителям и болельщикам, а шахматы чем дальше, тем больше доказывали свой оздоравливающий эффект.

Организатором турнира был Самуил Вайнштейн – активнейший деятель советского шахматного движения с его самых первых лет. Чемпионат 1941 года станет последним шахматным детищем Вайнштейна: он погибнет в ту страшную зиму. Блокада заберет многих знаменитых и так и не ставших знаменитыми шахматистов-ленинградцев. Среди них Всеволод Раузер, прославленный теоретик, провозгласивший: «е2–e4, и белые побеждают!», Алексей Троицкий, единственный составитель задач и этюдов, которому за их красоту было присвоено звание «Заслуженный деятель искусств РСФСР», его коллеги, всемирно известные шахматные композиторы братья Куббели… По дороге в эвакуацию погибнет под бомбежкой Александр Ильин-Женевский; уже добравшись до Перми, умрет от истощения мастер и автор популярных книг Илья Рабинович. Многие молодые шахматисты Ленинграда, которым до войны прочили большие достижения, погибнут на фронте, так и оставшись кандидатами в мастера… уже добравшись до Перми умрет от истощения мастер и автор популярных книг И.Л. Рабинович.

И все-таки в военные годы ни одно первенство Ленинграда пропущено не было. Хотя их участники вспоминали, что даже добраться до места проведения турнира было непросто: приходилось считаться не только с вражескими снарядами, но и с нарядами милиции и военными патрулями, направлявшими пешеходов во время обстрелов в бомбоубежища. 16-летний Арон Решко, будущий мастер, а тогда самый юный участник чемпионатов 1943 и 1944 годов, был отправлен за город на сельхозработы и каждый день ради участия в первенстве проходил десятки километров. Один из участников турнира, Василий Соков, всю ночь накануне очередного тура провел на дежурстве, погасил семь зажигательных бомб, и на следующий день ему предложили перенести партию. Он ответил: «На фронте воюют день и ночь, и нечего устраивать мне здесь курорт!»

Играли под аккомпанемент рвущихся снарядов, бомбовых разрывов и выстрелов зенитной артиллерии; застыв над сложной позицией, забывали о бомбоубежище – даже когда однажды взрывной волной выбило все стекла в помещении! Для поддержания сил участников – и для борьбы с цингой – их поили супом из крапивы и компотом из хвои…

Играли раненые в госпиталях, играли солдаты и офицеры на фронте. Директор Ленинградского шахматного клуба Абрам Модель выписал за время блокады более 500 квалификационных билетов для бойцов Ленинградского фронта, а значит, только там счет официальных, с таблицами, турниров шел на сотни!

В декабре 1943 года, еще до полного снятия блокады, в испещренных осколками стенах Аничкова дворца тот же Модель начал прием школьников в детский шахматный клуб. А почти сразу после снятия блокады на фанерном щите со стороны Невского проспекта появилось объявление с карандашной надписью: «Прием школьников в открытый чемпионат Ленинграда». Первое послевоенное поколение шахматистов снова играло за настоящими шахматными столиками с деревянными фигурами. Среди игроков был худенький черноволосый мальчик в аккуратном ватнике – Витя Корчной, в будущем неоднократный претендент на звание чемпиона мира…

Моделя иногда обвиняли в том, что он слишком щедр в присвоении детям шахматных разрядов («категорий», как тогда говорили). А он отвечал: «Если пережившие блокаду ленинградские дети находят в себе силы и желание приходить во дворец играть в шахматы, я им всем готов дать не то что третью – первую шахматную категорию!»

Дмитрий Олейников, кандидат исторических наук

Про дедушку Митю и его семью

декабря 23, 2018

Когда мой дедушка Митя был молодым, ему гадала гадалка. Странным способом – по ушной раковине. Она сказала, что он женится на девушке с редким именем, что у него родятся девочки-близнецы и что потом он будет жить в темном и морозном краю. Возможно, в Арктике. Что это будет серьезное испытание. Какое – она сказать не могла. Видела только холод и тьму…

«Я пережил три голода»

В каком возрасте я узнала про блокаду моего родного города – ответить трудно. Блокада незримо присутствовала в нашей жизни. Каждый день за обеденным столом дедушка говорил: «Мы все живы благодаря бабушке!» И обращаясь ко мне и моей старшей кузине: «Если бы не она, вас бы не было».

Хорошо известно, что во время блокады хлеб можно было купить только по карточкам. Но их надо было еще отоварить. Хлеба не хватало, норма была и так крошечная. Бабушка вставала в два часа ночи. Куталась во всевозможные одежды, надевала валенки и специально сшитые рукавицы. Занимала очередь в булочную. Кромешная темень, света нет, мороз минус сорок. Прижимаясь друг к другу, стоят люди. Изредка появляется милиция и разгоняет очередь. Приказ был такой, видимо. Очередь разбегается, прячется по парадным, затем все снова встают в прежнем порядке. Номер написан у каждого на ладони химическим карандашом. Бабушка всю страшную зиму 1941–1942 годов выдерживала это испытание, отоваривая все карточки. А однажды принесла домой даже сливочное масло. За что отец дедушки, ее свекор, поцеловал ей руку. Она часто об этом вспоминала.

Дедушка любил говорить: «Я пережил три голода. Первый – это в Петрограде в 1919 году. Второй – в 1932 году, третий – блокада». Деду пригодился прежний опыт. Сначала, летом, хлеба по карточкам можно было купить много. Нормы были большие. Дед решил, что надо выкупать все и сушить сухари. Многие легкомысленно не выкупали хлеб, не делали запасов. Ведь всем объясняли, что война будет молниеносная. Эти люди стали первыми кандидатами на голодную смерть.

Дед сразу понял, что будет голод. Старался купить в магазинах то, что еще было. Купил в аптеке несколько бутылок рыбьего жира. И потом, когда в декабре 1941-го лежал в кровати в темной квартире, не прекращал думать: «Почему не купил весь рыбий жир, что был в аптеке? Почему этого не сделал?»

«Если бы не она, вас бы не было»

Бабушка не разрешает ничего оставлять на тарелке. Надо съедать все. Хлеб выбрасывать нельзя, из него сушат сухари. Бабушка сидит за нашим большим обеденным столом и после каждой трапезы указательным пальцем собирает крошки, каждую отправляет в рот. Такое ощущение, что она считает эти крошки. Говорят, по этому жесту узнают друг друга блокадники. У нас дома любую еду делят на равные порции между всеми. Если это ягоды, то равное число каждому. Дедушка всегда говорит, что так они остались живы.

Наша семья жила на Лахтинской улице Петроградской стороны в старом доме, в коммуналке на последнем этаже. В начале войны был приказ: насильно эвакуировали всех маленьких детей отдельно от родителей.

Дедушка и бабушка знали уже: поезда с детьми идут навстречу немцам. Эшелоны бомбят. Поэтому в нашей семье прятали мою маму и тетю, четырехлетних близнецов. Не отдали, не отпустили. В газетах ничего о продвижении немцев не писали, печатали только агитки. Но слухи были все страшнее. Внезапно в газетах стали печатать: «Враг у ворот!» А потом кольцо блокады сомкнулось.

Дедушка защитил диссертацию весной 1941 года. Поэтому он остался сотрудником института, и паек у него был как у служащего. В начале блокады в институте и вообще во всех учреждениях начались массовые увольнения. Это означало медленную смерть, ведь в этом случае у человека был паек иждивенца.

Каждый день город бомбили и обстреливали. В убежище наша семья не спускалась. Были случаи, когда людей заваливало обломками дома, заливало водой из прорванного водопровода. Мои оставались в квартире, вставали в дверном проеме и молились.

В двух комнатах коммуналки жили дедушка Митя с бабушкой Зиной, мама и тетя, родители моего деда Вера Семеновна и Сергей Михайлович. И няня Тамара – бежавшая от коллективизации молодая девушка. Ее жених погиб в первые дни войны, она потом так и не вышла замуж. Вынянчила маму и тетю, а затем и меня. Прадед в начале блокады еще работал какое-то время в типографии, прекратил, когда сил ходить не было. Дедушка работал в своем институте, дежурил там, сбрасывал с крыши зажигалки. Зимой вся семья лежала в кроватях: сил не было, их экономили. Каждое движение давалось с трудом. Бабушка и няня делали все: носили воду из Невки, поднимали ее по лестнице на пятый этаж. Топили печку-буржуйку. Сушили на ней хлеб и потом делили на равные части. Мама и тетя практически все время провели в кроватях. На улицу их не выводили – это было опасно, сразу же нашлись люди, которые крали детей. Дети исчезали. Страшная блокадная страница. Если дети и играли, то рвали бумагу, изображая, что это карточки и надо отоварить хлеб. Чтобы отвлечься от ужасного чувства голода, дед и бабушка читали стихи вслух. Пушкина, Некрасова, Блока. Это спасало.

Бабушка ходила на Дерябкин рынок обменивать вещи. У прабабушки была золотая цепь, от нее откусывали кусочки и меняли на хлеб. Но лучше всего было иметь модные платья и туфли. Ведь среди тех, у кого был лишний хлеб, были главным образом поварихи и продавщицы. Бабушка выменяла все свои платья.

«У него был хлеб!»

У меня в детстве был приятель, внук крупного врача. Этот врач в блокадном городе занимал какую-то должность. Когда меня пригласили к этому мальчику в гости, я была поражена. Все стены большой квартиры были увешаны картинами, причем абсолютно разного достоинства. Слащавые сценки соседствовали с холстами знаменитых авторов. Мебель в стиле буль, фарфор, канделябры. Вернувшись, я сказала дедушке: «Я была у Шурика, у них в гостиной висят две огромных картины Айвазовского». Мой дед ответил сухо: «Дед Шурика был врачом во время блокады, у него был хлеб!» Слово «хлеб» он даже не сказал, а выкрикнул, да так, что у меня мурашки пошли по телу. До сих пор помню голос деда…

У блокады много тайн, в том числе и тайны появления коллекций живописи. Когда весной 1942-го моя семья лежала в кроватях, в комнату вошли двое. Во время блокады двери квартир не закрывали, не было сил и не было смысла. Эти двое положили на стол буханку хлеба и полкилограмма риса. Спросили, что есть из ценностей. Забрали то, что понравилось. Как будто черви, которые пришли есть еще живых людей. После войны антикварные магазины были забиты. В одном дед увидел картину – из тех, что отдали тогда двоим. На картине была свежая подпись известного художника. Дед не стал ничего выяснять, хотя после блокады и вышел закон, что ценности, купленные за хлеб, можно вернуть.

После войны дед и бабушка написали воспоминания о блокаде. Даниил Гранин в свое время предложил включить фрагменты этих мемуаров в «Блокадную книгу». Он так и сказал: «Цензура не пропустит большую часть, так хоть что-то». Дед отказался: «Не надо никаких фрагментов. Придет время – напечатают полностью!» Напечатали в 1991 году в журнале «Нева». Хотя дед все равно считал, что всю правду о блокаде никто не узнает. Например, Дорогу жизни в нашей семье называли только Дорогой смерти. На ледовой трассе через Ладогу гибли люди, ведь немцы бомбили и машины уходили под лед. Некоторые умирали по пути от истощения. Поэтому только так – Дорога смерти. Уже после войны название изменили на бодро-оптимистичное.

А «Блокадная книга» не понравилась многим ленинградцам. Полуправда! Кроме того, дед говорил: «Как Гранин мог напечатать дневник Князева, неужели он не понял, что этот дневник написан после войны!» Имеется в виду дневник историка, архивиста Георгия Князева. А вот фрагменты дневниковых записей Юры Рябинкина, простого ленинградского школьника, умного и совестливого мальчика, дед с бабушкой читали со слезами.

Органы в годы войны трудились по-прежнему. Дедушкиного двоюродного брата Шуру вызвали весной на Литейный, 4 – в Большой дом. Он был крупным инженером, специалистом по подводным лодкам. Его, голодного человека, заставили подписать донос на своего учителя – Якова Гаккеля. Он подписал. Затем вернулся домой на улицу Чапаева, поднялся на чердак и там повесился. Это единственный человек из семьи, который погиб в блокаду и у которого есть своя отдельная могила.

У деда был друг Михаил Иванович Стеблин-Каменский. Он был в Ленинграде всю блокаду и даже защитил диссертацию. Защита проходила в Ташкенте, а сам соискатель оставался в блокадном кольце. После того как наша семья эвакуировалась летом 1942-го, Михаил Иванович каждые два дня навещал квартиру моих дедушки и бабушки. Смотрел за их комнатами. Это была неоценимая помощь. Во время блокады люди мигрировали со своим скарбом по городу, занимали пустые квартиры. Иногда переезжали в район, где меньше бомбили. Иногда жгли в чужой квартире оставшуюся мебель и книги. Благодаря помощи Михаила Ивановича и еще вызову из института, где работал дед, наша семья смогла вернуться обратно в Ленинград. Многие эвакуированные, особенно дети, у которых не было родни и которых никто не вызывал, так и остались в провинции.

Спасти всю семью было сложно…

Мама блокаду не вспоминала. Они лежали с сестрой в кроватях и ждали хлеба. Я уже потом узнала, что в какой-то момент во время блокады маленькая моя мама стала умирать. У нее начались судороги, закатились глаза. Прабабка бросилась молиться. Мама выжила. Об этом мне в конце жизни рассказала моя тетя.

Память отбрасывала самое страшное.

Дед с бабушкой почти ничего и не вспоминали, не рассказывали – только курьезы. Как деда приняли в начале блокады за шпиона из-за того, что у него был светлый плащ. Как мучились отсутствием канализации и устроили импровизированную уборную на чердаке своего дома. Весной дом стал оттаивать, на потолке появилось желтоватое пятно. Как сделали в квартире огород, перевернув стол вверх ножками, засыпав туда землю и посадив семена. Как баржа с людьми на Ладоге на Дороге смерти стала отчаливать, забыв дедушку. И он прыгнул на нее, собрав последние силы. Каким-то чудом оказался на барже, иначе семья бы разлучилась. Как ехали в эвакуацию, куда брали самое ценное. И няня Тамара всю дорогу прижимала к груди швейную машинку.

Много написано о том, каким был блокадный хлеб и что еще ели ленинградцы. У мамы и тети еще до войны были беличьи шубки. Химчисток тогда не было, и няня чистила их манной крупой, такой был старинный способ. В ноябре 1941-го взяли эти шубки и вычесали расческой все манные крупинки. Все. И растянули на две или три каши.

Но все равно спасти всю семью было сложно. Мой прадед Сергей Михайлович умер 1 марта 1942 года. Бабушка и няня завернули его в простыню и снесли в парк к Народному дому. Там его забрала машина и увезла на одно из кладбищ, чтобы закопать во рву. Так умер и отец бабушки, и многие члены большой семьи, соседи, знакомые – полгорода.

Ближе к весне дедушка получил задание от властей – написать книгу о том, как обороняли древнерусские города. Он шел через весь город в Смольный. И когда пришел туда, чуть не упал в обморок: так хорошо, по-довоенному пахло там гречневой кашей. Книга была написана и издана на тонкой бумаге. Дедушкин друг детства Аркаша Селиванов оборонял город, в окопах раздавали эти книжки, и тогда Аркаша понял, что его друг Митя жив.

В апреле дедушка совсем ослабел, и бабушка отвезла его на детских саночках в стационар Дома ученых, он только что открылся. Там его чуть- чуть подлечили.

«Дорогая Лелечка!»

Людям очень важно было держать связь с родными, близкими. Телефонной связи уже в начале блокады не было. Писали письма. И голодный почтальон разносил их. Старались навещать родных. У дедушки был любимый дядя Вася. Образованный человек, настоящий философ, трудившийся скромным бухгалтером. Он жил с женой и дочерью. Они рано начали голодать. Однажды дядя Вася пришел в гости и принес двух кукол – моей маме и тете. Кукол еще можно было купить, а съестное – нет. Дядя Вася уже очень голодал. Он встал на колени и попросил хоть какой-то еды. Его накормили. Больше он не приходил.

У нас в семейном архиве сохранилось письмо. Его написала Вера, младшая сестра Васи. Она пишет Васиной жене Ольге.

«Дорогая Лелечка!

Пишу тебе третье письмо. Слезно умоляю тебя прислать мне письмецо о Васиной болезни и смерти, когда он заболел (он был у меня последний раз 19 ноября, и с этих пор я никакой весточки от него не получила), какая болезнь, где помер, дома или в больнице, когда похоронили и где. Знает ли Вера Семеновна и Шурик? Я им написала сразу же, но письма теперь идут дольше. Это письмо прошу опустить одну службистку в городе.

Я сильно тоскую по нем. С его смертью лишилась я нежного брата, советчика в делах и кормильца. Он был для меня отрадой и утешением в этой скорбной жизни. Я не могу примириться с его смертью.

Дорогая Лелечка! Я все сделала для него в Шувалове [это означает, что она заказала панихиду в церкви в пригороде Шувалово, там был действующий храм. – З. К.], ходила туда пешком, после этого путешествия совершенно ослабла. Прости ради Б., что ничем тебе не смогла помочь. Как ты с Наточкой поживаешь? Я вас ежечасно с любовью вспоминаю, верю, Лелечка, что если я не умру от полного истощения, то ты ко мне будешь так же тепло расположена, как и прежде, также и Наточка. Смерть Васи нас еще более соединит. Я не забываю в Коломягах твоих дорогих родителей. Очень мне помогает лекарство Веры Сем. Камфара Рубини от сердца. Как примешь его, так и ноги идут. Я часто падаю дома и на улице. В Коломяги хожу с Молчановой, одного ЖАКТа со мною. Жду каждый день от тебя письмеца, и все нет. Целую горячо тебя и Натулю. Желаю радости, сытой жизни, в делах успеха, во всем изобилия. Благодарю тебя горячо-горячо, что послужила Васе в его предсмертные минуты.

Любящая и благодарная тебе

твоя Вера.

19 января 1942 г.».

В архивах Пискаревского кладбища удалось узнать: Василий Михайлович умер в 1941 году. Вера Михайловна, его младшая сестра, умерла в 1942-м. Места их захоронения неизвестны…

Мою семью эвакуировали летом 1942 года по Ладожскому озеру на Большую землю. С собой можно было взять минимум вещей. Мама и тетя взяли кукол, подаренных дядей Васей. У меня есть эта кукла, я ее храню как реликвию. Точно так же, как другие вещи и документы блокадного времени.

Мой дедушка, академик, великий ученый и гражданин Дмитрий Сергеевич Лихачев, хранил все блокадные документы, он знал, что переживает с семьей важное, исключительное историческое событие.

Ленинградский летописец

декабря 23, 2018

В июле 1941 года молодой инженер и комсомольский лидер с Кировского завода вступил в формируемую дивизию народного ополчения. Чудом остался жив. Защищал Ленинград. 2 ноября 1942 года военный комиссар 2-го отдельного ремонтно-восстановительного батальона 42-й армии старший политрук Даниил Герман (такую фамилию он носил от рождения) был награжден орденом Красной Звезды.

Много лет спустя писатель вспоминал: «В этой войне для меня было два самых важных события. Первое – ленинградская блокада, второе – Сталинград. Блокада была как бы Сталинградом духа, а Сталинград был образцом блокадной стойкости. Я был из 900 дней примерно 600 на Ленинградском фронте, потом уехал в танковое училище. Ленинградский фронт с блокадой был связан не почтой, а трамваем».

Именно в годы войны юношеские литературные увлечения переплавились во что-то более важное. Он нашел дело всей своей жизни. Правда, фамилию пришлось поменять. К тому времени в Советском Союзе, и особенно в Ленинграде, уже был известен другой Герман – Юрий, писатель и

военкор Великой Отечественной. Начинающий автор не захотел быть вторым Германом, уж лучше – первым Граниным. А Герман стал одним из его литературных учителей.

Собственное мнение

Тогда о писательстве мечтали многие, но Гранин сразу оказался востребованным. Уже в 1954 году, незадолго до выхода в свет его первого романа «Искатели», сам Александр Фадеев предложил включить молодого Гранина в правление Союза советских писателей. Он мог стать преуспевающим литературным начальником, вершителем судеб.

Гранин даже был «выездным», в том числе в капиталистические страны. В одном из интервью он рассказывал: «Я помню, как впервые оказался с товарищами за границей году в 1956-м. Мы шли по Парижу, в широких штанах, в пиджаках с огромными плечами, в кепках. Шли с чувством превосходства». Вполне объяснимое чувство: мало кому удается уцелеть в великой войне, а потом еще воплотить юношескую мечту о творчестве.

Славу ему принесли книги о молодых инженерах, изобретателях, которые были одновременно и физиками, и лириками. Это были живые, а не мраморные герои. Они ошибались, предавали свои идеалы и своих учителей, раскаивались, все бросали, делали карьеру и совершали открытия, влюблялись и расставались. Но главное – шли «на грозу», шли к своей цели. К научно-техническим вершинам тогда относились трепетно, а Гранин писал о неоперившихся гениях и уже убежденных карьеристах не только со знанием дела, но и с пониманием законов остросюжетного жанра.

Неожиданным скандалом обернулась публикация в августе 1956-го гранинского рассказа с красноречивым названием «Собственное мнение». Молодой ученый сделал изобретение, которое обещает стране колоссальную экономию горючего. Но при этом теряет смысл признанная классической работа маститого академика, и потому «бюрократы от науки» не дают ход изобретению. Гранин цепко уловил скрытую механику карьеризма, страхи и комплексы столоначальников. «Молчание – самая удобная форма лжи. Оно умеет ладить с совестью, оно оставляет лукавое право хранить собственное мнение и, возможно, когда-то сказать его. Только не сейчас», – рассуждал писатель. Оказалось, что критиковать начальство даже после ХХ съезда партии не рекомендуется. Вскоре в ЦК поступила записка «О серьезных идеологических недостатках в современной советской литературе», в которой автора рассказа журили и «прорабатывали». Впрочем, преувеличивать масштабы этой кампании не стоит. Литературная судьба Гранина чаще вызывала зависть коллег, чем сочувствие, а его писательская стратегия оставалась неизменной: не лезть на рожон, но от собственного мнения не отказываться.

Писатель-лауреат

Было у Гранина мудрое правило: «Самую важную информацию мы получаем из того, что нам недоговаривают». В то время выходило немало добротных производственных романов. Во многих из них героями были молодые ученые. Жанр поставили на поток – и его разъедали штампы. Но Гранину удавалось писать конфликтно, с неожиданными поворотами, с подтекстом. Например, при всем оптимизме финала романа «Иду на грозу» (1962) подлец и убийца Агатов там так и остался безнаказанным. Редчайший случай для советской литературы!

Код времени писатель сформулировал в реплике одного из героев того же романа: «Гении устарели. Гении в науке – все равно что парусники во флоте. Романтика прошлого! Сейчас навалятся скопом и решают любую проблему. Коллективное творчество, вот тебе и есть гений! Мой шеф – почти гений, а что он без нас – единица. Пусть я ноль. Я согласен. По сравнению с ним я ноль. Но я тот ноль, который делает единицу десяткой». Этот задиристый девиз соответствовал духу середины ХХ века. Вера в науку, вера в коллективизм. Казалось, еще один рывок – и человек подчинит своему разуму все, вплоть до земного притяжения.

Успех гранинских книг подкрепили удачные и популярные экранизации. Писатель не только вживался в своих героев, но и, как инженер по специальности, старался изучать сферы их деятельности, вникать в научные споры.

О своем городе Гранин рассказал в книге «Ленинградский каталог», которую почему-то редко переиздают. По духу она напоминает «Разбитую жизнь, или Волшебный рог Оберона» Валентина Катаева, только там речь идет об Одессе начала ХХ века, а у Гранина – о предвоенном Ленинграде. Это альбом воспоминаний, зарисовки повседневности, в которой керосиновые лампы, пресс-папье, сахарные щипцы, парусиновые туфли, значки «Ворошиловский стрелок»… Во что играли тогдашние школьники, что читали. Запечатленная память о мирной жизни, которую перечеркнула блокада.

К концу 1960-х Гранин «достиг высоких степеней» и даже стал первым секретарем Ленинградского отделения Союза писателей. Правда, ненадолго. Многие его собратья по перу от государственных хлопот растеряли себя. Стало не до творчества. А Гранин не утонул в общественной деятельности, каждый год начинал новую книгу и кабинетной работой не увлекался. В 1978 году он получил Государственную премию СССР за повесть «Клавдия Вилор», в которой, продолжая традиции «Оптимистической трагедии», показал женщину-комиссара, только не в Гражданскую, а в Великую Отечественную войну. В тот момент он уже работал над главной своей книгой – «Блокадной».

«Блокадная книга»

Инициатором этого начинания был не Гранин, а его неожиданный соавтор – белорусский писатель Алесь Адамович, уже издавший хронику хатынской трагедии «Я из огненной деревни». Гранин одним из первых отозвался на эту «книгу-память» доброжелательной рецензией в «Новом мире». Однако предложение Адамовича о совместной работе над хроникой блокады он принял не сразу. Колебался. Тема не просто горестная, но и лично слишком близкая. К тому же Гранин понимал, что легкой судьбы у такой книги не будет. Но Адамович уговорил его взять хотя бы одно интервью у блокадницы.

Ничего особенного в том первом монологе не было. Девушке исполнилось 18 лет, она жила в Ленинграде, жениха взяли в армию, и она пробиралась к нему через патрули, носила сухари, варенье, какие-то домашние вещи вроде шарфа и рукавиц. Чтобы увидеть любимого, шла пешком 16 км. Обыкновенная история. Но Гранин увидел в ней зерно жизненной правды… и втянулся в работу.

Авторы стали собирать книгу свидетельств о блокаде. Разговоры складывались непросто, многие поначалу отказывались от интервью: не хотели воскрешать в памяти те черные голодные времена. Но в конце концов побеждала потребность выговориться, и завязывались долгие беседы – со слезами, с валидолом…

Гранин вспоминал: «Мы ходили из дома в дом, из квартиры в квартиру, выслушивали, записывали на магнитофон рассказы. Сперва мы ходили вместе, потом разделились, чтобы охватить больше людей. Почему нам было нужно больше людей? Да потому, что, оказалось, у каждого есть свой рассказ. У каждого оказалась своя трагедия, своя драма, своя история, свои смерти. Люди и голодали по-разному, и умирали по-разному…» Так писатели набрали несколько сотен рассказов. Получилось настоящее документальное исследование на основе множества воспоминаний и интервью.

Правда, одна важная беседа в книгу не попала. Гранину стоило немалых трудов добиться аудиенции у председателя Совета министров СССР Алексея Косыгина, но без него «Блокадная книга» не вырисовывалась. «Главный инженер Советского Союза» не афишировал свою деятельность военного времени. Во-первых, сказывался замкнутый характер Косыгина, во-вторых, он не хотел вызывать ревность генерального секретаря ЦК КПСС, любившего вспоминать факты своей фронтовой биографии. И все-таки премьер уделил Гранину несколько часов, обстоятельно рассказал о своей работе на Дороге жизни и в блокадном городе, но опубликовать эти монологи не удалось. Цензура перестаралась…

Препятствовало публикации «Блокадной книги» партийное руководство Ленинграда. Григорий Романов – полноправный «хозяин города» в те годы – был одним из немногих бывших фронтовиков-окопников в составе Политбюро, но к любым отклонениям от идеологических догм относился без понимания, да и лично к Гранину не питал симпатий. И все-таки книга вышла – сначала в «Новом мире», потом в издательстве «Советский писатель», в 1979 году. Не заставило себя долго ждать и повторное издание.

Страшная правда

Книга открывается вполне традиционным для советской эпохи зачином: «900 дней противостоял Ленинград вражеской осаде, и каждый из этих дней был отмечен высокой боевой и трудовой доблестью ленинградцев. Никакие лишения и страдания блокадного времени не поколебали их верности социалистической Родине».

В прологе лаконично была изложена история блокады – без сенсаций. А потом шла страшная правда. О квартирах с разбитыми окнами, практически без мебели, которая была распилена на дрова, с обглоданными обоями, а главное – о вымирании огромного города. Читать такое было страшно, рассказывать об этом – еще сложнее. «Съели всех кошек, съели всех собак, какие были. Умирали сначала мужчины, потому что мужчины мускулистые и у них мало жира. У женщин, маленьких даже, жировой подкладки больше. Но и женщины тоже умирали, хотя они все-таки были более стойкими. Люди превращались в каких-то, знаете ли, стариков, потому что уничтожался жировой слой и, значит, все мышцы были видны и сосуды тоже. И все такие дряблые-дряблые были». И это – не писательские видения, а рассказ блокадницы, одной из многих очевидцев, женщины-врача.

«Блокадную книгу» не критиковали в печати, но цензура пыталась причесать ее самым частым гребнем. Речь не шла об «антисоветчине», но от писателей требовали «политически грамотных» акцентов. Побольше – о руководящей и направляющей роли партии, поменьше – о просчетах военного и политического руководства. Недопустима была и критика (даже косвенная!) Андрея Жданова, тогда первого секретаря Ленинградского обкома и горкома ВКП(б), к которому Гранин относился без пиетета. Непроходными оказались и самые отталкивающие натуралистические подробности: нельзя было писать ни о случаях людоедства, ни о жестокой преступности блокадных времен. Соавторов пытались упрекать в «разрушении образа героической ленинградской эпопеи». Но это – в кулуарах. Рецензии, вышедшие в прессе, звучали благожелательно. Только ленинградские газеты – стараниями Романова – молчали.

Книга Гранина и Адамовича очищала восприятие блокады от многолетних стереотипов и переводила историю в личное измерение. Как удавалось выжить в нечеловеческих условиях? Да еще и работать, да еще и помогать друг другу… А для Гранина это была прежде всего книга о голоде. «Я не блокадник, я только чувствовал и наблюдал, потому что это было рядом с нами. Мы сидели в окопах, мы были в армии, где пухли от голода, болели дистрофией, но это несравнимо с тем, что творилось в городе, где люди вынуждены были заниматься даже людоедством. Да, голод может довести человека до безумия, до безумия абсолютного. Это невозможно понять до конца. <…> Голод понять нельзя, привыкнуть к нему нельзя, смириться с ним нельзя. Это что-то невероятное, невероятное… Ко всему можно привыкнуть – к обстрелу, к бомбежке, к лагерной жизни и так далее, но к голоду привыкнуть нельзя», – говорил писатель позже в одном из интервью.

Несмотря на вынужденные правки, книга отличалась от всего, что было к тому времени написано о блокаде. В первую очередь это был пласт воспоминаний, собрание свидетельств с минимумом авторских комментариев и оценок. Такой книги ждали.

Прощать и помнить

В предперестроечные годы успехом у читателей пользовался гранинский роман «Картина», в котором действовал молодой энергичный партийный лидер. А в перестройку Гранину удалось громко напомнить о себе книгой о Николае Тимофееве-Ресовском. Документальный роман «Зубр», посвященный судьбе этого выдающегося ученого-генетика, стал сенсацией 1987 года. Тимофеев-Ресовский для Гранина – мастодонт, аристократ духа, почти сверхчеловек, которому пришлось работать и на Сталина, и на Третий рейх, а потом – приноравливаться к послевоенным нравам советской науки.

Яркая фигура не вписывалась в серо-бюрократический интерьер, а автор явно симпатизировал сильной личности, а не системе, которая вовсе не представляется «самой прогрессивной» на свете. Для 1987 года это выглядело смело. О советских реалиях Гранин в ту пору писал едко – и аудитория воспринимала это на ура. В 1990-е едкость приелась, и прежде всего самому писателю. Он избрал нового героя – вполне ленинградского. На этот раз – не из ученых. Петра Великого! К нему Гранин относился с благоговением – за прорыв на Запад, за титаническое трудолюбие, за масштаб личности.

«Мы устали от обличений, от своей бессильной злости. Злость хороша как приправа; все это жулье, что обворовывало и обманывало нас в последнее время, – оно еще отравляло нас ненавистью, не хотелось больше слушать о них. Нас больше влекло прошлое, когда Россия мужала, поднималась как на дрожжах…» – так объяснял писатель свой интерес к фигуре первого российского императора.

Эта книга вышла в начале XXI века, когда полтавского триумфатора чаще разоблачали, чем воспевали. Но Гранин – петербуржец и западник – неукоснительно и преданно держал сторону Петра. А тем, кто напоминал о жертвах строительства Северной столицы, он отвечал: «При строительстве Версаля погибло 16 тыс. человек. Немало по тем временам!»

Гранин стал одним из главных долгожителей среди русских литераторов. Забвение ему не грозило: уже в новом столетии регулярно выходили его новые книги, и не только мемуарные. На весь мир прозвучало гранинское выступление в бундестаге в 2014 году, в день 70-летия полного снятия блокады Ленинграда. Он напомнил немцам о той осаде. Говорил убежденно, с напором: «Надо уметь прощать, но надо уметь и помнить. Вспоминать про годы войны тяжело, любая война – это кровь и грязь. Но память о погибших миллионах, десятках миллионов наших солдат необходима». В Германии он встретился со своим ровесником – бывшим канцлером ФРГ Гельмутом Шмидтом, который воевал под Ленинградом, только под другими знаменами – гитлеровскими. Через столько лет после войны они разговаривали как друзья, Шмидт даже написал предисловие к немецкому изданию гранинской книги «Мой лейтенант».

Последнюю его награду – Государственную премию Российской Федерации за выдающиеся достижения в области гуманитарной деятельности – президент России Владимир Путин вручил почетному петербуржцу Даниилу Гранину лично. Это было всего за месяц до кончины писателя. Петербург прощался с автором «Блокадной книги», а в типографии готовились к выходу новые издания его повестей и романов. И старых, и новых.