Archives

Крушение империи

октября 30, 2018

Стратегически Первую мировую Германия проиграла в первые же месяцы боевых действий – в августе-сентябре 1914-го. Утопичность германских военных планов, основанных на идее блицкрига – молниеносной войны, стала очевидной уже после августовского наступления русских войск в Восточной Пруссии и сентябрьского «чуда на Марне», когда англо-французские войска отбили наступление немцев на Париж. После этого война неизбежно превращалась в затяжную, а к затяжной войне, да еще на два фронта, Германия не была готова, ведь сам кайзер Вильгельм II обещал подданным победу «еще до того, как с деревьев опадут листья».

Такая война требовала даже не столько тактического мастерства и воинского мужества, сколько ресурсов – людских, оружейных, сырьевых, продовольственных. А с этим были проблемы. Рассчитывая на молниеносный разгром Франции, а затем и России, германское правительство не позаботилось о создании в стране значительных запасов стратегического сырья и товаров, не разработало подробных планов мобилизации промышленности и распределения рабочей силы. Однако, несмотря на это, зажатая с востока и запада враждебными странами Германия еще четыре года сражалась. И не просто оборонялась, но прежде всего нападала.

Скрытые резервы

Это было настоящее чудо, и имя ему – германская экономика, едва ли не лучшая на тот момент в мире. Она смогла сравнительно быстро адаптироваться к потребностям затяжной войны. Этому способствовали высокая степень концентрации промышленности, что обеспечивало ее быструю мобилизацию, передовая техника, позволявшая на ходу осваивать новые виды производства, высокая квалификация и дисциплинированность рабочих. Кроме того, государственный аппарат страны имел хорошие навыки управления экономическим потенциалом: Пруссия, становой хребет империи, обладала значительной государственной собственностью в виде железных дорог, каменноугольных шахт и месторождений селитры. Государство знало, за какие нити дергать экономику, чтобы она эффективно работала даже в чрезвычайных условиях.

Плюс к этому – строгая экономия сырья. Власти собирали у населения старые велосипедные шины, обрезки любых металлов, макулатуру и поношенную одежду, желуди и буковые орехи, которые годились для корма свиньям, и даже семечки из фруктов, обменивали картофельные очистки на уголь и т. д. А еще наладили выпуск эрзац-продуктов: брюква вместо картофеля, маргарин из растительного масла или окрашенный творог вместо сливочного масла, сахарин вместо сахара, зерна ячменя или ржи вместо кофе. В частности, в Кёльне по инициативе тогдашнего заместителя бургомистра Конрада Аденауэра, ставшего после Второй мировой войны канцлером ФРГ, изготавливалась так называемая «кёльнская сосиска» – нечто малоаппетитное на основе соевой муки, а вслед за ней появился и «кёльнский хлеб», выпеченный из смеси кукурузной муки и дробленых риса и ячменя. Все эти меры экономии ресурсов позволили Германии воевать в течение долгих четырех лет.

Постепенно было налажено тотальное рационирование ресурсов, принципы рыночной экономики были отодвинуты на второй план. Государственные заказы гарантировали предпринимателям неуклонный рост прибыли в сфере военного производства (если в 1915 году на него приходилось 38% всей промышленной продукции, то в 1917-м – уже три четверти) и номинальное увеличение зарплаты рабочим, что являлось важной составляющей гражданского мира в стране. Впрочем, не меньшее значение имела и солидарность с экспансионистскими целями правительства. Короли угля и стали в своих меморандумах требовали как минимум всей Лотарингии, не отставали от них и массовые военно-патриотические союзы, говорившие о захвате новых территорий. Прошла также «мобилизация университетских профессоров»: деятели искусства, историки, преподаватели рьяно выступали с верноподданническими петициями, выдвигали детальные планы расширения границ на западе и германизации Восточной Европы.

Благоприятный общественный фон позволял правительству осуществлять финансирование войны через инфляцию и привлечение внутренних кредитов и займов. За годы Первой мировой было выпущено девять государственных займов на общую сумму почти в 100 млрд марок. Предполагалось, что после войны расходы с лихвой окупятся за счет репараций с побежденных стран.

Одна проблема – противник никак не сдавался. И по мере того как война затягивалась, менялась ситуация в экономике, менялись и общественные настроения.

Голод и волнения

Война требовала огромных финансовых затрат. Ежедневные расходы на нее до марта 1915 года составляли 36 млн марок, затем до марта 1916-го – 67 млн марок, а потом – около 100 млн. В день! Госдолг увеличился с 5,2 млрд марок в 1914 году до 156,4 млрд в 1918-м. Были значительно урезаны все социальные расходы, а косвенные налоги возросли практически вдвое. Несмотря на принимаемые правительством меры, давал о себе знать дефицит продуктов питания.

Уже в 1915 году была введена карточная система: сначала на хлеб (225 граммов муки в день на человека), а к концу 1916-го и на все основные продукты питания (картофель, мясо, молоко, сахар, жиры). В конце войны на одного человека в день давали по карточкам 116 граммов муки, 18 граммов мяса, 7 граммов жиров. Цены на продукты регулировало государство, но они неизменно повышались. Например, к маю 1915-го – на 65% по сравнению с предвоенным уровнем. Активизировался черный рынок, на котором продавалось от 30 до 50% всех продовольственных товаров. Три четверти населения Германии из-за спекулятивных цен не могли покупать продукты на этом рынке и голодали.

В марте 1915 года в Берлине состоялась первая антивоенная демонстрация – прямо перед зданием Рейхстага. Чем дольше шли сражения на фронтах и чем стремительнее рос голод в стране, тем сильнее становились протесты. Все больше в них артикулировалась ненависть к спекулянтам, нуворишам, богатеющим на военных поставках, и в целом к богатым сословиям, в условиях голода имевшим возможность отовариваться на черном рынке.

Несмотря на то что рабочим было запрещено участвовать в протестных акциях (за малейшее нарушение правил их отправляли на фронт), всю зиму 1916–1917 годов (она вошла в историю как «брюквенная зима», поскольку после неурожайного лета картофель повсеместно был заменен брюквой) Германию сотрясали массовые демонстрации протеста, собиравшие в крупных городах до 100 тыс. участников. В начале 1917 года в Гамбурге недовольство населения тяжелейшей ситуацией с продовольствием вылилось в открытые волнения, охватившие весь город и сопровождавшиеся погромом хлебных и других продовольственных лавок. С этими беспорядками власти справились только с помощью ввода в город войск.

Весной и летом 1917 года почти во всех промышленных городах Германии проходили выступления под лозунгами немедленного прекращения войны. Волнения не смогли успокоить ни пасхальное обращение Вильгельма II, пообещавшего по окончании войны установить в Пруссии всеобщее равное избирательное право, ни даже фактическое введение этого новшества его указом, опубликованным 12 июля 1917-го. Произошли раскол и частичная радикализация германской социал-демократии. Антивоенные настроения стали проявляться в армии и особенно во флоте, неподвижно застывшем в гаванях Северной Германии.

Обстановка на фронтах

Тем не менее и в 1916-м, и даже в 1917 году в Германии продолжали разрабатывать планы широкомасштабных аннексий. Весной 1917-го на совещаниях высшего военно-политического руководства в Кройцнахе в качестве объектов притязаний были названы Курляндия, Литва, значительная часть Польши. Берлин стремился к установлению военного контроля над Бельгией, к аннексии Лонгви-Брие, Льежа, Люксембурга и побережья Фландрии, а также к возвращению колоний.

Тем временем неограниченная подводная война, которую вела Германия, стала причиной вступления в Первую мировую США, ранее придерживавшихся нейтралитета. Так весной 1917 года Антанта получила мощного союзника. Казалось, исход войны был предопределен. И все же Берлин не утрачивал оптимизма.

И было отчего. На Восточном фронте русская армия в результате усталости и нежелания солдат воевать, почти полного уничтожения старого кадрового офицерского корпуса, революционной агитации большевиков и популистской политики Временного правительства стремительно утрачивала боеспособность. Фактически русский фронт разваливался на глазах. На фоне многочисленных солдатских братаний германские войска взяли Ригу, угроза нависла и над Петроградом. Однако ресурсов для решительного изменения ситуации в свою пользу даже на этом направлении у Берлина уже не осталось. К концу 1917 года Восточный фронт практически застыл.

Почти стабильным оставался и Западный фронт. Массированные наступления союзников приводили лишь к незначительным успехам и сопровождались огромными потерями. Боевой дух и сама готовность сражаться улетучивались по обе стороны фронта.

Горькая правда

В конце 1917 года все взоры в Германии были обращены на Россию. Октябрьская революция и последовавший за ней выход Советской России из войны еще больше усилили антивоенные и революционные настроения в империи. В январе 1918-го всеобщая стачка охватила основные индустриальные центры Германии: в ней участвовало свыше миллиона человек, выдвигавших как экономические, так и политические требования.

Однако на Россию с надеждой взирали не только протестующие немцы – Восточный фронт привлекал взоры военных и политических лидеров империи. За счет заключения сепаратного мира с Советами Берлин рассчитывал укрепить свои военно-политические позиции (в частности, ликвидировав «второй фронт»), а также существенно расширить свою ресурсную базу. Новые ресурсы (хлеб, сталь и уголь прежде всего), как полагали немецкие стратеги, должны были позволить еще сколь угодно долго поддерживать военные усилия Германии, у которой не было иного сценария, кроме как победить.

Уже в марте 1918-го, сразу после заключения Брестского мира с Советской Россией, германская армия, перебросив на запад почти все воинские части с Восточного фронта, начала мощное наступление. К июлю немцы вновь вышли к реке Марне: им удалось продвинуться даже дальше сентябрьского рубежа 1914 года. Однако полное истощение резервов не позволило им выдержать начавшееся вскоре контрнаступление союзников.

В августе 1918-го немецкая оборона была прорвана, а в сентябре Антанта развернула методичное наступление по всему фронту. 29 сентября на совете в Спа фельдмаршал Пауль фон Гинденбург и генерал Эрих Людендорф, возглавлявшие армию, а фактически и государство, наконец признали, что войска начинают выходить из повиновения и фронт может развалиться в любой момент. Единственное спасение, как решил совет, в немедленном перемирии.

Для императора и кабинета министров такое заявление военного руководства стало сенсацией. Они впервые услышали правду о реальном положении дел на фронте из первых уст. Это был шок: в последние годы войны на территории Германии боевые действия не велись, не было бомбежек и разрушений, гражданское население напрямую не было затронуто войной. Многим штатским начальникам казалось, что для катастрофических сценариев просто нет оснований. Очевидец доклада верховного командования о положении дел на фронте так описал реакцию гражданских руководителей: «Я слышал полузадушенные возгласы, я замечал подступающие слезы. Пробуждение от наркоза, гнев, ярость, стыд, обвинения: военные годами нас обманывали, а мы верили этому как Евангелию». Но деваться было некуда: на этот раз военные сказали правду.

В конце сентября – начале октября 1918 года союзники дали понять немцам, что переговоры о мире будут вестись не с кайзером, а только с правительством, назначенным парламентом. Под давлением извне 30 сентября Вильгельм II подписал указ о парламентаризации. 3 октября было создано правительство принца Макса Баденского – с участием различных политических сил, представленных в рейхстаге.

Первым актом нового кабинета стала телеграмма американскому президенту Вудро Вильсону, отправленная в тот же день. В ней речь шла о готовности Германии принять его проект «Четырнадцать пунктов», где он изложил контуры условий будущего мира. В соответствии с ними Берлин среди прочего должен был отказаться от всех своих территориальных приобретений. Фактически новое германское правительство признало поражение в войне.

Революционные матросы

29 октября 1918 года Вильгельм II выехал из Берлина в Ставку в Спа, что было интерпретировано как бегство от постоянных требований об отречении. Одновременно был дан приказ флоту о выходе в открытое море. Военный флот, с гигантскими усилиями строившийся в Германии перед Первой мировой, почти не принимал в ней полноценного участия, будучи запертым британскими кораблями в местах своего дислоцирования. До последних дней войны он оставался практически нетронутой, многочисленной и внешне вполне боеспособной единицей, на которую верховное командование возлагало большие надежды. Его позиция оказалась решающей для судьбы всей Германской империи. Последняя отчаянная попытка командования использовать флот и привела к Ноябрьской революции 1918 года, которая в одночасье сдула с карты Европы империю Гогенцоллернов, а заодно и вековые карточные домики двух десятков других германских династий.

Приказ выйти в море вызвал восстание матросов в Киле. К началу ноября 1918-го скорое поражение Германии было не только очевидно, но и публично признано самим верховным командованием. Поэтому отказ моряков выполнять заведомо самоубийственный приказ, отданный буквально в последнюю минуту перед неизбежным заключением перемирия, был вполне понятным.

Ввиду начавшихся волнений командующий флотом адмирал Франц фон Хиппер попытался отменить приказ о наступлении, но было уже поздно. Матросы решили идти до конца. Выбор был только между «старым порядком» (а это означало трибунал и расстрел за мятеж на боевом корабле в военное время) или же борьбой за ликвидацию самого этого «старого порядка». Фактически моряков принудили бороться за выживание, что в итоге и стало катализатором всегерманской революции.

3 ноября в Киле состоялась массовая демонстрация протеста, в которой приняли участие матросы, солдаты и рабочие. Ее разогнали, и в ходе столкновений были убитые и раненые. В ответ восстал местный гарнизон и был создан объединенный Совет рабочих, солдат и матросов, который взял власть в Киле в свои руки. Были подняты красные флаги. Из Киля революционные волнения прокатились по всей стране, и в течение недели неожиданно для всего мира, и в первую очередь для самой Германии, империя рухнула.

Уже 4 ноября многие гарнизоны на Балтике присоединились к восстанию. 7 ноября из Мюнхена бежал баварский король Людвиг III, и местный Совет рабочих и солдатских депутатов провозгласил себя правительством, а Баварию – «свободной республикой». К 8 ноября в руках восставших были Любек, Гамбург, Бремен, Ганновер, Франкфурт-на-Майне, Шверин и многие другие города.

Однако Вильгельм II отказывался отречься и после восстания матросов в Киле, и даже после того, как революционная волна докатилась до германской столицы. 9 ноября была получена телеграмма от коменданта Берлина: «Все войска дезертировали. Полностью вышли из-под контроля». Лишь тогда Макс Баденский по собственной инициативе (с формальной точки зрения поступив нелегитимно) опубликовал прокламацию об отречении кайзера и его наследника, передав власть в руки лидера Социал-демократической партии Германии (СДПГ) Фридриха Эберта.

Необычная революция

Строго говоря, социал-демократы стали «революционерами не по своей воле» и лишь в последнюю минуту возглавили уже идущую революцию, а впоследствии и республику. Ее – «немецкую республику» – провозгласил социалист Филипп Шейдеманн. Одним этим он смог отчасти обуздать революционную энергию масс, перехватив инициативу у лидера марксистов Карла Либкнехта, который чуть позже – опоздав буквально на два часа – провозгласил «социалистическую республику». Особенностью германской революции было то, что основная борьба разгорелась не между правыми и левыми силами, как обычно случается при революциях, а между умеренными левыми и крайне левыми, ориентировавшимися на повторение опыта большевиков в России.

Молниеносная победа революции, однако, не означала, что произошла коренная общественно-политическая трансформация. Генералитет и буржуазия считали необходимым пожертвовать символами «старого порядка» – кайзером и местными правящими династиями, чтобы сохранить прежнюю суть государства. Им было на что опереться: в революционной Германии, в отличие от России образца 1917-го, кайзеровский государственный аппарат, армия и местное самоуправление остались практически нетронутыми.

Правда, на первых порах казалось, что спонтанно возникавшие на фабриках и в гарнизонах крупных городов рабочие и солдатские советы, действовавшие по российскому образцу, все-таки взяли власть в свои руки. 10 ноября представители этих советов даже сформировали временное правительство – Совет народных уполномоченных. В Германии, как и в России после Февраля 1917-го, такая система местных советов поначалу создавала видимость двоевластия. Но это была именно видимость, поскольку основная часть чиновников продолжала исправно исполнять свои функции в рамках старого госаппарата.

При этом умеренные социал-демократы (они, в отличие от своего русского аналога в лице меньшевиков, имели возможность оказывать серьезное влияние на политические процессы) считали дальнейшее развитие революции излишним. По мнению представителей СДПГ, к ноябрю 1918-го основные пункты их внутриполитической программы либо были выполнены, либо уже начали выполняться. Вот почему буквально на следующий день после отречения кайзера и провозглашения республики стал оформляться широкий фронт сопротивления дальнейшей радикализации политического процесса.

10 ноября был заключен так называемый пакт Эберта – Грёнера: генерал-квартирмейстер Вильгельм Грёнер заверил канцлера в лояльности армейского руководства новому правительству, а Эберт, в свою очередь, гарантировал неприкосновенность командных функций офицерского корпуса и обещал бороться с левым радикализмом.

Подобный договор был заключен и в экономико-социальной сфере. 15 ноября профсоюзные лидеры подписали соглашение с представителями крупнейших предпринимателей, по которому профсоюзы обязались прекратить стихийные забастовки и не допускать экспроприаций частной собственности. В качестве ответного шага был установлен восьмичасовой рабочий день и профсоюзы объявлялись единственными полномочными представителями рабочего класса на производстве. Кроме того, предприниматели признали коллективные тарифные договоры и введение рабочих в заводские советы.

Компьенское перемирие

К этому времени война уже завершилась. Еще в ночь с 4 на 5 октября правительство Макса Баденского обратилось к Вильсону с просьбой о посредничестве в деле немедленного заключения перемирия. Месяц велась дипломатическая переписка о предварительных условиях начала переговоров. Вильсон требовал вывода войск со всех оккупированных территорий, прекращения подводной войны и отречения кайзера, но в октябре германское руководство еще не было готово к подобным условиям.

В этот же самый момент стремительно начала разваливаться австро-венгерская монархия. 17 октября венгерский парламент расторг унию с Австрией и провозгласил независимость Венгрии. А 28 октября, когда в австрийской армии вспыхнуло восстание, министр иностранных дел Австро-Венгрии обратился к американскому президенту с просьбой о сепаратном мире, и неделю спустя уже де-факто не существовавшая Австро-Венгерская империя капитулировала.

После этого, 5 ноября, Антанта выразила согласие на переговоры с Германией. 8 ноября германские делегаты были доставлены в Компьенский лес, где на маленькой железнодорожной станции Ретонд, что в 70 км от Парижа, им были предъявлены условия перемирия и назначен 72-часовой срок для подписания.

Комиссию по заключению перемирия с германской стороны возглавлял статс-секретарь Маттиас Эрцбергер. Армию представлял генерал-майор Детлеф фон Винтерфельдт – сын человека, который разрабатывал условия капитуляции Франции в 1871 году. Эрцбергер попытался живописать масштаб революционных настроений в Германии и опасность большевизма, который проник в Центральную Европу и угрожал Западу, и использовать этот аргумент для смягчения условий перемирия. Но глава французской делегации маршал Фердинанд Фош, в штабном вагоне которого и проходили переговоры, был непреклонен. «У вас болезнь побежденного. Я ее не боюсь. Западная Европа найдет способы защиты от этой опасности», – заявил он. Была отклонена и просьба немецкой стороны о прекращении огня на время переговоров: бои продолжались, а Германия уже никак не могла повлиять на результат переговоров своими действиями на полях сражений.

10 ноября в Компьень из Берлина пришло известие, что немецкое правительство приняло все условия Антанты. В штабном вагоне Фоша перемирие было подписано. Оно вступило в силу 11 ноября 1918 года в 11 часов утра. Первая мировая война закончилась. Последние выстрелы прозвучали уже после 11 часов: артиллерийский салют наций в 101 залп возвестил об окончании Великой войны.

Эхо Великой войны

октября 30, 2018

В России Первая мировая война в массовой исторической памяти осталась главным образом как прелюдия к великим потрясениям – революции 1917 года и Гражданской войне. Ни почестей фронтовикам, ни тем более государственных праздников, связанных с Первой мировой, в нашей стране не было. Не было – до последнего десятилетия – и памятников. А в странах Западной Европы весь ХХ век воспринимается как следствие войны, завершившейся Компьенским перемирием…

Вечный огонь памяти

Триумфальный тон с первых послевоенных лет задавала Франция. Grande Guerre – Великая война – оказалась фундаментом исторической памяти французов. День 11 ноября, когда в 1918 году в штабном вагоне главнокомандующего союзными войсками на Западном фронте маршала Фердинанда Фоша было подписано Компьенское перемирие, во Франции стал государственным праздником и официальным выходным.

Под сводами Триумфальной арки в Париже в 1923 году был открыт первый мемориал Могила Неизвестного Солдата. Именно в этот памятный день военный министр Франции Андре Мажино провел первую церемонию зажжения Вечного огня. 11 ноября для французов – это действительно День Победы.

Память о Великой войне остается основой национальной идентичности гордых галлов даже в эпоху глобализма. «Мне кажется, это связано с коллективной потребностью приглушить воспоминания о Второй мировой войне. Французы, конечно, пострадали во время второго конфликта, но не так, как во время первого. Во время Второй мировой войны во Франции было правительство Виши, а немцы разбудили во французах не самые лучшие инстинкты… Поэтому во Франции существует подспудное желание отойти от этой более новой истории и погрузиться в чуть более отдаленное прошлое» – такой взгляд предложил немецкий историк Герд Крюмейх.

В каждом французском городе установлены памятники погибшим во время Первой мировой войны. Почти в каждой семье есть свои легенды о прадедах и прапрадедах, которые выстояли при Вердене. Сакральной фигурой для французов стал последний фронтовик Первой мировой – Лазаре Понтичелли, умерший в 2008 году. До сих пор во Франции выходят новые романы, сборники воспоминаний и фильмы о Grande Guerre.

Красный мак

Вскоре после войны сложились традиции почитания павших в ней и в Британии. Каждый год 11 ноября в 11 часов утра Туманный Альбион замирает на две минуты молчания. Первая такая церемония состоялась в 1919 году. «Трамваи застыли в неподвижности, моторы прекратили кашлять и дымить и остановились намертво, а большеногие лошади-извозчики сгорбились и остановились, сделав это, похоже, по собственной воле. Кто-то снял шляпу, и с нервной нерешительностью все остальные мужчины также склонили свои головы… Тишина углублялась. Она распространилась по всему городу и стала настолько ощущаемой, что могла произвести впечатление на слух. Дух памяти витал над этим всем», – рассказывала о первых британских минутах молчания газета The Manchester Guardian.

Символом памяти о жертвах войны для британцев стал красный мак. Эта традиция связана со стихотворением военного врача и поэта Джона Маккрея, который сражался в Бельгии. Там он увидел поля, покрытые алыми маками, которые росли среди крестов солдатских могил.

Во Фландрии вновь маки расцвели

Среди крестов, что встали ряд за рядом

В том самом месте, где мы полегли.

Вновь жаворонки песни завели,

Едва слышны сквозь грохот канонады.

Стихотворение было опубликовано в разгар кровопролития, в 1915-м. В 1918 году полковник Маккрей погиб, но его строки стали бессмертными. И в День памяти павших подданные британской короны украшают лацканы пиджаков алыми маками. Каждый цветок – неважно, настоящий или искусственный, – стоит 1 фунт, и каждый фунт направляется в фонд помощи ветеранам Королевского британского легиона. В XXI веке ежегодный бюджет благотворительной акции «Воззвание маков» составляет десятки миллионов фунтов. Память о Первой мировой по-прежнему объединяет англичан.

Потерянное поколение

Для стран и народов, поневоле втянутых в эту войну на стороне Германии, память о Первой мировой была лишена триумфа. На них легла тень поражения и распада. Символом такого отношения к мировой бойне стал бравый солдат Швейк – герой сатирического романа чешского писателя Ярослава Гашека. Для Швейка это чужая война. Его мудрость в умении уклоняться от «ратного труда», его отвага в ерничестве.

Непарадный образ Первой мировой создал писатель-фронтовик немец Эрих Мария Ремарк. Но и в стане победителей – Англии и Франции – в воспоминаниях о войне неожиданно важными стали депрессивные мотивы.

Никогда антивоенный голос интеллигенции не звучал так громко, как после Марны и Вердена. Едины с Ремарком в трагическом восприятии мировой бойни были англичанин Ричард Олдингтон, американец Эрнест Хемингуэй, француз Анри Барбюс – писатели, прошедшие фронт, книги которых широко издавали по всему миру, не исключая СССР. И романисты, и их герои вернулись из окопов с израненными душами, безверие и хандра стали их уделом. «Все вы такие! Вся молодежь, побывавшая на войне. Вы – потерянное поколение» – такое определение нашла для них писательница Гертруда Стайн. Для них война была крушением идеалов – религиозных, патриотических, человеческих…

Один из героев Олдингтона бросил резкое обвинение собственной стране: «Чудная старая Англия! Да поразит тебя сифилис, старая сука! Ты из нас сделала мясо для червей». У фронтовиков осталась одна святыня – дружба уцелевших боевых товарищей. Оказалось, что на этой войне не было и не могло быть победивших народов. Всемирная бойня оказалась апокалипсисом, из которого властители дум не видели выхода.

Советские республики Европы

октября 30, 2018

Ноябрьская революция в Германии привела к резкой активизации левых радикалов по всей Европе, где стали образовываться советские республики.

Сделано в Германии

Одной из первых появилась Эльзасская советская республика. Она была провозглашена на землях, отторгнутых Германией от Франции по итогам Франко-прусской войны 1870–1871 годов. Манифестации и митинги с участием 15 тыс. моряков, служивших в германском флоте и вернувшихся домой в Эльзас 10 ноября 1918 года, на следующий день после падения германской монархии, но еще за день до подписания Компьенского перемирия, завершились созданием Страсбургского рабочего и солдатского совета.

Его лозунги соответствовали идеям большевиков: мировая революция, война против капитала и провозглашение власти пролетариата. Вскоре на ратуше был вывешен красный флаг. Новая власть издала декреты об упразднении чинов и званий, амнистии заключенных и свободе слова и печати, собраний и манифестаций. Несмотря на протесты владельцев предприятий, были немедленно удовлетворены требования рабочих о повышении заработной платы. Но уже 17 ноября в Эльзас вступили французские войска под командованием генерала Анри Гуро. Через несколько дней, 22 ноября, Эльзасская советская республика прекратила свое существование. Советы всех уровней были распущены, их решения аннулированы. Эльзас вернулся под власть Франции.

Тем временем в Германии ситуация продолжала накаляться. В различных городах образовывались советы матросов, солдат и рабочих, которые стремились взять власть в свои руки. В самом конце декабря 1918 года была учреждена Коммунистическая партия Германии (КПГ), а уже в январе 1919-го ее сторонники вместе с членами леворадикальной Независимой социал-демократической партии Германии (НСДПГ) подняли в Берлине восстание. Сопровождавшееся жестокостью с обеих сторон, оно было подавлено правительством социал-демократа Фридриха Эберта. Лидеры КПГ Карл Либкнехт и Роза Люксембург были арестованы и убиты без суда по дороге в тюрьму.

В регионах, однако, коммунистов ждал временный успех. В частности, в Бремене еще в ноябре 1918 года власть перешла в руки Совета рабочих и солдат, а 10 января 1919-го была провозглашена Бременская советская республика. Центральными органами власти республики стали Совет депутатов трудящихся и его исполком, в которые входили коммунисты и представители НСДПГ, а социал-демократы были объявлены «социал-предателями». За порядок на улицах отвечали рабочие вооруженные отряды. В Берлин было отправлено требование об отставке Эберта, а в Москву – телеграмма со словами поддержки и выражением солидарности Советской России. Впрочем, вскоре в только что образованном правительстве возникли конфликты между членами КПГ и НСДПГ. 4 февраля на Бремен были брошены войска из Берлина, и через несколько дней республика пала.

Еще более бурные события происходили в Мюнхене. Здесь также в ноябре 1918 года был создан Совет рабочих и солдатских депутатов. На одном из его заседаний представитель НСДПГ Курт Эйснер объявил о низложении баварского короля Людвига III и образовании временного правительства Баварии. Сам Эйснер занял в нем посты премьер-министра и министра иностранных дел. В январе 1919-го, после провала НСДПГ на выборах в ландтаг Баварии, он собирался официально объявить о своем уходе в отставку, но был убит монархистом графом Антоном фон Арко ауф Валлеем. Это повлекло за собой перестрелку в баварском ландтаге и уличные беспорядки.

В результате 6 апреля 1919 года была провозглашена Баварская советская республика, правительство которой поначалу возглавил член НСДПГ писатель Эрнст Толлер. Через несколько дней он уступил лидерство в правительстве коммунисту Евгению Левине. Последний объявил о национализации банков, установлении рабочего контроля на предприятиях, а также учредил по образцу Советской России Чрезвычайную комиссию по борьбе с контрреволюцией и создал Красную армию. На первых порах Красная армия действовала успешно против отрядов фрайкора – добровольческих соединений, направленных в Баварию берлинским правительством. Однако вскоре возникли внутренние разногласия в самом правительстве республики, чем не преминул воспользоваться командующий баварским фрайкором полковник Франц Ксавер фон Эпп. 1 мая он вошел в Мюнхен. Баварская советская республика была низложена. Действия фрайкора и правительственных войск из Берлина сопровождались массовым террором, направленным против коммунистов и тех, кого подозревали в сочувствии им.

Вся власть Национальному собранию!

Важным фактором, влиявшим на развитие германской революции, были события в Советской России. С точки зрения большинства немецких социал-демократов, именно левые радикалы (большевики), ликвидировавшие институт парламента, ввергли Россию в кровавую гражданскую войну. Избежать подобного сценария, сохранить парламентскую демократию и всеми средствами не допустить крайне левых к власти – эти задачи стали главными для Социал-демократической партии Германии (СДПГ).

Более того, в Германии, в отличие от России, во многом именно рабочие и солдатские советы содействовали мирному выходу страны из революционного кризиса. В то время как в России советская власть в конечном счете противопоставила себя Учредительному собранию, подавляющее большинство германских советов выступало за то, что вопрос о форме будущего государства должно решить демократически избранное Национальное собрание. Фактически созданные самой революцией советы решили вопрос о власти – основной вопрос любой революции – в пользу антиреволюционных политических сил. Достигнутый в стране широкий общественный консенсус можно было бы определить так: реформы вместо дальнейшего углубления революции.

Венгерский сценарий

Как бы то ни было, левые идеи перекинулись из Германии на соседние страны. 21 марта 1919 года в Будапеште была провозглашена Венгерская советская республика, которая просуществовала 133 дня – дольше всех республик, образовывавшихся в Европе в 1918–1919 годах. Юридически главой республики был Шандор Гарбаи, но фактическим ее лидером стал совмещавший посты наркома по иностранным и по военным делам Бела Кун, ранее принимавший деятельное участие в Гражданской войне в России на стороне большевиков.

По многим вопросам управления республикой он связывался с главой правительства Советской России Владимиром Лениным. В Будапеште были изданы декреты об упразднении чинов и аристократических титулов, отделении Церкви от государства, свободе слова и собраний, всеобщем праве на бесплатное образование. Национализации подлежали предприятия, жилье, транспорт, финансовые и медицинские учреждения, учреждения культуры и земельные владения, размеры которых превышали 40 гектаров. Против несогласных с нововведениями левые развернули красный террор.

Одновременно успешно развивала не только оборону, но и наступление созданная по образцу Советской России венгерская Красная армия. При ее поддержке 16 июня 1919 года была провозглашена Словацкая советская республика. Но уже 7 июля, когда красноармейцы были вынуждены вернуться в Венгрию, она пала под ударами чехословацкой армии. А месяц спустя, 6 августа, в Будапешт вошли румынские войска, поставив точку в истории самой Венгерской советской республики. Против ее сторонников был развернут белый террор. Бела Кун вскоре вновь оказался в Советской России, где свой опыт массового красного террора он уже через год применил в Крыму.

Еще одна небольшая советская республика была образована в графстве Лимерик в Ирландии в апреле 1919 года, но она просуществовала всего 12 дней. К концу 1919-го все создававшиеся в течение последних двух лет в Европе советские республики пали. В разных частях Германии (Саксонии, Гамбурге, Руре) в 1920-х годах еще несколько раз вспыхивали масштабные восстания под руководством коммунистов. А в 1921 году около месяца на окраине тогдашней Италии (теперь это территория Хорватии) существовала советская Лабинская республика.

На пути к катастрофе

октября 30, 2018

К моменту завершения Первой мировой войны Россия в ней уже не участвовала. Формально точку поставил сепаратный Брестский мир, который большевики заключили с Германией в марте 1918 года. Однако фактически Россия выпала из войны гораздо раньше. По сути, именно война стала детонатором Великой российской революции. Кто знает, сколько бы еще просуществовала Российская империя, если бы летом 1914 года Николай II не принял фатальное и для себя, и для страны решение вступить в Первую мировую войну. Впрочем, был ли у него шанс уклониться? Всеволод Воронин считает, что теоретически такой шанс был, а практически – нет.

Война ради мира

– Теоретически был, а практически – нет, что это значит?

– Теоретически, я имею в виду, можно было проявить незаурядную волю, предельно четко обозначив и дав понять горячим головам в Петербурге и Москве, что на самом деле непреходящая ценность – это Россия и ее интересы, а не прекраснодушные мечтания о «союзе славянских народов» и «славянском братстве» и не «верность союзническому долгу». Вступая в войну в поддержку «братской Сербии», Россия ставила под угрозу свои долгосрочные интересы. Она делала это в угоду сиюминутным настроениям. Страна вступала в мировую войну, толком не понимая, зачем ей это нужно.

– Зачем же она это делала?

– Я не случайно сказал, что Россия могла уклониться от войны, но только теоретически. Практически же сделать это было крайне сложно. Патриотически настроенная часть общества очень хотела этой войны. Она была воодушевлена общим порывом, и разочаровать эти широкие массы означало лишиться поддержки со стороны наиболее преданных трону людей. Это неизбежно привело бы к расшатыванию и без того нестабильной внутриполитической ситуации. Власть не могла не учитывать в том числе недавно замороженный социально-политический конфликт 1905–1907 годов: турбулентность внутри лояльных трону кругов могла разжечь этот пожар снова.

– Получается, при решении внешнеполитических вопросов император был заложником непростой внутриполитической ситуации.

– Именно так. Николай II без особого энтузиазма наблюдал за тем, как мир скатывается в войну, но у него не хватило ни воли, ни политических рычагов для того, чтобы удержать Россию от сползания в эту пропасть. В известном смысле он решился на вступление в войну ради сохранения социального мира внутри собственной страны. Однако в итоге, как мы знаем, все вышло наоборот: участие в войне взорвало этот хрупкий мир и дело кончилось революцией, которой, как считают многие, не будь Россия втянута в Первую мировую войну, вполне вероятно, можно было бы избежать.

– Противники России, и прежде всего Германия, к перспективам войны относились куда проще, так ведь?

– Намного проще. Ведь Николай II пытался договориться с германским императором, жаловался ему на свои трудности, на агрессивность австрийцев, пытаясь пробудить в нем готовность к миротворческим усилиям. Но Вильгельм II все решил заранее. Еще осенью 1913 года он заявил российскому премьер-министру Владимиру Коковцову, что считает мировую войну неизбежной независимо от того, кто ее начнет. Когда Коковцов передал эти слова кайзера царю, Николай ответил: «На все воля Божья». Для православного христианина, для человека верующего и набожного это был прекрасный ответ. Для самодержавного правителя великой страны, огромной империи упования на Господа было явно недостаточно. Как говорится, на Бога надейся, а сам не плошай…

Чужая игра

– Какие цели у России были в этой войне? Я имею в виду не те, которые декларировала пропаганда, – «славянское братство», «верность союзникам», а реальные цели. На что она рассчитывала по итогам войны?

– Это очень важный вопрос. Спустя два года после начала войны, в 1916-м, Николай II издал приказ по армии, в котором обнародовал свои договоренности с союзниками о том, что после победы над врагом Российская империя получит Галицию, турецкую Армению, контроль над зоной черноморских проливов и что появится некая такая суверенная Польша, которая будет находиться в личной унии с Россией (то есть мы заберем у Германии и Австро-Венгрии все польские территории и создадим польское королевство, в котором русский царь будет одновременно польским королем). Плюс к России должна была отойти Восточная Пруссия с Кёнигсбергом. На первый взгляд, программа завоеваний весьма амбициозная. Но вместе с тем мы должны отметить ее чрезвычайную скромность и сугубо локальный характер. Со стороны России речь шла лишь о конкретных территориальных приобретениях. Для державы, которая вступила в мировую войну, этого явно мало.

У Германии и Великобритании, равно как у Франции и Соединенных Штатов, амбиции носили глобальный характер. Их притязания были куда более масштабными. Ведь мировая война – это война не на жизнь, а на смерть.

Изначально было ясно, что эта война не кончится простым мирным договором, по которому кто-то кому-то уступит пару-тройку своих провинций. Эта война должна была привести к безоговорочной победе одного из военно-политических блоков, к полному доминированию тех или иных держав, того или иного альянса. А Николай II мыслил прежними категориями: что будет война, а затем мир и мы всего лишь немножко поменяем границы, желательно, конечно, в свою пользу…

– Часто можно услышать, что Россия воевала, отстаивая чужие интересы – интересы своих союзников. Вы согласны с этим?

– По прошествии ста с лишним лет Первая мировая действительно часто воспринимается в первую очередь как война между Великобританией и Германией. Это были главные действующие лица конфликта. Все остальные находились немножко на обочине, выполняя роль статистов. Об этом, собственно, еще до мировой войны, в феврале 1914-го, предупреждал в своей записке на имя императора и Петр Дурново, занимавший ранее, в 1905–1906 годах, пост министра внутренних дел Российской империи.

При этом совсем не факт, что Россия даже при самом благоприятном стечении обстоятельств получила бы те территории, о которых мы говорили выше. Если бы после победы над Германией наши союзники решились на пересмотр взятых ими на себя обязательств, обескровленная войной страна с трудом могла бы им противостоять. В случае же поражения Россия теряла слишком много. Это тоже было очевидно. В этом смысле Россия ввязалась в чужую для нее игру.

Не Отечественная война

– То есть правы были пацифисты-большевики: вступление в Первую мировую войну противоречило национальным интересам страны?

– Не совсем так. Разумеется, военная победа не могла противоречить нашим национальным интересам: если бы Россия вышла из войны победительницей и сильной, окрепшей державой, безусловно, это было бы в ее интересах. Разве мы отказались бы от такой победы? Конечно нет! Но в то же время Россия была не готова к длительной войне. Затяжная война грозила ей катастрофическими последствиями.

– Как и Германии!

– Да, как и Германии. Именно поэтому для обеих стран это был не самый хороший сценарий. Другое дело, что Вильгельм II сам толкал Германию в пропасть, а Николай II вынужден был реагировать на происходящее. Но результат, вы правы, для них был схожим.

– Позиция, изложенная в знаменитой записке Петра Дурново, позиция очень осторожного отношения как к перспективам войны, так и к перспективам сотрудничества с Великобританией, была типичной для российской политической элиты того времени? Или это было мнение одиночки, потонувшее в океане воинственных настроений?

– Судя по тому, что мы знаем о событиях тех дней, это, конечно, второй вариант. Дурново представил взгляд, который шел вразрез с точкой зрения индифферентной правящей элиты, озабоченной своими узкокорыстными, шкурными интересами. Это было мнение одиночки.

– А насколько массовым был патриотический подъем в первые месяцы войны?

– Абсолютно массовым. И не только в России – во всех вступавших в войну странах. Это была самая настоящая социальная истерия, которую подогревала всеобщая воодушевленность предстоящей борьбой с внешним врагом. Это был мощный патриотический порыв, охвативший широкие круги политической элиты, интеллигенции, простого народа, очень многие действительно верили в то, что Россия, победив Германию, окрепнет, выйдет из войны совсем другой – преображенной, сильной. Такая вера была.

Но к сожалению, такой подъем всегда недолговечен. И вскоре, особенно под впечатлением от больших потерь, он пошел на спад. Не за горами была и его прямая противоположность – рост антивоенных настроений и антиправительственных выступлений, девальвация патриотических ценностей и переосмысление отношения к войне.

– Почему Первая мировая война, несмотря на то что вслед за войной 1812 года ее поначалу называли Отечественной, так и не стала таковой? Хотя Вторая мировая – для России навсегда Великая Отечественная. А ведь она тоже была затяжной, была гораздо тяжелее по потерям – и с точки зрения числа погибших и раненых, и с точки зрения утраченных в первые годы войны территорий…

– Потому что во время Великой Отечественной войны народ знал, за что и с кем он воюет. А в Первую мировую ни враг, ни цели войны для основной массы населения не были очевидны. «Ах вы, немцы-азиаты, из-за вас идем в солдаты…» – пели уходившие на фронт.

– Более или менее прижилось название Великая война, но не Отечественная…

– Совершенно верно. Несмотря на массовую пропаганду, работавшую на полную мощность, несмотря на могучий патриотический подъем первых месяцев войны, который сопровождался многотысячными демонстрациями (кстати, в 1941-м таких акций не было – не до них было!), глубинного осознания того, что война идет за свое Отечество, так и не возникло.

– Почему?

– Во-первых, боевые действия, по крайней мере поначалу, шли преимущественно на окраинах империи. А во-вторых, в ходе войны декларировались отнюдь не самые оборонительные цели: все-таки водрузить крест на Святой Софии в Царьграде – не вполне оборонительная задача.

Но и это не главное. Главное состоит в том, что общество не было единым. И череда поражений, которая последовала в 1915 году, сразу же обнажила этот раскол. Известная фраза из Священного Писания «Дом, разделившийся сам в себе, не устоит» в полной мере характеризовала сложившуюся ситуацию. Узкие политические цели разных партий, социальных групп, идеологических течений, элитных группировок, их стремление «сделать лучше, чем власть», а для этого перехватить саму власть – все это вышло на первый план, как только система дала первый серьезный сбой. Такое желание воспользоваться моментом было присуще многим политическим силам страны.

– То есть не только революционерам?

– Конечно! Как мы знаем, царя свергали не большевики и не эсеры, а либерально-оппозиционные политики и царские генералы. Это факт, с которым трудно спорить.

Слабость Верховного

– До 1915 года Верховным главнокомандующим был дядя царя, великий князь Николай Николаевич, а потом его на этом посту сменил сам Николай II. Кто из них в большей степени соответствовал занимаемой должности и можно ли говорить о том, что эта рокировка стала фатальной и в политическом, и в военном смысле?

– В высших военных кругах великий князь Николай Николаевич Младший имел очень большой авторитет. Генерал Алексей Брусилов называл его «настоящим народным вождем». Несомненно, харизматичность Николая Николаевича очень много значила на начальном этапе войны: с его именем связывались достигнутые и будущие победы. Поэтому оттеснение его на второй план – на Кавказский фронт – имело обескураживающее впечатление.

С другой стороны, мы, конечно, понимаем, что в условиях военных неудач принятие главой государства на себя обязанностей главковерха было вполне объяснимым. На примере Великой Отечественной войны мы можем оценить степень оправданности подобного шага. Но вскоре оказалось, что царь к этой роли совершенно не готов, что он не способен отдавать военные команды, четкие приказания. Тот же генерал Брусилов писал, что принятие на себя должности главковерха стало «последним ударом, который нанес себе Николай II и который повлек за собой печальный конец его империи».

Безусловно, Николаю II надо было определиться со своими обязанностями, со своим функционалом. Ввиду полной деградации роли премьера царю приходилось или быть одновременно и самодержцем, и премьером, и главковерхом, или искать сильные фигуры для той или иной сферы – военной или хозяйственной. Таких фигур в его окружении на тот момент не было. Значит, ему предстояло объединить все звенья управления страной под своим началом, но тогда Ставку надо было иметь не в Могилеве, а где-нибудь под Петроградом – в Царском Селе или Петергофе, чтобы можно было реально управлять и тем и другим. Но царское желание ездить на поезде, смотреть в окно и общаться с адъютантами в вагоне-салоне, к сожалению, взяло верх. Это плохо кончилось и для армии, и для страны, и для самого царя.

– Война породила настоящую шпиономанию: то и дело циркулировали слухи о том, что на самом верху существует измена. Насколько справедливы были эти слухи?

– Шпиономания – это типичное явление для большой войны. Она была везде и у всех – и в предвоенный период, и особенно в годы войны. Если же говорить о царской семье, то, конечно, Николай II не собирался уступать ни пяди русской земли. И обвинения в попытке государственной измены императрицы Александры Федоровны, хоть она и была немкой (у нас давно уже все царицы были германскими принцессами), абсолютно беспочвенны. Ее трагедия была совсем в другом: она не умела управлять государством, тогда как именно на нее царственный супруг де-факто возложил обязанности премьера. К этой роли она была не готова.

Фактор союзников

– Насколько, на ваш взгляд, верна оценка, что Россия приняла на себя основной удар Германии, что императорская Россия погибла, спасая союзников?

– Действительно, русская армия дважды спасла Париж – в 1914 и 1916 годах. Именно русской кровью в ходе Восточно-Прусской операции в августе 1914 года было оплачено спасение Парижа в сражении на Марне, а в 1916-м Париж отстояли в битве при Вердене благодаря русскому Брусиловскому прорыву, благодаря боям на озере Нарочь, благодаря решимости русской армии, русского командования перейти от оборонительных к наступательным действиям. В эти критические для союзников моменты русский фронт оттягивал силы неприятеля на себя.

– Часто можно услышать мнение, что союзники по Антанте так или иначе способствовали Февральской революции, оказывая морально-политическую поддержку тем либеральным кругам, которые стремились заменить Николая II на более послушную фигуру. Насколько это справедливо?

– Действия британского посла Джорджа Бьюкенена и французского посла Мориса Палеолога указывают на то, что они были заинтересованы в смене правительства, наполнении правящего кабинета либеральными деятелями, оппозиционно настроенными по отношению к царю. Союзников больше устроила бы парламентская монархия и даже республиканская форма правления во главе с более лояльными им фигурами. Англия и Франция подозревали Николая II, Александру Федоровну и их окружение в стремлении к сепаратному миру с Германией. И чтобы этого не допустить, готовы были на весьма серьезные шаги.

– Но как быть с рисками дестабилизации союзной с ними страны? Ведь так в конце концов и произошло: революционная Россия выпала из обоймы…

– Разумеется, ни Англия, ни Франция не хотели дестабилизации, которая привела бы к обвалу русского фронта. Но вместе с тем смена режима в Петрограде объективно была им на руку, потому что могла развязать руки западным союзникам в плане отказа от тех обещаний, которые они дали Николаю II до и во время войны относительно послевоенных приобретений России. Я имею в виду прежде всего обещание отдать Босфор и Дарданеллы, а также ряд других ключевых территорий.

Кто украл победу?

– Верно ли суждение о том, что Февральская революция фактически сорвала намеченное на весну 1917 года решающее наступление на русско-германском фронте, или это попытки представить дело так, что «в последний момент у нас украли победу»?

– Можно, конечно, вообразить себе хорошо спланированное, скоординированное, одновременное наступление русской армии на Восточном фронте и наших союзников на Западном фронте весной 1917 года. Такое наступление могло бы обрушить Германию и Австро-Венгрию. Нет сомнений в том, что к этому времени перевес сил был уже на стороне Антанты и чаша весов клонилась в ее пользу.

Но был ли реалистичен подобный сценарий? Во-первых, не стоит забывать, что наши западные союзники были заинтересованы в таком наступлении, при котором русская армия пролила бы как можно больше крови и при этом достигла бы как можно меньших результатов. Поэтому вовсе не очевидно, что союзники хотели активно поддержать русское наступление на Восточном фронте. По крайней мере, если судить по опыту 1915 года, когда они явно не спешили спасать Россию в ходе ее «великого отступления». А во-вторых, нельзя сбрасывать со счетов фактор Николая II, который не справлялся с обязанностями главковерха.

– Ведь именно Ставка Верховного главнокомандующего должна была руководить таким наступлением?

– Конечно! Но она с этой ролью не справлялась. Так, в ходе знаменитого Брусиловского прорыва главкомы фронтов должны были сами договариваться между собой, причем и по поводу того, кто, где и когда начнет наступление. Вместо того чтобы получать из Ставки приказы, какого числа начинать, какими должны быть диспозиция и цели наступления, его направления и действия фронтов, главнокомандующие спорили друг с другом, перетягивая одеяло на себя. Генералы Алексей Эверт и Николай Рузский просили Брусилова сначала немного подождать, затем дали понять, что наступление он должен начать первым, а они его поддержат. Он начал, но они наступление не поддержали. И в итоге оно захлебнулось. Брусилов этого никогда не простил Николаю II и в марте 1917 года с чистой совестью отрекся от своего государя.

Учитывая подобную пассивную роль Ставки и лично главковерха, вполне резонно предположить, что планы весеннего наступления 1917 года были в значительной мере гипотетическими. И поэтому питать особые иллюзии в отношении того, что, не будь в России революции, это был бы «последний и решительный бой» с Германией, видимо, не приходится.

«Когда была видна гавань»

– Можно ли было после Февраля 1917 года сохранить армию, сделать ее вновь боеспособной и победить?

– Понимание того, что русский солдат проливает кровь за царя и Отечество, кое-как жило вплоть до самого крушения самодержавия в феврале-марте 1917 года. Но воевать за «генералов-золотопогонников» русский народ явно не собирался. Когда монархии не стало, шансов на военную победу уже не было. Армия разлагалась, и здесь проблема была не столько в печально известном Приказе № 1, изданном Петроградским советом рабочих и солдатских депутатов в самом начале марта 1917-го, не столько в большевистской пропаганде, сколько в ожиданиях солдатского большинства. Для них и царь, и самодержавие, и Россия, увы, тут же стали «старорежимными», отжившими свой век понятиями. Этот мировоззренческий вакуум надо было чем-то заполнить, но на тот момент его нечем было заполнять, равно как и вакуум веры, вакуум морали и т. д.

При таких обстоятельствах государственное и военное строительство в стране следовало начинать заново, практически с нуля. Но в феврале-марте 1917-го у тех, кто совершал переворот, не было понимания того, что в действительности происходит со страной и армией. Анархия застигла всех врасплох: не получилось такого красивого дворцового переворота, как в 1762 году, не было стройных рядов гвардии, не было новой Екатерины Великой.

– То есть точка невозврата – это свержение монархии все-таки.

– Я думаю, да, свержение монархии.

– Как выход России из войны изменил в целом ситуацию на фронтах Первой мировой?

– Для держав Антанты, в ряды которых в апреле 1917-го влился столь мощный игрок, как Соединенные Штаты, это было уже событие второстепенное, не имевшее фатального значения. Рассыпающаяся на глазах Австро-Венгрия и активно деградирующая Османская империя оставляли Германию один на один с Антантой, что предопределяло исход Первой мировой войны. Уинстон Черчилль справедливо заметил, что «корабль России пошел ко дну, когда уже была видна гавань»…

 

Два главковерха

Когда началась Первая мировая война, Николай II был готов сразу взять на себя Верховное главнокомандование, но тогда премьер-министр Иван Горемыкин убедил его, что долгое отсутствие монарха в столице может негативно сказаться на управлении страной. Император остановил выбор на своем двоюродном дяде, великом князе Николае Николаевиче Младшем, перед войной возглавлявшем Петербургский военный округ и командовавшем всеми войсками гвардии.

«Великое отступление», начавшееся летом 1915 года, изменило ситуацию и потребовало принятия новых решений. В результате этого отступления были оставлены не только занятые ранее территории противника в Галиции, но и принадлежавшие России земли – Польша, Литва, часть Латвии и Белоруссии. Стало ясно, что великий князь Николай Николаевич не справляется с возложенными на него обязанностями. В августе 1915-го он был переведен на должность командующего Кавказским фронтом, а Верховное главнокомандование принял на себя сам император. Германский генералитет был доволен такой рокировкой: генерал Эрих Людендорф считал великого князя умным и жестким противником со «стальной волей» и его перевод на Кавказ воспринял как «большой шаг на пути к победе Германии».

Теперь Николай II нес ответственность за все удачи и неудачи армии. Одним из последних приказов императора, отданных 2 (15) марта 1917 года, в день его отречения от престола, стало вновь назначение главковерхом великого князя Николая Николаевича. Однако в условиях Февральской революции великий князь не смог вступить в должность, отказавшись от нее под давлением Временного правительства.

 

 

 

Записка Дурново

О том, что война для России закончится плохо, Николая II предупреждали еще в начале 1914 года. За полгода до Первой мировой бывший министр внутренних дел Петр Дурново в записке на имя императора в деталях представил грядущую беду. Впрочем, тогда к этому мнению никто не прислушался.

Вокруг этого документа до сих пор не утихают споры исследователей. И все потому, что Петр Дурново (1842–1915) с точностью до мельчайших деталей описал будущее противостояние, расстановку сил и даже последствия для каждой из воюющих сторон – и в первую очередь для России. Некоторые историки даже считают записку Дурново позднейшей подделкой, поскольку поверить в такой пророческий дар ее автора действительно нелегко.

Автор сбывшегося прогноза

Петр Дурново в течение девяти лет, с 1884 по 1893 год, был директором Департамента полиции, затем получил должность товарища (заместителя) министра внутренних дел, которую сохранял за собой при четырех начальниках – Дмитрии Сипягине, Вячеславе фон Плеве, Петре Святополк-Мирском и Александре Булыгине. В октябре 1905 года он сам стал во главе министерства, что оказалось высшей точкой в его карьере. На этом посту Дурново проявил себя как сторонник жесткого подавления революции, симпатизирующий черносотенцам и другим правым силам. По его инициативе были уволены губернаторы, которых подозревали в недостаточном рвении в борьбе с революционерами. В связи с этим эсеры неоднократно предпринимали попытки покушения на его жизнь. Уже в апреле 1906 года он был отставлен с поста министра: его сменил Петр Столыпин. Дурново получил звание статс-секретаря и место в Государственном совете, где он занял позиции лидера правой группы.

Что касается внешней политики, то здесь Дурново отдавал предпочтение союзу России с Германией, видя в нем залог благополучия и процветания Отечества. Соответствующие идеи он отразил в записке, поданной им на высочайшее имя в феврале 1914 года. Экс-министр предостерегал государя от союза с Англией и вступления в войну на ее стороне против Германской империи. В противном случае, предрекал Дурново, Россию ждут величайшие беды, социальные волнения и революция с последующим хаосом и разгулом анархии. Этот прогноз сбылся практически полностью…

Сам Дурново краха Российской империи не увидел: он скончался в сентябре 1915 года в Петрограде. Его записка была впервые опубликована в журнале «Красная новь» в 1922 году, когда еще были свежи воспоминания о Первой мировой войне. Документ-пророчество обнаружили архивисты при разборе бумаг Николая II. До сих пор неизвестно, был ли на записку ответ со стороны императора и прочитал ли он ее вообще.

Сомнительная выгода

«Трудно уловить какие-либо реальные выгоды, полученные Россией в результате сближения с Англией», – писал Дурново. При этом главная тяжесть войны против Германии, если таковая случится, полагал он, выпадет на долю России, поскольку «Англия к принятию широкого участия в континентальной войне едва ли способна, а Франция, бедная людским материалом, при тех колоссальных потерях, которыми будет сопровождаться война при современных условиях военной техники, вероятно, будет придерживаться строго оборонительной тактики». При таких обстоятельствах Дурново предрекал России роль «тарана, пробивающего самую толщу немецкой обороны».

Между тем к длительной борьбе в условиях новой войны Российская империя, по его мнению, была совершенно не готова. И в том числе в силу серьезных просчетов в обеспечении армии и развитии оборонной отрасли. Речь шла о «недостаточности огневых запасов» (проще говоря, патронов и снарядов, и в годы войны в этом действительно пришлось убедиться), «чрезмерной зависимости нашей обороны от иностранной промышленности» со всеми вытекающими отсюда последствиями, «недостаточном количестве имеющейся у нас тяжелой артиллерии, значение которой доказано опытом японской войны», дефиците пулеметов, плохой организации крепостей, слабом развитии сети стратегических железных дорог и т. д.

Экс-глава МВД был уверен: с Германией нужно не воевать, а дружить. «Жизненные интересы Германии и России нигде не сталкиваются», – утверждал он. Дурново приходил к выводу, что существуют все основания для «мирного сожительства» двух империй, поскольку у России нет колоний и интересов на морях, где она могла бы вступить в конфликт с Германией, как, по сути, нет и территориальных претензий к этой державе. Те земли, которые Россия, казалось бы, мечтала присоединить, с точки зрения Дурново, не стоили того, чтобы ради них воевать. Даже если Российская империя, рассуждал он, получит Познань и Восточную Пруссию, то она получит «области, густо населенные поляками». «Когда и с русскими поляками нам не так легко управляться», – добавлял бывший министр. Так что подобное приобретение представлялось ему весьма сомнительным.

В таком же ключе он подходил к вопросу о Галиции: во вхождении этих территорий в состав Российской империи Дурново видел больше проблем, нежели выгод. «Нам явно невыгодно, – подчеркивал он, – во имя идеи национального сентиментализма присоединять к нашему Отечеству область, потерявшую с ним всякую живую связь. Ведь на ничтожную горсть русских по духу галичан сколько мы получим поляков, евреев, украинизированных униатов? Так называемое украинское, или мазепинское, движение сейчас у нас не страшно, но не следует давать ему разрастаться, увеличивая число беспокойных украинских элементов, так как в этом движении несомненный зародыш крайне опасного малороссийского сепаратизма, при благоприятных условиях могущего достигнуть совершенно неожиданных размеров».

Дурново был убежден, что «даже победа над Германией сулит России крайне неблагоприятные перспективы». Расходы, которые повлечет за собой столь большая война, не смогут компенсировать даже полученные в случае победы над врагом выгоды, которые он называл «сомнительными». России неизбежно придется обратиться к союзникам и нейтральным державам за кредитом, который затем надо будет выплачивать. Однако, отмечал Дурново, после крушения Германии союзники уже более не будут в нас нуждаться, а возросшая политическая мощь России побудит их начать действия с целью ослабления нашей страны. Наконец, при поражении Российской империи, писал он, «финансово-экономические последствия не поддаются ни учету, ни даже предвидению и, без сомнения, отразятся полным развалом всего нашего народного хозяйства».

Предчувствие революции

Один из главных тезисов записки состоит в том, что «борьба между Россией и Германией глубоко нежелательна для обеих сторон как сводящая к ослаблению монархического начала». «Особенно благоприятную почву для социальных потрясений представляет, конечно, Россия, где народные массы, несомненно, исповедуют принципы бессознательного социализма. Политическая революция в России невозможна, и всякое революционное движение неизбежно выродится в социалистическое. За нашей оппозицией нет никого, у нее нет поддержки в народе, не видящем никакой разницы между правительственным чиновником и интеллигентом. Русский простолюдин, крестьянин и рабочий одинаково не ищут политических прав, ему и ненужных, и непонятных. Крестьянин мечтает о даровом наделении его чужою землею, рабочий – о передаче ему всего капитала и прибылей фабриканта, и дальше этих их вожделений не идут», – писал Дурново. Война с Германией, предостерегал он, создаст благоприятные условия для революционной агитации, которая приведет страну к смуте, подобной пережитой ею в 1905 году.

В итоге «Россия будет ввергнута в беспросветную анархию, исход которой трудно предвидеть». По прогнозу бывшего министра внутренних дел, в случае поражения в войне социальная революция в самых крайних ее проявлениях окажется в России неизбежной. Он предрекал, что военные неудачи будут ставить в вину правительству, которое в результате уступок оппозиции лишь ослабит себя. Революционные выступления выдвинут социалистические лозунги (а только они, по его мнению, могли поднять и сгруппировать широкие слои населения), тогда как побежденная армия окажется слишком деморализованной, чтобы послужить оплотом законности и порядка. «Законодательные учреждения и лишенные авторитета в глазах населения оппозиционно-интеллигентские партии будут не в силах сдержать расходящиеся народные волны, ими же поднятые», – считал Дурново.

Впрочем, Германии, полагал он, в случае поражения в войне «предстоит пережить не меньшие социальные потрясения, чем России». Ее консервативный строй подвергнется большому испытанию, страна лишится мировых рынков и морской торговли (чему поспособствует Англия), и, как следствие, империю охватят революционные выступления под социалистическими лозунгами, поднимет голову и баварский сепаратизм. По мнению Дурново, там создастся такая обстановка, которая по своей напряженности мало чем будет уступать ситуации в России.

Никита Брусиловский

Полководцы побед и поражений

октября 30, 2018

Их военные подвиги и их поступки в период между двумя мировыми войнами – характерный пример того, как непросто складывалась судьба поколения, на долю которого выпали беспрецедентные испытания первой половины ХХ века.

Битва титанов

Первые битвы начавшейся летом 1914 года войны застали стратегов обеих сражающихся сторон врасплох. Массовое применение новых видов оружия (скорострельных пушек и пулеметов, а позже танков, авиации, отравляющих газов) покончило с той войной, которую они знали и к которой готовились. Эффектные кавалерийские атаки и марши пеших колонн захлебнулись в крови, солдаты переоделись в хаки и зарылись в землю, лопата им стала нужнее штыка. В этих условиях руководители армий Антанты и Центрального блока с их устаревшим опытом колониальных войн быстро сошли со сцены. Их сменили новые лидеры, которых ждали не только чины и почести, но и громадное напряжение сил, особенно тяжелое для немолодых людей, какими они к тому времени были.

66-летний Пауль фон Гинденбург происходил из знатного прусского рода. Уже в юности он заявил родителям, что станет военным и считает честью умереть за отечество. Поучаствовав в войнах с Австрией и Францией, он дослужился до генерала, но в 1911 году вышел в отставку, чтобы доживать век в родовом поместье за охотой и рюмкой ликера. С началом войны его вернули в строй и поручили командование 8-й армией, защищавшей от русских Восточную Пруссию. Его начальником штаба стал 49-летний Эрих Людендорф, который участвовал в разработке генералом Альфредом фон Шлиффеном плана победы Германии в войне. В конце августа 1914 года армия Гинденбурга разгромила 2-ю русскую армию при Танненберге, а потом оттеснила 1-ю армию, наступавшую на Кёнигсберг. За эти победы Гинденбург получил чин фельдмаршала и был в ноябре назначен командующим войсками на Восточном фронте, а Людендорф стал его заместителем.

Они отлично дополняли друг друга: тугодум Гинденбург отличался методичностью и железным упорством, а нервный, вспыльчивый Людендорф был блестящим стратегом, мгновенно менявшим планы операций в зависимости от обстоятельств. Оба, как полагалось полководцам новой войны, не водили армии в атаку, руководя ими из безопасного места. Гинденбург говорил, что фронт можно охватить взглядом только издалека. Он с уважением относился к своим русским противникам, зато презирал союзников-австрийцев, называя их «разноплеменным сбродом». С его точки зрения, именно по вине австрийцев дважды проваливался разработанный Людендорфом план разгрома России: в 1915 и 1916 годах войска Франца Иосифа терпели грандиозные поражения и немцам приходилось спешить к ним на помощь. В августе 1916-го Гинденбург возглавил Генштаб, снова сделав своим заместителем верного Людендорфа. Тогда его слава достигла зенита: газеты писали о нем не реже, чем о кайзере Вильгельме II, а в разных городах появились деревянные статуи фельдмаршала, в которые мог вбить гвоздь каждый, кто пожертвовал деньги на помощь армии.

На Западном фронте Гинденбургу с Людендорфом пришлось столкнуться в «битве титанов» со знаменитыми французскими полководцами. Главный из них – Фердинанд Фош – родился в 1851 году в семье чиновника с немецкими корнями. Во время Франко-прусской войны был мобилизован, но на фронт не попал – и вообще до Первой мировой не участвовал в войнах. Остался в армии, окончил Академию Генштаба, стал виднейшим специалистом по военной истории и стратегии. Мировую войну встретил командиром 20-го корпуса в Лотарингии. Уже через месяц возглавил 9-ю армию, удержавшую фронт в битве на Марне. В следующем году командовал наступлением на Сомме, но из-за громадных потерь был впоследствии отправлен на второстепенный итальянский фронт. У французской армии появились новые герои, и прежде всего Анри Филипп Петен – родившийся в 1856 году сын крестьянина, сделавший успешную карьеру в армии. Он сумел отразить мощное наступление немцев под Верденом, после чего стал командующим группой армий, а потом и начальником Генштаба. Когда в апреле 1917-го провалилось наступление Антанты на реке Эне, планировавший его главнокомандующий Робер Нивель был отставлен и Петен занял его место, уступив свое Фошу.

Два полководца придерживались похожей тактики: они воевали осторожно, добиваясь превосходства в людях и технике, делая упор на огневую мощь артиллерии (в историю вошла фраза Петена «Победу делают пушки»). Но друг друга не любили: Петен считал Фоша позером и зазнайкой, а тот свысока смотрел на своего простоватого начальника с его седыми усами, трубкой и народными словечками. К тому же Фош был примерным семьянином (его сын и зять погибли на фронте), а Петен менял одну содержанку за другой. В армии Петеном восхищались (Шарль де Голль, его будущий враг, говорил, что тот научил его воевать), однако признавали превосходство Фоша как стратега. Когда немцы весной 1918 года в последнем отчаянном натиске рванулись к Парижу, именно Фошу доверили командование союзными войсками, сумевшими остановить врага. Эта победа в сочетании со вступлением в войну США сделала положение Германии критическим.

С мечтой о реванше

В марте 1918-го революционная Россия вышла из войны, подписав Брестский мир. Но и другим сражающимся странам, уже смертельно уставшим от войны, угрожала революция. Когда по французским воинским частям прокатились волнения с требованием мира, главнокомандующий Петен призвал беспощадно расстреливать бунтовщиков. Германская армия сохраняла дисциплину – и в штабах Антанты составлялись планы кампаний на 1919 и даже 1920 год. Однако в правительстве Германии настроения были другими: там знали, что ресурсы страны исчерпаны и скоро солдатам будет просто нечем воевать. В октябре 1918-го новый рейхсканцлер Макс Баденский вызвал к себе Гинденбурга и предложил выбор: отставка или согласие на перемирие. Фельдмаршал выбрал второе, приняв и другое предложение – увольнение генерала Людендорфа, главного сторонника продолжения войны. Узнав об этом, его старый соратник отказался встречаться с «предателем» и вскоре отбыл в Швецию, чтобы не видеть позора поражения.

Гинденбург сделал все, чтобы убедить кайзера Вильгельма II заключить перемирие. Но в Компьенский лес, где оно было подписано 11 ноября 1918 года, не поехал, послав вместо себя генерала Детлефа фон Винтерфельдта. В том же ноябре Германия была объявлена республикой, и в следующем году престарелый фельдмаршал вновь, как когда-то, ушел в отставку и удалился в свое ганноверское поместье. Когда его вызвали в рейхстаг в ходе поиска виновников проигрыша в войне, он решительно заявил, что армия под его руководством сражалась героически, а поражение стало результатом «удара в спину» со стороны политиков и финансистов. «Прежде всего евреев», – добавлял Людендорф, который в 1920 году вернулся в страну и вскоре примкнул к карликовой национал-социалистической партии Адольфа Гитлера. Три года спустя он вместе с будущим фюрером участвовал в «Пивном путче» и стоял перед шеренгой полицейских, восклицая: «Неужели вы станете стрелять в героя?» Стрелять не стали, суд его оправдал, а в 1924-м генерал был избран депутатом рейхстага от партии нацистов.

Весной 1925 года Людендорф участвовал в первых в истории Германии президентских выборах, но получил всего 1% голосов. Победителем стал самовыдвиженец Гинденбург, в 77 лет неожиданно пошедший в политику. В предвыборных речах он говорил, что не может спокойно смотреть на унижение родной страны, раздираемой межпартийной борьбой. После его избрания Людендорф в очередной раз осудил бывшего начальника, но и с Гитлером вскоре разошелся, обвинив его в «дешевом популизме». Под влиянием новой жены Матильды фон Кемниц генерал стал убежденным оккультистом и противником христианства. Ходили слухи, что после назначения Гитлера рейхсканцлером он отправил Гинденбургу письмо с предсказанием, что Гитлер столкнет Германию в пропасть, но на самом деле такого письма не было. Когда через несколько лет фюрер навестил своего старого соратника, они общались вполне дружески, но от предложенного ему звания фельдмаршала Людендорф отказался, заявив: «Фельдмаршалами не рождаются, а становятся». Он умер от рака в 1937 году в баварском Тутцинге.

А вот Гинденбург и правда сыграл ключевую роль в приходе нацистов к власти. Впрочем, без особого желания: Гитлера он терпеть не мог, называя его не иначе как «богемским ефрейтором» (тот не оставался в долгу, говоря о «старом дураке» и «трухлявом патриархе»). Но тут проявил себя сын Гинденбурга Оскар, главный советник отца. По слухам, эти двое выкупили за государственный счет родовое имение Нойдек, проданное за долги, и нацисты, шантажируя их судом, добились поддержки президентом своего лидера. С другой стороны, фельдмаршал и без этого был готов к такой поддержке, поскольку видел в Гитлере главную надежду на реванш и возрождение величия Германии. После получения Гитлером должности рейхсканцлера в январе 1933 года он писал дочери: «Возрождение патриотизма будет благотворным для нас». Гинденбург поддержал запрет Коммунистической и Социал-демократической партий Германии, которые считал виновниками поражения в войне, но выступил против преследований евреев, публично заявив, что многие из них храбро сражались на фронте.

Президента особенно беспокоили бесчинства штурмовых отрядов, в которых он видел разгул ненавистного ему плебса. В июне 1934-го Гинденбург пригрозил Гитлеру отправить его в отставку с помощью армии, если СА не будет усмирено. Он не знал, что Гитлер и сам решил «разобраться» с прежними соратниками, и требование фельдмаршала только помогло ему. Очень скоро состоялась расправа, вошедшая в историю как «Ночь длинных ножей», после которой Гитлер публично поблагодарил президента за поддержку. В то время 86-летний фельдмаршал уже был болен раком легких, от которого скончался 2 августа 1934 года. На следующий день Гитлер, сразу же присвоивший себе полномочия президента, выступил с прочувствованной речью, указав на «великие заслуги» покойного перед германским народом. Он велел похоронить Гинденбурга в Танненберге, где в память о победе над русскими войсками был возведен помпезный мемориал. В годы Второй мировой войны перед наступлением Красной армии Оскар фон Гинденбург успел вывезти прах отца на Запад и перезахоронить в церкви Святой Елизаветы в Марбурге.

«Пленники демократии»

Пока по одну сторону границы отставные военачальники задумывали реванш Германии, по другую их бывшие противники всячески старались помешать этому реваншу. Готовясь к подписанию Компьенского перемирия, маршал Фош настоял на включении в договор пункта о выводе германских войск с левого берега Рейна. По его замыслу, эта область должна была стать буфером, оккупированным французскими войсками, что защитило бы его страну от новой агрессии. Кроме того, он предлагал вообще запретить Германии иметь вооруженные силы, но союзники-победители сочли это чрезмерным. Американский президент Вудро Вильсон заявил, что «не следует слишком сильно унижать немцев», а англичане боялись, что без армии Германия не сможет противостоять большевистской угрозе. В итоге по Версальскому договору численность армии ограничили 100 тыс. человек, а Рейнская область была объявлена демилитаризованной на 15 лет. Узнав об этом, Фош мрачно заметил: «Это не мир, а 20-летнее перемирие!» И оказался прав: новая война началась в 1939 году.

В ноябре 1918-го Петен, как несколькими месяцами ранее Фош, получил звание маршала (еще до них маршалом стал старик Жозеф Жоффр, спасший Париж осенью 1914 года). Покинув пост начальника Генштаба, Фош стал председателем Высшего военного совета. Пользуясь своим влиянием, он настоял на отправке французских войск в Россию для борьбы с большевиками, а также на помощь воевавшей с ними Польше. После победы Юзефа Пилсудского Фош стал не только французским, но еще и польским маршалом. В его честь называли улицы, его как героя встречали во многих странах, включая США. В конце жизни он вернулся к изучению военной истории, избегая политики, тем более что она его не радовала. Франция, как и другие страны Европы, желала поскорее забыть об ужасах войны. Армию сокращали, ветеранов задвигали на второй план. Наконец, парламент исправно урезал военные расходы. Попытки военных добиться перевооружения армии отвергались политиками, считавшими, что мир наступил всерьез и надолго.

Фош был уверен, что будущее за танками и самолетами, и требовал их ускоренного строительства. Но большинство в Высшем военном совете, зацикленное на опыте Первой мировой, настаивало на другом – возведении мощных укреплений, за которыми в случае войны можно было бы отсидеться. Эти укрепления, названные «линией Мажино» в честь военного министра, были построены, но немцы впоследствии благополучно обошли их с флангов, как и предсказывал Фош. Не поддержали его тогда и еще в одном вопросе: он считал оборону страны невозможной без союза с Англией и США, однако большинство в совете видело в этих странах соперников Франции, готовых отнять у нее колонии. Более того, некоторые военные говорили о союзе с Гитлером, выступавшим, как и они, против демократов, евреев и масонов. В 1930-е годы бывший помощник Фоша полковник Франсуа де ля Рок стал лидером организации «Огненные кресты», призывавшей к фашистскому перевороту. Сам маршал, верный сторонник правового государства, конечно, не поддержал бы этих действий, но он скончался в марте 1929 года и был похоронен в Доме инвалидов рядом с Наполеоном.

Что касается Петена, то он, именуя себя «пленником демократии», открыто заявлял, что тогдашние политики, особенно левые, создавали в стране хаос. Мировой кризис 1930-х годов привел к новому сокращению армии, урезанию военных расходов и ветеранских пенсий, что стало одной из причин мятежа фашистов де ля Рока. После его подавления Петена назначили министром обороны, и он тут же добился восстановления ассигнований на армию, что еще больше подняло его авторитет. В 1935 году на выборах в парламент правые выступали под лозунгом: «Нам нужен Петен!» Правда, победу одержали социалисты, но и их лидер Леон Блюм утверждал: «Петен – самый вменяемый из наших командиров». Популярности маршалу прибавляло то, что в условиях ускоренного вооружения Германии он требовал, как и покойный Фош, строительства новых танков и самолетов. Правительство во главе с Эдуардом Даладье отвергало эти дорогостоящие меры, выступая за «умиротворение» Германии. Надоедливого маршала весной 1939-го отправили послом к испанскому диктатору Франсиско Франко. Осенью, когда началась война, Петен покинул Мадрид, чтобы предложить родине свои услуги. «Вы приносите себя в жертву», – предупредил его Франко перед отъездом.

Союзник Гитлера

В Париже Петен застал полное спокойствие. Многие надеялись, что вслед за Польшей Гитлер вторгнется в СССР, а Франции предложит почетный мир. «Странная война» на границе ограничивалась вялыми перестрелками. Маршал, которому исполнилось уже 83 года, был готов поверить, что все обойдется, но в мае 1940-го немцы стремительно двинулись через Бельгию, в обход «линии Мажино». Их танковые клинья охватили стоявшие на севере Франции английские части, и те едва успели эвакуироваться из Дюнкерка. Новый премьер Поль Рейно предложил Петену пост министра обороны, но скоро им вместе со всем правительством пришлось бежать из Парижа, которому угрожало взятие. В городке Бриар Петен и другие военачальники встретились с прилетевшим из Англии премьером Уинстоном Черчиллем. Тот заметил, что в 1914-м французы клялись защищать столицу до последней капли крови, а теперь собирались сдать ее. Маршал ответил: «Тогда у нас в резерве было 60 дивизий, а сейчас ни одной. Да и ваших дивизий что-то не видно».

Черчилль вернулся ни с чем, а правительство Франции перебралось в Бордо, где 15 июня 1940 года проголосовало за мир. В тот же день Петен занял пост премьера, а 22 июня французские представители подписали перемирие в том же вагоне в Компьенском лесу, где когда-то Антанта приняла капитуляцию Германии. Перед этим солдаты вермахта сровняли с землей устроенный там в честь победы в Первой мировой войне мемориал, пощадив по приказу Гитлера только памятник маршалу Фошу. По условиям перемирия север страны с Парижем доставался немцам, а правительство Петена переезжало на юг, в курортный городок Виши. В октябре премьер встретился с Гитлером в Монтуаре, пообещав ему поддержку в «освобождении Европы от большевизма». После этого он по радио призвал французов к сотрудничеству (collaboration) с оккупантами (откуда и произошел термин «коллаборационизм»). В рамках этого «сотрудничества» жандармы Виши отлавливали коммунистов и евреев, французских рабочих вывозили в Германию, а бывших военных усиленно вербовали для борьбы с СССР.

В отведенных ему рамках Петен пытался воссоздать в Виши милую ему консервативную утопию. Девиз государства «Свобода, равенство, братство» был заменен другим – «Труд, семья, отечество». Отвергая «фальшивую идею всеобщего равенства», маршал ввел цензуру, запретил политические партии, сосредоточил в своих руках всю власть. Все госслужащие были обязаны посещать церковь, где молились за победу «великой Германии». После того как англичане захватили в портах Северной Африки французские военные корабли, правительство Петена попыталось объявить Англии войну, но получило нагоняй от немцев: такие вопросы, как война и мир, находились в их компетенции. Постепенно недовольство Гитлера режимом Виши нарастало. Французские марионетки не могли справиться даже с плохо вооруженными партизанами, и можно было ожидать, что в случае высадки на континенте союзников по антигитлеровской коалиции они сдадутся так же быстро, как в свое время немцам. В итоге в ноябре 1942 года режим Петена был ликвидирован, хотя маршал остался в своем особняке под охраной опереточных жандармов. В сентябре 1944-го, уже после освобождения Парижа, его с ближайшими соратниками вывезли в немецкий замок Зигмаринген. Перед концом войны 89-летний экс-диктатор был по его просьбе доставлен на французскую границу, где его по приказу председателя временного правительства де Голля взяли под охрану, чтобы спасти от немедленной расправы.

В июле 1945 года в Париже начался процесс над Петеном. Маршал держался стойко, утверждая, что принял на себя власть исключительно ради блага Франции, что он в меру сил защищал французов от оккупантов и даже был сторонником Сопротивления. Несмотря на это, его приговорили к смертной казни, которую де Голль заменил пожизненным заключением. Последние годы маршал (звания его, как ни странно, не лишили) провел в крепости на острове Йё у берегов Бретани. Под конец страдал слабоумием, не узнавая даже своей жены, пережившей его на 11 лет. 95-летний Петен умер в июле 1951 года и был похоронен в той же крепости.

Смерть последнего из полководцев Первой мировой подвела черту под этой войной, которую во многих странах до сих пор считают главной трагедией ХХ века. Сражаясь друг с другом, ее маршалы и генералы исповедовали общие ценности и идеалы, но этого оказалось мало, чтобы противостоять кровавым соблазнам новой эпохи и новых войн.

Путь русского империализма

октября 30, 2018

Недавний выпускник юридического факультета Московского университета Николай Устрялов (1890–1937) громко заявил о себе как о политическом публицисте в последние годы Первой мировой войны. В 1916-м он начал преподавать в альма-матер. Одна из первых лекций приват-доцента была посвящена идее самодержавия у славянофилов. Тогда же в журналах появились его первые статьи. Как и многие другие университетские преподаватели того времени, Устрялов поначалу примкнул к популярной в этой среде кадетской партии, хотя по взглядам отличался от классических конституционных демократов, будучи почвенником и сторонником сильного централизованного государства.

В своих тогдашних статьях он проявил себя как ярый апологет империализма, считавший, что Россия должна стремиться не только к победе над Германией, но и к международной гегемонии. В либеральных кругах идеи Устрялова принимали в штыки: в 1917 году камнем преткновения стали его выступления против ориентации Временного правительства на Антанту.

Революция круто изменила его судьбу. Во время Гражданской войны Устрялов стал одним из видных идеологов Белого движения, возглавлял пресс-бюро правительства Александра Колчака. В начале 1920 года ученый обосновался в Харбине, где основал журнал «Окно». А в 1921-м вместе с единомышленниками он выпустил сборник программных статей под названием «Смена вех», увидевший свет в Праге. Отталкиваясь от созданного в предшествующий исторический период сборника «Вехи» (1909), авторы «Смены вех» призывали интеллигенцию примириться с большевиками ради сохранения единого и мощного российского государства. Появление сборника приветствовал сам нарком просвещения РСФСР Анатолий Луначарский.

Сборник дал название целому направлению русской мысли – сменовеховству, вождем которого считался Устрялов. Другое название этого течения – национал-большевизм. В тот период Устрялов был убежден, что после победы в Гражданской войне большевики действуют в национальных интересах России. Бывший сотрудник адмирала Колчака высоко оценивал политический потенциал Иосифа Сталина…

В 1925 году ученый побывал в СССР и вскоре начал работать советником на Китайско-Восточной железной дороге. В Китае он выпустил сборники статей «В борьбе за Россию» и «Под знаком революции», в которых первым провозгласил неизбежный переход большевиков на патриотические позиции и призвал белоэмигрантов возвращаться на родину. В правых кругах белой эмиграции были убеждены, что Устрялов связан с советскими спецслужбами.

В 1935 году «главный сменовеховец» вернулся на родину. Он преподавал экономическую географию в Московском институте инженеров транспорта и в Московском университете. Однако пережить Большой террор ему не удалось. 6 июня 1937 года Устрялова арестовали, а 14 сентября Военная коллегия Верховного Суда СССР приговорила его к расстрелу за «шпионаж, контрреволюционную деятельность и антисоветскую агитацию».

Статья Николая Устрялова «К вопросу о русском империализме» была впервые опубликована в Москве в 15-м номере альманаха «Проблемы Великой России» 15 (28) октября 1916 года. Предлагаем вниманию читателей журнала «Историк» отрывки из этой статьи.

«Вполне законный путь великих государств»

Международная политика Великой России должна быть великодержавной политикой, политикой империализма.

Защищать принцип «Великой России» и одновременно отрицать империализм значит обнаруживать или недостаточное понимание защищаемого принципа, или несомненную непоследовательность.

Нужно выбирать: или откровенный космополитизм (будь то социалистический, будь то анархический, будь то религиозный), или державная политика. Tertium non datur. Всемирная история идет вторым путем. <…>

Путь империализма – необходимый и вполне законный путь великих государств. Нужно это открыто признать. Иначе в нашей идеологии непременно будет слышна та фальшивая нотка, которая компрометантна прежде всего для нашего собственного национального самосознания. Можно ли принять понимание текущей войны народов как «войны против империализма, воплощающегося в Германии» и в соответственном трактовании нашего врага как «врага рода человеческого»?

Будем искренни и честны! Будем объективны! Разве империализм – специфическое свойство только германской политики и державы согласия не выступают под знаменем империализма?

Разве «воля к мощи», «воля к расширению» не свойственна современной Англии? Вспомним англо-бурскую войну. Вспомним английскую политику в Египте, в Азии. Вспомним вообще английскую историю. И было бы очень наивно утверждать, что Англия не знает милитаризма: ибо что такое английский флот как не детище милитаризма, во всяком уж случае не менее грозного, нежели его германский брат и соперник. Империализм невозможен без воинствующего миросозерцания, без постоянной заботы о внешнем могуществе. Англия слишком мудра, чтобы в нашу эпоху не проникнуться принципом милитаризма. И если островное положение и общая международная конъюнктура позволяли ей до самого последнего времени ограничиваться лишь культом морской военной силы, то с точки зрения принципиальной различия между нею и Германией уловить нельзя. И там и здесь – державная политика, обеспеченная вооруженною мощью. <…>

Современная Франция менее типична. Она более утомлена историей, «наполеонизм» слишком истощил ее, в ней сейчас разлита не столько центробежная, сколько центростремительная сила. Но и она, повинуясь основному закону государственного бытия, не может оставаться в абсолютном покое, в полном довольстве своими границами. Достаточно вспомнить хотя бы ее определенно наступательную политику в Африке (Марокко), ее активную роль на Дальнем Востоке, не говоря уже об ее стремлении воссоединить Эльзас-Лотарингию…

Возьмем наших других союзников. По великодержавному пути неуклонно идет Япония. Сербия наглядно доказала свою волю и свою способность к расширению в эпоху Балканских войн 1912–1913 годов. Кроме того, она стремится на запад, к Боснии и Герцеговине. Италия и Румыния никогда не скрывали своих государственно-национальных стремлений.

«Нам нечего скрываться»

Наконец, оглянемся беспристрастно на самих себя. Кажется, история нас не обидела, нам нечего жаловаться, земля наша поистине велика и обильна. Однако припомним жизнь России за последнее столетие. Постоянное расширение, приумножение государственного достояния, постоянный рост, борьба… Польша, Финляндия, Кавказ… Войны на Ближнем Востоке, среднеазиатская политика, война на Дальнем Востоке… «Теплое море», Царьград, Маньчжурия, Владивосток, Порт-Артур… Сама природа заставляла нас распространяться во все концы: Россия – подлинно величайшее государство, и потому ей всегда было тесно в ее фактических пределах. Осуществлялись очередные задачи – открывались новые возможности, новые перспективы. И всегда рождались соответствующие теоретические обоснования всех этих широких притязаний…

И нам нечего скрываться, стыдливо умалчивать о своем великодержавном могуществе, о своей активности, агрессивности. Непристойно льву рядиться в шкуру ягненка. Неуместно русскому богатырю надевать на себя маску напускной елейности, прятать острый меч и булатную палицу под лохмотья перехожего калики или под рясу чуждого миру монаха…

Да, мы здоровая нация, великая и духовно, и физически. Да, мы свободно стремимся вперед, в нас живет воля к мощи. Разумеется, такую же волю мы не вправе отрицать и в других. Но если наш исконный, естественный путь совпадает с исконным, естественным путем другого государства, столкновение неизбежно, неотвратимо и бесполезны попытки его избежать. Подобные столкновения при всем их ужасе глубоко плодотворны: они творят историю, они сжигают отжившее и дают дорогу всему новому, достойному жизни.

Главный фактор прогресса

Все живое должно рождаться в муках – таков закон, таков рок или, если угодно, таково проклятие нашего земного бытия. Отказ от мук – отказ от жизни, от живого творчества. Если нация таит в себе подлинно зиждительные силы, ей нестрашны крестные страдания: она жертвует собою во имя своей «идеи» и слово свое она скажет во что бы то ни стало.

Всемирная история и представляется нам ареною этих постоянных состязаний государств, этой постоянной конкуренции национальных «идей». Внутри каждой державы совершается непрерывный процесс физического и духовного роста, созревания, наконец, умирания. Результаты таких процессов неминуемо сказываются и в междугосударственной жизни. Одни деятели уступают место другим, беспрестанно являются в свет новые факторы развития. «Международный порядок» есть нечто временное и глубоко условное: он всецело обусловлен наличным соотношением наличных сил культурного человечества. И не следует делать из него какого-то мнимо священного принципа, фетиша, которого грех коснуться. Изменится осязательным образом внутреннее состояние одного из государств, деятелей всемирной истории, неизбежно, автоматически нарушится и «международная конъюнктура». Так было, так есть и, вероятно, так будет. И нет оснований жалеть об этом.

«Идеи» культурных государств своеобразно скрещиваются, переплетаются и вместе с тем взаимно враждуют, состязаются, стремятся покорить друг друга. Это – великая, эстетически ценная и плодотворная борьба различных стилей, разнохарактерных способов человеческого бытия. Каждый из них по-своему законен и нужен, каждый по-своему выражает собою универсальное, вселенское начало. Но воистину необходима и взаимная борьба их: она – ручательство, что человечество не застыло на месте, она – главный фактор прогресса. Каждый здоровый государственный организм влечется к расширению, к большей мощи, и каждый ограничивается аналогичными влечениями таких же, как он, организмов. Тут явственно чувствуется печать какой-то высшей мудрости.

Великие войны, подобные переживаемой нами, являются как бы беспристрастным приговором исторического Разума по поводу тяжб между земными государствами. Совершается суд над народами, над их чаяниями, над их «идеями». Органические изменения, за определенный период времени назревшие в отдельных государствах, получают авторитетную санкцию в плане всемирной истории. Внешний, «физический» облик мира приводится в соответствие с его внутренним, духовным обликом. Внутренне оправданные, подлинно законные притязания удовлетворяются, внутренне ложные, пустые поползновения (будь то «наступательного», будь то «оборонительного» характера) терпят заслуженное крушение. Выясняется и устанавливается истинный удельный вес всех участников международного состязания перед верховным трибуналом исторического Промысла.

Так рисуются мне в основных чертах теоретические предпосылки стоящей перед нами проблемы – проблемы Великой России. Текущая война есть переоценка наличного «международного порядка» и вместе с тем испытание физических и духовных сил современных государственных организмов. Ее результаты не могут быть случайными. Ее исход заранее предрешен развитием драматического действия на протяжении всей ныне завершающейся главы исторического процесса, обусловлен объективным смыслом этой главы. Окончится война – вскроется смысл; не ранее: «сова Минервы начинает свой полет лишь с наступлением сумерек».

Образ «Царьград»

Идет борьба различных национально-государственных «идей» и «стилей» современного культурного мира. Каждая великая держава столько же «обороняется», сколько «наступает», ибо каждая стремится удержать свое прежнее достояние и сверх того укрепить его новыми приобретениями. Пока Англия, Россия и Франция не менее изменяли карту мира, чем Германия и Австрия. Пусть Великая Германия увлечена лозунгом Berlin – Bagdad, образ «Царьград» настойчиво манит Великую Россию. Если «германизм» законно гордится величием своей культуры, то мы ему должны (и можем!) противопоставить не менее величественные очертания еще молодой, но уже несомненно яркой культуры русской. О, конечно, здесь перед нами еще большой труд, огромное поле деятельности напряженной работы над собой.

Но, во всяком случае, мы не должны скрывать своих национально-государственных стремлений вширь. Не секрет они ни для наших врагов, ни для наших союзников. Пусть Разум истории рассудит, кто имеет большие права на Константинополь, кто более достоин его: Турция и Германия или Россия. «Принцип сложившегося международного порядка», равно как и «национальный принцип», за Турцию. Но «Дух истории», хочется верить, за нас. Разумеется, многое тут зависит от самой России. Выдержит ли она великое материальное и моральное, физическое и духовное испытание, окажется ли ее национальный гений на высоте стоящих перед ним и уже отчетливо осознанных им задач?..

К Царьграду, казалось, издавна звала нас история. За последнее столетие этот зов нашел живой и вместе с тем вполне сознательный отклик в «душе» нашей родины. Лучшие русские люди указывали на Константинополь как на грядущий путь России: национальные поэты и публицисты подчеркивали глубокий идейный смысл предстоящей «аннексии», активные политики заботились о практической стороне дела, а русский народ приносил кровавые жертвы…

Москва и град Петров, и Константинов град –

Вот царства русского заветные столицы… –

так писал Тютчев еще в 1848 году. Он понимал, что Царьград – это «всемирная судьба России», и был уверен, что настанет время, когда «своды древние Софии, // В возобновленной Византии, // Вновь осенят Христов алтарь».

«Константинополь рано или поздно должен быть нашим», – многократно писал Достоевский в 70-х годах.

Вся современная русская публицистика единодушно исповедует и проповедует то же убеждение. Самые разнообразные теоретические воззрения согласно порождают единый заветный практический лозунг: «В Царьград!».

Русско-турецкие войны фатально вели нас к Босфору. Лучшие исторические традиции русской внешней политики ведут туда же.

И будем верить, Балканская война 1912 года окажется предпоследним этапом на этом пути.

Скоро, скоро узнаем…

А пока вывод ясен. Если руководящим началом нашей политической деятельности является великое русское государство, «Великая Россия», то столь распространенный ныне взгляд на текущую войну как на «войну за европейскую свободу», «войну за попираемые права малых наций», «войну против империализма», «войну против германского милитаризма», «войну против войны» – со всей этой знакомой идеологией и фразеологией придется решительно порвать. Ибо последовательно придерживаться ее возможно лишь с точки зрения узкого, кабинетно отвлеченного (хотя, быть может, и возвышенного) анархического, космополитического идеала, иначе говоря, лишь отвергнув идею государства, лишь отказавшись от «Великой России».