Archives

Безальтернативный сценарий

декабря 1, 2018

Гражданская война – трагедия колоссального масштаба. Главные ее причины – нетерпимость, неумение и нежелание искать компромиссы, ожесточенность, стремление к насильственному разрешению политических проблем.

Отказ от компромисса

– Можно ли было в принципе избежать Гражданской войны? И когда была пройдена точка невозврата, после которой уже пути назад не было?

– Мне кажется, и это согласуется с мнением большинства современных российских историков, что до лета 1918 года Гражданская война носила вялотекущий, очаговый характер. И только с лета 1918-го стала приобретать всероссийский масштаб.

Можно ли было ее избежать в принципе? Это вопрос, конечно, скорее историософский или, может быть, даже философский. Поэтому и ответ на него будет соответствующий: войны можно было избежать при наличии доброй воли разных сторон. Но ситуация в России уже осенью 1917 года то и дело принимала форму военного противостояния различных политических сил, которые ни о каком стремлении к компромиссу слышать не хотели.

Точкой же невозврата, на мой взгляд, можно считать разгон Учредительного собрания. Большевиками было применено явное насилие по отношению к демократически избранному органу. Когда стало понятно, что договориться с советской властью невозможно, собственно, события приняли необратимый характер. Полномасштабное развертывание Гражданской войны стало делом времени.

– Почему февральские события 1917 года не вызвали вооруженного противостояния разных сил?

– Февраль вообще прошел относительно мирно. Ни одного сколько-нибудь серьезного выступления в защиту монархии отмечено не было. Даже бывшие закоренелые монархисты на следующий день после отречения царя нацепили красные банты и вышли на улицу вместе с революционерами. В этом, наверное, и был залог того, что февральские события поначалу не вылились в масштабный конфликт. Общая эйфория, которая охватила российское общество, – эйфория от победы над «старым порядком», от полученной свободы – сыграла цементирующую роль. Она объединила общество и до поры до времени не давала ему раскалываться.

Впрочем, эйфория эта быстро стала проходить. Поэты порой особенно тонко чувствуют дух эпохи. Марина Цветаева в конце мая 1917 года написала так:

Свершается страшная спевка, –

Обедня еще впереди!

– Свобода! – Гулящая девка

На шалой солдатской груди!

– Большевики открыто выступали под лозунгом превращения империалистической войны в войну гражданскую. Как относились к перспективам развязывания гражданской войны представители других политических сил? Была ли она для них табу или к концу 1917 года всякие социальные табу уже рухнули – и «на войне как на войне»?

– Отношение к грядущей революции как к начальной фазе гражданской войны прослеживается в большевистской риторике с 1905 года. Владимир Ленин вполне откровенно писал о тех событиях как о «генеральной репетиции гражданской войны». Развязывание такой войны было тактической целью большевиков: им казалось, что в ее огне они смогут, захватив власть, подавить «эксплуататоров» и перейти к новому обществу. Других политических сил, которые бы столь откровенно на своих знаменах помещали лозунги гражданской войны, в России не было.

Но не стоит заблуждаться насчет миролюбия противников большевиков. Не выдвигая лозунга гражданской войны, они тем не менее с определенного момента стали настаивать на развертывании полномасштабной борьбы с большевизмом, на уничтожении этой, как они выражались, «заразы». Что было не чем иным, как встречным шагом на пути все к той же гражданской войне. В итоге верх взяли взаимная ненависть и ожесточение, которые и лишили страну возможности мирным путем выйти из революционного кризиса.

– То есть гражданская война не была табуирована и со стороны противников советской власти?

– Уничтожение большевизма не было табуировано. Сам лозунг о гражданской войне мог и не употребляться, но тезис о том, что большевизм должен быть раздавлен насильственным способом, был одним из главных цементирующих начал Белого движения.

Надежда на реставрацию

– Можно ли говорить о том, что существовала «белая альтернатива» большевистскому «красному проекту»?

– Если бы она на деле существовала, думаю, мы жили бы сейчас в другой стране. А если говорить серьезно, то со стороны белых действительно выдвигались самые разные проекты реформ, экономические и политические лозунги. Но они проигрывали большевистским хотя бы потому, что по целому ряду ключевых для того времени вопросов (о земле, о собственности, о форме государственного устройства и т. д.) белые выдвигали лозунг «непредрешенчества». Их логика была такова: сначала мы победим в войне с большевизмом, а потом при помощи вновь созванного Учредительного собрания или как-то еще решим, «как нам обустроить Россию». До созыва же этого легитимного органа ничего кардинального решать не будем, чтобы не связывать ему руки.

– Самым острым был вопрос о земле, и здесь белые не смогли предложить крестьянству ничего нового…

– Речь шла не только о земле, хотя, вы правы, это был самый насущный вопрос для значительной части населения тогдашней России. По большому счету белые так и не смогли объяснить людям, какой будет новая страна и будет ли она новой или все вернется на круги своя.

Помимо земельного вопроса остро стоял и вопрос национальный. Для народов бывшей империи лозунг сохранения «единой и неделимой России» совсем не был близок. И большевистские призывы дать народам право на самоопределение, наоборот, находили отклик на окраинах распадающегося государства.

Белое движение так и не создало той реальной идеологической базы и того набора лозунгов, за которыми бы последовала большая часть страны. В этом, с моей точки зрения, и состоит основная причина победы большевиков в Гражданской войне.

– У них действительно не было понимания, что будет дальше?

– Это сложный вопрос. Кто-то хотел восстановления монархии и пытался на время скрыть свои подлинные намерения за лозунгом «непредрешенчества». Кто-то хотел вернуть право помещиков на землю и поэтому тоже прикрывался этим лозунгом. Кто-то говорил о «единой и неделимой России», имея в виду необходимость восстановления прежнего имперского государственного устройства. Так что во многом «непредрешенчество» было эвфемизмом, за которым белые скрывали свои подлинные намерения, в основе которых лежала надежда на реставрацию.

Неизбежная диктатура

– Насколько Белое движение было единым?

– С точки зрения идеологии Александр Колчак и Антон Деникин – два военачальника бывшей царской армии – мало чем отличались. Но налицо была борьба амбиций – соперничество за то, кто будет во главе Белого движения, кто поведет за собой Россию и в конечном счете освободит ее от большевиков, кто займет Москву и т. д. Личный фактор сыграл серьезнейшую роль в том, что белые так и не смогли консолидировать свои усилия, чтобы наступать единым фронтом.

– Иногда кажется, что даже если бы белые победили в Гражданской войне, то на этом бы она не закончилась. Большевизм был бы ликвидирован, а дальше бои начались бы между различными версиями антибольшевизма. Вы согласны с этим?

– Да, я думаю, что этот пожар затушить было бы очень трудно. Бунтарский дух, дух революции 1917 года был, как мне кажется, неистребим. Даже если бы белые смогли занять Петроград и Москву, все равно Россию ждала бы очень долгая и очень кровопролитная «пугачевщина». Восстания в провинции наверняка бы продолжились, и война приобрела бы затяжной характер. В итоге у белых не было бы шансов сохранить свою власть иным путем, кроме установления жесточайшей диктатуры.

– Для того, чтобы на корню извести бунтарский дух, о котором вы говорили?

– Конечно! Это означает, что даже после гипотетической победы белых Россия точно не стала бы демократической страной. Вместо «диктатуры пролетариата» страну приводила бы в чувство «белая диктатура». У России после 1917 года не было альтернативы – либеральное устройство или диктатура. Диктатура, на мой взгляд, была неизбежна. Останься в живых генерал Лавр Корнилов, он мог бы стать знаменем и лидером этой диктатуры (собственно, уже летом 1917 года генерал к этому активно готовился). Колчак вполне подходил на эту роль. Но у них не получилось. Поэтому страна обрела диктатуру Ленина – Сталина.

Преимущества «осажденных»

– Сформированная как бы из ничего Красная армия в конечном итоге оказалась более эффективной, причем не только в военно-политическом, но и в сугубо военном смысле. Почему?

– На стороне белых были выучка и боевой опыт мировой войны, лучшее понимание того, что есть война и как ее надо вести. На стороне красных – порыв, революционный энтузиазм. Революция вызвала громадный выброс народной энергии, выведя при этом на первый план многих действительно ярких личностей, которые и сумели возглавить это стихийное поначалу движение и в результате победить.

– Почему царские офицеры переходили к красным?

– С одной стороны, из прагматичного расчета: понятно, что для многих это был вопрос выживания. Мы знаем, что большевики подвергали офицеров массовому уничтожению. Поэтому те выбирали из двух зол, что называется, меньшее. С другой стороны, были менее прагматические мотивы. Многие из «бывших» в какой-то момент почувствовали, что именно большевики являются той силой, которая сможет заново объединить державу. И вот эти имперски настроенные офицеры – державники, государственники – в итоге пошли на службу новой власти, которая, как им казалось, могла заново воссоздать страну и обеспечить ей необходимый статус в мире. Мне кажется, этот мотив тоже не стоит сбрасывать со счетов.

– Почему белые действовали так некоординированно?

– Отчасти уже сказал. Мне кажется, что это вопрос все-таки личных амбиций.

– Имело ли при этом значение то, что белые силы сами по себе территориально были распылены, а красные компактно контролировали самый центр?

– Возможно, имело. Белое движение в определенный момент контролировало едва ли не две трети территории страны. И в данном случае сам факт компактного размещения в центре мог, безусловно, сыграть роль мобилизующего фактора, фактора «осажденной крепости». Хотя при этом очевидно, что у «осаждающих» были свои большие преимущества, которые они так и не использовали. В отличие от «осажденных».

– Когда, на ваш взгляд, белые были ближе всего к победе? Когда судьба советской власти действительно висела на волоске? Ленин ведь, как известно, написал несколько текстов с названием «Социалистическое отечество в опасности!», так какая же из этих опасностей была самой-самой?

– Я думаю, что самый опасный момент для большевиков был даже не в 1919 году, а раньше, осенью 1918-го, когда был серьезный кризис внутри самой партии, когда произошло покушение на Ленина, прошли эсеровские выступления, когда в деревне началась борьба кулаков с комбедами. В это время Красная армия еще не была отмобилизована, не была едина.

А другой наиболее критический для советской власти момент наступил, когда Петр Врангель с Русской армией уже покинул Крым. В начале 1921 года вспыхнул Кронштадтский мятеж, потом – самый разгар Тамбовского восстания. Это был очень опасный момент. И Ленин, как выдающийся политический прагматик, среагировал на эту угрозу молниеносно, предложив стране новую экономическую политику – нэп. Продразверстку отменили, перестали отбирать у крестьян хлеб, ввели продналог. Тем самым недовольное большевиками крестьянство Ленин вновь переманил на сторону советской власти. Не будь этих восстаний, возможно, политика «военного коммунизма» и дальше бы продолжалась. Ведь она вполне вписывалась в систему ценностей большевистских вождей.

– Почему красные все-таки победили белых? Что сыграло главную роль?

– Причин множество, и о некоторых из них мы уже говорили. Но, выделяя главное, я дам, может быть, совершенно тривиальный ответ. Это произошло в первую очередь потому, что большевики сумели обеспечить себе поддержку основной массы населения – российского крестьянства. Они добились этого разными способами: и принуждением, и насилием, и террором, и некоторыми посулами (прежде всего, конечно, обещанием отдать землю крестьянам). Но большевики смогли привлечь на свою сторону народ. Белым же это сделать так и не удалось. Думаю, в этом и состоит основная причина исхода Гражданской войны в пользу красных.

Три года борьбы

декабря 1, 2018

Решающим фактором победы красных явилось их нараставшее военное превосходство. Они не просто создали из ничего РККА – Рабоче-крестьянскую Красную армию. Им удалось превратить страну в единый военный лагерь, стержнем которого был «военный коммунизм». Свой «военный антикоммунизм» белые построить так и не смогли. И в этом – причина их поражения.

Два центра

Белое движение в двух своих главных регионах – на Дону (Новочеркасск) и в Сибири (Омск) – возникло в разное время. На Дону – почти синхронно с подготовкой большевиками вооруженного восстания в Петрограде. В те самые дни созданная ранее генералом Михаилом Алексеевым тайная организация уже нелегально направляла в Новочеркасск десятки офицеров из Смоленска и Москвы. Несколько позднее туда прибыли сам Алексеев и выпущенные из Быховской тюрьмы генералы Лавр Корнилов, Антон Деникин, Иван Романовский, Сергей Марков и Александр Лукомский, которые были арестованы после провала так называемого «Корниловского мятежа». Все они стали руководителями Белого движения на юге России. За их освобождение поплатился жизнью бывший главковерх русской армии генерал Николай Духонин. Его фактически линчевали солдаты и матросы, когда в Могилев для ликвидации находившейся там Ставки приехал представитель новой власти Николай Крыленко. Причем жертвой разъяренной толпы мог стать и сам Крыленко, который пытался спасти от расправы взятого им под арест Духонина.

В Новочеркасске в ноябре-декабре 1917 года и сформировалось ядро будущей белой армии на юге России. Составившие его немногочисленные офицеры, юнкера и студенты вместе с казаками атамана Алексея Каледина защищали от красных Ростов-на-Дону, но уже в феврале 1918-го им пришлось во главе с Корниловым уйти на Кубань. Поход этот был тяжелейшим. Непроницаемые метели, ледяные дожди, штормовые ветры… И враждебное отношение со стороны населения. В историю белой героики этот поход вошел как Ледяной, а его участники – как «первопроходцы Белого движения». Они предприняли попытку взять Екатеринодар. Потерпев неудачу и понеся большие потери (13 апреля 1918 года был убит командующий Корнилов), эта совсем маленькая «армия» вернулась на Дон, где теперь правил атаман Петр Краснов. Непрерывно пополняясь, добровольческие войска со временем превратились в почти многотысячные Вооруженные силы Юга России, главнокомандующим которыми стал Деникин.

Белое движение на востоке (в Сибири) возникло иначе. Здесь почву для него, сами того не желая, создавали правые эсеры. После того как в начале 1918 года большевики распустили Учредительное собрание, многие видные представители этой партии откочевали в Поволжье и Сибирь. Когда в результате мятежа Чехословацкого корпуса в мае-июне 1918 года советская власть в этих местах была свергнута, правые эсеры с помощью чехословаков образовали свои правительства. Самые сильные из них – Комитет Учредительного собрания (Комуч) с центром в Самаре и Временное Сибирское правительство с центром в Омске. В сентябре делегаты этих и других, более мелких правительств собрались на Государственное совещание в Уфе и приняли решение о создании объединенной коллегиальной Директории (с центром в Омске) во главе с правым эсером Николаем Авксентьевым. Авксентьева предупреждали, что если Директория направится в Омск, то она, образно говоря, «сунет голову в волчью пасть», поскольку в ее вооруженных силах тон задавали реакционные офицеры, генералы, казачьи атаманы, большинство которых отвергали не только Октябрьскую, но и Февральскую революцию. Он не внял предупреждению, ответив, что «волк-де подавится». В ночь с 18 на 19 ноября 1918 года произошел переворот: члены Директории были арестованы и впоследствии выдворены за границу. Верховным правителем России (фактически диктатором) стал адмирал Александр Колчак.

Разгром у порога победы

Белые армии Деникина и Колчака в сочетании с войсками генерала Николая Юденича (под Петроградом) и генерала Евгения Миллера (на севере бывшей империи, Архангельск, Мурманск) представляли собой огромную угрозу советской власти. Вероятно, можно утверждать, что в пользу красных было больше различных факторов, обеспечивавших им преимущества. И все же военная фортуна переменчива. По меньшей мере трижды белые ставили новую власть в критическое положение.

Впервые это случилось летом 1918 года, когда Народная армия Комуча, в которой находилось много будущих известных белогвардейцев (Владимир Каппель и другие), взяла Казань. Красные сумели зацепиться за ближайшую железнодорожную станцию Свияжск. Нарком по военным делам Лев Троцкий, прибывший в Свияжск своим «особым поездом», между прочим, чуть не был захвачен отрядом Каппеля и Бориса Савинкова, совершившим фланговый обход и подошедшим к бронепоезду на расстояние 1 км. Позднее Троцкий писал: «Судьба революции трепыхалась между Свияжском и Казанью». Если бы Свияжск пал, во-первых, Москва оказалась бы отрезана от продовольственных и сырьевых ресурсов, а, во-вторых, дорога к ней была бы открыта. Но красный Свияжск устоял.

Весной (март-апрель) 1919 года крайне угрожающее положение для большевиков создал Колчак. Его войска, непрерывно наступая, практически вышли к Волге. В Омске и за рубежом в среде союзников адмирала ликовали, называя этот его успех «полетом к Волге», и уже готовы были видеть в весеннем наступлении начало победы. Ведь открывалась дорога в центр Советской республики! А в Москве тем временем принимались самые экстренные меры. Шла широкая мобилизация. За голову Колчака даже была назначена огромная премия: 7 млн долларов!

Но если для Народной армии Комуча после взятия Казани и для Колчака после «полета к Волге» дорога на красную Москву только открывалась, то войска Деникина боевой путь уже фактически вывел к столице. В сентябре-октябре 1919-го казалось, что фронт красных на этом направлении развалился. Белые заняли Курск и Орел, подступали к Туле. Впоследствии некоторые белые эмигранты утверждали, что им уже слышался перезвон московских колоколов. В самой столице тогда создали подпольный партийный комитет, готовились к переходу на нелегальное положение. Многие учреждения советской власти эвакуировались в Вологду.

Белые потерпели поражение на пороге возможной победы. Проявилась ли в этом их обреченность? Да, большую роль играли идеология, политика и т. д. И все же, думается, в конечном счете не они решали исход войны. Конечно, большевистский лозунг «За власть Советов!» был намного яснее и привлекательнее, чем белое «непредрешение» (до свержения власти большевиков). Но прежде, чем под этим, пусть и не слишком определенным, лозунгом потерпеть поражение, под ним же белые захватили огромную территорию с многомиллионным населением и почти дошли до красной Москвы. Проиграли они на поле боя…

Финальные аккорды

Закат Белого дела следует приурочить примерно к периоду осени 1919-го – весны 1920 года (исключение составляет Русская армия генерала Петра Врангеля, которая продержалась в Крыму до ноября 1920-го).

Во второй половине ноября 1919 года близкой к полному поражению оказалась Северо-Западная армия Юденича, стремившаяся захватить Петроград (22 января 1920-го Юденич издал приказ о ее ликвидации). В первых числах февраля 1920 года Миллер эвакуировал в Норвегию небольшую Северную армию, занимавшую территории по берегам рек Пинега, Мезень, Печора и некоторых уездов Вологодской губернии (войска так называемого Временного правительства Северной области с центром в Архангельске). Но то были вспомогательные, так сказать, поддерживающие силы Белого движения. Главные его вооруженные силы действовали на востоке (армия Колчака, признанного другими белыми лидерами Верховным правителем России) и на юге страны (армия Деникина).

Отступление колчаковских войск в Сибири началось в середине октября 1919 года. 15 ноября была сдана столица Верховного правителя – Омск. Омское правительство, а затем и сам адмирал эвакуировались на восток. В декабре Колчак предпринял попытку передать полномочия Верховного правителя России Деникину, но тот отказался их принять: связь с Сибирью отсутствовала, да и положение самих деникинцев было тяжелым. После летних и осенних побед, которые вывели их на дальние подступы к Москве, началась полоса неудач и поражений…

Между тем эшелон с Колчаком, медленно двигаясь по невероятно перегруженной Транссибирской магистрали, дошел до Иркутска. Здесь и возникли далеко не чистые игры вокруг фигуры Верховного правителя. Власть тут находилась уже в руках эсеро-меньшевистского Политцентра. Без выдачи ему Колчака Политцентр грозил блокировать скорый пропуск на восток эшелонов с частями Чехословацкого корпуса и другими иностранцами. И Колчака выдали. Его допрашивали, видимо, для предполагавшегося суда. В настоящее время протоколы допросов адмирала Чрезвычайной следственной комиссией в январе – начале февраля 1920 года являются ценным источником сведений о его жизни и деятельности, главным образом досибирского периода. Однако сам Политцентр вскоре был устранен большевистским Иркутским ревкомом. Колчак вместе со своим премьер-министром Виктором Пепеляевым оказался в его руках. Допросы прекратились.

Армия Колчака отступала в тяжелейших условиях зимы 1919–1920 годов. Это был поистине трагический Ледяной поход. Жуткие морозы, голод, тиф, нехватка обмундирования, постоянные нападения партизан… Люди гибли тысячами и тысячами. Командовавший войсками генерал Каппель, у которого были ампутированы обмороженные ступни, причем операция за отсутствием мединструментов делалась простым ножом, без всякой анестезии, не щадя себя и других, продвигался к Иркутску. Каппель рассчитывал освободить Колчака, захватить взятый им же когда-то в Казани золотой запас Российской империи, соединиться с силами атамана Григория Семенова и образовать новый фронт. Но в конце января он умер от воспаления легких. Дальше армию повел генерал Сергей Войцеховский. Он подошел к Иркутску и потребовал выдачи Колчака, обещая обойти город и уйти на восток. Адмирал, каким-то образом узнав об ультиматуме Войцеховского, пытался передать своей гражданской жене Анне Тимиревой (тоже арестованной) записку (ее перехватили), в которой писал, что это лишь «ускорит неизбежный конец». Так и произошло. В ночь с 6 на 7 февраля 1920 года Колчак и Пепеляев были расстреляны по постановлению Иркутского ревкома. Вряд ли здесь обошлось без руки Москвы… Узнав о расстреле Колчака, Войцеховский не стал штурмовать Иркутск и двинулся к Байкалу, а далее в Читу.

Армия Колчака ушла в Маньчжурию и Китай, по дороге частично рассеявшись или присоединившись к атаманам полубандитских отрядов. Позднее, уже летом 1922 года, многие бывшие участники боев с красными перебирались во Владивосток, где на недолгий срок земским правителем и командующим Земской ратью стал колчаковский генерал Михаил Дитерихс.

В мае 1920 года в Омске судили 22 высокопоставленных колчаковца. Четверо (заместитель премьер-министра в правительстве Колчака Александр Червен-Водали, министр труда Леонид Шумиловский, министр путей сообщения инженер Алексей Ларионов и глава Восточного комитета партии кадетов Александр Клафтон) были приговорены к расстрелу. Они подали во ВЦИК прошения о помиловании. Ларионов, в частности, писал, что надеется на возможность хотя бы когда-нибудь послужить Родине, которую объединяет и восстанавливает новая власть. Прошения были отклонены.

Вооруженные силы Юга России (деникинцы), достигнув пика успехов в первой половине осени 1919 года, затем начали фактически беспорядочно отступать. Преследовавшие их неудачи завершились новороссийской катастрофой, в результате которой лишь небольшой части армии удалось уйти в Крым. Весной 1920-го Деникин сложил с себя обязанности главнокомандующего. Его сменил генерал Петр Врангель.

Деникин же вместе со своим бывшим начальником штаба Романовским отбыл из Феодосии в Турцию. В Константинополе вскоре после их прибытия в русское посольство к Романовскому быстрыми шагами подошел офицер-доброволец и несколько раз выстрелил в него в упор. Впоследствии установили, что убийцей был некто Мстислав Харузин, член тайной монархической организации, считавшей, что в командование Добровольческой армии проникли масоны и погубили ее. Не исключено, что покушение готовилось и на самого Деникина, которого называли едва ли не либералом. Бывший главнокомандующий обосновался во Франции, где, живя довольно бедно, написал замечательный труд – «Очерки русской смуты», по сей день являющийся одной из лучших книг по истории революции и Гражданской войны.

В начале ноября 1920 года Русская армия Врангеля на заранее подготовленных судах покинула Крым. Владимир Маяковский с большой эмоциональностью описал прощание последнего белого командующего с Родиной:

И над белым тленом,

как от пули падающий,

на оба

колена

упал главнокомандующий.

Трижды

землю

поцеловавши,

трижды

город

перекрестил.

Под пули

в лодку прыгнул…

– Ваше

превосходительство,

грести?

– Грести!

Сгущались сумерки. Корабли уходили все дальше в море, и тысячи людей, сгрудившись у бортов, со слезами на глазах вглядывались в родную землю. Огни бежали на том, на русском берегу…

 

Лента времени

 

1917

Ноябрь-декабрь

В Новочеркасске на основе Алексеевской организации началось формирование армии, получившей название Добровольческой.

1918

6 (19) января

В Петрограде декретом ВЦИК распущено Всероссийское Учредительное собрание.

14–15 мая

В Челябинске вспыхнуло восстание Чехословацкого корпуса.

18 ноября

После ареста членов Директории во главе с Николаем Авксентьевым Верховным правителем России провозглашен адмирал Александр Колчак.

1919

Март-апрель

Войска Колчака совершили «полет к Волге», оттеснив Красную армию к Вятке (ныне Киров) и Самаре.

Сентябрь-октябрь

Вооруженные силы Юга России предприняли широкомасштабное наступление, взяв Курск и Орел и создав непосредственную угрозу Москве.

15 ноября

Красная армия заняла Омск, считавшийся столицей Российского государства во главе с Колчаком.

1920

В ночь на 7 февраля

Колчак и председатель Совета министров его правительства Виктор Пепеляев расстреляны по постановлению Иркутского ревкома.

4 апреля

Генерал Антон Деникин покинул пост главнокомандующего Вооруженными силами Юга России, его место занял генерал Петр Врангель.

13–16 ноября

Русская армия во главе с Врангелем эвакуировалась из Крыма, Гражданская война в европейской части России закончилась.

Господин Верховный

декабря 1, 2018

Его звездным часом было верховное командование всеми белыми армиями – последний год с небольшим чрезвычайно насыщенной событиями жизни. В первом же своем обращении к населению от 18 ноября 1918 года Александр Колчак, занявший высокий пост Верховного правителя Российского государства и Верховного главнокомандующего всеми вооруженными силами России, заявил: «…я не пойду ни по пути реакции, ни по гибельному пути партийности. Главной своей целью ставлю создание боеспособной армии, победу над большевизмом и установление законности и правопорядка, дабы народ мог беспрепятственно избрать себе образ правления, который он пожелает, и осуществить великие идеи свободы, ныне провозглашенные по всему миру. Призываю вас, граждане, к единению, к борьбе с большевизмом, труду и жертвам».

Однако уже к осени следующего года стало очевидно, что никакого «единения» не получилось, а главная цель Колчака – победа над большевизмом – оказалась недостижима. Вскоре, в феврале 1920-го, Колчак был расстрелян большевиками. Что же было не так в политике Верховного правителя? Можно ли за громадьем фактов увидеть и понять характерную, типичную черту его курса в 1918–1919 годах?

Бремя власти

Для Колчака, выросшего в семье военных и всю свою жизнь посвятившего службе, вполне естественными были представления о преимуществе военной власти над властью гражданской во время боевых действий. Об этом он писал еще в 1912 году в работе «Служба Генерального штаба»: «Идея военного управления есть идея совершенного абсолютизма, вытекающего из сущности военного дела как борьбы, руководство которой не допускает никакого другого начала, кроме начала единой воли и единой власти».

Убежденный сторонник военной диктатуры, с такими взглядами он приехал в Омск и в начале ноября 1918 года принял должность военного и морского министра в составе Директории. Однако Директория представляла собой коллегиальный орган власти, в то время как логика развития гражданской войны подсказывала, что для победы над большевизмом необходима единоличная власть, «сильная рука». Колчак легко согласился на участие в военном перевороте 18 ноября, направленном против Директории. Ее члены Николай Авксентьев, Андрей Аргунов и Владимир Зензинов были арестованы (впоследствии их выпроводили за границу, причем снабдив немалыми «командировочными» суммами). Власть перешла к диктатору.

Казалось бы, успех Белого дела был обеспечен. Колчак, власти которого к лету 1919 года подчинились все остальные антибольшевистские силы на территории бывшей Российской империи, стал Верховным правителем России. При широких полномочиях непосредственного аппарата его правительства – Совета министров – адмирал подписывал все законы, согласовывал направления политики не только на белом востоке, но и на северо-западе, севере и юге. Во главе войск других белых фронтов стояли его же соратники, российские военные – генералы Антон Деникин, Николай Юденич, Евгений Миллер. Особой «Грамотой русскому казачеству» гарантировалась неприкосновенность сословных привилегий и созданных структур казачьей власти (атаманы, круги, рады).

Формальное единство Белого дела было достигнуто. Была утверждена государственная символика: гимн «Коль славен наш Господь в Сионе», российский триколор в качестве государственного флага и герб (двуглавый орел, но без символов монархической власти). Никаких принципиальных различий в политических программах движения не имелось.

Однако приходится признать, что война гражданская – это война необычная и традиционные формы диктаторского управления в данном случае далеко не всегда оправданны. Тем более что укрепить вертикаль исполнительной власти, наладить управление в тылу, создать прочные структуры местной власти Колчаку так и не удалось. Недостаток кадров, нехватка чиновников и просто нежелание многих связывать свою судьбу с белой властью при кажущейся силе диктатуры – об этом говорил и сам Колчак. Например, в беседе с генералом Михаилом Иностранцевым: «Вы скоро сами убедитесь, как мы бедны людьми, почему нам и приходится терпеть даже на высоких постах, не исключая и постов министров, людей, далеко не соответствующих занимаемым ими местам, но это потому, что их заменить некем».

Земля и фабрики

Для Сибири и Дальнего Востока, не знавших помещичьего землевладения, вопрос перераспределения земли не являлся актуальным. Но он имел огромное значение для Поволжья и Центральной России. Именно туда наступала армия Колчака. И в апреле 1919 года Верховный правитель утвердил так называемую «Грамоту о земле», суть которой заключалась в переводе бывших помещичьих земель под контроль государства. При этом урожай, собранный крестьянами-«захватчиками», не подлежал реквизиции. «Правительство заявляет, что все, в чьем пользовании земля сейчас находится, все, кто ее засеял и обработал, хотя бы он не был ни собственником, ни арендатором, имеют право собрать урожай», – говорилось в декларации. Определялись и общие ориентиры последующей политики по этому вопросу: «Правительство примет меры для обеспечения безземельных и малоземельных крестьян и на будущее время, воспользовавшись в первую очередь частновладельческой и казенной землею, уже перешедшей в фактическое обладание крестьян». Немедленная реституция касалась только крестьянских владельческих земель. «Земли, которые обрабатывались исключительно или преимущественно силами семей владельцев земли – хуторян, отрубенцев и укрепленцев, подлежат возвращению законным владельцам», – предписывала декларация. Для урегулирования земельных споров создавались земельные советы.

При таком весьма либеральном отношении к земельной революции можно было предположить, что поддержка колчаковского правительства со стороны крестьян окажется весьма значительной. Но этого не произошло. Крестьянство Сибири и Дальнего Востока выступало не против «возвращения помещиков» (которых там не было), а против мобилизаций, реквизиций и повинностей. А до поволжского крестьянства, на которое и были рассчитаны провозглашенные либеральные аграрные порядки, белые армии в 1919 году не сумели дойти.

Что касается решения рабочего вопроса, то здесь правительство Колчака гарантировало сохранение восьмичасового рабочего дня, профсоюзных организаций, трудового законодательства. Земли рабочих поселков не подлежали отчуждению.

Под контролем белой власти находился Урал с его индустриальными центрами – Пермью, Ижевском, Воткинском, Челябинском, Златоустом, Екатеринбургом. Красное подполье там действовало, но не слишком успешно. Серьезных конфликтов между белой властью и рабочими не было. Ижевцы и воткинцы составили одну из наиболее боеспособных дивизий в армии Колчака. Рабочие Златоуста даже преподнесли в дар адмиралу выкованный меч. В Перми продолжался выпуск артиллерийских орудий, хотя и в гораздо меньших объемах, чем до революций.

Между тем Колчак отменил рабочий контроль над производством, ликвидировал советы, а рабочие депутаты были объявлены преступниками. «Работайте и зарабатывайте, а политикой будут заниматься другие» – таков был лейтмотив правительственных деклараций. Стоит подчеркнуть, что «власть капиталистов», в отличие от «власти помещиков», восстанавливалась, поскольку возвращалось право частной собственности на заводы и фабрики. Разумеется, не все рабочие приветствовали это решение.

Признание или непризнание?

Глобальное геополитическое значение имел вопрос о признании или непризнании фактической независимости так называемых «государственных образований», возникших на территории бывшей Российской империи. И тут Колчак был последовательным «непредрешенцем». Именно Национальное собрание, которое, по его мнению, следовало избрать после окончательной победы над большевиками, должно было не только оформить статус Финляндии (независимость Польши признавалась), прибалтийских и закавказских республик, но и решить проблему границ. Предполагалось, что в отношении «спорных» пограничных территорий будет использоваться утверждавшийся в то время принцип референдума.

Осенью 1919-го Колчак согласился с возможностью признания де-факто новообразованных государств. Даже в отношении Украины допускался контакт с Центральной радой (хотя дальше планов дело не пошло), что, очевидно, вызвало бы серьезные возражения со стороны Деникина, категорически выступавшего только за «областную автономию» Малороссии и Новороссии в составе «единой и неделимой России». Можно предположить, что Колчаку, при всех его симпатиях к «имперской политике», пришлось бы пойти на признание в той или иной форме автономии или полной самостоятельности регионов бывшей унитарной империи. Впрочем, местные политические элиты не очень считались с тем, признает или не признает их Верховный правитель. Ведь правительство его самого де-юре признало лишь Королевство сербов, хорватов и словенцев, которое образовалось после распада Австро-Венгрии.

Часто можно услышать или прочитать о якобы имевшей место «тотальной зависимости» Колчака от иностранных государств. Оставим в стороне недоказанные обвинения адмирала в шпионаже в пользу Британии, а также обвинения его в англомании, американо- и японофилии. Рассмотрим объективные данные.

Вскоре после провозглашения Колчака Верховным правителем, 21 ноября 1918 года, была издана декларация, в которой утверждалось, что «государство Российское всегда свято выполняло принятые на себя обязательства перед своими гражданами и перед народами, связанными с ним договорными актами». Правительство Колчака, считавшее себя правомочным и законным преемником всех бывших до конца октября 1917 года законных правительств России, принимало «к непременному исполнению» все взятые ими на себя денежные обязательства, объявляя при этом «все финансовые акты низвергаемой советской власти незаконными и не подлежащими выполнению – как акты, изданные мятежниками». Таким образом, официально заявлялось о признании всех обязательств дореволюционной (дооктябрьской 1917 года) России. Такая позиция должна была облегчить юридическое признание власти Колчака и подчиненных ему фронтов и правительств мировыми державами. Но ожидания не оправдались.

Правда, в июне 1919-го белая пресса широко оповестила о якобы признании правительства Колчака ведущими западными державами. Но дело обстояло иначе. В Омске была получена телеграмма об условиях «поддержки» (содержавшая восемь пунктов) со стороны стран Антанты. Союзники говорили, в частности, о необходимости созыва Учредительного собрания, о недопустимости попыток «возобновить особые привилегии какого-либо класса или порядка» и восстановить «бывшую земельную систему» в России, а также об обязательном признании независимости Финляндии и Польши и автономии Эстонии, Латвии, Литвы, регионов Кавказа. Заявлялось и о вхождении будущей России в Лигу Наций. Колчак в ответ признал, что данные условия находятся «в полном соответствии с теми задачами, которые для себя поставило российское правительство, стремящееся прежде всего восстановить в стране мир». Союзники были удовлетворены. Только на этом обмен заявлениями и завершился. Говорить в таком случае о «дипломатическом признании» можно было лишь в официозной прессе и лишь оптимистично настроенным журналистам.

На самом деле «союзническая помощь» антибольшевистским правительствам была актуальна для стран Антанты до тех пор, пока шла Первая мировая война и они стремились восстановить русский фронт. Как только боевые действия завершились, отношение к белым правительствам стало меняться. Представителей России не приглашали на заседания Парижской конференции, готовившей мирные договоры по итогам только что окончившейся войны; российские дипломаты не имели официального статуса, в полной мере ощутив положение «проигравших в стане победителей».

Военная помощь извне

В Сибири и на Дальнем Востоке союзные войска занимались исключительно патрулированием Транссибирской магистрали, совершая карательные рейды против красных партизан. На фронт они не шли и в боевых действиях против Красной армии не участвовали. Впрочем, Колчак этого от них и не ждал. По свидетельству голландского военного корреспондента Людовика Грондайса, адмирал говорил: «На фронте мы не нуждаемся ни в каких иностранных войсках, мы не хотим, чтобы иностранцы проливали за нас кровь. От заграницы мы ждем помощи оружием и экипировкой».

Но и эта помощь оказалась далеко не такой, на которую рассчитывали. Армию Колчака снабжала в основном Франция через посредство главнокомандующего союзными войсками в Сибири и на Дальнем Востоке генерала Мориса Жанена. Приведем пример: в период с ноября 1918-го по июль 1919 года колчаковской армии было доставлено 230 артиллерийских орудий и около 350 тыс. винтовок. Казалось бы, огромные цифры. Но все познается в сравнении. На вооружении Красной армии к середине 1919 года находилось 2 292 артиллерийских орудия и 3 млн винтовок. Конечно, не надо забывать, что в распоряжении Колчака около полугода были уральские заводы. Однако производительность пермской Мотовилихи была заметно ниже производительности работавших почти на полную мощность Тульского и Брянского заводов, обслуживавших РККА.

К осени 1919 года отношения правительства Колчака с союзниками ухудшились. Политикам и военному командованию стран Антанты стало ясно, что Белое дело проиграно. Руководство Чехословацкого корпуса открыто обвиняло Колчака в отсутствии «демократизма». Более того, американские офицеры помогали красным партизанам, а англичане и французы настаивали на полной эвакуации своих контингентов из России и требовали «демилитаризации» Владивостока. В свою очередь, Колчак говорил о недоверии союзникам, заявлял, что «Владивосток – русская крепость», называл чехословаков «предателями». Генералу Сергею Розанову во Владивостоке пришлось подавлять восстание, в котором участвовал чешский генерал Радола Гайда, а атаман Уссурийского казачьего войска Иван Калмыков вынужден был обстрелять китайские канонерки, нарушившие пограничный фарватер на Амуре. Итог противостояния между белыми и их бывшими союзниками хорошо известен: арест и выдача Колчака эсеро-меньшевистскому Политцентру в Иркутске в январе 1920 года.

Ошибка в расчетах

И все же первостепенную роль в любой войне играют не тыл и не союзники, а фронт. Для Колчака решающим было весеннее наступление 1919 года. Современники и историки много писали об этом. Причины поражения колчаковских войск видятся главным образом в неудачно составленном плане фронтального наступления от хребтов Урала в Поволжье и Прикамье. Эта операция, задуманная как удар по широкой линии – от Перми до Оренбурга, отличалась масштабом и перспективами. Сибирская армия прорывалась к Вятке и Вологде, на соединение с Северным фронтом. Удар в центр, на Самару и Симбирск, наносила Западная армия, которая в случае успеха могла бы соединиться с войсками Деникина на Средней Волге. А левофланговая Южная армия двигалась на соединение с деникинцами в Нижнем Поволжье. Участники операции сравнивали эти три армии с русской тройкой, в которой фланговые Сибирская и Южная армии считались пристяжными, а Западная – коренной. «Птица-тройка» неслась к Москве.

Провал этого наступления принято связывать с недостаточной согласованностью действий армий, а также с отсутствием приоритетного направления (наступление враздробь). Однако стоит напомнить, что в то время, согласно опыту Первой мировой, фронтальный удар не считался ошибочным. Напротив, многих вдохновляла удача Брусиловского прорыва, когда наступавшие армии били противника на широком фронте и не позволяли ему сосредоточиться на отражении главного удара.

Кроме того, белому командованию приходилось считаться с растущей численностью Красной армии, опиравшейся на богатые людские ресурсы Центральной России. Мобилизационные возможности Сибири были значительно меньшими. Впрочем, эффект удачного наступления увеличивал шансы на поддержку Колчака странами Антанты.

Победа в принципе была вероятна, но для нее, по мнению начштаба Западной армии генерала Сергея Щепихина, требовался прежде всего «единственно возможный способ действий – молниеносный, сокрушительный удар, обеспеченный с флангов» и развивающийся «не дальше Волги». При этом необходимо было нанесение ударов уступами и в разное время (сначала с флангов, а затем из центра). Еще одно обязательное условие для победы – наличие резервов для развития успеха. Но если с темпом наступления проблем не было (армии на марше не успевали сменить зимнее обмундирование на летнее), то с резервами дело обстояло плохо.

Пожалуй, главной ошибкой следовало бы считать не наступление враздробь, а явную недооценку сил противника. Ставка Колчака была уверена, что при первом же натиске «птицы-тройки» красный фронт опрокинется и можно будет беспрепятственно наступать дальше. Все вышло иначе. Красные, подтянув резервы под лозунгом «Все на борьбу с Колчаком!», нанесли сильный контрудар по Западной армии, а затем выбили с занятых рубежей Сибирскую армию. Чтобы отразить атаку, белым нужны были дополнительные силы. Но формирование новых частей затягивалось.

Белые испытывали острый недостаток в боеприпасах. Быстро снашивались одежда и обувь. Всю армию обеспечивала одна фабрика. Достаточно посмотреть на фронтовые фотографии колчаковцев лета 1919 года, чтобы убедиться: «мундир английский» существовал для них только в частушках.

Белый террор

Верховный правитель не считал нужным церемониться с повстанцами, тем более что их выступления нередко были не стихийным «русским бунтом», а достаточно организованным, связанным с Советской Россией движением. В белом тылу существовали крестьянские республики. Повстанцы совершали нападения на линию Транссиба, срывали поставки продовольствия на фронт, убивали местных милиционеров, священников, учителей, зажиточных крестьян и особенно казаков. Села Тасеево и Степной Баджей вошли в историю партизанского движения. Поэтому правомерными признавались введение в охваченных восстаниями районах военного положения, предоставление начальникам карательных отрядов полномочий и применение ими таких мер, как военно-полевые суды, заложничество, конфискация имущества, сожжение домов. Позднее подобная репрессивная политика стала обобщаться термином «белый террор», хотя формально она опиралась на чрезвычайные меры, предусмотренные еще законодательством дореволюционной России.

Летом 1919 года завершились бои против партизан в Енисейской губернии. Дважды объявлялась амнистия участникам восстания. С санкции Колчака там была создана комиссия по расследованию правомерности применения репрессий местными военачальниками. Но сожженные дома, убитые и раненые партизаны, жертвы самосудов и расправ карателей (в подавлении восстаний участвовали не столько белые отряды, сколько подразделения Чехословацкого корпуса и итальянцы из контингента по охране Транссиба) надолго запомнились местному населению, став основой для будущих свидетельств и рассказов о «кровавой колчаковщине».

Миф о золотом запасе

Стояла перед Верховным правителем и острейшая финансовая проблема. Войска требовали значительных расходов, причем не только колчаковские, но и других фронтов, признавших власть Колчака. Как известно, в распоряжении правительства в Омске была часть золотого запаса Российской империи (там было сосредоточено золото в монетах и слитках на сумму 651 585 834 рубля 64 копейки). Кроме того, в местных отделениях Госбанка в Сибири хранилось свыше 28 млн рублей золотом. Продолжалась, хотя и в очень небольшом объеме, добыча золота в Восточной Сибири и платины на Урале.

До конца весны 1919 года Колчак твердо придерживался позиции, что «золотой фонд – это собственность всего русского народа, которая находится на хранении в Омске и потому неприкосновенна». Однако в мае все-таки решено было отправить часть золотого запаса во Владивосток и продать золото малыми партиями для получения валюты и последующей ее конвертации в «сибирки» и «колчаковки» (как называли местные деньги).

Из Омска вышел «золотой эшелон», увозивший примерно 5 тыс. пудов золота. В течение лета эту часть золотого запаса практически полностью удалось продать, не только частично обеспечив за счет вырученной валюты насущные нужды Сибири, но и отправив деньги Деникину, Миллеру и Юденичу. Кроме того, переведенные на счета диппредставительств суммы помогли впоследствии белой эмиграции. Но продажа золота не нравилась Колчаку, и золото стали передавать в залог.

В начале июля 1919-го колчаковское правительство получило сообщение о возможности поставок оружия из Соединенных Штатов Америки на условиях залога части золотого запаса. Условия договора предусматривали отправку на депозит в иностранный банк (в Шанхай) суммы, равной 9 150 000 американских долларов. Из нее 10% оплачивались золотом единовременно. После этого Военное министерство США должно было отправить Колчаку 268 тыс. винтовок и 15 млн патронов. В течение 1919–1920 годов «золотой депозит» должен был быть оплачен поставками сельскохозяйственного сырья из Сибири, и после этого его следовало вернуть в распоряжение Омска. Золото было отправлено в Китай, однако поставки оружия так и не дошли до фронта…

Белая альтернатива Колчака не удалась. Верховный правитель был расстрелян в ночь на 7 февраля 1920 года в Иркутске по постановлению местного ревкома. По-другому вряд ли могло бы быть, если учесть, что еще в июле 1919-го и он сам, и все его правительство были объявлены Владимиром Лениным «вне закона». Но в истории осталась попытка Колчака создать широкую коалицию военных, политических и финансовых сил, которая, как он полагал, могла бы противостоять большевикам.

В одном из последних писем своей законной супруге Софье Федоровне Колчак (урожденной Омировой) в Париж адмирал писал: «Я не являюсь ни с какой стороны представителем наследственной или выборной власти. Я смотрю на свое звание как на должность чисто служебного характера. По существу, я Верховный главнокомандующий, принявший на себя функции и верховной гражданской власти, так как для успешной борьбы нельзя отделять последние от функций первого»…

 

Что почитать?

Хандорин В.Г. Национальная идея и адмирал Колчак. М., 2017

Смолин А.В. Взлет и падение адмирала Колчака. СПб., 2018

Белый рыцарь

декабря 1, 2018

Большинство наших соотечественников по-прежнему ассоциируют имя Каппеля только с «психической атакой» из фильма «Чапаев», где офицерский полк наступает развернутым строем под черным знаменем с черепом и костями. «Каппелевцы!.. Красиво идут!» – говорит один чапаевец другому, а потом Анка-пулеметчица в одиночку останавливает атаку, доказывая тем самым неизбежное поражение белых.

В действительности корпус Каппеля с чапаевской 25-й дивизией не воевал, в «психические атаки» не ходил, да и знамени с черепом у него не было (его использовал Корниловский полк). Но сама фраза показательна. Каппель был символом Белого движения, легендой, и его имя на всех фронтах воодушевляло соратников и пугало врагов.

Потомок викингов

Будущий генерал-лейтенант (получить звание полного генерала он так и не успел) родился в апреле 1883 года в уездном городке Белёве. Его отец Оскар Павлович Каппель происходил из старинного, но небогатого рода шведских дворян, со времен Северной войны осевших в Прибалтике. В юности он был телеграфистом на Николаевской железной дороге, но сменил эту скучную работу на армейскую службу. И не где-нибудь в тыловом гарнизоне, а в частях русской армии, которые завоевывали Среднюю Азию. За храбрость при взятии Самарканда и Джизака Каппель-старший получил ордена и повышение по службе, а в 1881 году в чине штабс-капитана был переведен в Отдельный корпус жандармов. Вскоре он женился на генеральской дочери Елене Петровне Постольской, родившей ему троих детей. Среднему из них, Владимиру, исполнилось всего пять лет, когда отец скончался от подхваченной на Востоке лихорадки.

Как и его старший брат, юный потомок викингов с детства тяготел к военной службе. В 11 лет он поступил во 2-й кадетский корпус в Петербурге, а после его окончания продолжил учебу в Николаевском кавалерийском училище. В 20 лет Владимира зачислили корнетом в 54-й драгунский Новомиргородский полк, стоявший под Варшавой. В годы Первой русской революции его эскадрон перебросили в Пермь для борьбы с неуловимой бандой Александра Лбова – этот экс-социалист, превратившийся в обычного налетчика, наводил ужас на всю губернию. Впрочем, гоняясь за бандитами, Каппель находил время для ухаживания за дочерью горного инженера Ольгой Сергеевной Строльман. Ее отец также вел свой род из Швеции, однако не желал родниться с молодым неимущим офицером. Тогда Владимир попросту выкрал невесту из дома и обвенчался с ней в сельской церкви. Инженер жаловался его начальству, но Каппель был в полку на хорошем счету, поэтому дело замяли. В 1908 году, когда Владимир хотел поступить в Николаевскую академию Генштаба, командир полка выдал ему такую характеристику: «В служебном отношении обер-офицер этот очень хорошо подготовлен, занимал должность полкового адъютанта с большим усердием, энергией и прекрасным знанием. Нравственности очень хорошей, отличный семьянин. Любим товарищами, пользуется среди них авторитетом. Развит и очень способен. <…> Имеет большую способность вселять в людей дух энергии и охоту к службе. Азартным играм и употреблению спиртных напитков не подвержен».

В том году в академию Каппель не попал: подвел «неуд» по геометрии. Он упорно готовился и на следующий год все же поступил, а по окончании, в 1913-м, был назначен в штаб Московского военного округа. В начале Первой мировой войны его перевели в штаб 5-го армейского корпуса Юго-Западного фронта, а потом назначили старшим адъютантом в штаб 5-й Донской казачьей дивизии, прикрывавшей отход русских войск из Польши. Несмотря на штабную службу, Каппель не раз участвовал в боях, за что был награжден несколькими орденами. В марте 1916 года его перевели в штаб Юго-Западного фронта для участия в разработке плана знаменитого Брусиловского прорыва. Когда этот план увенчался успехом, ему присвоили звание подполковника.

К Февральской революции, будучи убежденным монархистом, он отнесся враждебно. Хотя новая власть определила его на пост начальника Разведывательного управления штаба Юго-Западного фронта, Каппель болезненно реагировал на развал армии и всевластие солдатских комитетов. И действительно, в конце концов один из таких комитетов потребовал его ареста за «участие в контрреволюционном заговоре». Скорее всего, он, как и его начальник Антон Деникин, и правда участвовал в заговоре генерала Лавра Корнилова. Когда корниловское выступление провалилось, Каппель попросил отпуск по болезни и уехал в Пермь, где находилась его семья. После Октябрьской революции жить в городе стало неуютно: местный ревком занялся арестами и расстрелами «буржуев», судьбу которых разделил и высланный на Урал бывший великий князь Михаил Александрович. Оставив семью (у него было уже двое детей, Татьяна и Кирилл), Каппель перебрался в Самару, где был мобилизован и направлен в Приволжский штаб Красной армии, но прослужил он там совсем недолго.

От Волги до Иртыша

В мае-июне 1918 года восстание Чехословацкого корпуса охватило огромные территории, в том числе Самару. В городе было создано антибольшевистское правительство из бывших депутатов Учредительного собрания (сокращенное название – Комуч), которое приступило к формированию своей Народной армии. На собрании офицеров обсуждался вопрос, кто возглавит добровольческие части, но желающих взять на себя столь ответственную роль не нашлось. И вот тогда, согласно воспоминаниям полковника Василия Вырыпаева, «скромный на вид, почти никому не известный, недавно прибывший в Самару офицер встал и попросил слова: «Раз нет желающих, то временно, пока не найдется старший, разрешите мне повести части против большевиков»».

Это был Каппель, в отряд которого вступили 350 человек, в основном зеленая молодежь. С этими силами он тут же выдвинулся к Сызрани, занятой красными. Разделив отряд на две части, командир отправил одну из них в обход города, и в решающий момент удар по противнику пришелся сразу с двух сторон. Большевики бежали, бросив оружие и боеприпасы. То же повторилось в Ставрополе (ныне Тольятти), деревне Климовке и Сенгилее, где был взят в плен некий Мельников, бывший поручик царской армии, которого Каппель велел расстрелять. Простых красноармейцев он обычно отпускал, но к офицерам, нарушившим присягу, был непреклонен.

В июле 1918 года его отряд, выросший до 3500 человек, начал наступление на Симбирск. Красные ждали атаки с Волги, но Каппель усадил бойцов на подводы и за три дня преодолел 200 верст. Внезапным ударом вверенные ему части заняли родной город Владимира Ленина, вызвав в Москве настоящую панику. Все лучшие силы были переброшены на Волгу, куда срочно выехал нарком по военным делам Лев Троцкий, пытавшийся то расстрелами, то пылкими речами остановить начавшееся бегство.

В августе Народная армия Комуча нанесла новый удар красным, взяв Казань. В этом городе были захвачены большие запасы продовольствия и снаряжения, а главное, эвакуированный из Петрограда золотой запас Российской империи в 650 млн рублей, слитки золота и платины. Кроме того, в руках белых оказались многие тысячи пленных, включая весь 5-й Латышский полк (латышских стрелков, как известно, называли «ленинской гвардией»). Каппель предлагал Комучу развить успех, наступать на Нижний Новгород и дальше на Москву. Но лидеры «самарской Учредилки» отказались от опасного предприятия, тем самым дав красным время опомниться и подтянуть к Волге свежие силы. Чехословацкие части, участвовавшие в действиях Народной армии, стремились поскорее уехать на родину, казаки хотели защищать только свои земли, и каппелевцы, являвшиеся основной боевой силой Комуча, метались от одного города к другому, отбивая удары врага. В сентябре пал Симбирск, в октябре Самара и Казань.

Комуч эвакуировался в Уфу, где объединился с созданным в Омске антибольшевистским правительством в так называемую Уфимскую Директорию. Каппелю послали сообщение о его производстве в генерал-майоры, на что он ответил: «Я был бы более рад, если бы мне вместо производства прислали батальон пехоты». Командир и его бойцы много дней не спали, им не хватало самого необходимого – боеприпасов, провианта, сапог. Нередко Каппель сам ходил в атаку в солдатской цепи. Ему пришлось отступать через приуральские горнозаводские районы, где рабочие решили его убить. Узнав об этом, генерал с одним только вестовым явился на митинг и произнес там взволнованную речь, завершив ее словами: «Я хочу, чтобы Россия процветала наравне с другими передовыми странами и чтобы рабочие и их семьи жили в достатке!» Его отнесли в штаб на руках, пообещав помогать всем, чем можно.

«С бабами и детьми не воюй!»

В ноябре 1918-го белые офицеры совершили в Омске переворот, объявив Верховным правителем России адмирала Александра Колчака. Казалось, Каппелю эти события были на руку, но он снова поначалу не пришелся ко двору. Прослыв в Самаре монархистом, в Омске генерал неожиданно оказался слишком левым, чуть ли не большевиком. Свою роль сыграли и связь с «Учредилкой», и чересчур вольное общение с нижними чинами, и «ненужная» гуманность. Как уже говорилось, пленных красноармейцев Каппель обычно отпускал, а не расстреливал, как многие белые командиры. Не совершал он и карательных экспедиций с массовыми порками и сожжением целых деревень, которыми увлекались иные колчаковские соратники. Подчиненным Каппель строго внушал принцип: «С бабами и детьми не воюй!»

В конце 1918-го он был брошен отбивать захваченную красными Уфу, но потерпел неудачу и был вызван на ковер к Колчаку. После долгого разговора адмирал вышел из кабинета держа гостя за руку, что случалось весьма редко. Позже он называл Каппеля «одним из самых выдающихся молодых начальников». Генералу поручили сформировать на базе вверенных ему частей Волжский корпус, с которым он весной 1919 года занял Уфу и снова наступал на Казань. Но на этот раз прорваться к Волге не удалось: белых встретили превосходящие силы противника, а их соратники, действовавшие на юге и севере России, на помощь не спешили. Летом фронт покатился обратно, и опять каппелевцы, потерявшие многих товарищей в боях, находились на острие удара, сдерживая натиск врага, чтобы дать отступить своим. Военный министр правительства Колчака Алексей Будберг писал тогда в дневнике: «Мы могли бы смотреть сейчас более уверенно на будущее, если бы в тылу расстроенных и катящихся на восток армий стояли достаточно подготовленные резервы Каппеля, погубленные в судорожных потугах нашими горе-стратегами».

В боях на Южном Урале каппелевский корпус понес большие потери, и в него начали массово мобилизовывать пленных красноармейцев. Генерала это не радовало: новые бойцы, пятная славное прежде имя каппелевцев, мародерствовали, ударялись в бега или вовсе убивали офицеров и целыми подразделениями переходили на сторону врага.

В ноябре 1919-го красные, разбив потерявшие управление колчаковские части, заняли Омск. Верховному правителю России пришлось отступать по железной дороге к Иркутску, объявленному новой столицей. Нужно ли говорить, что Каппель, как всегда, прикрывал отход? По телеграфу Колчак предложил ему пост главнокомандующего, на что тот ответил: «Ваше высокопревосходительство, есть много командиров старше и опытнее меня. Я не подготовлен к такой большой и ответственной роли. Почему вы мне это предлагаете?» Скоро последовало объяснение: «Потому что только вам, Владимир Оскарович, можно верить». 3 декабря на станции Судженка Колчак повторил эти слова Каппелю лично. Это была их последняя встреча: в Иркутске произошел переворот и в результате новая власть передала Верховного правителя в руки красных.

Поход в никуда

Каппелю предстояло суровой сибирской зимой вести армию за 3000 км на восток. Этот Великий Ледяной поход проходил в нечеловечески трудных условиях: в сорокаградусный мороз бойцы шли пешком, поскольку на железной дороге хозяйничали чехословаки, спешившие эвакуироваться из Владивостока. Узнав, что командующий Чехословацким корпусом генерал Ян Сыровый приказал выбросить из эшелонов раненых солдат колчаковской армии, их жен и детей, Каппель вызвал его на дуэль, но тот трусливо отмолчался. Предателями оказались не только легионеры, но и товарищи по оружию из бывшей императорской армии, которые переходили на сторону красных. Так, генерал Бронислав Зиневич захватил Красноярск, лежавший на пути белых, и им пришлось прорываться с боями. Дальше был переход по льду реки Кан, где нагруженные телеги и пушки то и дело проваливались в полыньи. Помогая вытаскивать одну из них, Каппель 6 января 1920 года оказался в ледяной воде и потом до вечера находился вместе со всеми на морозе. Только на следующий день, когда начался жар, он показался врачу, который обнаружил у него обморожение. Поскольку уже начиналась гангрена, было решено ампутировать ступни обеих ног. Анестезии не было, к тому же ампутация проводилась просто нагретым на костре ножом…

Генерал перенес тяжелую операцию без единого стона. Он отказался от места в санитарном поезде и даже на подводе, заявив, что будет по-прежнему ехать верхом впереди своей армии. Участник похода Александр Федорович вспоминал: «Стиснувшего зубы от боли, бледного, худого, страшного, генерала на руках вынесли во двор и посадили в седло. Он тронул коня и выехал на улицу – там тянулись части его армии – и, преодолевая мучительную боль, разгоняя туман, застилавший мозг, Каппель выпрямился в седле и приложил руку к папахе. Он отдал честь тем, кого вел, кто не сложил оружие в борьбе. На ночлег его осторожно снимали с седла и вносили на руках в избу». 21 января, уже теряя сознание, Каппель назначил на должность главнокомандующего генерала Сергея Войцеховского и попросил его отыскать жену, чтобы передать ей обручальное кольцо. Он не знал, что в это время Ольга Строльман сидела в Бутырке как заложница. После смерти мужа ее выпустили, но в 1937-м вновь арестовали и дали пять лет лагерей. После освобождения она жила в Перми, как и ее дети, тоже взявшие фамилию Строльман.

22 января Каппель нашел в себе силы провести в Нижнеудинске совещание командиров, где предложил как можно быстрее двигаться к Иркутску, освободить там Колчака и вместе с ним идти в Забайкалье к атаману Григорию Семенову, чтобы создать новый фронт против красных. После этого он слег и больше не вставал. В бреду приказывал готовиться к близкому бою, требовал усилить фланги, а вечером 25-го прошептал: «Как я попался! Конец…» Это были его последние слова. Полковник Вырыпаев привел к нему врача из стоявшего по соседству румынского батальона, и тот сказал, что генерал болен крупозным воспалением легких и умрет через несколько часов. Так и случилось: Каппель умер около полудня 26 января 1920 года у разъезда Утай, что недалеко от Иркутска.

Чтобы идущие по пятам красные не надругались над телом, каппелевцы увезли его с собой в Читу, где генерал был похоронен в городском соборе. Когда Красная армия осенью 1920-го заняла и Читу, останки Каппеля перевезли в Харбин. Местом его погребения стала церковь Иверской иконы Божией Матери. Надгробие в Харбине не тронули ни японцы, ни китайские коммунисты, но в середине 1950-х по просьбе советских дипломатов оно было уничтожено. Уже в наши дни посольство России в КНР вместе с информационным агентством «Белые воины» организовало перенос останков Каппеля в Москву, где они в 2007 году упокоились в некрополе Донского монастыря. В обитом атласом гробу самый молодой генерал колчаковской армии вернулся в столицу, куда так и не смог въехать на белом коне.

«Почти что святые»

декабря 1, 2018

Монархист, депутат последней дореволюционной Государственной Думы Василий Шульгин (1878–1976) в марте 1917-го был одним из тех, кто присутствовал при отречении императора Николая II. В конце этого года в Новочеркасске он принял участие в формировании генералом Михаилом Алексеевым Добровольческой армии.

Шульгин стоял у истоков Белого движения, переживал его взлеты и падения, стремился по мере сил способствовать выковыванию его идеологии. Он был уверен: вся белая идея – идея рыцарства, особой «породы людей», железных по силе духа, – основана на том, что «»аристократическая» честь нации удержится именно белой, несокрушимой скалой» среди хаоса и разгула безнравственности. И не только удержится, но и победит. Однако трагедия Гражданской войны показала, что в рядах белых, по образному выражению Шульгина, были также и «серые», и «грязные». Были и мародеры, и садисты, и циники. А вместе с тем в рядах красных могли быть высоконравственные люди.

Об этом Шульгин впервые написал в своих мемуарных очерках «1920 год», опубликованных в 1921-м в Софии (Болгария) в журнале «Русская мысль», а годом позже вышедших и в московском отделении Госиздата.

Кстати, 1920 год застал Шульгина в Одессе. Когда белые покидали город, он в составе отряда полковника Александра Стесселя ушел к румынской границе, но в числе других солдат и офицеров был разоружен и выдворен за пределы Румынии. Казалось, спасения нет, но Шульгину помогли… члены отряда Григория Котовского. Он был приятно удивлен: «Очень приличный внешний вид. <…> Если бы они носили погоны, это напоминало бы старую русскую армию». По завершении Гражданской войны Шульгин оказался в эмиграции. После Великой Отечественной войны был депортирован в СССР, приговорен к 25 годам тюремного заключения. После досрочного освобождения в 1956 году вплоть до самой смерти проживал во Владимире. В конце 1944 года он был задержан в югославском городе Нови-Сад оперуполномоченным контрразведки «Смерш», вывезен в Венгрию, а затем доставлен в Москву. Его приговорили к 25 годам тюремного заключения. После досрочного освобождения в 1956 году Шульгин проживал в Гороховце и во Владимире.

Предлагаем вниманию читателей журнала «Историк» отрывки из его книги Шульгина «1920 год. Очерки».

***

Отчего не удалось дело Деникина? Отчего мы здесь, в Одессе? Ведь в сентябре мы были в Орле… Отчего этот страшный тысячеверстный поход, великое отступление «орлов» от Орла?..

Орлов ли?..

«Взвейтесь, соколы, орлами»… (Солдатская песня.)

Я вспомнил свою статью в «Киевлянине» в двухлетнюю годовщину основания Добровольческой армии… два месяца тому назад…

«Орлы, бойтесь стать коршунами. Орлы победят, но коршуны погибнут».

Увы, орлы не удержались на «орлиной» высоте. И коршунами летят они на юг, вслед за неизмеримыми обозами с добром, взятым… у «благодарного населения».

«Взвейтесь, соколы… ворами». («Единая, неделимая» в кривом зеркале действительности.)

* * *

Красные – грабители, убийцы, насильники. Они бесчеловечны, они жестоки. Для них нет ничего священного… Они отвергли мораль, традиции, заповеди Господни. Они презирают русский народ. Они озверелые горожане, которые хотят бездельничать, грабить и убивать, но чтобы деревня кормила их. Они, чтобы жить, должны пить кровь и ненавидеть. И они истребляют «буржуев» сотнями тысяч. Ведь разве это люди? Это «буржуи»… Они убивают, они пытают… Разве это люди? – Это звери…

* * *

Значит, белые, которые ведут войну с красными именно за то, что они красные, – совсем иные… совсем «обратные»…

Белые – честны до донкихотства. Грабеж у них – несмываемый позор. Офицер, который видел, что солдат грабит, и не остановил его, – конченый человек. Он лишился чести. Он больше не «белый» – он «грязный»… Белые не могут грабить.

Белые убивают только в бою. Кто приколол раненого, кто расстрелял пленного – тот лишен чести. Он не белый, он – палач. Белые не убийцы: они воины.

Белые рыцарски вежливы с мирным населением. Кто совершил насилие над безоружным человеком – все равно, что обидел женщину или ребенка. Он лишился чести, он больше не белый – он запачкан. Белые не апаши – они джентльмены.

Белые тверды, как алмаз, но так же чисты. Они строги, но не жестоки. Карающий меч в белых руках неумолим, как судьба, но ни единый волос не спадет с головы человека безвинно. Ни единая капля крови не прольется – лишняя… Кто хочет мстить, тот больше не белый… Он заболел «красной падучей» – его надо лечить, если можно, и «извергнуть» из своей среды, если болезнь неизбывна…

Белые имеют Бога в сердце. Они обнажают голову перед святыней… И не только в своих собственных златоглавых храмах. Нет, везде, где есть Бог, белый преклонит – душу, и, если в сердце врага увидит вдруг Бога, увидит святое, он поклонится святыне. Белые не могут кощунствовать: они носят Бога в сердце.

Белые твердо блюдут правила порядочности и чести. Если кто поскользнулся, товарищи и друзья поддержат его. Если он упал, поднимут. Но если он желает валяться в грязи, его больше не пустят в «Белый дом»: белые не белоручки, но они опрятны.

Белые дружественно вежливы между собой. Старшие строги и ласковы, младшие почтительны и преданны, но сгибают только голову при поклоне… (Спина у белых не гнется.)

Белых тошнит от рыгательного пьянства, от плевания и от матерщины… Белые умирают, стараясь улыбнуться друзьям. Они верны себе, Родине и товарищам до последнего вздоха.

Белые не презирают русский народ… Ведь если его не любить, за что же умирать и так горько страдать? Не проще ли раствориться в остальном мире? Ведь свет широк… Но белые не уходят, они льют свою кровь за Россию… Белые не интернационалисты, они – русские…

Белые не горожане и не селяне – они русские, они хотят добра и тем и другим. Они хотели бы, чтобы мирно работали молотки и перья в городах, плуги и косы в деревнях. Им же, белым, ничего не нужно. Они не горожане и не селяне, не купцы и не помещики, не чиновники и не учителя, не рабочие и не хлеборобы. Они русские, которые взялись за винтовку только для того, чтобы власть, такая же белая, как они сами, дала возможность всем мирно трудиться, прекратив ненависть.

Белые питают отвращение к ненужному пролитию крови и никого не ненавидят. Если нужно сразиться с врагом, они не осыпают его ругательствами и пеной ярости. Они рассматривают наступающего врага холодными, бесстрастными глазами… и ищут сердце… И если нужно, убивают его – сразу… чтобы было легче для них и для него…

Белые не мечтают об истреблении целых классов или народов. Они знают, что это невозможно, и им противна мысль об этом. Ведь они белые воины, а не красные палачи.

Белые хотят быть сильными только для того, чтобы быть добрыми…

Разве это люди?.. Это почти что святые…

* * *

«Почти что святые» и начали это Белое дело…

Но что из него вышло? Боже мой!

* * *

Я помню, какое сильное впечатление произвело на меня, когда я в первый раз услышал знаменитое выражение: «От благодарного населения»…

Это был хорошенький мальчик, лет семнадцати-восемнадцати. На нем был новенький полушубок. Кто-то спросил его:

– Петрик, откуда это у вас?

Он ответил:

– Откуда? «От благодарного населения», конечно.

И все засмеялись.

* * *

Петрик из очень хорошей семьи. У него изящный, тонкокостный рост и красивое, старокультурное, чуть тронутое рукою вырождения лицо. Он говорит на трех европейских языках безупречно и потому по-русски выговаривает немножко как метис, с примесью всевозможных акцентов. В нем была еще недавно гибко-твердая выправка хорошего аристократического воспитания…

«Была», потому что теперь ее нет, вернее, ее как будто подменили. Приятная ловкость мальчика, который, несмотря на свою молодость, знает, как себя держать, перековалась в какие-то… вызывающие, наглые манеры. Чуть намечавшиеся черты вырождения страшно усилились. В них сквозит что-то хорошо знакомое… Что это такое? Ах, да, – он напоминает французский кабачок… Это «апаш»… Апашизмом тронуты… этот обострившийся взгляд, обнаглевшая улыбка… А говор? Этот метисный акцент в соединении с отборнейшими русскими «в Бога, в мать, в веру и Христа» дают диковинный меланж [смесь, от фр. mélange. – А. Р.] «сиятельнейшего хулигана»…

Когда он сказал: «От благодарного населения», все рассмеялись. Кто это «все»?

Такие же, как он. Метисно-изящные люди русско-европейского изделия. «Вольноперы» [презрительное наименование в русской армии вольноопределяющихся, лиц с законченным или неполным высшим образованием, которые добровольно изъявили желание пройти действительную военную службу. – А. Р.], как Петрик, и постарше – гвардейские офицеры, молоденькие дамы «смольного» воспитания…

Ах, они не понимают, какая горькая ирония в этих словах. Они – «смолянки». Но почему? Потому ли, что кончили Смольный под руководством княгини NN, или потому, что Ленин-Ульянов, захватив Смольный, незаметно для них самих привил им «новосмольные» взгляды…

– Грабь награбленное!

Разве не это звучит в словах этого большевизированного Рюриковича, когда он небрежно-нагло роняет:

– От благодарного населения.

Они смеются. Чему?

Тому ли, что, быть может, последний отпрыск тысячелетнего русского рода прежде, чем бестрепетно умереть за русский народ, стал вором? Тому ли, что, вытащив из мужицкой скрыни под рыдания Марусек и Гапок этот полушубок, он доказал насупившемуся Грицьку, что паны только потому не крали, что были богаты, а как обеднели, то сразу узнали дорогу к сундукам, как настоящие «злодии», – этому смеются? «Смешной» ли моде грабить мужиков, которые «нас ограбили», смеются?

Нет, хуже… Они смеются над тем, что это население, ради которого семьи, давшие в свое время Пушкиных, Толстых и Столыпиных, укладывают под пулеметами всех своих сыновей и дочерей в сыпнотифозных палатах, что это население «благодарно» им…

«Благодарно» – то есть ненавидит!..

Вот над чем смеются. Смеются над горьким крушением своего «белого» дела, над своим собственным падением, над собственной «отвратностью», смеются – ужасным апашеским смехом, смехом «бывших» принцев, «заделавшихся» разбойниками.

* * *

Да, я многое тогда понял.

Я понял, что не только не стыдно и не зазорно грабить, а, наоборот, модно, шикарно.

У нас ненавидели гвардию и всегда ей тайком подражали. Может быть, за это и ненавидели…

И потому, когда я увидел, что и «голубая кровь» пошла по этой дорожке, я понял, что бедствие всеобщее.

Белое дело погибло.

Начатое «почти святыми», оно попало в руки «почти бандитов». <…>

* * *

Как русский, я несравненно более оскорблен метаморфозой «Петрика» в апаша, чем «Петьки» в хулигана. Ведь, в сущности, вся белая идея была основана на том, что «аристократическая» честь нации удержится среди кабацкого моря, удержится именно белой, несокрушимой скалой… Удержится и победит своей белизной. Под «аристократической» честью нации надо подразумевать все лучшее, все действительно культурное и моральное, порядочное без кавычек. Но среди этой аристократии в широком смысле слова, аристократии доблести, мужества и ума, конечно, центральное место, нерушимую цитадель должна была бы занять родовая аристократия, ибо у нее в крови, в виде наследственного инстинкта, должно было бы быть отвращение ко всяким мерзостям…

И вдруг…

«От благодарного населения»…

«Tout est perdu sauf l’honneur [все потеряно, кроме чести (фр.). – А. Р.]», – говорили французские дворяне.

«L’honneur a été perdu avant tout [честь ты потерял прежде всего (фр.). – А. Р.]», – можем сказать мы…

Но Белое дело не может быть выиграно, если потеряна честь и мораль.

Без чести, именно отрицанием чести и морали, временно побеждают красные.

Для белых же потерять честь – это потерять все.

C’est tout perdre [потерять все (фр.). – А. Р.]… <…>

* * *

Я видел, как артиллерия выехала «на позицию». Позиция была тут же в деревне – на огороде. Приказано было ждать до 11 часов. Пятисотподводный обоз стоял готовый, растянувшись по всей деревне. Ждали…

Я зашел в одну хату. Здесь было как в других… Половина семьи лежала в сыпном тифу. Другие ожидали своей очереди. Третьи, только что вставшие, бродили, пошатываясь, с лицами снятых с креста.

– Хоть бы какую помощь подали… Бросили народ совсем… Прежде хоть хвельшара пришлют… лекарства… а теперь… качает… всех переберет… Бросили народ совсем, бросили… пропадаем… хоть бы малую помощь…

Дом вздрогнул от резкого, безобразно-резкого нашего трехдюймового… Женщина вскрикнула…

Это что?

Это было 11 часов. Это мы подавали «помощь» такой же «брошенной», вымирающей от сыпного тифа деревне, за четыре версты отсюда…

Там случилось вот что. Убили нашего фуражира. При каких обстоятельствах – неизвестно. Может быть, фуражиры грабили, может быть, нет… В каждой деревне есть теперь рядом с тихими, мирными, умирающими от тифа хохлами бандиты, гайдамаки, ведущие войну со всеми на свете. С большевиками столько же, сколько с нами. Они ли убили? Или просто большевики? Неизвестно. Никто этим и не интересовался. Убили в такой-то деревне – значит, наказать…

– Ведь как большевики действуют – они ведь не церемонятся, батенька… Это мы миндальничаем… Что там с этими бандитами разговаривать?

– Да не все же бандиты.

– Не все? Ерунда. Сплошь бандиты – знаем мы их! А немцы как действовали?

– Да ведь немцы оставались, а мы уходим.

– Вздор! Мы придем – пусть помнят, сволочь!..

Деревне за убийство приказано было доставить к 11 часам утра «контрибуцию» – столько-то коров и т. д.

Контрибуция не явилась, и ровно в 11 открылась бомбардировка.

– Мы – как немцы: сказано – сделано… Огонь!

Безобразный, резкий удар, долгий, жутко удаляющийся, затихающий вой снаряда и, наконец, чуть слышный разрыв.

Кого убило? Какую Маруську, Евдоху, Гапку, Приску, Оксану? Чью хату зажгло? Чьих сирот сделало навеки непримиримыми, жаждущими мщения… «бандитами»?

– Они все, батенька, бандиты, все. Огонь!

Трехдюймовки работают точно, отчетливо. Но отчего так долго?

– Приказано 70 снарядов.

– Зачем так много?

– А куда их деть? Все равно дальше не повезем… Мулы падают…

Значит, для облегчения мулов. По всей деревне. По русскому народу, за который мы же умираем… <…>

* * *

Хоронили нашего квартирьера. Опять убили в деревне. Нельзя в одиночку. Он сунулся ночью в деревню. Устроили засаду – убили. Кто – неизвестно. Выбросили тело на огород, собаки стали есть труп. Ужасно…

Опускают в могилу. Тут несколько офицеров, командир полка.

Могилу засыпают местные мужики. Первые попавшиеся в первой хате. Один из них в новых сапогах. Тут же солдат в старых.

– А вы, мерзавцы, убивать умеете… А в новых сапогах ходите… Снимай сейчас – отдай ему!

– Господин полковник, да разве я убивал? Я бы их, проклятых, сам перевешал…

– Снимай, не разговаривай, а не то…

Снимает. Раз командир полка приказывает, да еще при таком случае – не поговоришь…

– А на деревню наложить контрибуцию!

Весело вскакивает на лошадей конвой командира полка – лихие «лабинцы»… Мгновение, и рассыпались по деревне. И в ту же минуту со всех сторон подымается стон, рыдания, крики, жалобы, мольбы… Какая-то старуха бежит через дорогу, бросается в ноги… Целая семья воет вокруг уводимой коровы.

А это еще что? Черный дым взвился к небу. Неужели зажгли?

Да… Кто-то отказался дать корову, лошадь… И вот…

Могилу квартирьера засыпают… Завтра в следующей деревне убьют нового… Там ведь уже будут знать и о сапогах, и о контрибуции… А если не будут знать о нас, то ведь впереди идут части, перед которыми мы младенцы… Мы ведь «один из лучших полков». <…>

* * *

Я хочу думать, что это ложь. Но мне говорили люди, которым надо верить.

В одной хате за руки подвесили… «комиссара»… Под ним разложили костер. И медленно жарили… человека…

А кругом пьяная банда «монархистов»… выла «Боже, царя храни».

Если это правда, если они есть еще на свете, если рука Немезиды не поразила их достойной их смертью, пусть совершится над ними страшное проклятие, которое мы творим им, им и таким, как они, – растлителям белой армии… предателям Белого дела… убийцам Белой мечты… <…>

* * *

Вы никогда не замечали, что сыпной тиф и Белая мысль свободно и невозбранно переходят через фронт?

Странно, как вы этого не заметили. Вы говорите: «Сыпной тиф – да, но наши идеи – ничего подобного».

А я вам говорю, что наши идеи перескочили к красным раньше, чем их эпидемия к нам. Разве вы не помните, какова была Красная армия, когда три года тому назад генерал Алексеев положил начало нашей? Комитеты, митинги, сознательная дисциплина – всякий вздор. А теперь, когда мы уходили из Крыма? Вы хорошо знаете, что теперь это была армия, построенная так же, как армии всего мира… как наша…

Кто же их научил? Мы выучили их, мы, белые. Мы били их до тех пор, пока выбили всю военно-революционную дурь из их голов. Наши идеи, перебежав через фронт, покорили их сознание.

Белая мысль победила и, победив, создала Красную армию…

Невероятно, но факт…

* * *

Но отчего, скажут, мы все-таки в Галлиполи, а не в Москве?

Почему мы не воспользовались тем временем, когда красные в военном отношении еще не мыслили «по-белому» и потому были бессильны?

Потому что нас одолели «серые» и «грязные»… Первые прятались и бездельничали, вторые крали, грабили и убивали не во имя тяжкого долга, а собственного ради садистского, извращенного грязно-кровавого удовольствия…

* * *

Но ведь Красная армия под своим красным знаменем работает ради «Интернационала», то есть работает для распространения по всему миру Красного безумия?

* * *

Это или так, или не так…

* * *

Допустим первое. Допустим, что это так. В таком случае мы еще с ними скрестим оружие. Белая армия (наша русская) в союзе с другими белыми армиями будет вести бой, чтобы сломить, чтобы уничтожить Красное безумие…

* * *

Допустим и второе… Допустим, что это не так… Допустим, что им, красным, только кажется, что они сражаются во славу «Интернационала»… На самом же деле, хотя и бессознательно, они льют кровь только для того, чтобы восстановить «богохранимую державу Российскую»… Они своими красными армиями (сделанными «по-белому») движутся во все стороны только до тех пор, пока не дойдут до твердых пределов, где начинается крепкое сопротивление других государственных организмов… Это и будут естественные границы будущей России… Интернационал «смоется», а границы останутся…

* * *

Если так, то что это такое?..

* * *

Это то же самое… Если это так, то это значит, что Белая мысль, прокравшись через фронт, покорила их подсознанье… Мы заставили их красными руками делать Белое дело…

Мы победили…

Белая мысль победила…

 

Последний шанс белых

декабря 1, 2018

Днем 3 июля 1919 года, сразу после военного парада по случаю взятия Царицына, этого «красного Вердена», как называли его белые, главнокомандующий Вооруженными силами Юга России генерал Антон Деникин отдал небезызвестную «Московскую директиву». К этому моменту удача была на стороне белой армии: помимо Царицына она заняла Екатеринослав и Харьков. Таким образом, был создан плацдарм для дальнейшего удара.

«Стремление к далекой, заветной цели»

Как вспоминал потом сам Деникин, поход на Москву был вызван «оптимизмом, которым жил тогда Юг России». «Директива в стратегическом отношении, – писал он, – предусматривала нанесение главного удара в кратчайших к центру направлениях – курском и воронежском, прикрываясь с запада движением по Днепру и к Десне. В психологическом – она ставила ребром перед известной частью колебавшегося казачества вопрос о выходе за пределы казачьих областей. В сознании бойцов она должна была будить стремление к конечной – далекой, заветной цели. «Москва» была, конечно, символом. Все мечтали «идти на Москву», и всем давалась эта надежда».

Считалось, что решительное наступление на столицу вызовет массовое антибольшевистское движение среди местного населения и деникинцы пополнят свои ряды за счет новых добровольцев и мобилизованных. Впереди были территории, жители которых уже испытали на себе все прелести советской власти и, судя по донесениям разведки, были готовы поддержать белых.

Косвенным подтверждением таких настроений стало вспыхнувшее весной 1919 года восстание казаков на Верхнем Дону – в станицах Вёшенской, Усть-Медведицкой и Казанской. Это восстание, описанное в романе Михаила Шолохова «Тихий Дон», привело к мощной «самомобилизации» донского казачества. Численность дружин самообороны, укомплектованных за счет почти поголовного вооружения казаков – от подростков до стариков, достигла 30 тыс. человек. В конце мая подразделения «верховских» казаков соединились с частями Вооруженных сил Юга России.

Помимо военно-политического имел место также экономический расчет. Войска Деникина вступали в губернии Украины, где ожидался большой урожай. В надежде на него деникинское правительство отменило хлебную монополию, введенную еще Временным правительством, и провозгласило свободу рынка. Предполагалось, что это заинтересует крестьян в сбыте продуктов и, следовательно, белая армия будет «нести хлеб на штыках» с юга в голодный центр России.

Особое мнение барона Врангеля

Однако были на белом Юге и скептики. Против «Московской директивы» Деникина возражал командующий Кавказской армией генерал Петр Врангель. Он считал необходимым вести операции через Царицын на соединение с войсками Верховного правителя России Александра Колчака. И позднее в среде эмиграции, да и сейчас многими историками предложение Врангеля признавалось и признается гораздо более перспективным, чем замысел Деникина. Распространение получила точка зрения, что только амбиции главнокомандующего, его желание первым войти в Москву не позволили Вооруженным силам Юга России соединиться с Колчаком.

Между тем нельзя не учитывать, что к середине лета 1919-го войска Верховного правителя уже отступали за Уральский хребет в Сибирь и идти на соединение с ними было практически невозможно. Точную оценку ситуации дал военный историк Антон Керсновский в книге «Философия войны» (1932–1939): «…даже в случае удачного форсирования Волги под огнем господствовавшей волжской флотилии красных… фронт пошел бы по линии Златоуст – Уфа – Царицын – Таганрог, заняв гораздо большее протяжение, чем фронт Царицын – Орел – Киев, и не имея к тому же ресурсов фронта «Московского похода». Опирался бы этот фронт на безлюдные (и даже безводные) степи, в стороне от каких бы то ни было населенных политических центров страны. Более того, этот «пустынный» фронт не имел бы ни одной рокадной железнодорожной линии. При попытке выдвижения его на линию Самаро-Златоустовской железной дороги неизбежен был разрыв между левобережной и правобережной группами – и красные от Саратова либо Вольска брали бы левую группу во фланг. Иначе, чем катастрофой, все это окончиться не могло».

А по поводу «амбиций» Деникина стоит напомнить, что почти за месяц до «Московской директивы» он особым приказом признал власть Верховного правителя и Верховного главнокомандующего русскими армиями, получив при этом статус заместителя Колчака и его преемника. Таким образом, юридически единство Белого движения было достигнуто. Но главная проблема заключалась в плохой связи между фронтами, что приводило к разновременности осуществления операций на огромном театре военных действий.

Рейд Мамантова

Итак, поход на Москву начался. Белая армия наступала стремительно. Темп продвижения измерялся не месяцами и не неделями, а сутками и даже часами. Жаркое, с редкими обильными ливнями лето, черные, звездные июльские и августовские ночи, солнечная, теплая осень 1919 года надолго запомнились участникам похода.

Убежденность в скором занятии Первопрестольной была настолько велика, что начальник штаба Деникина генерал Иван Романовский уверял членов Особого совещания (деникинского правительства), что новый, 1920 год они будут встречать в Кремле. Начальников управлений торопили с разработкой законопроектов по земельному и рабочему вопросам, планируя опубликовать их сразу же после взятия Москвы.

16 июля 1919 года была занята Полтава, и части Добровольческой армии прорывались к Новгород-Северскому и Брянску. Важным эпизодом военных действий стал рейд 4-го Донского корпуса генерала Константина Мамантова (10 августа – 19 сентября 1919 года). Казачья конница выполняла задачи в масштабах всего фронта деникинских войск. Были взорваны склады, мосты, распущены по домам мобилизованные в Красную армию, взяты в плен сотни красноармейцев, разрушены коммуникации Южного фронта РККА. Рейд показал, что казачество верит в необходимость похода на Москву и что идеи «областного сепаратизма» могут быть легко преодолены в ходе успешных боевых действий казаков в составе Вооруженных сил Юга России. Максимальной точкой продвижения корпуса на севере стал город Раненбург (ныне Чаплыгин) Рязанской губернии. Необходимо признать, что во время рейда имели место и грабежи, и необоснованные реквизиции, в общем типичные для любой войны, а для гражданской в особенности. В августе-сентябре конница Мамантова прошла рейдом по многим городам, в том числе через Тамбов и Воронеж. После очередного прорыва советского фронта 4-й Донской корпус соединился с частями 3-го Кубанского корпуса генерала Андрея Шкуро.

Наконец, 23 августа в предместьях Одессы высадился белый десант, занявший город при поддержке подпольных офицерских групп и восставших немцев-колонистов.

В 250 верстах от Москвы

В это же время на московском направлении продолжал наступление 1-й корпус Добровольческой армии под командованием генерала Александра Кутепова. Большую роль в операциях играли бронепоезда. Действуя на линиях железных дорог, ведущих к Москве, они поддерживали огнем атаки пехоты, а также, рискуя быть отрезанными от основных войск, совершали дерзкие рейды по красным тылам. Так, в ночь на 20 сентября 1919 года бронепоезда «Единая Россия» и «Офицер» внезапно ворвались на вокзал Курска и обстреляли укрепленные позиции противника, после чего «красная крепость» была спешно оставлена советскими войсками.

К середине октября Вооруженные силы Юга России добились наибольших успехов. 30 сентября казаками Шкуро был вторично взят Воронеж, а 14 октября части Корниловской ударной дивизии вошли в Орел. До столицы оставалось всего 250 верст – «три корниловских перехода», как докладывал командующему Добровольческой армией генералу Владимиру Май-Маевскому командир корниловцев полковник Николай Скоблин.

Надо сказать, что надежды Деникина на рост численности белых сил в ходе наступления на Москву вполне оправдались. Теперь в их рядах были не только офицеры-добровольцы, юнкера, студенты и учащаяся молодежь. В районах, занимаемых деникинцами, объявлялась мобилизация молодых военнообязанных (участников Первой мировой войны старались не трогать). Пленных красноармейцев отправляли в тыловые запасные части, а после соответствующей «идеологической подготовки» (ознакомление с программой Белого движения) возвращали на фронт. Белая армия постепенно переставала быть «городской», «интеллигентской» или «офицерской». В нее влились и крестьяне, и рабочие. Благодаря таким пополнениям полки корниловцев, марковцев, дроздовцев, алексеевцев были развернуты в дивизии и бригады. На основе местных офицерских кадров в составе Вооруженных сил Юга России началось возрождение старых полков и дивизий – российской императорской армии.

30 августа на левом фланге наступления части Добровольческой армии вошли в Киев. Возможно, что продуманная национальная политика смогла бы разрешить проблемы, с которыми пришлось столкнуться белым, но обстановка ожесточенной междоусобной войны и разрухи, а также борьба за власть этому не способствовали. Май-Маевский запретил преподавание украинского языка и украиноведения в казенных школах. В белом Киеве активную деятельность развернул внепартийный блок русских избирателей во главе с Василием Шульгиным, возродившим издание газеты «Киевлянин». Выпуск литературы на украинском языке был прекращен.

Войска Киевской области Вооруженных сил Юга России под командованием генерала Абрама Драгомирова действовали против армии Украинской народной республики. Деникинцам удалось овладеть узловой станцией Жмеринка, захватить Могилев-Подольский, оттеснить петлюровских «сичовых стрильцив» к Житомиру. В украинских вооруженных силах началось дезертирство, более того, Галицийская армия в ноябре 1919-го в полном составе перешла на сторону Деникина.

Операция «Белый меч»

Параллельно с действиями деникинских войск развивалось наступление Северо-Западной армии генерала Николая Юденича на Петроград. Удар белой армии от эстонской границы был настолько успешен, что газеты Юга России даже поспешили опубликовать на первых полосах сообщение об «освобождении» города Петра.

Поход на Петроград (или операция «Белый меч») начинался с достаточно выгодных позиций: белым войскам предстояло преодолеть относительно небольшое расстояние от Нарвы до Пулкова и нанести сосредоточенный удар непосредственно по Северной столице. Здесь, как и на белом Юге, огромное значение имел темп продвижения. Армия Юденича наступала не дожидаясь обозов, из-за взорванных мостов ей пришлось оставить в тылу бронепоезда. 1 октября 1919 года началось наступление, 14 октября был взят Ямбург (ныне Кингисепп), а потом в течение 16–20 октября белые заняли Гатчину, Царское Село, Павловск, Лигово.

С Пулковских высот офицеры видели золотой купол Исаакиевского собора. Петроград удалось почти полностью блокировать, однако для развития успеха не было учтено два важных момента. Во-первых, слабо соблюдалось разграничение операционных линий, вследствие чего 3-я пехотная дивизия генерала Даниила Ветренко вместо атаки на станцию Тосно с целью перерезать Николаевскую железную дорогу и прервать подвоз подкреплений красным из Москвы ударила на Царское Село одновременно с соседней дивизией. Удар получился эффектный, но излишне сильный. Во-вторых, сказывалось отсутствие резервов. Группа полковника Павла Бермондта (так называемая Западная Добровольческая армия) вместо переезда на фронт под Петроград вела совершенно бессмысленные бои против латвийской армии под Ригой (предполагалось свержение социалистического правительства Карлиса Улманиса). В итоге отряды Бермондта потерпели поражение, а Северо-Западная армия, лишенная подкреплений, была вынуждена перебрасывать полки с одного участка фронта на другой, оставляя фланги неприкрытыми.

Октябрьское отступление

Октябрь стал переломным месяцем для белых армий. По плану, разработанному новым командующим советскими войсками Южного фронта бывшим царским полковником Александром Егоровым, направленный на Москву белый «клин» необходимо было «срезать» путем одновременных встречных ударов по сходящимся направлениям от Брянска (его наносили Латышская и Эстонская дивизии) и от Воронежа (здесь действовала конная армия Семена Буденного). В итоге лучшие части Вооруженных сил Юга России – 1-й армейский корпус, казачьи корпуса Шкуро и Мамантова – были бы окружены. Таким образом предполагалось прорвать центр белого фронта и открыть Красной армии прямую дорогу на Харьков и Ростов-на-Дону.

Характер боев на тульском направлении резко изменился с середины октября. Деникинцы столкнулись с растущим сопротивлением красных. Вскоре белая разведка донесла о сосредоточении крупных подразделений латышской пехоты под Кромами и в районе Севска. 16 октября началось контрнаступление РККА. Части корпуса Кутепова пытались стойко выдержать атаки превосходящих сил противника. В течение двух недель линия фронта колебалась, в напряженной борьбе решалась, по существу, судьба всей Гражданской войны.

В ночь на 20 октября после кровопролитных боев, потеряв почти половину солдат и офицеров, оставила Орел Корниловская дивизия. Казачья конница Шкуро и Мамантова не смогла противостоять напору буденновской армии. 24 октября белыми был оставлен Воронеж. Затем марковцы покинули Ливны, а дроздовцы отступили от Брянска. Выпал первый снег, и его покров навсегда закрыл для белых путь на Москву. Под тусклым, серым ноябрьским небом началось отступление Добровольческой армии, а вслед за ней и всего фронта Вооруженных сил Юга России.

Крушение планов

Не удалось развить первоначальный успех и Северо-Западной армии Юденича. 21 октября части 7-й советской армии перешли в контрнаступление на северном направлении. Белые начали отходить к эстонской границе. В ноябре они оставили Гдов и Ямбург. Последним оплотом войск Юденича была Нарва, но уже в декабре остатки Северо-Западной армии вынуждены были отступить на территорию Эстонии и вскоре были разоружены.

Правда, в штабе Добровольческой армии начавшееся отступление в середине октября 1919-го рассматривали как временное, «необходимое для выравнивания линии фронта». В интервью харьковским газетам Май-Маевский говорил: «Маневр красных не удался… На фронте обычная картина, которую мы и раньше наблюдали во время обороны Донецкого каменноугольного бассейна и боев под Харьковом. И я предвижу скорый перелом, связанный с большими потерями противника».

Однако перелома не произошло. Май-Маевский выезжал на передовые позиции, пытаясь личным присутствием поднять боевой дух солдат и офицеров. За неделю до сдачи Харькова ему преподнесли британский орден Святых Михаила и Георгия, еще раньше он получил в дар от «освобожденного» Екатеринослава золотое оружие, которое вручил ему предприниматель Павел Рябушинский. И действительно, вряд ли следует отрицать заслуги генерала. Надо заметить, что отступление от Орла, Воронежа и Брянска проводилось планомерно по всей линии фронта. Ни одна из частей белой армии не попала в окружение, и план ликвидации лучших ее корпусов сорвался, что отмечал и сам советский командующий Егоров. Но и нереальность планов штаба Добровольческой армии об очередном наступлении на московском направлении также была очевидной.

Непредвиденный исход мобилизации

Что же помешало Вооруженным силам Юга России достичь своей заветной цели – дойти до Первопрестольной, совершив «три корниловских перехода»? В мемуарах белых участников боев указывались различные причины неудачи похода на Москву. При этом на первое место ставились самые разнообразные факторы – начиная от «масонского заговора» во главе с генералом Романовским и заканчивая «бездарностью» и виной самого Деникина в «разложении тыла». Среди причин назывались также «беспробудное пьянство» Май-Маевского и всей Добровольческой армии, «еврейские погромы» и т. д.

В самом деле, тактически захватить Москву, вероятно, не составило бы большого труда. От Орла до Тулы, согласно донесениям разведки, путь белым не преграждали сколько-нибудь серьезные силы противника. Но последний рывок кутеповского корпуса на столицу мог бы стать для него действительно последним. Ведь на флангах добровольцев уже сосредотачивались мощные ударные группировки советских войск, что нельзя было игнорировать.

К тому же для решающего удара не хватило сил. Как уже говорилось, в белом тылу формировались многочисленные новые полки и дивизии, запасные части были укомплектованы полностью, однако на фронт пополнения приходили с большим опозданием. Их сразу же бросали в бой, и зачастую в первых же сражениях подобные «подкрепления» сдавались в плен или дезертировали (как сдалась в плен под Белгородом 31-я дивизия или под Севском большая часть 3-го стрелкового генерала Дроздовского полка). Главная причина – нежелание мобилизованных и военнопленных, а именно они составили основную часть пополнений, воевать вообще и уходить далеко от родных мест вместе с отступающими белыми войсками.

Правомерно заключение участника Белого движения генерала Алексея фон Лампе: «…надо было пополнять убыль в таявших рядах, и белым пришлось также прибегнуть к мобилизации, то есть к привлечению населения в свои ряды… Других способов не было. Конечно, это развращало белые ряды, так же как и та масса выжидавших, которая вливалась в ряды победителей, какими и были сначала белые, и, превращая полки их в дивизии, а дивизии в корпуса, на самом деле не давала никакой реальной силы, потому что при первых же неуспехах покидала боевые ряды». В подавляющем большинстве случаев мобилизованные не воспринимали службу в белой армии как службу «во спасение Родины от большевизма».

Если мобилизации против внешнего врага («германца», «турка») были для населения в целом понятны и оправданны, хотя и от них уже устали, то в ходе Гражданской войны мобилизации оказывались эффективны лишь для той стороны, которая в данный момент одерживала победы. Генерал Борис Штейфон, летом 1919 года командовавший 13-м пехотным Белозерским полком, впоследствии вспоминал: «…мобилизованные по мере продвижения Добровольческой армии к северу в период успеха охотно воевали, покуда их деревня находилась позади фронта. Как только родные места очищались войсками, там оставались и уроженцы очищенных мест. Борьба с этим злом была безрезультатна».

Иными словами, в нужный момент не оказалось необходимых подкреплений, ведь большая численность армии еще не означает высокую надежность и боеспособность вновь формируемых частей. В условиях нехватки резервов полки и батальоны неоднократно перебрасывали с одного места на другое вдоль всей линии фронта, но это давало лишь эффект Тришкина кафтана.

Фактор батьки Махно

Еще одна существенная причина провала «Московского похода» – рейд повстанческой армии под руководством Нестора Махно по тылам Вооруженных сил Юга России. После того как в июне-июле 1919 года основная часть его войск оказалась разбитой, «батько» отступил к Умани. Оттуда в сентябре он резко повернул на восток и в октябре снова появился в родной Таврии, захватив значительную часть Екатеринославской и Таврической губерний.

Ставка Деникина в Таганроге спешно укреплялась: махновские разъезды время от времени показывались в нескольких верстах от города. В срочном порядке с фронта Добровольческой армии было переброшено несколько полков, вошедших в состав корпуса генерала Якова Слащова. Но несмотря на то что махновцы редко одерживали победы (если не превосходили противника числом), полностью уничтожить махновщину Слащову не удалось.

Белый тыл оказался разрезанным надвое. По железным дорогам ездили только бронепоезда. Новороссия, основной поставщик хлеба и источник людских ресурсов, была оторвана от Курской, Харьковской и Киевской губерний, то есть от тех районов, где происходили основные бои. И при этом почти треть Добровольческой армии вынуждена была гоняться по таврическим степям за повстанческими отрядами в бесплодных попытках силой подавить крестьянское сопротивление.

Дезорганизация тыла

И наконец, еще одна причина неудач Вооруженных сил Юга России – отсутствие прочного тыла. На Украине к моменту прихода туда деникинцев сменилось уже около десятка режимов. Каждый из них считал себя самым стабильным и близким народу, каждый проводил собственную политику и, как правило, ликвидировал весь прежний аппарат местной власти и отменял все законы, которые доставались ему от предшественников.

Подобный хаос, естественно, не вызывал доверия к власти вообще и к белой власти в частности. Законы, изданные деникинским правительством, нередко не доходили до мест, а если доходили, то их реализация оказывалась весьма далекой от тех результатов, которые подразумевали разработчики. Так произошло, например, с распоряжением о свободе торговли: вместо ожидаемого насыщения товарного рынка и снижения цен в городах Юга России на самом деле пышным цветом расцвела спекуляция. А аннулирование советских денег привело к тому, что служащим в недавно занятых белыми районах просто нечем было выплачивать зарплату.

Спекулянты скупали в Новороссии, где был хороший урожай, зерно, продавали его в северных губерниях по ценам, в три-пять раз большим, а в итоге хлеба не хватало в новороссийских городах. Правительство Деникина издавало распоряжения о борьбе со спекуляцией, угрожая злоумышленникам немалыми сроками тюремного заключения и даже смертной казнью, но ничего не помогало. Один из главных козырей белой политики – «дешевый хлеб» – так и не был разыгран. Вместо обещанных порядка и стабильности население Юга России видело все ту же разруху, что и при других режимах, и потому не испытывало особых симпатий к белым.

Безусловно, при большей устойчивости фронта, при больших сроках существования белой власти эти недостатки можно было бы преодолеть. Но для этого требовалась быстрая победа. Расчеты Деникина на то, что поход быстро закончится, не оправдались, и тут же вскрылись тыловые язвы, приведшие к падению фронта и скорому отступлению.

Фронт откатывался к Харькову. Жестокие арьергардные бои изматывали поредевшие части. Сквозь завесу первых обильных ноябрьских снегопадов Добровольческая армия медленно отходила от Москвы. Заветная мечта Белого движения не осуществилась…

Что почитать?

Зырянов П.Н. Адмирал Колчак, Верховный правитель России. М., 2012 (серия «ЖЗЛ»)

Ганин А.В. Семь «почему» российской Гражданской войны. М., 2018

 

Главнокомандующий

Антон Деникин (1872–1947) окончил Киевское пехотное юнкерское училище и Николаевскую академию Генерального штаба. В начале Первой мировой войны он был назначен на должность начальника 4-й стрелковой (Железной) бригады, в 1915 году развернутой в дивизию. В 1916-м получил звание генерал-лейтенанта. В апреле 1917 года стал начальником штаба Верховного главнокомандующего Михаила Алексеева. С июля 1917-го командовал войсками Юго-Западного фронта. Вскоре за поддержку выступления генерала Лавра Корнилова Деникин был отрешен от должности, находился под арестом в Быховской тюрьме. С ноября 1917 года участвовал в формировании Добровольческой армии, стал заместителем ее командующего Корнилова. После гибели Корнилова 13 апреля 1918 года принял командование Добровольческой армией. В декабре 1918-го был провозглашен главнокомандующим Вооруженными силами Юга России. 4 апреля 1920 года, после провала похода на Москву и отступления белых в Крым, решил оставить свой пост и в тот же день навсегда покинул Россию. В эмиграции написал пятитомный труд «Очерки русской смуты». Во время Второй мировой войны Деникин назвал Адольфа Гитлера «злейшим врагом России» и отказался от предложения сотрудничать с нацистами. Скончался и был похоронен в США. В 2005 году состоялось перенесение останков Деникина в Россию, он был перезахоронен в некрополе Донского монастыря в Москве.

Герой Эрзерума

Николай Юденич (1862–1933) получил боевое крещение на Русско-японской войне. В сражении под Мукденом (ныне Шэньян) был ранен. Достойной наградой герою стали генеральские погоны и золотое оружие «За храбрость». С начала Первой мировой войны Юденич возглавлял штаб Кавказской армии, успешно вел боевые действия против войск Османской империи. В 1915-м получил звание генерала от инфантерии. За взятие крепости Эрзерум зимой 1916 года был награжден орденом Святого Георгия II степени. В начале 1919-го разрабатывал планы операций против красного Петрограда с территории Финляндии. В июне того же года был назначен Верховным правителем России Александром Колчаком на должность главнокомандующего всеми русскими сухопутными, морскими вооруженными силами против большевиков на Северо-Западном фронте. Вошел в состав Северо-Западного правительства в качестве военного министра, однако в его работе активного участия не принимал, считая военную власть выше гражданской. В начале осени 1919-го принял командование Северо-Западной армией. Осуществлял руководство войсками во время похода на Петроград в октябре-декабре 1919 года, с остатками армии отступил в Эстонию. С 1920 года Юденич проживал во Франции. Последние годы жизни провел в Ницце.

Начальник севера

Евгений Миллер (1867–1939) в 1898–1907 годах состоял на должности военного атташе в Бельгии, Нидерландах и Италии. В 1912–1914 годах занимал должность начальника штаба Московского военного округа. Во время Первой мировой войны был начальником штаба 5-й армии, командиром 26-го армейского корпуса. В 1915-м получил звание генерал-лейтенанта. В апреле 1917 года из-за конфликта с солдатским комитетом Миллер был вынужден оставить службу. С августа 1917-го являлся представителем Ставки Верховного главнокомандующего в Италии. После Октября 1917 года проживал во Франции. В январе 1919-го, вслед за высадкой десанта союзников по Антанте в Архангельске, стал генерал-губернатором Северной области. В июне того же года был назначен Верховным правителем России Александром Колчаком главнокомандующим Северным фронтом. В 1919-м войска под его командованием добились наибольших успехов, заняв станцию Плесецкая и Усть-Сысольск (ныне Сыктывкар). Армия Миллера соединилась с силами Колчака на Верхнем Урале. В феврале 1920 года, после падения Северного фронта, выехал в Норвегию, а затем во Францию, где с мая 1920-го был представителем правителя Юга России Петра Врангеля. После похищения генерала Александра Кутепова в 1930 году Миллер возглавил Русский общевоинский союз. В сентябре 1937 года в результате операции НКВД был вывезен в СССР и впоследствии расстрелян.

Последний преображенец

Александр Кутепов (1882–1930) окончил Санкт-Петербургское пехотное юнкерское училище. В 1907 году начал службу в лейб-гвардии Преображенском полку. В 1916-м получил звание полковника и должность командира батальона. В 1917 году стал командиром лейб-гвардии Преображенского полка – как оказалось, последним. В рядах Добровольческой армии Кутепов находился с момента ее образования, в Первый Кубанский Ледяной поход выступил в должности командира роты 1-го офицерского полка. В апреле 1918-го принял командование Корниловским ударным полком. В июне того же года возглавил 1-ю пехотную дивизию. После взятия белыми Новороссийска был назначен черноморским военным губернатором. В мае 1919-го вступил в должность командующего 1-м армейским корпусом Добровольческой армии. Во главе корпуса летом-осенью 1919 года с боями дошел до Орла, но затем отступал до Новороссийска. В 1920-м участвовал в боевых действиях в Северной Таврии, был произведен в генералы от инфантерии главнокомандующим Русской армией Петром Врангелем. После эвакуации белых из Крыма стал помощником Врангеля в Галлиполи. Занял пост председателя Русского общевоинского союза после смерти барона в 1928 году. Настаивал на проведении террористических акций, направленных на борьбу с советской властью. В январе 1930 года был похищен в Париже агентами советской разведки.

Белый Май

Владимир Май-Маевский (1867–1920) начал военную службу в лейб-гвардии Измайловском полку. Участвовал в Русско-японской и Первой мировой войнах. Весной 1918 года вступил в Добровольческую армию, в ноябре принял командование 3-й стрелковой дивизией, позднее названной Дроздовской. В феврале 1919-го стал командиром 2-го армейского корпуса. Руководил операциями в Донбассе, был произведен в генерал-лейтенанты. В мае того же года получил должность командующего Добровольческой армией, с июня являлся главноначальствующим Харьковской, Полтавской и Екатеринославской губерний. В те месяцы Май-Маевский был вторым по значению военным лидером белого Юга России (после главнокомандующего Антона Деникина). Добровольческая армия под его началом добилась наибольших успехов, заняв линию фронта Киев – Орел – Воронеж. После тяжелых боев, развернувшихся в октябре-ноябре 1919 года, Май-Маевскому пришлось отступить к югу. Вскоре он был уволен с поста командующего. Главными причинами увольнения считаются его алкоголизм и допущенные ошибки в управлении армией и тылом. Май-Маевский скоропостижно скончался во время эвакуации врангелевцев из Крыма в ноябре 1920 года. Стал прототипом генерал-лейтенанта Владимира Ковалевского – героя популярного советского фильма «Адъютант его превосходительства» (1969); эту роль блестяще сыграл артист Владислав Стржельчик.