Archives

«Царя никто не хотел защищать»

июля 7, 2018

Несмотря на то что к лету 1918-го Николай II перестал быть значимой политической фигурой, ненависть в политических кругах к бывшему императору и его семье, культивируемая в течение всего революционного 1917 года, оставалась предельно высокой. Именно поэтому казнь Романовых не взбудоражила российское общество, которое к тому моменту давно уже погрузилось в кровавое месиво Гражданской войны.

«Он виноват со всех сторон»

– Популярность императора в год 300-летия династии Романовых и в начале Первой мировой войны была достаточно высока. Но к 1917 году от нее не осталось и следа. Почему?

– Не следует думать, что Николай II совсем ничего не понимал в том, что касается выстраивания собственного образа. Он старался бороться за свой авторитет и для этого применял различные тактики, и не всегда они были неуспешными. Но надо отдавать себе отчет и в том, что, когда мы говорим о росте популярности императора в начале Первой мировой войны, мы все-таки допускаем неизбежное упрощение. У кого-то это действительно были искренние монархические чувства. Кто-то считал нужным поддержать главу своего государства во время войны. Кто-то использовал эту популярность из каких-то конъюнктурных соображений, потому что различные проекты – не только экономические, но и культурные, этнические и многие другие – иногда проще продвигать, апеллируя к авторитету власти. А когда мы обращаемся к авторитету, мы тем самым вносим некоторый вклад и в его усиление, не так ли?

– Как изменялось отношение лично к Николаю II и к императорской семье в целом в последние годы его правления?

– К тому времени получили широкое распространение антимонархические, антидинастические и просто антиниколаевские слухи. В каких-то из них он представал как предатель России, который готовит сепаратный мир, а иногда даже действует в сговоре с врагом. Порой – как пассивный деятель, который является игрушкой в руках своей супруги императрицы Александры Федоровны или Григория Распутина. В результате накануне Февральской революции даже многие монархисты, которые хотели бы любить своего императора, уже не могли этого делать – чувство было бы неискренним. И подчас по этому поводу они очень переживали: вот мы – монархисты, мы хотим быть верными, лояльными своему государю, мы желаем искренне любить его, но это невозможно.

В общественном мнении постепенно стала формироваться точка зрения, что царь виноват. Он виноват «профессионально», потому что он царь. Царь виноват как тиран. Царь виноват как плохой политик. Царь виноват как предатель. Царь, наконец, виноват потому, что бросает вызов моральным и религиозным представлениям народа – это опять же возвращаясь к слухам о влиянии Распутина. А если миллионы людей верят в какой-то слух и к тому же его еще подтверждают авторитетные «эксперты», это существенно. Это более реально, чем «реальность».

Кстати говоря, левые, в том числе большевики, распутинскую тему и до революции, и во время революции не очень-то педалировали, поскольку, с точки зрения левых, царь плох просто потому, что он царь. А вот для людей консервативных взглядов все это было очень сильным ударом.

– Как на авторитете императора сказалось убийство Распутина? Ведь это был заговор монархистов в поддержку монархии. Но вот главного объекта ненависти не стало, а ситуация на фронтах и внутри страны не улучшилась. Перекинулась ли агрессия по отношению к «старцу» на его царственных покровителей?

– Что можно сказать определенно и совершенно точно – убийство Распутина способствовало делегитимации власти. Почему? Потому что совершено убийство – и ничего не происходит. Никто не наказан. И царь не может ничего сделать. Не может наказать убийц, например. Или их помиловать. Он не может даже дать приказ провести расследование. Убийство и реакция на него продемонстрировали, что власть еще слабее, чем казалось.

«Революционная культура предполагала цареубийство»

– К февралю 1917 года нелюбовь к царю уже включает в себя идею его наказания?

– На этот вопрос очень сложно ответить. Мне неизвестно, был ли какой-то план, что монарха надо казнить. Да, отдельные разговоры зафиксированы. В уголовных делах об оскорблении царской семьи, например, встречаются указания на пожелание ему смерти, причем очень жестокой, иногда это буквально садистские вещи. Но к этому следует относиться осторожно. Мы же знаем, что люди подчас в разговорах, в каком-то эмоциональном состоянии чего только не наговорят. И нужно делать поправку на особенности источника: любой человек может быть оболган, слова ему могут быть приписаны. Короче говоря, я не думаю, что существовал какой-то план убийства царя и тем более царской семьи.

– Но в среде радикальных революционеров эта идея витала уже почти столетие, начиная с декабристов?

– В политической культуре революционного подполья, конечно, имели место и идея тираноубийства, и ориентация на предшествующую революционную традицию, то есть на английский «Великий мятеж» и, главное, на Французскую революцию. Эта культура не только не исключала цареубийства, но даже предполагала. А если мы вспомним, что немалая часть молодежи прошла через увлечение «Народной волей», то поймем, почему в 1917 году революционно-политическая культура в разных популяризированных, адаптированных версиях была влита в общественное сознание.

Россия платила высокую цену за многие годы отчуждения от политики. Огромная масса населения в условиях революции стремительно политизировалась, используя в качестве инструмента те образцы, в которых насилие, включая антимонархический революционный террор, было довольно важным компонентом. Сотни тысяч молодых и жестоких мужчин, представителей так называемого «комитетского класса» (новой группы людей, которые становились членами различных комитетов, многообразных советов), получили в 1917 году именно такую политическую прививку.

– Получается, что общество восприняло единственную существовавшую альтернативную политическую культуру, а в ее рамках отношение к монарху было вполне определенным?

– Да, но это один источник. Второй очень важный источник – это конспирология и шпиономания эпохи Первой мировой войны. Поражения русской армии нередко объясняли заговорами. Казнили сколько-то реальных шпионов, но мы знаем, что в разных странах, и в России в том числе, из каких-то людей иногда просто делали козлов отпущения. И вот тут все это вернулось бумерангом: многие люди, скажем, были совершенно уверены в существовании секретной радиотелеграфной станции в царском дворце, которая передает какие-то сигналы в Берлин.

Газеты и журналы эти настроения подхлестывали, и далеко не только левая печать. Тут велика была роль либеральной, а порой и консервативной прессы. Символическая политика ведь может играть своего рода компенсирующую роль, и как раз некоторые консервативные издания пытались нарастить свой политический авторитет с помощью антимонархического творчества. Так, газета «Русская воля», которая стремилась сосредоточить вокруг себя силы правее кадетов, начала атаку на символику монархии. Пропагандировала демонтаж монументов царям, в частности замечательного с точки зрения своих художественных характеристик памятника императору Николаю I перед Исаакиевским собором в Петрограде. А защищала этот и другие монументы, кстати, газета Максима Горького «Новая жизнь», отражавшая взгляды левых социалистов. С ней сотрудничал художник, историк искусства Александр Бенуа, который, наоборот, был одержим идеей сохранения художественного прошлого, и он пользовался в этом отношении полной поддержкой Горького.

«Жаль, что я не знал вас раньше»

– Временное правительство и лично Александра Керенского как министра юстиции с первых дней начали забрасывать требованиями суда над Николаем…

– Сначала у новой власти была идея выслать Николая II за пределы России. Зондированием, насколько я понимаю, занимался лидер кадетов Павел Милюков, возглавлявший тогда Министерство иностранных дел. Но это оказалось невозможно по двум причинам.

Во-первых, Петроградский совет рабочих и солдатских депутатов, который обладал авторитетом и реальной властью, такое решение точно заблокировал бы, и, более того, оно спровоцировало бы очень серьезный политический кризис. Действительно, представим себе с точки зрения прагматики революции: что последовало бы за отъездом царя в Англию? Он тут же стал бы центром эмиграции. А все революционеры знали на примере Французской революции, что любой из членов королевской семьи, который оказывался за границей, представлял собой огромный ресурс для антиреволюционной деятельности. Нет, такого бы никто не допустил, конечно.

А во-вторых, и само правительство Великобритании в конце концов отказалось принять Николая, поскольку опасалось за свою собственную королевскую семью. Ведь некоторые обвинения в адрес Николая II могли быть легко спроецированы и на британскую правящую династию, которая носила название Саксен-Кобург-Готской и только во время Первой мировой войны была переименована в Виндзорскую, чтобы убрать этот немецкий элемент в названии. А одним из лозунгов Февральской революции был такой: «Победили немца внутреннего – победим немца внешнего». Каким это кризисом могло обернуться на английской почве? Там рисковать тоже никто не хотел.

– Какова была позиция самого Керенского?

– Его потом нередко обвиняли в том, что судьба Романовых сложилась так, как сложилась. Но понимаете, на Керенского и на Временное правительство давили со всех сторон. Многие люди были возмущены тем, что и после отречения император продолжает жить в императорском дворце в Царском Селе в достаточно комфортабельной обстановке. Они требовали, чтобы его, а то и всю царскую семью, перевели в Петропавловскую крепость или даже в Кронштадт. А Кронштадт – это красный остров уже весной 1917 года: там в ужасных условиях томились десятки офицеров, арестованных во время свержения монархии. Представляете, что стало бы с семьей императора, если бы такое решение было продавлено!

Думаю, изначально Керенский имел в виду организацию процесса над Николаем II. Этой цели было подчинено учреждение Временным правительством Чрезвычайной следственной комиссии для расследования так называемых «преступлений старого режима». Но оказалось, что многие из расхожих обвинений основывались исключительно на слухах. И это само по себе создавало проблему: как строить на таком суде линию обвинения?

Это один аспект. А другой состоит в том, что многие из тех, кто был верен царю до конца, хорошо отзывались о Керенском. Они чувствовали, что он искренне старается защитить Николая. На мой взгляд, личное общение Керенского с Николаем II сыграло здесь важную роль, потому что до этого у него было карикатурное представление об императоре, а тут он встретил человека, который обладал несомненным даром завоевывать сердца людей. И вместе с тем Николаю приписывают слова, которые были якобы обращены к Керенскому: «Жаль, что я не знал вас раньше». В дневнике бывшего императора встречаются лестные характеристики Керенского. Нужный человек на нужном месте – вот одна из них.

История этих отношений – в известной степени приговор дореволюционной политической системе, которая не смогла организовать диалог различных сил. В итоге представители этих сил имели карикатурное взаимное видение и демонизировали друг друга.

В общем, Керенский использовал свой революционный авторитет для того, чтобы сдерживать общественное негодование в адрес царя. И он часто подвергался критике за свою мягкость. Но к моменту отправки в Сибирь членов царской семьи его авторитет был еще так высок, что особых репутационных потерь в связи с этим он не понес. Для левых же политических сил уже важны были другие противники. Они занимались актуальной политической борьбой, и у них появились новые фигуры, персонифицирующие врага. Сначала министры Временного правительства Александр Гучков и тот же Милюков, потом Верховный главнокомандующий генерал Лавр Корнилов, а потом и сам Керенский. Судьба Николая была уже в некотором смысле вопросом истории.

– Почему было принято решение отправить царскую семью в Тобольск?

– Можно выделить два важных мотива. С одной стороны, нужно было снять с повестки дня раздражающий всех вопрос. С другой – к этому времени ситуация в столице становилась все менее и менее стабильной. Представим себе, что Николай и его семья оставались бы в Царском Селе во время выступления Корнилова. Многие воспринимали это выступление как монархический мятеж, и революционный комитет какого-то полка мог запросто сотворить что угодно. Опасность реально существовала, и, я думаю, она не была преувеличена. В этих условиях послать бывшего царя и его семью в тихую далекую провинцию могло казаться неплохим решением.

«Фирменный стиль» большевизма

– Непосредственную ответственность за убийство царской семьи несет вполне конкретная политическая сила – партия большевиков. Почему они пошли на этот шаг? И кто вообще принимал решение – центральное руководство или местные активисты?

– На мой взгляд, отрицать участие центрального руководства партии невозможно. Едва ли кто-то на месте решился бы действовать, если бы не был уверен, что в Москве это одобрят.

Политическая культура большевиков была очень жесткой, и это отличало их от других, даже революционных партий. «Фирменный стиль» большевизма – это жесткость, переходящая в жестокость, в сочетании с очень хорошей по российским меркам способностью к организации и некоторой грубостью действий. Все только болтают, обсуждают – а мы немедленно делаем, и жестко делаем. Мы настоящие революционеры, а они ненастоящие. И если уже 5 (18) января 1918 года большевики решились на расстрел демонстрации в защиту Учредительного собрания, в которой участвовали, между прочим, рабочие Обуховского завода, являвшегося одним из символов революционного социалистического движения; если многих людей арестовывали только за имущественное положение или социальное происхождение; если брали заложников, а потом ставили к стенке в алфавитном порядке, то почему они должны были сделать исключение для буквы «Р» – для Романовых? Для большевиков это не была выдающаяся жестокость.

– Изменилось ли к тому времени отношение к Николаю со стороны жителей России?

– Мы очень часто говорим о России, имея в виду русских, и русских в основном православных. Но вообще-то Россия состояла не только из русских и не только из православных. Если отношение православных к монархии в известном смысле было сакральным, то, например, для старообрядцев оно таковым не было. Более того, мы знаем, что некоторые старообрядцы долгое время воспринимали царя как Антихриста. Потом, к началу XX века, их отношение смягчилось, прагматизировалось.

В архивных делах по оскорблению царской семьи мне встречались случаи, когда какие-то старообрядцы повторяли, что царь – Антихрист. Как вы думаете, как эти люди реагировали на убийство царской семьи? Ну, как-то иначе, чем какие-то другие. А Урал, где происходило убийство, – это регион с большим старообрядческим населением. Кто-то одобрял казнь, потому что он был рабочим и имел антимонархические взгляды, а кто-то одобрял или, лучше сказать, принимал цареубийство, потому что был старообрядцем. Ну а если и рабочий, и одновременно старообрядец…

Если говорить о ненависти, то можно вспомнить мемуары эсера Василия Панкратова, который был отправлен Временным правительством в Тобольск для охраны Николая и его семьи с задачей в том числе проверять письма, адресованные бывшему императору. Масса писем представляла собой жестокие обвинения, иногда тексты и сопровождающие их рисунки были совершенно неприличными, порнографическими, если угодно. Потом, насколько мне известно, были обнаружены и рисунки непристойного свойства на стенах Ипатьевского дома в Екатеринбурге. К слову, применительно к Французской революции историки используют термин «политическая порнография», и французские гравюры конца XVIII века – не для слабонервных. В России все-таки, что касается печатных изданий, была более сильная самоцензура, но в самодеятельном творчестве можно обнаружить нечто схожее.

– То есть кольцо в любом случае сжималось?

– Царя либо ненавидели, либо не испытывали никакого желания его защитить. Но вот что важно. Произошло ужасное событие, которое для наших современников является символом ужасов Гражданской войны, – убийство царской семьи. Однако для людей, живших в то время, оно таковым не было. Одна из причин – это то, о чем я говорил, делегитимация, слухи о разврате императорской семьи и ее предательстве.

Но есть и другая очень важная вещь: к этому моменту люди своими глазами видели уже очень много убитых детей. Сотни тысяч людей погибли на фронтах Первой мировой войны. Сотни тысяч людей были насильно депортированы, иногда в достаточно тяжелых условиях. Событие, значение которого мы недооцениваем, – восстание в Средней Азии в 1916 году, когда тысячи русских поселенцев были вырезаны, подчас самым жестоким образом. И никто не знает, сколько киргизов и казахов тогда погибло. В общей сложности там речь могла идти не о десятках, а тоже о сотнях тысяч человек. Для всех, кто это видел, Гражданская война, пришедшая в их дом, в их семью, началась раньше.

Есть некоторые индикаторы. Насколько я знаю, на территории Советской России органы не регистрировали повышения протестных настроений в связи с убийством царской семьи. То есть поводом для политической мобилизации это не стало. К примеру, разгон Учредительного собрания – стал. Заключение Брестского мира – стало. Попытки введения продовольственной диктатуры или мобилизация в Красную армию тоже были поводами для недовольства. А убийство царской семьи – нет. Отчасти это связано с тем, что многие противники большевиков были врагами монархии и (или) боялись обвинений в монархизме.

Более того, на территориях, которые красные не контролировали, мы также не фиксируем какого-то особого возбуждения. Допустим, в Киеве, который до революции был одним из центров русского монархического национализма, а в это время контролировался гетманом Павлом Скоропадским, симпатизировавшим монархистам, была организована панихида по погибшей царской семье. И присутствовавшие на ней были удивлены тем, как мало людей пришло на службу.

– Тем не менее факт убийства царя использовался в антибольшевистской агитации…

– Действительно, Верховный правитель России Александр Колчак инициировал расследование убийства членов царской семьи. Но, как мне кажется, это был именно что способ дискредитации большевиков, а не акция по сакрализации семьи императора. Понимаете, летом 1918 года идеологическое отождествление с Николаем II было равнозначно политическому самоубийству. Многие силы, которые мы по-прежнему по советской привычке называем контрреволюционными, выступали как антимонархические. Даже те из них, что не были левыми. В боевой песне Корниловского полка есть строки: «Мы былого не жалеем // Царь нам не кумир».

При этом главными противниками большевиков были те, кого в советское время называли «демократической контрреволюцией», хотя они себя считали демократическими революционерами. Это и состоявший из эсеров Комитет членов Всероссийского Учредительного собрания в Самаре, союзниками которого были еще более радикально настроенные ижевские рабочие. Вот окажись Николай II в Ижевске, как повели бы себя эти рабочие, которые сражались против красных под красным знаменем? У меня нет ответа на этот вопрос. Но одно я могу сказать уверенно: сегодняшние попытки сделать трагедию царской семьи символом трагедии всей Гражданской войны – это само по себе некоторое искажение истории. Для современников это было не так. Трагедий было много, и разных, и они начались задолго до расстрела в Ипатьевском доме.

 

Что почитать?

Жук Ю.А. Исповедь цареубийц. Подлинная история великой трагедии. М., 2008

Колоницкий Б.И. «Трагическая эротика»: образы императорской семьи в годы Первой мировой войны. М., 2010

Смиренные арестанты

июля 7, 2018

Надежды бывшего российского самодержца тихо и спокойно прожить остаток дней в кругу близких ему людей не оправдались. Под бдительным присмотром охраны Романовы находились сначала в Царском Селе, потом в Тобольске и, наконец, в Екатеринбурге.

В Царском Селе

В судьбоносные дни Февральской революции императрица Александра Федоровна была полностью поглощена заботой о заболевших детях. Впоследствии она очень переживала, что ей не довелось быть рядом с мужем в тот момент, когда он принял решение отречься от престола.

Утром 8 (21) марта 1917 года в Ставке Верховного главнокомандующего в Могилеве Николай II простился с чинами штаба и представителями охранявшего его Сводного пехотного полка. В полдень он встретился со своей матерью вдовствующей императрицей Марией Федоровной. Они провели вместе четыре с половиной часа. Словно предчувствовали, что видят друг друга в последний раз…

Между тем в Могилев для сопровождения бывшего императора прибыли посланцы Временного правительства – члены Государственной Думы Александр Бубликов, Василий Вершинин, Семен Грибунин и Савелий Калинин. В их присутствии около 17 часов Николай II и 47 следовавших вместе с ним лиц сели в поезд, который совершенно обыденно тронулся в путь. «При отъезде не было ни приветствий, ни враждебных возгласов», – сообщили посланники в докладе Временному правительству. По пути к ним в вагон приходили депутации, вручавшие пожертвования «на пользу революции». Историк Генрих Иоффе утверждает: «Такие пожертвования внесли даже бывшая царская прислуга и чины дворцовой полиции, ехавшие в поезде вместе с отрекшимся царем. Еще несколько дней тому назад холуйствовавшая перед Николаем Романовым, эта мелкая царедворческая сошка сегодня уже холуйствовала перед Временным правительством. Впрочем, не только лакеи и охранники бросили своего вчерашнего повелителя. Точно так же вскоре поступили и царедворцы «с положением»».

Перемены в тот день произошли и в Царском Селе, где находилась Александра Федоровна с детьми. Прибывший туда командующий войсками Петроградского военного округа генерал-лейтенант Лавр Корнилов приказал построить офицеров Сводного пехотного полка и конвоя, которые несли службу в Александровском дворце. Когда приказ был исполнен, он огласил постановление Временного правительства об аресте бывшей императрицы. «Никто не шелохнулся. Все застыли как мертвые – так неожиданно и буднично все произошло», – вспоминал впоследствии один из офицеров.

На страницах дневника Александра Федоровна кратко записала, как Корнилов «объявил, что мы находимся взаперти» и что «с этого момента присутствующие [во дворце] считаются изолированными, не должны видеться ни с кем посторонним». Слуги и приближенные могли сами решать, уйти им или остаться рядом с семьей бывшего самодержца.

В 16 часов со всех постов сняли солдат Сводного пехотного полка и конвоя, заменив их часовыми из запасных батальонов. Воспитатель наследника Алексея Пьер Жильяр печально констатировал, что «солдаты стоят на часах уже не для того, чтобы нас охранять, а с тем, чтобы нас караулить».

На следующий день в 11 часов 30 минут в Царское Село прибыл поезд с Николаем II. На платформе бывшего императора встретил полковник Евгений Кобылинский, позже вспоминавший: «Государь вышел из вагона и очень быстро, не глядя ни на кого, прошел по перрону и сел в автомобиль. С ним был гофмаршал князь Василий Александрович Долгоруков. Ко мне же на перроне подошли двое штатских, из которых один был член Государственной Думы Вершинин, и сказали мне, что их миссия окончена: государя они передали мне. В поезде с государем ехало много лиц. Когда государь вышел из вагона, эти лица посыпались на перрон и стали быстро-быстро разбегаться в разные стороны, озираясь по сторонам, видимо проникнутые чувством страха, что их узнают. Прекрасно помню, что так удирал тогда генерал-майор Нарышкин и, кажется, командир железнодорожного батальона генерал-майор Цабель. Сцена эта была весьма некрасивая».

В те дни горькие слова: «Кругом измена, и трусость, и обман», занесенные Николаем II в дневник после отречения, в ночь на 3 (16) марта 1917 года, нашли множество подтверждений. Царскую семью покинули люди, которых император и императрица давно знали и в чьей верности не сомневались. Но нашлись и те, кто до конца оставался с ними, разделив все выпавшие на их долю тяготы и лишения.

21 марта (3 апреля) в Царском Селе побывал министр юстиции Временного правительства Александр Керенский. Он переговорил с Николаем II, обошел Александровский дворец и представил нового начальника Царскосельского караула – полковника Кобылинского.

Ближайшие несколько дней бывший император разбирался в своих вещах и книгах, откладывая те, которые хотел взять с собой в Англию. 27 марта (9 апреля) в Царское Село опять приехал Керенский. Неожиданно для всех он попросил бывших царя и царицу ограничить их общение друг с другом исключительно временем еды. Министр объяснил это тем, что необходимо держать в спокойствии относительно отрекшегося императора Петроградский совет рабочих и солдатских депутатов. «Пришлось подчиниться, во избежание какого-нибудь насилия», – констатировал Николай II.

Если верить дневнику Александры Федоровны, то и ее реакция на это ограничение оказалась сдержанной: «Ники и мне разрешается встречаться только за едой, не разрешается спать вместе». Однако за этой лаконичностью скрывалась буря эмоций. Жильяр вспоминал, что Александра Федоровна была в ярости. «Поступать так с государем, сделать ему эту гадость после того, что он принес себя в жертву и отрекся, чтобы избежать гражданской войны, – как это низко, как это мелочно!» – с негодованием восклицала она.

Правда, уже 12 (25) апреля ситуация изменилась. «Утром чай в моей комнате, и сейчас спим опять вместе», – записала Александра Федоровна. Находясь под арестом в Царском Селе, Романовы гуляли, много читали, по вечерам часто играли в карты и домино. В конце апреля, когда стало тепло, решили разбить в парке огородик. Участие в этом начинании приняли все желающие, в том числе несколько охранявших царскую семью солдат, заскучавших по крестьянскому труду.

Романовы исправно посещали церковь, что нашло отражение в дневнике настоятеля Феодоровского государева собора в Царском Селе Афанасия Беляева. Вот одна из записей протоиерея: «Всенощная началась в дворцовой церкви в свое время. Молилась вся царская семья, кроме бывшего наследника Алексея Николаевича. В воскресенье за литургией присутствовала вся царская семья и слушала мое слово на Евангелие о смирении и кротости как высших христианских добродетелях и жизнь преподобного Николы Святителя».

Когда надежда уехать в Англию рухнула, возникла мечта перебраться в Крым. Увы, и ей не суждено было сбыться. 28 июля (10 августа) от обер-гофмаршала двора графа Павла Бенкендорфа Романовы узнали, что их отправляют «не в Крым, а в один из дальних губернских городов в трех или четырех днях пути на восток».

В Тобольске

31 июля (13 августа) 1917 года семья Николая II и их слуги готовились к отъезду, час которого все время откладывался. Утром попрощаться с отъезжающими родственниками Керенский привез Михаила Романова, младшего брата бывшего императора. Братья увиделись в последний раз… «Очень приятно было встретиться, но разговаривать при посторонних было неудобно», – записал в дневнике Николай II.

Наконец в шестом часу утра следующего дня снова появился Керенский. Все погрузились в автомобили и через 15 минут были уже на станции. На прощание Керенский поцеловал руку Александре Федоровне, а ее мужу сказал: «До свидания, ваше величество. Я придерживаюсь пока старого титула». В 6 часов 10 минут Николай II с супругой и детьми в сопровождении 39 слуг отбыли в Тобольск на двух поездах под флагом японской миссии Красного Креста. В первом находились сама семья бывшего императора, его свита, прислуга и рота 1-го лейб-гвардии Стрелкового полка, во втором – остальная охрана и три представителя Временного правительства.

Поздним вечером 4 (17) августа поезда прибыли в Тюмень, где все пересели на пароход «Русь». Николаю II, Александре Федоровне и Алексею предоставили по каюте 1-го класса, дочерям – одну пятиместную. Погрузка вещей продолжалась долго. Только ранним утром «Русь» отправилась в Тобольск. После обеда пароход прошел мимо села Покровского – родины Григория Распутина. Это дало повод членам императорской семьи предаться воспоминаниям.

Вечером 6 (19) августа они были уже в Тобольске, который Николай, будучи еще наследником престола, посетил летом 1891 года по пути из Японии. «Вспомнил вид на собор и дома на горе», – записал он в дневнике. В том доме, где Романовым предстояло жить, еще шел ремонт, и они целую неделю оставались на пароходе. Лишь утром 13 (26) августа Николай II с семьей и слугами перебрались в губернаторский дом, который после Февральской революции стали называть домом Свободы. В нем царская семья расположилась на втором этаже. Там же поселились старый камердинер Николая II Терентий Чемодуров, горничная Анна Демидова, камеристка (младшая камер-юнгфера комнат Александры Федоровны) Мария Тутельберг и няни детей Александра Теглева и Елизавета Эрсберг. Остальные разместились через дорогу, в доме купца Корнилова.

В полдень местный священник отслужил молебен и окропил все комнаты святой водой. Так началась жизнь в Тобольске. Она протекала по следующему распорядку. Вставали около 9 часов утра и после чая занимались каждый своим делом. Николай II со старшей дочерью, как правило, читали, другие дети делали уроки. Жильяр преподавал им французский язык, а англичанин Чарльз Сидней Гиббс – английский. В 11 часов все выходили на прогулку в огороженный высоким деревянным забором маленький сад, примыкавший к дому. В час отправлялись завтракать. Во второй половине дня опять гуляли. С 16 до 17 часов Николай II занимался с сыном историей. В 19 часов 30 минут подавался обед. Потом бывший император читал, играл в карты и домино с членами свиты. С ним и Александрой Федоровной завтракали и обедали гофлектриса Екатерина Шнейдер, фрейлина Анастасия Гендрикова, генерал-адъютант Николая II Илья Татищев, генерал-майор свиты Василий Долгоруков, лейб-медик Евгений Боткин, а также Жильяр и Гиббс.

Однажды бывший император пожаловался ставшему начальником особого отряда охраны в Тобольске Кобылинскому на недостаток физических упражнений. Тот распорядился привезти бревна и купил пилы и топоры. С этого момента Николай II усердно занимался заготовкой дров для печей и кухонных плит. Вскоре к нему присоединились дети и Жильяр.

18 (31) августа в Тобольск по собственной инициативе приехала бывшая фрейлина императрицы Маргарита Хитрово, ровесница и близкая подруга великой княжны Ольги. Она привезла с собой около двух десятков писем. На улице Маргарита встретила Анастасию Гендрикову, которая привела ее к себе в комнату в доме купца Корнилова. Но не прошло и получаса, как туда с солдатами явился Кобылинский, получивший приказ Керенского арестовать прибывшую из Петрограда девушку. У Маргариты отобрали все привезенные письма. Николай II записал в дневнике, что уже на следующий день «бедная Рита Хитрово должна была выехать обратно с вечерним пароходом».

Выполнивший приказ Кобылинский, по свидетельству Елизаветы Эрсберг, не отличался ни неприязнью, ни тем более ненавистью к семье бывшего императора: «Он их любил, и они хорошо все относились к нему. Он был весьма предупредителен к ним и заботился о них. Но ему было очень тяжело ладить с распущенными солдатами и приходилось быть весьма осмотрительным. Он, однако, проявлял большой такт. Не будь около них Кобылинского, я уверена, много худого они могли бы пережить при ином человеке».

1 (14) сентября в Тобольск прибыли новый комиссар от Временного правительства Василий Панкратов и его помощник Александр Никольский. Панкратов был народовольцем, отсидевшим 14 лет в Шлиссельбургской крепости; ему дважды пришлось пройти через якутскую ссылку (второй раз уже после его вступления в партию эсеров). Александра Теглева впоследствии так охарактеризовала вновь прибывших: «Про Панкратова я должна по совести сказать, что он был человек по душе хороший. <…> Он был человек добрый и сердечный. К семье, в особенности к княжнам, и особенно к Марии Николаевне, он относился хорошо. Марию Николаевну он любил больше всех. Государь при встречах разговаривал с ним. Никольский же был груб и непорядочен. Он был противоположностью Панкратову».

В пришедшем вскоре из Царского Села дополнительном грузе, по признанию Николая II, оказалось «три-четыре ящика с винами». Никольский собственноручно разбил топором все бутылки. «Его даже солдаты за это ругали идиотом», – вспоминала потом Эрсберг. Довелось Романовым испытать и другие унижения. Вот одно из свидетельств Кобылинского: «Государь надел черкеску, на которой у него был кинжал. Солдаты подняли целую историю: «Их надо обыскать. У них есть оружие». Кое-как мне удалось уговорить эту потерявшую всякий стыд ватагу не производить обыск».

В Екатеринбурге

Утром 23 апреля 1918 года в бывший дом генерал-губернатора явился приехавший из Москвы особоуполномоченный ВЦИК Василий Яковлев. Николай II рассказал об этом в дневнике: «Он вошел, бритое лицо, улыбаясь и смущаясь, спросил, доволен ли я охраной и помещением. Затем почти бегом зашел к Алексею, не останавливаясь, осмотрел остальные комнаты и, извиняясь за беспокойство, ушел вниз. Так же спешно он заходил к другим в остальных этажах».

25 апреля Яковлев сообщил, что получил приказание увезти бывшего императора уже на следующий день рано утром. Он не дал никаких объяснений, место назначения оставалось неизвестным. В это время Алексей был серьезно болен. В результате было принято решение выехать вместе с Александрой Федоровной, дочерью Марией, Долгоруковым, Боткиным, а также с Демидовой, Чемодуровым и лакеем Иваном Седневым. Перед отъездом Александра Федоровна поручила дочерям Ольге и Татьяне спрятать в одежде фамильные драгоценности. Девушки выполнили наказ матери.

Выехали в 4 часа утра. Двигались на тарантасах быстро, почти без остановок. 27 апреля бывший император и его спутники из-за ожидавшегося ледохода вынуждены были переходить реку Тобол пешком по доскам. Николай II писал, что «только у другого берега пришлось переехать сажень 10 на пароме». Оказавшись в селе Покровском, он, Александра Федоровна и Мария, пока перепрягали лошадей, долго стояли у дома Распутина, который прежде видели на фотографиях. В окнах они заметили членов его семьи, внимательно наблюдавших за арестантами.

30 апреля в 8 часов 40 минут поезд доставил Романовых из Тюмени в Екатеринбург. Их привезли в дом Ипатьева, который теперь называли Домом особого назначения. «Дом хороший, чистый. Нам были отведены четыре большие комнаты: спальня угловая, уборная, рядом столовая с окнами в садик и с видом на низменную часть города и, наконец, просторная зала с аркою без дверей. Долго не могли раскладывать своих вещей, так как комиссар, комендант и караульный офицер все не успевали приступить к осмотру сундуков. А осмотр потом был подобный таможенному, такой строгий, вплоть до последнего пузырька походной аптечки Аликс. Это меня взорвало, и я резко высказал свое мнение комиссару», – излил негодование на страницах своего дневника Николай II. Комендантом был Александр Авдеев, сквозь пальцы смотревший на то, что солдаты обворовывали арестантов. Через два месяца его сменил Яков Юровский, которого Романовы поначалу считали доктором.

23 мая комиссар Павел Хохряков привез в Екатеринбург детей Николая II – Алексея, Ольгу, Татьяну и Анастасию. С ними приехало 27 человек. Позже Юровский поделился своими впечатлениями о Романовых: «Заносчивости в семье, кроме Александры Федоровны, не замечалось ни в ком. Если бы это была не ненавистная царская семья, выпившая столько крови из народа, можно бы их считать как простых и незаносчивых людей. Девицы, например, прибегали на кухню, помогали стряпать, заводили тесто или играли в карты в дурачки, или раскладывали пасьянс, или занимались стиркой платков. Одевались все просто, никаких нарядов. Николай вел себя прямо «по-демократически»… Немалое удовольствие представляло для них полоскаться в ванне по несколько раз в день. Я, однако, запретил им полоскаться часто, так как воды не хватало. Если посмотреть на эту семью по-обывательски, то можно было бы сказать, что она совершенно безобидна».

Но смотреть «по-обывательски» на совершенно безобидную семью Юровский и его подчиненные не собирались. В ночь с 16 на 17 июля 1918 года Николай II, Александра Федоровна, их сын Алексей, дочери Ольга, Татьяна, Мария, Анастасия, доктор Евгений Боткин, камердинер Алексей Трупп, повар Иван Харитонов и горничная Анна Демидова были убиты в подвале Дома особого назначения.

 

Что почитать?

Иоффе Г.З. Революция и судьба Романовых. М., 1992

Жук Ю.А. Вопросительные знаки в «царском деле». СПб., 2013

Расправа в доме Ипатьева

июля 7, 2018

Николай II и его супруга Александра Федоровна с дочерью Марией прибыли в Екатеринбург 30 апреля 1918 года. Через некоторое время к ним присоединились остальные дети – Ольга, Татьяна, Анастасия и Алексей. В общей сложности члены царской семьи провели в Доме особого назначения, как тогда официально назывался дом Ипатьева, 78 дней.

Таинственные послания

Не все приехавшие вместе с Романовыми из Тобольска лица, добровольно сопровождавшие их в ссылке, смогли остаться с ними до конца. Генерал-адъютанта Николая II Илью Татищева, генерал-майора свиты князя Василия Долгорукова, фрейлину императрицы графиню Анастасию Гендрикову, гофлектрису Екатерину Шнейдер и камердинера Алексея Волкова арестовали по прибытии в Екатеринбург (позднее они были расстреляны, лишь Волкову удалось бежать). Остальным сохранили свободу, но многим не позволили жить в доме Ипатьева. Среди таковых оказались преподаватели детей Пьер Жильяр и Чарльз Сидней Гиббс, а также лечащий врач Алексея Владимир Деревенко.

Вскоре нескольким верным царской семье слугам, которые поначалу были допущены в Дом особого назначения, по разным причинам пришлось его покинуть. Так, Николай II отпустил со службы по болезни своего камердинера Терентия Чемодурова (после чего тот сразу же оказался в екатеринбургской тюрьме, в одной камере с Волковым), а в дальнейшем были арестованы лакей детей императора матрос Иван Седнев и дядька цесаревича матрос Климентий Нагорный. Еще один человек, поваренок Леонид Седнев, оставил дом Ипатьева 16 июля, буквально накануне расстрела царской семьи.

В последней дневниковой записи Александры Федоровны есть такие строки: «Внезапно прислали за Ленькой Седневым, чтобы он пошел и попроведовал своего дядю [Ивана Седнева. – Н. Б.], и он поспешно убежал; гадаем, правда ли все это и увидим ли мы мальчика снова…» 15-летний Ленька был почти ровесником Алексея, его другом и товарищем по играм. Конечно, никакого свидания поваренка с дядей в тот день не последовало: его намеренно отозвали из Ипатьевского дома, благодаря чему мальчику удалось избежать участи остальных узников. Сведения о том, кому принадлежала такая инициатива, противоречивы: то ли это был комендант Дома особого назначения Яков Юровский, то ли уральский военный комиссар Филипп Голощекин, то ли комиссар снабжения Уральского совета Петр Войков. Так или иначе, в роковой день 16 июля кроме императорской четы и их детей в доме Ипатьева находилось еще четыре человека: лейб-медик Евгений Боткин, повар Иван Харитонов, горничная Анна Демидова и камердинер Алексей Трупп, сменивший отпущенного Николаем II Чемодурова.

Примерно за месяц до кровавого финала членам царской семьи тайно передали несколько писем на французском языке, написанных якобы «офицером русской армии». В этих посланиях речь шла о побеге. 14 июня Николай II отметил на страницах своего дневника: «…на днях мы получили два письма, одно за другим, в которых нам сообщали, чтобы мы приготовились быть похищенными какими-то преданными людьми!» Согласно некоторым источникам, в дальнейшем даже был написан ответ неизвестным «доброжелателям», в котором говорилось об усиленном режиме заключения, исключавшем любую возможность побега. Тем не менее одну или две ночи Романовы провели одетыми и не ложились в постель, оставаясь начеку, как того просил неизвестный «офицер».

Спустя много лет, уже после обнародования воспоминаний участников расстрела царской семьи, выяснилось, что в действительности никакого заговора с целью освобождения Николая II не существовало, а письма от имени «офицера» были написаны большевиками в провокационных целях. Авторами этих посланий стали уже упомянутый Петр Войков, который несколько лет жил в эмиграции в Женеве и хорошо владел французским языком, и Исай Родзинский, обладавший образцовым почерком. Провокация вполне удалась. Во-первых, наблюдая за Романовыми, ожидавшими по ночам «похищения», руководители Уральского совета удостоверились в том, что бывший император готов при случае бежать. А во-вторых, история с письмами предоставляла удобный предлог для оправдания расправы в Ипатьевском доме. Этого было достаточно, чтобы ускорить ее организацию. Наконец, бумаги, «изобличающие заговор», впоследствии использовались большевиками в качестве одного из аргументов, обосновывавших необходимость расстрела.

Впрочем, со стороны о надвигавшейся трагедии догадаться было трудно. 4 июля сменилась команда охранников, комендантом Дома особого назначения стал Яков Юровский. Он начал с того, что пресек воровство, давно уже бывшее обычным делом в доме Ипатьева. Прежняя охрана систематически грабила царскую семью, воровала продукты и драгоценности, но при Юровском это прекратилось. И все же, хотя на тот момент окончательное решение о сроках и методах расправы, по всей видимости, еще не было принято, новый комендант явно стремился подготовиться к предстоящему расстрелу. Кстати, замена охраны – яркое тому подтверждение: прежде всего, старая команда уже успела привыкнуть к арестантам (Юровский отмечал «простоту нравов», установившуюся между его предшественником на посту коменданта Александром Авдеевым и бывшим императором), а кроме того, прежних охранников в силу их сребролюбия нетрудно было бы подкупить в случае реальной попытки побега Романовых. Вот почему «ненадежная» команда была полностью заменена.

Расстрел

Довольно точная картина произошедшего в ночь с 16 на 17 июля 1918 года в Ипатьевском доме восстанавливается на основе целого ряда источников. Существуют воспоминания непосредственных участников расстрела Романовых, хотя во многих деталях они между собой не совпадают. Огромная работа была проведена следователем Николаем Соколовым, назначенным в 1919 году правительством Александра Колчака вести расследование убийства царской семьи. Соколов собрал немало вещественных доказательств, опросил свидетелей, сравнил их показания и перепроверил. Полученные им сведения наряду с воспоминаниями цареубийц позволяют реконструировать ход событий.

По свидетельству Григория Никулина, помощника Юровского, существовала директива Уральского совета «сделать это без шума, не афишировать этим, спокойно». Поэтому поначалу обсуждался вариант просто убить всех Романовых спящими – застрелить или даже заколоть. Или же набросать к ним в комнаты бомб. Но в итоге был выбран другой вариант.

Около половины второго ночи доктора Евгения Боткина разбудили люди Юровского и сообщили, что в городе, к которому подступают белые, накаляется обстановка, на дом может быть совершено нападение и оставаться на верхних этажах далее нельзя. Примерно за полчаса или чуть более доктор разбудил всех остальных узников, они собрались и перешли в полуподвал. Небольшая, тесная комната, выбранная убийцами в качестве расстрельной, была абсолютно пустой, так что Александра Федоровна спросила: «Что же, и стула здесь нет? Разве и сесть нельзя?» После этого принесли два стула – для нее и Алексея, который из-за травмы не мог самостоятельно ходить. Другие арестанты по приказанию Юровского выстроились в ряд. Тогда и вошла поджидавшая в соседней комнате расстрельная команда.

Согласно ряду источников, чуть ли не все стрелявшие, за исключением Юровского, были латышами, но тогда нередко так называли любых нерусских большевиков (по аналогии с латышскими стрелками). Более того, существуют воспоминания, согласно которым как раз латыши, напротив, отказались участвовать в расстреле. Сейчас установлено, что в полуподвальной комнате дома Ипатьева среди непосредственных исполнителей помимо Юровского находились Григорий Никулин, представитель Уральской областной ЧК Михаил Медведев (Кудрин), военный комиссар Верх-Исетского района Екатеринбурга Петр Ермаков, начальник внешней охраны Дома особого назначения Павел Медведев, еще один сотрудник ЧК Алексей Кабанов (именно его некоторые очевидцы записали в латыши) и, возможно, «правая рука Ермакова» Степан Ваганов и Ян Цельмс (единственный этнический латыш). На восьмерых участников расстрела указывал, в частности, Никулин, назвавший шестерых по фамилиям. Вероятно, было в комнате и еще несколько человек, которые несли охрану.

Удостоверившись, что все члены команды на месте, Юровский зачитал «приговор» царской семье. Этот произнесенный, видимо, в качестве экспромта текст не был зафиксирован документально, и различные участники событий впоследствии передавали его по-разному, хотя смысл в целом остается неизменным. Михаил Медведев в воспоминаниях привел такие слова Юровского: «Николай Александрович! Попытки ваших единомышленников спасти вас не увенчались успехом! И вот, в тяжелую годину для Советской республики… на нас возложена миссия покончить с домом Романовых!» Никулин запомнил прозвучавшие тогда слова так: «Ваши друзья наступают на Екатеринбург, и поэтому вы приговорены к смерти». Реакция Николая II также передана в различных источниках по-разному. Возможно, он успел лишь сказать: «Что?»; «А?» или «Как? Как? Перечитайте». По свидетельству Михаила Медведева, Боткин задал вопрос: «Так нас никуда не повезут?» (в других воспоминаниях эта деталь отсутствует). После чего по Романовым был открыт беспорядочный огонь…

Первым погиб Николай, сраженный пулей Юровского. Впрочем, эту «славу» у коменданта Дома особого назначения оспаривал Михаил Медведев, утверждавший, что пять пуль в царя выпустил именно он. Александра Федоровна, занесшая руку, чтобы перекреститься в последний раз, тоже была убита в числе первых. Затем наступил черед других узников… Участники событий вспоминали, что дольше всего не удавалось расправиться с великими княжнами, которые кричали и метались по комнате, будто заколдованные от пуль. Позже выяснилось, что в их нижнем белье были зашиты драгоценные камни, сыгравшие роль своеобразного «бронежилета». Но в конце концов были убиты и царские дочери: им стреляли в голову.

По воспоминаниям участников расстрела, последней погибла Анна Демидова. Пули, направленные в нее, увязли в пуховой подушке, которую она прижимала к груди. Тогда Ермаков несколько раз вонзил женщине в грудь штык своей винтовки, а затем ее добили прикладами ружей (Никулин, однако, говорил, что Демидову пристрелили). Схожим образом Ермаков расправился и с остальными узниками, еще подававшими признаки жизни, – Анастасией и Алексеем. Последним актом этого чудовищного преступления стало убийство поднявших вой собак, принадлежавших дочерям Николая II, – французской бульдожки Ортино и королевского спаниеля Джимми.

Спаниель Джой Алексея выжил, потому что в момент расстрела не выл. Позже Джоя увез в Великобританию один из офицеров-белогвардейцев.

Закалывая собак, убийцы членов царской семьи и их слуг руководствовались опасениями, что вой привлечет внимание и тогда тайна произошедшего в доме Ипатьева быстро станет известна. Выстрелы попытались заглушить ревом мотора, для чего рядом с домом завели грузовик. Но это не слишком помогло: следователь Соколов впоследствии разыскал тех, кто все-таки слышал ночные залпы.

После расстрела

Трупы убитых, завернутые в сукно, были перенесены в грузовик, дожидавшийся снаружи (он сильно опоздал, и из-за этого расстрел был отложен на полтора часа). Некоторые из исполнителей попытались присвоить себе принадлежавшие убитым вещи и ценности, что тут же было пресечено Юровским. Оставив Павла Медведева для уборки помещений и сокрытия следов совершенного преступления, комендант Дома особого назначения с небольшой группой людей отправился за город, чтобы уничтожить трупы. Позже Юровский говорил, что «правильно сделал», иначе бы останки Романовых достались белым. «Операция» по уничтожению трупов осложнялась многими обстоятельствами: сначала долго не могли найти подходящее место, потом и вовсе застряла машина, а затем в белье девушек и женщин обнаружились драгоценности, которые команда вновь попыталась разворовать. Приставив к грузовику своих охранников, Юровский отослал большую часть людей в город. Наконец решено было обезобразить трупы и сжечь их, для чего Войков распорядился о выдаче 11 пудов серной кислоты. После долгих проволочек только 18 июля останки Романовых были свалены в яму. Место их захоронения постарались замаскировать: накрыли шпалами и несколько раз проехались здесь грузовиком, чтобы скрыть любые следы.

Власти объявили о казни одного Николая II, о судьбе его семьи сообщалось, что она была «перевезена в надежное место». Вплоть до начала 1920-х годов эта ложь продолжала распространяться газетами Советской России и официальными лицами. Большевики признали факт расстрела не только бывшего императора, но и императрицы с детьми и слугами лишь после публикации за рубежом результатов следствия, которое было проведено Соколовым.

Сами участники расстрела впоследствии ничуть не раскаивались в содеянном и находили своему преступлению многочисленные оправдания. Наиболее распространенным аргументом было то, что дети Николая II могли претендовать на престол и стать во главе контрреволюционного движения. Юровский в 1934 году в публичном выступлении сказал: «Молодое поколение нас может не понять. Могут упрекнуть, что мы убили девочек, убили наследника-мальчика. Но к сегодняшнему дню девочки-мальчики выросли бы… в кого?..» Ему вторил и Никулин, который в беседе, записанной в Радиокомитете в 1964 году, указывал на «гуманность» (!) проведенного расстрела: «Я, например, считаю, что с нашей стороны была проявлена гуманность. Я потом, когда, понимаете, воевал, вот в составе третьей армии, 29-й стрелковой дивизии, я считал, что если я попаду в плен к белым и со мной поступят таким образом, то я буду только счастлив. Потому, что вообще с нашим братом там поступали зверски».

Дом, где была расстреляна царская семья, после вступления белой армии в Екатеринбург вернули его прежнему хозяину инженеру Николаю Ипатьеву, но он не решился снова в нем поселиться. Здание перешло в ведение военных, а при отступлении из города стену, возле которой был произведен расстрел, белогвардейцы разобрали и увезли с собой. В 1923 году в Ипатьевском доме устроили филиал Музея революции и Антирелигиозный музей, восстановив утраченную стену в той самой полуподвальной комнате. Площадь по соседству с бывшим Домом особого назначения переименовали поначалу в площадь Народной Мести (позже она стала Комсомольской). Уже после Великой Отечественной войны музеи были закрыты и в печально известном здании разместился ряд контор и учреждений. В 1974-м Ипатьевскому дому придали статус историко-революционного памятника, однако годом позже Политбюро ЦК КПСС по предложению тогдашнего председателя КГБ Юрия Андропова приговорило здание к сносу, опасаясь излишнего внимания к нему со стороны иностранных туристов. Впрочем, реализация этого постановления, подписанного Михаилом Сусловым, затянулась. В сентябре 1977 года под предлогом реконструкции городского квартала снос дома Ипатьева организовал занимавший тогда пост первого секретаря Свердловского обкома КПСС Борис Ельцин (Екатеринбург назывался Свердловском с 1924 по 1991 год).

В 1981 году Русской православной церковью за границей были причислены к лику святых все расстрелянные 17 июля 1918 года в Екатеринбурге – и члены царской семьи, и их слуги, включая Алексея (Алоиза) Труппа, который был католиком. В 2000 году Архиерейский собор Русской православной церкви (РПЦ) в Москве прославил как страстотерпцев в сонме новомучеников и исповедников российских императора Николая II, императрицу Александру и их детей. Спустя 16 лет, в 2016 году, РПЦ также был канонизирован Евгений Боткин. В 2003-м на месте Ипатьевского дома вырос величественный пятиглавый храм на Крови, посвященный памяти царской семьи. 16 октября 2009 года Генеральная прокуратура РФ приняла решение о реабилитации 52 приближенных семьи Николая II, подвергшихся репрессиям.

 

Выстрелы под Мотовилихой

После революции первым из Романовых был убит великий князь Михаил Александрович – младший брат императора Николая II. Это произошло в ночь с 12 на 13 июня 1918 года.

Весной 1917-го великий князь Михаил Александрович – истинный джентльмен и отважный боевой генерал – неожиданно оказался на гребне исторической драмы. 2 (15) марта Николай II отрекся от престола в пользу своего младшего брата. А на следующий день Михаил подписал акт «о непринятии верховной власти», в котором призвал всех соотечественников «подчиниться Временному правительству» и уповать на «созванное в возможно кратчайший срок» Учредительное собрание, которое должно определить будущее России.

После этого в течение нескольких месяцев Михаил Александрович свободно жил в Гатчине, не вмешиваясь в политические события. Во время выступления генерала Лавра Корнилова его заключили под домашний арест. Уже после прихода к власти большевиков, 7 марта 1918 года, бывшего кандидата в императоры арестовали и несколько дней продержали в Петроградской ЧК. На заседании Совнаркома было принято решение выслать Михаила в Пермскую губернию «вплоть до особого распоряжения». Ему разрешили взять с собой довольно обширный багаж (в том числе большую библиотеку), а также шикарный автомобиль «роллс-ройс». Свою морганатическую жену Наталью Сергеевну Брасову Михаил уговорил остаться в Гатчине. Друг и секретарь великого князя англичанин Николай (Брайан) Джонсон с трудом добился от новых властей права следовать за своим патроном. По приезде они поселились в пермской гостинице «Эрмитаж», а потом переехали в «Королевские номера» – одну из лучших гостиниц на Урале.

Первое время в Перми Михаил Александрович располагал определенной свободой. Но в конце мая 1918 года, после начала восстания Чехословацкого корпуса, обстановка накалилась. В стране разгоралась Гражданская война, и сам аристократический образ жизни пермского пленника, привыкшего каждый вечер посещать театры и концерты, раздражал революционных активистов. Многие из них опасались, что Михаил II, как его иногда называли, может стать знаменем контрреволюции. Начальник пермской милиции Василий Иванченко решил «избавиться от Романова». В Губисполкоме его идею не поддержали. Но Иванченко нашел единомышленника в лице сотрудника Пермской ЧК Гавриила Мясникова. Они тайно втянули в дело нескольких энтузиастов, раздобыли два крытых фаэтона с хорошими лошадьми и приступили к исполнению своей миссии (именно так воспринимал происходящее Мясников). 12 июня поздно вечером вооруженные «комиссары» ворвались в гостиничный номер Михаила Александровича и предъявили ему фальшивый ордер на арест. Под дулом револьвера ему пришлось проследовать в роковой фаэтон. Джонсон до последней минуты не покидал друга. Повозки следовали к Мотовилихе – рабочему предместью Перми, но вскоре свернули в лес и остановились на тихой поляне. Там Михаила Александровича и его секретаря вывели из экипажей и расстреляли. Золотые часы, портсигары, штиблеты и пальто убийцы поделили между собой.

Власти использовали инициативу пермских активистов в пропагандистских целях. Началась кампания дезинформации. В уральских газетах появилась информация о похищении Михаила Романова группой неизвестных «в солдатской форме». Считалось, что монархисты организовали побег бывшего великого князя. Казнь царской семьи в Екатеринбурге произошла на этом информационном фоне. Фальсифицированное исчезновение Михаила Александровича стало также поводом к арестам и даже расстрелам людей из его близкого окружения, в числе прочих были казнены шофер Петр Борунов и камердинер Василий Челышев. Правду о пермском убийстве через несколько лет раскрыл Мясников: он выпустил брошюру, в которой хвастливо рассказывал о расправе, с которой началось физическое уничтожение «бывшей правящей династии». Останки великого князя и его секретаря не найдены до сих пор.

 

Алапаевские мученики

Примерно через сутки после убийства царской семьи, произошедшего в Екатеринбурге, близ Алапаевска было совершено еще одно чудовищное преступление.

20 мая 1918 года из Екатеринбурга в Алапаевск были доставлены великий князь Сергей Михайлович, великая княгиня Елизавета Федоровна, князья императорской крови Константин, Иоанн и Игорь Константиновичи, князь Владимир Палей (сын великого князя Павла Александровича от морганатического брака), а также Федор Ремез (управляющий делами великого князя Сергея Михайловича) и сестра Марфо-Мариинской обители Варвара (Яковлева), сопровождавшая Елизавету Федоровну. Всех арестованных разместили в Напольной школе на окраине города. Поначалу режим их содержания был относительно свободным, но после официального объявления властями о «похищении» великого князя Михаила Александровича 13 июня в Перми (на самом деле он был убит) режим ужесточился.

В ночь с 17 на 18 июля узники Напольной школы были вывезены в неизвестном направлении за пределы города. Как и в случае с Михаилом Александровичем, власти обвинили белогвардейцев в организации побега членов дома Романовых. Но это была инсценировка. Василий Рябов, один из участников убийства близ Алапаевска, впоследствии вспоминал, что Романовым и их слугам, заявив о необходимости их эвакуации, завязали глаза, связали руки за спиной (когда великий князь Сергей Михайлович попытался оказать сопротивление, ему прострелили руку) и повезли на подводах к заброшенным шахтам. После ударов обухом топора по голове узников живыми скинули в шахту, которую забросали камнями и бревнами и засыпали землей. Позднее, когда Алапаевск заняли сторонники Александра Колчака, началось следствие, показавшее, что некоторые из жертв не погибли при падении, а умерли позже от ран и голода. В октябре 1918 года все тела были извлечены из шахты и опознаны.

Останки Романовых и их слуг отступавшие под натиском красных белогвардейцы перевозили по стране, а потом вывезли за пределы России. Гробы с телами великой княгини Елизаветы Федоровны и ее келейницы Варвары доставили в Иерусалим, где они были погребены в церкви Святой Марии Магдалины в Гефсимании. Остальных жертв алапаевской трагедии похоронили в Пекине, их последним прибежищем стал храм Всех Святых Мучеников на территории Русской духовной миссии. Позже эта территория перешла в ведение советского посольства, и в 1957 году церковь снесли. Судьба останков захороненных там членов дома Романовых на сегодняшний день доподлинно неизвестна: есть предположения, что они либо остались нетронутыми под уцелевшим фундаментом храма, либо были перенесены на православное кладбище.

В 1981 году Русской православной церковью за границей были канонизированы все погибшие в шахте под Алапаевском. В 1992 году Архиерейский собор Русской православной церкви в Москве причислил к лику святых новомучеников российских великую княгиню Елизавету и инокиню Варвару.

 

Казнь в Петропавловске

Убийства в Екатеринбурге и Алапаевске не стали последними в череде расправ над Романовыми. Следующими жертвами были внуки императора Николая I – великие князья Дмитрий Константинович, Павел Александрович, Георгий и Николай Михайловичи.

После Октябрьского переворота они жили в Петрограде. В марте 1918 года троих из них – Дмитрия Константиновича, Георгия и Николая Михайловичей – отправили в ссылку в Вологду. Там 1 июля их вновь арестовали и доставили обратно в Петроград, где они стали узниками тюрьмы на Шпалерной. В заключение попали также остававшиеся в Северной столице великий князь Павел Александрович и князь императорской крови Гавриил Константинович. Поводом для этих арестов послужило якобы «исчезновение» Михаила Александровича 13 июня в Перми, которое власти официально объявили побегом. 9 января 1919 года президиум ВЧК принял решение о казни заключенных Романовых.

От смерти удалось спасти Гавриила Константиновича: за него заступился Максим Горький. Ходатайства за других Романовых были тщетными. Приговор в отношении четверых великих князей был приведен в исполнение во дворе Петропавловской крепости в конце января 1919 года. Точная дата расстрела остается неизвестной: это произошло в ночь с 23 на 24 или с 29 на 30 января. Об их казни сообщила 31 января «Петроградская правда»: было объявлено, что это ответ на убийство лидеров немецких коммунистов Карла Либкнехта и Розы Люксембург. Впрочем, президиум ВЧК вынес постановление о приговоре великим князьям еще 9 января, за шесть дней до случившегося в Берлине.

Тела расстрелянных Романовых в Петропавловской крепости были захоронены там же, в братской могиле – вместе с другими жертвами красного террора. Их останки до сих пор не идентифицированы.

 

 

Молчание – знак согласия

июля 7, 2018

Действительно, в руках историков нет документов за подписью Владимира Ленина или Якова Свердлова, санкционирующих казнь царской семьи. Отсюда спор о том, кто в итоге принял решение о цареубийстве – местные партийные начальники или лидеры большевиков. Историк Евгений Пчелов полагает, что и без соответствующих документов ясно, кто санкционировал расстрел.

«Развернуть картину всего царствования»

– Существует версия, что лидеры большевистской партии до последнего надеялись провести показательный суд над бывшим царем и поэтому его расстрел якобы противоречил их установкам.

– Организация такого суда обсуждалась с начала 1918 года, в том числе на заседаниях Совета народных комиссаров. Об этом известно и по протоколам этих заседаний, и по воспоминаниям разных лиц, в частности левого эсера Исаака Штейнберга, который до марта 1918-го был наркомом юстиции в коалиционном советском правительстве. Мария Спиридонова, лидер левых эсеров, тоже участвовала в обсуждении этого вопроса.

Сторонником суда был Лев Троцкий. «Я предлагал открытый судебный процесс, который должен был развернуть картину всего царствования», – писал бывший председатель Реввоенсовета уже в эмиграции. Причем ход процесса, по его мысли, должен был чуть ли не транслироваться по радио по всей стране. «Ленин откликнулся в том смысле, что это было бы очень хорошо, если б было осуществимо. Но… времени может не хватить…» – подчеркивал Троцкий.

Изначально суд предполагалось устроить в Москве, а потом, возможно, даже возникла идея организовать процесс в Екатеринбурге. Царя собирались судить всенародно за все преступления, которые якобы совершил «кровавый царский режим». То есть планировали придать всему этому идеологическую окраску: речь шла не просто о конкретных действиях бывшего императора, но о царизме в целом. Конечно, большевики тем самым действовали по примеру Французской революции.

Но нужно было обвинить Николая II и в чем-то конкретном. А это была проблема: мы помним, что Чрезвычайная следственная комиссия, созданная Временным правительством весной 1917 года для расследования так называемых «преступлений старого режима», не пришла ни к каким удовлетворительным выводам. Однако у большевиков была своя революционная «законность».

– Есть еще предположение, что кто-то из членов царской семьи – императрица или дочери – мог быть предметом торга большевиков с западными державами…

– Да, есть сведения, что такое было. Но мне представляется, что, хотя западные державы и посылали запросы о судьбе царской семьи, на самом деле судьба этих людей мало кого на Западе интересовала. Англия, как мы знаем, еще весной 1917 года отказалась принимать семью российского императора. Какой интерес могли представлять дочери Николая II для германской стороны – не очень ясно. Ведь они не являлись близкими родственниками кого-либо из членов семьи кайзера Вильгельма II, да и сама политическая ситуация в Германии была к тому времени достаточно сложной, фактически предреволюционной. Так что, мне кажется, это в большей степени относится к области некоторых конструкций и гипотез.

Телеграмма без ответа

– Сегодня, спустя 100 лет, можем ли мы на основании источников уверенно говорить о том, кто именно принял решение об убийстве царской семьи – центральное руководство большевистской партии или местные власти?

– Прежде всего я хочу сказать, что, на мой взгляд, этот вопрос особенного значения не имеет, поскольку и центр, и большевистские руководители Екатеринбурга представляли собой звенья одной цепи – советской власти, красного режима. И этот режим был террористическим по своей сути.

Поэтому принимал ли решение, условно говоря, Уральский областной совет и Уральская ЧК или санкцию на расстрел дали лично Ленин со Свердловым либо кто-то еще – все это определяющей роли не играет. В любом случае это коллективное преступление советской власти, коммунистического режима, большевистской партии и всех ее органов. В этом нет никакого сомнения.

Но в советское время этому вопросу, конечно, придавали значение. Почему? Потому что нужно было любыми средствами доказать, что это был самосуд местных большевиков, а Ленин – «самый человечный человек» – узнал обо всем только постфактум. То есть был как будто бы ни при чем. И даже некоторые участники этого убийства, которые были еще живы в 1950–1960-е годы, в своих воспоминаниях писали о том, что нет, центр, наоборот, этого не разрешал. Якобы Свердлов, когда уральский военный комиссар Филипп Голощекин в начале июля 1918 года приезжал в Москву на съезд Советов, категорически отказался дать санкцию на расстрел.

– А как было на самом деле?

– Центр, безусловно, был в курсе событий, которые происходили в Екатеринбурге. У нас есть сведения, что еще весной 1918 года была установлена прямая телеграфная связь между Екатеринбургом и Кремлем. По-видимому, уже тогда шло активное обсуждение, что делать дальше, после прибытия царской семьи в Екатеринбург, и Москва старалась держать эту ситуацию под контролем настолько, насколько это возможно.

Голощекин, который приезжал в Москву в начале июля, несомненно, должен был обсуждать положение дел со Свердловым, а может быть, и с Лениным. Обсуждать в первую очередь в связи с тем, что обстановка в Екатеринбурге уже была сложной, кольцо белых вокруг города сжималось и в этих условиях было понятно, что рано или поздно придется решать вопрос о царской семье.

– Можно ли реконструировать процесс принятия решения? На что опираются историки, утверждая, что казнь бывшего царя не была инициативой снизу?

– Мы знаем, что 16 июля 1918 года состоялись заседания Уральского областного совета и Уральской ЧК, первое из них утром, второе – вечером. На втором заседании до членов коллегии ЧК было доведено утреннее решение Уралсовета.

Самого текста постановления в нашем распоряжении нет. Есть разные варианты текстов, в том числе те, что отправлялись в качестве доклада в Москву и предлагались для официальной публикации в прессе. По реконструированному тексту мы можем прежде всего понять, как принятое решение объяснялось: «Ввиду приближения контрреволюционных банд [или в другом варианте – «неприятеля»] к красной столице Урала Екатеринбургу и ввиду возможности того, что коронованному палачу удастся избежать народного суда», а также ввиду того, что «раскрыт заговор белогвардейцев с целью похищения бывшего царя и его семьи» [или даже – «раскрыт большой белогвардейский заговор с целью похищения бывшего царя и его семьи»]. И результирующая часть: «Президиум Уральского совета, исполняя волю революции, постановил в ночь с 16 на 17 июля [в некоторых текстах – «в ночь на 16 июля»] расстрелять Николая Романова», а семья, содержащаяся вместе с ним, должна быть «эвакуирована из Екатеринбурга в надежное место в интересах обеспечения общественного спокойствия».

Итак, возвращаясь к событиям 16 июля. Известная так называемая «Записка» коменданта Ипатьевского дома Якова Юровского, представляющая собой его воспоминания о расстреле царской семьи, начинается такими словами: «16/VII/1918 была получена телеграмма из Перми на условном языке [то есть шифрованная], содержащая приказ об истреблении Романовых». И Голощекин распорядился в шесть часов вечера привести приказ в исполнение. Что это за телеграмма, о которой упоминает Юровский, совершенно неясно, она не найдена. Писатель Эдвард Радзинский пишет, что, возможно, телеграмму направил Рейнгольд Берзин, который командовал советским фронтом на Урале и в Сибири, но почему именно через него пришли указания – это, конечно, вопрос.

Однако о том, что какое-то распоряжение из центра было получено, говорили и некоторые другие участники убийства царской семьи. Петр Ермаков, например, свидетельствовал, что все-таки была санкция от Свердлова на расстрел. Хотя человек он был малограмотный и к тому же склонный приписывать себе главную роль в событиях, так что мог, разумеется, и приврать.

– Есть на этот счет и свидетельство Троцкого…

– Да, в апреле 1935 года он записал в дневнике то, что помнил о «деле царской семьи». Троцкий рассказал о том, что из-за своего отсутствия в столице узнал обо всем уже позже от Свердлова. Тот в приватной беседе сообщил ему, что решение о расстреле было принято в Москве. Троцкий так передал слова Свердлова: «Ильич считал, что нельзя оставлять нам им живого знамени, особенно в нынешних трудных условиях». Это свидетельство Троцкого иногда пытаются дезавуировать, ссылаясь на то, что он писал о тех событиях задним числом и вообще, возможно, в момент расстрела сам находился в Москве. Но я, честно говоря, не вижу достаточных оснований, чтобы не доверять самому рассказу.

– Однако это все либо косвенные, либо более поздние свидетельства…

– Есть и другие. Например, известна телеграмма от 16 июля 1918 года, которая была получена на Московском телеграфе на Мясницкой улице в 21 час 22 минуты. В Екатеринбурге, соответственно, было на два часа больше, 23 часа 22 минуты.

Вот ее текст: «Москва, Кремль, Свердлову, копия Ленину. Из Екатеринбурга по прямому проводу передают следующее: сообщите [в] Москву, что условленного с Филипповым суда по военным обстоятельствам не терпит отлагательства, ждать не можем. Если ваши мнения противоположны, сейчас же, вне всякой очереди сообщите. Голощекин, Сафаров». И приписка: «Снеситесь по этому поводу сами с Екатеринбургом. Зиновьев».

Филиппов – это партийный псевдоним Голощекина. Мне представляется, что в начале июля в Москве он мог договориться о проведении суда над бывшим царем или чего-то подобного, но на случай каких-то экстраординарных событий, тех же самых «военных обстоятельств», получил право действовать самостоятельно. То есть Ленин или Свердлов либо они оба могли дать карт-бланш Уральскому совету на решение этого вопроса при ухудшении обстановки. Так, скорее всего, и обстояло дело.

– Получил ли Голощекин какой-то ответ?

– Ответа никакого нет. Но, собственно говоря, из самого текста этой телеграммы следует: если мнения Свердлова и Ленина противоположны мнению Уральского совета, об этом надлежало немедленно сообщить. И если бы они действительно были против, тогда расстрел отменили бы.

Ведь Голощекин не спрашивает санкции. Он просит только сообщить, не против ли центр. А если не против, то он будет действовать так, как уже договорились раньше. На это почему-то не обращают внимания и ищут ответную телеграмму, которой на деле могло и не быть. Потому что отсутствие реакции само по себе в данном случае значило: делайте так, как вы считаете нужным. Как говорится, молчание – знак согласия.

– Таким образом, единственный вариант, при котором можно было бы говорить о самосуде, – это если бы Москва потребовала отложить решение, а Николая и его семью все равно расстреляли бы?

– Да, если бы были эти «противоположные мнения», а на месте все равно отдали бы такой приказ. Но Голощекин, видимо, решил перестраховаться и уведомить Григория Зиновьева, чтобы тот тоже мог быть в случае чего в курсе дела. Это лишний раз свидетельствует против всяких допущений по поводу самосуда.

В 23 часа 22 минуты по местному времени Голощекин передал телеграмму, сколько-то времени потребовалось, чтобы с почтамта она дошла до Кремля. Вероятно, в течение получаса, то есть примерно к полуночи или чуть позже, Голощекину мог прийти ответ. А на полночь было назначено прибытие к Ипатьевскому дому грузовика, который должен был в том числе заглушить звуком мотора выстрелы. Но Юровский вспоминал, что грузовик задержался и приехал только в половине второго ночи. Очевидно, Голощекин еще какое-то время ждал реакции Москвы. Я думаю, он подождал около часа, после чего отправил грузовик.

Истребить всех

– Что происходило после расстрела?

– В полдень 17 июля Ленину доставили телеграмму из Екатеринбурга от президиума Уральского совета. В 13 часов 10 минут ту же информацию получил уже Свердлов. Согласно этой телеграмме, ввиду приближения неприятеля и раскрытия заговора, документы о котором, как писали местные большевики, «в наших руках», по постановлению президиума в ночь был расстрелян Николай Романов, его семья эвакуирована в надежное место. Дальше говорилось: «По этому поводу нами выпускается следующее обращение». То есть члены президиума Уралсовета запрашивали санкцию, какое опубликовать сообщение. А затем уже была знаменитая шифрованная телеграмма, полученная в 21 час. «Москва. Кремль. Секретарю Совнаркома Горбунову с обратной проверкой. Передайте Свердлову, что все семейство постигла та же участь, что и главу. Официально семья погибнет при эвакуации».

Ну а дальше, 18 июля вечером, в 18 часов, началось заседание ВЦИК под председательством Свердлова. Главный вопрос – событие, случившееся в Екатеринбурге. И было вынесено постановление одобрить сообщение, присланное Уралсоветом, то есть на заседании была зачитана полученная днем 17 июля телеграмма. Тем же вечером, 18 июля, состоялось заседание Совнаркома, на котором также рассматривался этот вопрос, причем, как записано в протоколе, по докладу Свердлова, и на следующий день уже было опубликовано соответствующее сообщение о расстреле Николая Романова в центральной прессе.

Вся эта история сразу же оказалась окутана тайной, разными недостоверными слухами, которые были спровоцированы дезинформацией, циркулировавшей и на местном, и на центральном уровне. Шла Гражданская война. Большевикам нужно было замести следы, запутать, чтобы не дать точных, достоверных сведений в руки противника. Прежде всего им важно было, чтобы не нашли тела. В конечном счете так и не было официально объявлено об убийстве всей семьи.

– По вашему мнению, большевики в какой-то момент пришли к решению уничтожить всех представителей дома Романовых?

– Я абсолютно убежден в том, что это так, что они руководствовались логикой уничтожения, физического истребления всей династии. Все факты укладываются в эту интерпретацию. Убили Алексея, убили дочерей – наследника престола, всех, кто мог бы продолжить монархическую традицию. Еще в июне 1918 года в Перми убили великого князя Михаила Александровича, который тоже мог бы претендовать на престол, ведь именно ему Николай II в марте 1917-го этот престол, собственно, и передал.

Но давайте посмотрим на эти события в более широком контексте. В ночь с 16 на 17 июля 1918 года происходит это зверское убийство в Екатеринбурге. А в ночь с 17 на 18 июля, примерно через сутки, аналогичное убийство в Алапаевске. Кого убивают? Убивают великую княгиню Елизавету Федоровну, убивают великого князя Сергея Михайловича, убивают князей Иоанна, Игоря и Константина Константиновичей, князя Владимира Палея. Что это за люди? Они что, представляли какую-то реальную угрозу? Кто из них мог возглавить какую-то борьбу? Великая княгиня Елизавета Федоровна, которая жила вне, так сказать, какого-либо политического контекста? Князь Владимир Палей, который даже формально к дому Романовых не принадлежал?

Я считаю, что это было не убийство конкретных людей, а убийство монархии, уничтожение монархической идеи и символов царизма, символов старого мира.

– В основе был революционный фанатизм большевиков?

– На мой взгляд, для Троцкого это в самом деле был вопрос идеологического принципа – устроить суд, казнить по приговору. А вот Ленин был прагматиком. Он понимал, что действовать нужно по ситуации. Ведь местный, низовой актив большевиков, по сути, давно уже требовал как раз самосуда – расстрелять на месте. Еще когда царскую семью перевозили из Тобольска в Екатеринбург, была реальная опасность именно этого…

 

Программа максимум

Еще в декабре 1911 года лидер большевиков Владимир Ленин давал понять, что в случае победы революции в России судьба Романовых будет весьма и весьма незавидна.

Это был период спада революционного движения. И хотя человека, сумевшего обуздать Первую русскую революцию 1905–1907 годов, – председателя Совета министров Петра Столыпина – убили за несколько месяцев до того, в сентябре 1911-го, Ленин вряд ли тогда мог предполагать, что монархия скоро падет.

Тем не менее в статье «О лозунгах и о постановке думской и внедумской с.-д. работы» он отмечал: «Либеральные дурачки болтают о примере конституционной монархии вроде Англии. Да если в такой культурной стране, как Англия, не знавшей никогда ни монгольского ига, ни гнета бюрократии, ни разгула военщины, если в такой стране понадобилось отрубить голову одному коронованному разбойнику, чтобы обучить королей быть «конституционными» монархами, то в России надо отрубить головы по меньшей мере сотне Романовых, чтобы отучить их преемников от организации черносотенных убийств и еврейских погромов».

По злой иронии судьбы возможность реализовать свои давние планы у большевиков появилась уже через шесть с половиной лет. В период с июня 1918-го по январь 1919 года ими было казнено 18 из 65 представителей династии Романовых. Остальные навсегда покинули родину…

Версия Троцкого

июля 7, 2018

Известно, что Троцкий сам хотел быть главным обвинителем на процессе века по «делу бывшего императора Николая II» и поэтому проявлял неподдельный интерес к судьбе царской семьи. Впрочем, летом 1918 года у председателя Реввоенсовета было немало куда более важных забот, связанных прежде всего со строительством регулярной Красной армии и руководством ее действиями в ходе разгоравшейся Гражданской войны.

Если верить дневниковой записи Троцкого, сделанной им уже в эмиграции, получается, что он узнал о казни царской семьи постфактум, со слов Якова Свердлова, поскольку в те дни его не было в Москве. Между тем в протоколе № 159 от 18 июля 1918 года в списке присутствующих на заседании Совета народных комиссаров, на котором рассматривались «внеочередное заявление председателя ЦИК тов. Свердлова о казни бывшего царя Николая II по приговору Екатеринбургского совета» и вопрос об «утверждении этого приговора Президиумом ЦИК», значится… Троцкий. Таким образом, согласно этому документу, он должен был узнать о произошедшем в Ипатьевском доме вовсе не из приватной беседы со Свердловым спустя несколько дней, а непосредственно на заседании Совнаркома. Правда, можно допустить, что имя Троцкого было занесено в число присутствующих по ошибке, просто автоматически. Такое иногда случалось.

Есть и другие обстоятельства, дающие основания не слишком доверять записи в дневнике председателя Реввоенсовета, посвященной расстрелу царской семьи. В биографии «Моя жизнь» он писал, что выехал из Москвы на фронт под Свияжск только 7 августа 1918 года, то есть 18 июля он действительно мог быть в столице. Стоит обратить внимание и на собственное признание Троцкого, что его «воспоминания о деле царской семьи имеют отрывочный характер», равно как и не следует забывать, в какой военной обстановке происходили все эти события.

Наконец, интересующая нас запись Троцкого о его разговоре со Свердловым датируется 9 апреля 1935 года – после казни царской семьи прошло уже 17 лет. Тем не менее его рассуждения «не только о целесообразности, но и о необходимости» принятого тогда решения, видимо, в наибольшей степени отражают тот подход, которым руководствовались лидеры большевиков в своем отношении к бывшему императору и его семье. И в этом смысле свидетельство Троцкого, несомненно, представляет особую историческую ценность. Предлагаем вниманию читателей журнала «Историк» отрывки из этой дневниковой записи.

9 апреля [1935 г.]

Белая печать когда-то очень горячо дебатировала вопрос, по чьему решению была предана казни царская семья… Либералы склонялись как будто к тому, что уральский исполком, отрезанный от Москвы, действовал самостоятельно. Это неверно. Постановление вынесено было в Москве. Дело происходило в критический период Гражданской войны, когда я почти все время проводил на фронте, и мои воспоминания о деле царской семьи имеют отрывочный характер. Расскажу здесь, что помню.

В один из коротких наездов в Москву – думаю, что за несколько недель до казни Романовых, – я мимоходом заметил в Политбюро, что ввиду плохого положения на Урале следовало бы ускорить процесс царя. Я предлагал открытый судебный процесс, который должен был развернуть картину всего царствования (крестьянск[ая] политика, рабочая, национальная, культурная, две войны и пр.); по радио (?) ход процесса должен был передаваться по всей стране; в волостях отчеты о процессе должны были читаться и комментироваться каждый день. Ленин откликнулся в том смысле, что это было бы очень хорошо, если б было осуществимо. Но… времени может не хватить… Прений никаких не вышло, так [как] я на своем предложении не настаивал, поглощенный другими делами. Да и в Политбюро нас, помнится, было трое-четверо: Ленин, я, Свердлов… Каменева как будто не было. Ленин в тот период был настроен довольно сумрачно, не очень верил тому, что удастся построить армию…

Следующий мой приезд в Москву выпал уже после падения Екатеринбурга. В разговоре со Свердловым я спросил мимоходом:

– Да, а где царь?

– Конечно, – ответил он, – расстрелян.

– А семья где?

– И семья с ним.

– Все? – спросил я, по-видимому, с оттенком удивления.

– Все! – ответил Свердлов. – А что?

Он ждал моей реакции. Я ничего не ответил.

– А кто решал? – спросил я.

– Мы здесь решали. Ильич считал, что нельзя оставлять нам им живого знамени, особенно в нынешних трудных условиях.

Больше я никаких вопросов не задавал, поставив на деле крест. По существу, решение было не только целесообразным, но и необходимым. Суровость расправы показывала всем, что мы будем вести борьбу беспощадно, не останавливаясь ни перед чем. Казнь царской семьи нужна была не просто для того, чтоб запугать, ужаснуть, лишить надежды врага, но и для того, чтобы встряхнуть собственные ряды, показать, что отступления нет, что впереди полная победа или полная гибель. В интеллигентных кругах партии, вероятно, были сомнения и покачивания головами. Но массы рабочих и солдат не сомневались ни минуты: никакого другого решения они не поняли бы и не приняли бы. Это Ленин хорошо чувствовал: способность думать и чувствовать за массу и с массой была ему в высшей мере свойственна, особенно на великих политических поворотах…

«И мальчики кровавые в глазах…»

июля 7, 2018

В июле 1918 года этот 40-летний убежденный большевик был назначен комендантом Ипатьевского дома и без колебаний выполнил приказ сверху о расстреле Романовых. Позже он работал в органах ВЧК, руководя, в частности, вывозом в центр реквизированных на Урале ценностей. В мирное время карьера палача не задалась: он стал замдиректора московского завода «Красный богатырь», выпускавшего калоши, а потом – директором Политехнического музея. Есть версия, что после совершенного убийства он страдал душевной болезнью, но это не мешало ему гордиться содеянным и возвращаться к нему – вновь и вновь – в воспоминаниях. В 1938 году Яков (Янкель) Юровский умер в муках от прободения язвы в Кремлевской больнице; его прах был погребен в колумбарии Донского монастыря.

Так называемая «Записка» Юровского, дошедшая до нас в трех редакциях (самая полная составлена в 1922 году при участии известного историка Михаила Покровского), интересна еще и тем, что разрушает популярную доныне версию о ритуальном характере убийства Романовых. Эта версия основана главным образом на том, что Ипатьевский дом в Екатеринбурге охраняли служившие большевикам «инородцы» – австрийцы, венгры и латыши. Один из них, Иоганн Мейер, перечислил семерых членов «команды особого назначения», список которых вошел в книгу под редакцией эмигранта Евгения Алферьева «Письма Царской Семьи из заточения» (впервые опубликованную в США в 1974 году). В перечне значится некий Над Имре – это породило слухи, что в казни царя участвовал будущий премьер социалистической Венгрии Имре Надь (он и правда находился тогда в Советской России, но совсем в другом месте). Еще один список, обнародованный в годы перестройки, составил латышский коммунист Ян Свикке: в него вошли 11 латышей, Юровский и его заместитель Григорий Никулин. Правда, ни в одном из этих источников не сказано, что все, кто был упомянут в списках, принимали участие в расстреле: скорее многие из них лишь охраняли узников.

Судя по различным документам, Романовых убили совсем другие люди, и все они, кроме самого Юровского, имели чисто русское происхождение. Их перечислил Никулин в устных воспоминаниях 1964 года: «…нас было исполнителей восемь человек: Юровский, Никулин, Медведев Михаил, Медведев Павел – четыре, Ермаков Петр – пять, вот я не уверен, что Кабанов Иван [имя названо неточно, надо – Алексей. – И. И.] – шесть. И еще двоих я не помню фамилий». Этими двумя, как считает ряд историков, были члены охраны Степан Ваганов и Виктор Нетребин (другие их участие отрицают). В белогвардейских кругах участником преступления называли и комиссара снабжения Уральского совета Петра Войкова, который будто бы лично добивал штыком раненых великих княжон, а позже украл у одной из них перстень с рубином. Доказательств этому нет: известно лишь, что Войков приказал выдать серную кислоту для уничтожения трупов казненных, но именно его как «цареубийцу» застрелил на варшавском вокзале молодой эмигрант Борис Коверда. Не лучше сложилась судьба и других руководителей Уралсовета, отдавших роковой приказ. Александр Белобородов, Филипп Голощекин, Борис Дидковский, Георгий Сафаров – все они стали жертвами репрессий 1930-х годов. Кроме Николая Толмачева: он застрелился на фронте, чтобы не попасть в руки белых.

А что же прямые исполнители? Мучились ли они угрызениями совести, мерещились ли им «мальчики кровавые в глазах»? Похоже, что нет: почти все они прожили долго и относительно благополучно, охотно вспоминали об убийстве царской семьи и не считали его чем-то недостойным. Кто-то служил в ЧК, другие ушли на хозяйственную работу, но особых успехов они не добились: мешали малограмотность и склонность к пьянству, проявившаяся уже в день ипатьевского расстрела. 34-летний Петр Ермаков напился так сильно, что ему не доверили револьвер – зато он деятельно добивал раненых. По свидетельству караульного Александра Стрекотина, «удары штыком он делал так сильно, что штык каждый раз глубоко втыкался в пол». Позже Ермаков работал в милиции, с 1927 года руководил местами заключения в Уральской области, а через пять лет был досрочно отправлен на пенсию – возможно, тоже по причине пьянства. Как утверждает легенда, когда после войны в Свердловск (ныне снова Екатеринбург) приехал Георгий Жуков, возглавивший Уральский военный округ, Ермаков пытался пообщаться с ним, но маршал громко заявил: «Я палачам руки не подаю!» Умер Ермаков в 1952 году и похоронен на центральном кладбище Екатеринбурга, где его могилу не раз обливали красной краской.

Заместителю Юровского Григорию Никулину на момент цареубийства было 23 года; императрица называла его «очень приятным молодым человеком». Именно он активнее всех стрелял в Романовых, а потом обыскивал их тела в поисках драгоценностей, которые вскоре по приказу своего начальника вывез в Пермь, а оттуда в Москву. Там Никулин устроился в уголовный розыск, но в 1924 году «по состоянию здоровья» перевелся на более легкую работу в Госстрах. Дружил с Юровским, вместе с которым к десятилетию расстрела царской семьи захотел издать воспоминания об этом, но получил переданный ему от самого Иосифа Сталина приказ «ничего не печатать и вообще помалкивать». Много лет Никулин добросовестно работал в управлении московского водопроводного хозяйства, заслужил персональную пенсию. После смерти в 1965 году упокоился на Новодевичьем. В 30 метрах от него – могила другого цареубийцы, Михаила Медведева (настоящая фамилия – Кудрин). Этот 27-летний большевик тоже служил в охране Ипатьевского дома: по его утверждению, он первым выпустил пять пуль в Николая II и убил его. Позже Михаил Медведев сделал успешную карьеру в органах, дослужился до полковника НКВД и в 1950-х вышел на пенсию. Незадолго до смерти, в 1964 году, он завещал тогдашнему вождю Никите Хрущеву браунинг, из которого был убит царь. Хрущев от подарка отказался, и пистолет был передан в Свердловский краеведческий музей.

Другой Медведев, 30-летний Павел Спиридонович, возглавлял внешнюю охрану Ипатьевского дома. Именно он стал автором доноса на первого коменданта дома Александра Авдеева, которого за разгильдяйство заменили Юровским. Павел Медведев оказался единственным из исполнителей, кому пришлось отвечать за участие в цареубийстве. В боях с белыми под Пермью он был взят в плен и проболтался санитарке, что служил в Ипатьевском доме. Его отвезли в Екатеринбург, где работала следственная группа по делу убийства царской семьи. На допросе арестованный заявил, что в ночь расстрела он был в подвале, но не стрелял, поскольку Юровский послал его на улицу посмотреть, «нет ли посторонних людей», и послушать выстрелы, «слышно будет или нет». Эти неуклюжие отговорки не убедили следствие, и Павла Медведева ждала бы казнь, если бы в марте 1919-го он не умер в тюрьме от тифа.

27-летний Алексей Кабанов служил в пулеметной команде Ипатьевского дома вместе с братом Михаилом. В ночь убийства он добровольно спустился в подвал и несколько раз выстрелил в Романовых. «Результаты моих выстрелов я не знаю, – признавался он, – так как вынужден был сразу же пойти на чердак, к пулемету». Он еще успел поучаствовать в добивании прикладами горничной Анны Демидовой и в убийстве царских собак, которые подняли дикий вой. Позже Кабанов служил в ЧК, участвовал в расправе над белогвардейцами в Крыму и работал там же в органах юстиции. Впоследствии он перевелся на Дальний Восток, где и умер в 1975-м. Его воспоминания, опубликованные в 1992 году в газете «Труд», содержат интересные детали: например, в них говорится о том, что Юровский хотел привлечь к расстрелу четверых латышей из охраны, но они сказали, что нанимались караульными, а не палачами. Сын Михаила Медведева утверждал со слов отца, что в расстреле все же принял участие латыш – Август Паруп (он же Биркенфельд), а также чекист Сергей Бройдо. Ермаков называл еще одного участника – латыша Яна Цельмса, а Виктор Нетребин упоминал и какого-то «студента горного института». О них ничего неизвестно, а сам Нетребин, которому было тогда всего 17 лет, служил позже в ЧК, уехал учиться в Москву и там в 1935 году бесследно исчез. 32-летний бывший матрос Степан Ваганов, еще один подручный Юровского, в документах следствия по делу об убийстве царской семьи упоминается как «хулиган и бродяга добрый». В ночь расстрела он нес со своими людьми охрану Ганиной ямы, где в спешке хоронили тела расстрелянных. Уже через месяц Ваганов погиб в бою с белыми.

Судьба убийц бывшего императора и членов его семьи сложилась по-разному, но участие в ипатьевской бойне уравняло их всех. Они могли быть хорошими работниками, примерными мужьями и отцами, однако запомнились лишь как исполнители одного из самых страшных преступлений в истории России.

В поисках правды

июля 7, 2018

Официальная советская версия цареубийства начала складываться непосредственно после этого события. Суть ее сводилась к простой формуле: большевики готовили открытый судебный процесс над бывшим самодержцем и лишь чрезвычайные обстоятельства (а именно приближавшиеся к Екатеринбургу белогвардейские части) помешали исполнению этого замысла.

Под таким углом писали о случившемся, например, столичные «Известия», официальный орган ВЦИК, в номере от 19 июля 1918 года. В сообщении «Расстрел Николая Романова» говорилось: «В последнее время предполагалось предать бывшего царя суду за все его преступления против народа, и только события последнего времени помешали осуществлению этого». При этом на первых порах, понимая, какой негативной может быть реакция на убийство всей царской семьи, включая детей, большевики прибегали к прямой дезинформации. «Жена и сын Николая Романова отправлены в надежное место», – констатировали «Известия».

Другой характерной чертой официальной версии произошедшего было дистанцирование центральной власти от ответственности за окончательное решение судьбы царской семьи. Так, в сообщении «Известий» читаем: «Президиум Уральского областного совета постановил расстрелять Николая Романова, что и было приведено в исполнение 16 июля».

Вслед за Карлом I и Людовиком XVI

Вскоре версия газеты «Известия» получила свое развитие. Общая схема была такова. Большевистские идеологи, обращаясь к историческим примерам, недвусмысленно давали понять, что казнь монарха – абсолютно закономерный этап в ходе революции, а открытый суд и публичный характер цареубийства – необходимые составляющие этого процесса. В молодой же Советской России лишь неблагоприятные внешние обстоятельства помешали проведению процесса над Николаем II. Впрочем, если бы такой процесс состоялся, царя все равно ждала бы неминуемая кара, и поэтому способ исполнения наказания, с точки зрения идеологов, не имел особого значения.

Уже в 1918 году вышло несколько брошюр, посвященных истории цареубийств. Одна из них была прямо названа: «Карл I – Людовик XVI – Николай II». То есть гибель последнего русского царя ставилась в один ряд с казнями других европейских монархов, павших жертвами революций.

Автором брошюры значился некто Н. Антонов. Это был псевдоним, под которым скрывался участник революции Николай Лукин, в будущем – академик АН СССР, в 1930-е годы – глава советских историков, директор института истории Коммунистической академии, первый директор Института истории АН СССР. В 1938-м он был репрессирован и погиб двумя годами позже в заключении.

Сжато рассказав об основных событиях Английской и Французской революций, судах над королями и их казнях, Лукин переходил к описанию событий, связанных с убийством Николая II. По его мнению, отсутствие других примеров казни монархов в мировой истории связано с половинчатостью и незавершенностью остальных буржуазных революций, имевших место в XIX столетии. «Но вот пришла вторая русская революция семнадцатого года, которая сразу покончила с монархией, – писал будущий академик. – Но правительство Керенского, «не желавшего быть Маратом русской революции», не собиралось судить Николая II, как судили в свое время Карла I и Людовика XVI».

Ситуацию изменил Октябрь. «Новая советская власть, – подчеркивал автор, – поместила царскую семью в более надежное место, под охрану революционного пролетариата Екатеринбурга. В то же время советское правительство собирало материалы для суда над Николаем II, совершившим за свое царствование куда больше преступлений против народа, чем Карл I или Людовик XVI».

Будущий академик был лаконичен. «Но Николаю не пришлось дождаться народного суда, который, несомненно, приговорил бы его к смертной казни: Екатеринбургский исп. комитет вынужден был расстрелять бывшего царя ввиду новых попыток к его освобождению со стороны контрреволюционеров и близкого подхода к городу чехословацких банд. Так погиб один из самых гнусных коронованных палачей, и ни один сознательный рабочий или крестьянин не будет жалеть о смерти человека, столько лет купавшегося в народной крови!» – кровожадно восклицал автор революционной брошюры.

«Назначить гласный суд в Екатеринбурге»

Мыслью о неизбежности уничтожения царской семьи проникнута и книга видного деятеля советской власти на Урале, первого председателя Совета рабочих и солдатских депутатов Екатеринбурга Павла Быкова, который был одним из участников тех трагических событий.

Первое издание «Последних дней Романовых» вышло в Свердловске (ранее и теперь Екатеринбург) в 1926 году, затем было несколько переизданий. На долгие десятилетия эта книга стала, пожалуй, самым подробным изложением событий, связанных с убийством семьи бывшего императора и добровольно оставшихся с Романовыми слуг.

Создание «версии Быкова», по всей видимости, было инициировано сверху сразу после появления в эмигрантской печати множества материалов, рассказывающих о расправе в доме Ипатьева. Прежде всего речь идет о фундаментальном труде следователя Николая Соколова «Убийство царской семьи», напечатанном в Берлине в 1925 году (Быков ссылается на него, как, впрочем, и на некоторые другие зарубежные публикации).

Автор «Последних дней Романовых» писал, что в начале июля 1918 года Уральский областной совет единодушно высказывался за расстрел бывшего царя, но не хотел брать на себя всю полноту ответственности за принятие решения. Тогда в Москву от Уралсовета был командирован Филипп Голощекин: он должен был поставить этот вопрос перед ЦК и ВЦИК. О разворачивавшихся вслед за тем событиях Быков рассказал так: «Президиум ВЦИК склонялся к необходимости назначения над Николаем Романовым открытого суда. В это время созывался V Всероссийский съезд Советов. Предполагалось поставить вопрос о судьбе Романовых на съезде – о том, чтобы провести на нем решение о назначении над Романовыми гласного суда в Екатеринбурге. Как главный обвинитель бывшего царя в его преступлениях перед народом на суд должен был выехать Л. Троцкий. Однако по докладу Голощекина о военных действиях на Урале, где в связи с выступлением чехословаков положение не было прочно и можно было ожидать скорого падения Екатеринбурга, вопрос был перерешен. Было постановлено на съезде, который мог затянуться, вопроса не ставить. Голощекину предложено было ехать в Екатеринбург и к концу июля подготовить сессию суда над Романовыми, на которую и должен был приехать Троцкий».

Согласно «версии Быкова», по возвращении Голощекина из Москвы 12 июля стало понятно, что суд организовать не получается. «Военное командование сделало в Областном совете доклад, из которого видно было, что положение чрезвычайно плохое, – отмечал автор «Последних дней Романовых». – Чехи уже обошли Екатеринбург с юга и ведут на него наступление с двух сторон. Силы Красной армии недостаточны, и падения города можно ждать через три дня. В связи с этим Областной совет решил Романовых расстрелять, не ожидая суда над ними. Расстрел и уничтожение трупов предложено было произвести комендатуре охраны с помощью нескольких надежных рабочих-коммунистов. На предварительном совещании в Областном совете был намечен порядок расстрела и способ уничтожения трупов».

Быков привел основные факты, связанные с трагедией в доме инженера Ипатьева. В частности, о событиях в ночь с 16 на 17 июля он писал: «Когда все они [«лица, назначенные Областным советом к исполнению приговора над Романовыми»] были переведены в нижний этаж, в намеченную для исполнения приговора комнату, им было объявлено постановление Уральского областного совета. После чего тут же все 11 человек: Николай Романов, его жена, сын, четыре дочери и четверо приближенных – были расстреляны».

После казни, по данным Быкова, Уралсовет командировал в Москву Голощекина и коменданта Дома особого назначения, как называли тогда дом Ипатьева, непосредственного участника убийства Якова Юровского, которые доставили в столицу наиболее ценные вещи и документы семьи Романовых (письма, дневники и т. д.). Получивший же из Екатеринбурга телеграмму Президиум ВЦИК одобрил действия местных большевиков, признав их правильными.

Таким образом, Быков со многими подробностями еще раз подтвердил официальный взгляд на казнь в Екатеринбурге, сложившийся еще в 1918 году. Большевики готовили открытый суд, но чрезвычайные обстоятельства заставили их ускорить ход событий. Однако в его книге уже говорилось о расстреле всей царской семьи, а не одного только Николая II. После публикаций за рубежом замалчивать этот факт стало невозможно.

В книге Быкова важна еще одна линия. А именно тема ненависти к членам семьи Романовых в разных слоях революционно настроенных масс.

Рассказывая об этом, автор исподволь подчеркивал неизбежность трагического исхода для бывшего царя и его детей. Так, если верить книге, Голощекин застал в Москве у председателя ВЦИК Якова Свердлова лидера левых эсеров Марию Спиридонову, которая настаивала «на выдаче Романовых эсерам для расправы с ними». А в самом Екатеринбурге, по утверждению автора, левые эсеры и анархисты и вовсе планировали захват дома Ипатьева с целью стихийного расстрела царской семьи.

Последнее советское издание книги Быкова вышло в 1930 году. К этому времени из текста уже исчезло имя опального Льва Троцкого и некоторые другие подробности.

Короны и шахты

В последующий период советская пропаганда не предпринимала попыток скрыть факт казни не только бывшего царя, но и других жертв того расстрела. Но вспоминали об этом событии нечасто. Его не считали важной вехой в истории Гражданской войны. К тому же расправу над детьми и слугами Николая II трудно было полностью оправдать даже с позиций суровой революционной законности. Вот и предпочитали не заострять внимания на той ночи в Ипатьевском доме.

Один из редких примеров противоположного свойства – стихотворение Владимира Маяковского «Император» (1928), необычайно резкое и потому, вероятно, не попавшее в список обязательных для прочтения произведений классика советской поэзии.

Прельщают

Многих

Короны лучи.

Пожалте,

дворяне и шляхта,

корону

можно

у нас получить,

но только

вместе с шахтой.

Школьникам, да и студентам про эти застенки и шахты не рассказывали. Так, авторы «Краткого курса истории ВКП(б)», изданного в 1938 году, не сочли расстрел Романовых событием, заслуживающим внимания.

В учебной литературе о екатеринбургской казни если и сообщали, то лаконично. «Чехословацкий мятеж и контрреволюционные мятежи кулаков и эсеров усилили активность монархической контрреволюции, связавшей свои надежды с последним царем, находившимся в это время с семьей под арестом в Екатеринбурге. Поэтому Уральский областной совет постановил расстрелять бывшего царя и его семью, и они были в июле 1918 года расстреляны». Это цитата из учебника «История СССР» для 10 класса средней школы, изданного в 1952 году (авторы – К.В. Базилевич, С.В. Бахрушин, А.М. Панкратова, А.В. Фохт).

«У них не было смысла лгать…»

История последних дней и часов Николая II и его семьи неожиданно заинтересовала ЦК КПСС весной 1964 года. Поводом стало письмо, с которым обратился к первому секретарю ЦК Никите Хрущеву сын одного из участников екатеринбургского расстрела Михаила Медведева (Кудрина). Отец завещал сыну передать в ЦК свои воспоминания, а также личное оружие, включая браунинг, из которого, как утверждалось в сопроводительном письме, был расстрелян Николай II.

Хрущев попросил секретаря ЦК, председателя Идеологической комиссии Леонида Ильичева подробно разобраться в этом вопросе, а тот поручил это дело инструктору отдела пропаганды ЦК Александру Яковлеву – одному из будущих «прорабов перестройки», соратников Михаила Горбачева. Яковлев, историк по образованию, попытался досконально воссоздать картину расстрела. Он собрал архивные выписки, материалы прессы, существовавшие воспоминания, в том числе умершего в 1938 году Юровского. А кроме того, обратился к зарубежным и белоэмигрантским исследованиям и поговорил под магнитофон со всеми остававшимися в живых участниками тех событий.

Наиболее ценными оказались многочасовые беседы с Григорием Никулиным, бывшим заместителем коменданта Ипатьевского дома, и Исаем Родзинским, в 1918 году служившим в Уральской ЧК. Яковлев много лет спустя так прокомментировал эти диалоги: «Я уверен, что они говорили правду. Они расстреливали именно царскую семью. О своих действиях они говорили без восторга, но и не сожалели о содеянном. У них не было никакого смысла лгать».

Обзор воспоминаний и документов получился убедительный. Даже в наше время, когда вышли десятки томов, посвященных трагедии в доме Ипатьева, записка 1964 года не выглядит наивной или куцей. Яковлев, в соответствии с изученными источниками, обстоятельно описал последние минуты жизни казненных: «Решение расстрелять семью Романовых принял Уральский областной совет в ночь с 16 на 17 июля 1918 года. Исполнение было возложено на коменданта Дома особого назначения Юровского. Приказ о расстреле отдал Голощекин.

По плану ровно в полночь во двор особняка должен был приехать на грузовике (для вывоза казненных) рабочий Верх-Исетского завода Ермаков. Машина пришла с опозданием на полтора часа. Обитатели дома спали. Когда приехал грузовик, комендант разбудил доктора Боткина. Ему сказали, что в городе неспокойно, а потому необходимо перевести всех из верхнего этажа в нижний (полуподвал). Боткин отправился будить царскую семью и всех остальных, а комендант собрал отряд из 12 человек, который должен был привести приговор в исполнение. Юровский свел по лестнице царскую семью в комнату, предназначенную для расстрела. Романовы ни о чем не догадывались. Николай нес на руках сына Алексея, который незадолго перед этим повредил ногу и не мог ходить. Остальные несли с собой подушки и разные мелкие вещи.

Войдя в пустую нижнюю комнату, Александра спросила:

– Что же, и стула нет? Разве и сесть нельзя?

Комендант приказал внести два стула. Николай посадил на один из них сына. На другой, подложив подушку, села царица. Остальным комендант приказал встать в ряд. В комнате было полутемно. Светила одна маленькая лампа. Когда все были в сборе, в комнату вошли остальные люди из команды.

– Ваши родственники в Европе, – сказал Юровский, обращаясь к Николаю, – продолжают наступление на Советскую Россию. Исполком Уральского совета постановил вас расстрелять!

После этих слов Николай оглянулся на семью и растерянно спросил:

– Что, что?»

Ильичев переработал яковлевский «трактат» в лаконичную записку и передал ее Хрущеву. О судьбе своего исследования Яковлев в 1998 году в интервью газете «Труд» вспоминал так: «И вот однажды, спустя довольно продолжительное время, улучив момент, я поинтересовался у Ильичева, что слышно по нашему делу. В ответ он как-то неопределенно махнул рукой и заметил, что, судя по всему, Никита Сергеевич потерял интерес к этому делу». А уже осенью 1964-го Хрущева отправили в отставку, и дело похоронили в архиве. Никаких новых серьезных публикаций после этих изысканий не последовало.

«23 ступени вниз»

Первый, еще робкий всплеск интереса к судьбе «последнего Романова» наблюдался в начале 1970-х. К этому времени Николая II уже не демонизировали с первозданной революционной яростью. Потребовался аналитический подход…

В 1972 году ленинградский литературный журнал «Звезда» начал публикацию «с продолжениями» художественно-документального повествования Марка Касвинова «23 ступени вниз», которое позже вышло отдельным изданием. Название многозначительное: 23 года правил последний русский император и 23 ступени вели к расстрельному подвалу Ипатьевского дома. В аннотации говорилось прямо: «Книга М.К. Касвинова повествует о жизни и бесславном конце Николая Кровавого, дает достойный отпор тем буржуазным фальсификаторам, которые старались и стараются представить его безвинной жертвой».

О расстреле Николая II Касвинов написал достаточно подробно: «Группа вооруженных рабочих, сопровождаемая уполномоченными совета, поднимается около полуночи на второй этаж. Ермаков и Юровский будят спящих, предлагают им встать и одеться. Юровский объявляет Николаю: на Екатеринбург наступают белые армии, в любой момент город может оказаться под артиллерийским обстрелом. Следует всем перейти из верхнего этажа в нижний. Один за другим выходят в коридор семь членов семьи Романовых и четверо приближенных (Боткин, Харитонов, Трупп и Демидова). Они спускаются за Авдеевым вниз – двадцать три ступени между вторым и первым этажами. Выйдя во двор, поворачивают к входу в нижний этаж и переступают порог угловой полуподвальной комнаты. Площадь ее 6 х 5 метров. На стенах обои в косую клетку. На окне – массивная металлическая решетка. Пол цементный. После того как все вошли в эту комнату, стоявший у входа комиссар юстиции Юровский выступил вперед, вынул из нагрудного кармана гимнастерки вчетверо сложенный лист бумаги и, развернув его, объявил: «Внимание! Оглашается решение Уральского совета рабочих, крестьянских и солдатских депутатов». Под низкими сводами полуподвала громко, отчетливо прозвучали первые слова: «Именем народа…» И так же прозвучали последние… И сразу после этого под низкими сводами загремели выстрелы. В час ночи 17 июля все было кончено…»

Описание достаточно эффектное и близкое к исторической реальности. Однако читатели Касвинова не проникались сочувствием ни к царю, ни даже к его убитым дочерям и слугам. Такова волшебная сила контекста! Касвинов эмоционально готовил читателя к такому финалу, доказывал его закономерность.

После книги Касвинова образ Николая II чаще стал появляться и в массовой культуре. Достаточно упомянуть романы Валентина Пикуля «У последней черты» («Нечистая сила», 1972–1975) и Василия Ардаматского «Последний год» (1977), а также кинофильм «Агония» (1974, вышел в широкий прокат в 1985-м). Идеологически эти произведения намертво связывали образ царя с феноменом распутинщины. В этом проглядывала метафора глубокого кризиса империи. Тогда, в 1970-е, вряд ли кто-то предполагал, что казнь в доме Ипатьева станет настоящей сенсацией 1989 года.

Время покаяния

На четвертом году перестройки выяснилось, что еще в 1979-м писатель Гелий Рябов начал поиски места захоронения останков царской семьи. Рябов в молодости работал следователем, а потом стал образцовым летописцем советских служб: он (вместе с соавторами) написал сценарии телесериалов о милиции («Рожденная революцией»), КГБ («Тайник у Красных камней») и пограничниках («Государственная граница»). Но главным его увлечением, как оказалось, была трагическая история Романовых. По некоторым сведениям, в расследовании обстоятельств екатеринбургского расстрела ему покровительствовал министр внутренних дел СССР Николай Щелоков.

В апрельском номере журнала «Родина» за 1989 год вышел очерк Рябова «Принуждены вас расстрелять…». А в мае миллионы читателей до дыр зачитывали номер популярнейшего «Огонька» со статьей драматурга Эдварда Радзинского «Расстрел в Екатеринбурге». За публикациями последовали телевизионные сюжеты в программах «Взгляд», «Пятое колесо», «До и после полуночи». Вроде бы все они мало что добавили к сведениям Касвинова. Да и «Записка» Юровского, которую Радзинский представил как свою находку, содержалась еще в яковлевском досье. Но интонация и идеологический контекст подчас важнее фактологии. Радзинский и Рябов, как и положено драматургам, преподносили материал эффектно и били во все колокола: совершено чудовищное преступление, Советское государство построено на крови… Каждую публикацию переполнял разоблачительный пафос: нам 70 лет лгали, а вот теперь мы открываем историческую правду! В те годы многие пытались порвать с коммунистическими идеалами – и трагический екатеринбургский сюжет пришелся ко двору.

Эдвард Радзинский вспоминал: «Начался шквал писем, адресованных мне. Среди них были письма, в которых содержалась информация о том, где хранятся документы и показания других цареубийц, участвовавших в расстреле Николая II и его семьи. Причем в этих письмах сообщались не только конкретные адреса местонахождения записок членов команды Юровского, но даже их копии. И когда я собрал и соединил все эти показания цареубийц, то картина той невозможной нечеловеческой ночи возникла как бы из небытия. Я будто видел расстрел глазами самих убийц».

Александр Яковлев не мог не заметить, что авторы «сенсаций» многое черпают из его заветной папки 1964 года. В ход пошли и воспоминания Юровского, и магнитофонные бобины с интервью… В мемуарной книге «Омут памяти» Яковлев сетовал: «Время от времени сообщалось о каких-то находках. Я не хотел вмешиваться в это дело. Мне не нравилась суета, напичканная всякими спекуляциями. Но потом стали раздражать случаи, когда цитировались в качестве новых открытий отдельные пассажи из моей записки без ссылок на источник. И уж окончательно лопнуло терпение, когда я услышал по телевидению магнитофонные записи, сделанные в мае 1964 года. Они преподносились как неожиданная сенсация, но снова без ссылок. Тогда я позвонил Евгению Киселеву на НТВ, который провел встречу со мной в эфире. Я узнал там, что кто-то в архиве продает за большие деньги кусочки пленки, тщательно вырезая при этом мои вопросы Родзинскому и Никулину. Всего компания купила пленки на два часа, а я-то записал более чем на десять часов. Где остальное?» Но журналисты заботились о броской обличительной подаче больше, чем о полноте исторического расследования.

Николаевская тема стала поворотной для перестроечной прессы. Именно в 1989 году самые популярные СМИ того времени перешли от разоблачений сталинизма поначалу к осторожной, а потом и к всеобъемлющей критике более раннего периода советской истории. События первых лет советской власти, включая екатеринбургскую трагедию, отныне трактовались как повод к покаянию, а не к гордости.

 

Документы о расстреле

Сегодня с материалами, имеющими отношение к расстрелу царской семьи, может ознакомиться любой желающий. Полный массив документов, касающихся жизни Николая II после его отречения от престола, а также трагедии в Екатеринбурге в июле 1918 года и расследования этого преступления, выложен на сайте Государственного архива РФ (statearchive.ru/docs). Один из разделов сайта содержит воспоминания нескольких участников расстрела в Ипатьевском доме, в том числе так называемую «Записку» Якова Юровского (в нескольких редакциях). Большой интерес представляют выложенные там аудиофайлы, позволяющие услышать записанные в Радиокомитете в 1964 году интервью с Исаем Родзинским (в 1918-м сотрудник Уральской ЧК) и Григорием Никулиным (помощник Юровского). Кроме того, обширнейшую информацию о том, как расследовалась екатеринбургская трагедия, предоставляет каталог выставки «Следствие длиною в век: гибель семьи императора Николая II», проходившей в Петербурге в Петропавловской крепости в 2014 году. В прошлом году издательство «Кучково поле» выпустило сборник документов «Гибель членов дома Романовых на Урале летом 1918 года. Материалы предварительного следствия судебного следователя по особо важным делам при Омском окружном суде Н.А. Соколова». В этой книге приводятся полные тексты документов, собранных в рамках расследования убийства не только семьи последнего российского императора в Екатеринбурге, но и других представителей династии Романовых, погибших в 1918 году близ Перми и Алапаевска. Многие из этих материалов, позволяющих детально восстановить картину произошедших на Урале трагедий, были опубликованы впервые.

Королевские казни

июля 7, 2018

Первая публичная казнь монарха состоялась в Лондоне. Карлу I, королю Англии и Шотландии, отрубили голову 30 января 1649 года после того, как специально назначенный суд признал его виновным как тирана, изменника и врага отечества и приговорил к смерти.

Эта казнь стала историческим прецедентом, к которому обращались последующие поколения революционеров. Суд над английским монархом вдохновлял членов французского революционного Конвента, когда они готовились осудить Людовика XVI. 15 января 1793 года на голосование был поставлен вопрос: «Виновен ли Людовик Капет в заговоре против общественной свободы и в покушении на безопасность нации?» Положительно на этот вопрос ответили почти все депутаты Конвента. А вот голосование по вопросу о мере наказания оказалось долгим и драматичным. Оно шло около суток (с вечера 16-го до вечера 17 января). Каждый депутат поднимался на трибуну и объявлял свое мнение, многие выступали с пространными речами. В итоге 387 депутатов высказались за смертную казнь, а 334 – за тюремное заключение. 19 января Конвент голосовал по вопросу о возможности отсрочки смертной казни для бывшего короля. 380 депутатов поддержали немедленное приведение приговора в исполнение.

Сам Людовик XVI помнил о том, кто был его предшественником на эшафоте. Известно, что после оглашения ему смертного приговора он заказал из библиотеки том с описанием казни своего британского коллеги и читал его на протяжении двух последних дней жизни. Людовика казнили 21 января 1793 года. Его последними словами были: «Я умираю невинным, я невиновен в преступлениях, в которых меня обвиняют. Говорю вам это с эшафота, готовясь предстать перед Богом. И прощаю всех, кто повинен в моей смерти».

Трагически сложилась и судьба членов семьи Людовика XVI. 16 октября 1793 года после недолгого заседания Революционного трибунала на эшафот взошла его супруга Мария-Антуанетта, а вскоре была казнена и сестра Елизавета. Восьмилетнего сына короля Луи-Шарля еще летом 1793 года разлучили с матерью, и он находился в заключении в замке Тампль. По решению Конвента здесь его отдали на «революционное перевоспитание» бездетному сапожнику Антуану Симону и его жене. Они должны были приучить мальчика к труду, вырастив из него простого ремесленника. Сохранился целый ряд свидетельств о крайне жестоком их обращении с ребенком. Его итогом стала кончина десятилетнего Людовика XVII в июне 1795 года.

Призраки династии

июля 7, 2018

О гибели царской семьи Россия и мир узнали уже через неделю, когда Екатеринбург заняла белая армия. По делу об убийстве началось следствие, но тела погибших найти не удалось, что сразу же породило слухи о чьем-то чудесном спасении. И если в охваченной Гражданской войной стране «воскресшие» Романовы объявляться не спешили, то в Европе, где у царской династии было множество родственников, заявили о себе очень скоро.

Женщина из канала

В феврале 1920 года в Берлине двое полицейских вытащили из Ландвер-канала бросившуюся туда молодую женщину. У нее не было ни денег, ни документов, на вопросы она отвечала невпопад, и ее отвезли в дом умалишенных Дальдорф, где записали как «неизвестную фройляйн». Ее тело было покрыто ранами, передние зубы выбиты, она страдала от сильного истощения и вдобавок была больна туберкулезом.

Заговорила она только через два года, когда русский офицер, оказавшийся среди пациентов, обнаружил, что девушка понимает его слова. Он первым услышал, что она будто бы является царской дочерью Анастасией, а затем об этом узнали и другие эмигранты. «Неизвестная фройляйн» рассказала, что солдат Александр Чайковский, которому поручили закопать ее после расстрела, увидел, что она еще дышит, и решил спасти. На телеге он вывез ее в Румынию (с Урала!), где она вышла замуж за своего спасителя, но вскоре его убили. Брат Чайковского отвез ее в Берлин и там бросил; поголодав неделю, она с отчаяния прыгнула в канал.

Эта жалостная история убедила далеко не всех. Многие обращали внимание, что самозваная Анастасия не говорит ни по-русски, ни по-французски – только по-немецки с сильным славянским акцентом. Да и манеры у нее были далеко не царскими, хотя некоторых эмигрантов это не отпугивало. Одни хотели использовать претендентку для возвращения монархии, другие – для доступа к счетам Романовых в западных банках. «Анастасию» забрали из лечебницы и стали возить из одного аристократического дома в другой. Сами представители династии отнеслись к ней враждебно: с ней согласился встретиться лишь любопытный Феликс Юсупов, муж племянницы Николая II. После встречи он писал жене: «Если бы ты ее увидела, то отшатнулась бы в ужасе при мысли, что это существо может быть дочерью нашего царя». Ему вторил воспитатель наследника Алексея Пьер Жильяр: «Ни единая черта не заставила нас поверить, что перед нами Анастасия».

Брат последней российской императрицы великий герцог Эрнст Людвиг Гессенский устроил настоящее расследование и выяснил, что «Анастасия» была полькой по имени Франциска Шанцковская, работавшей на немецком военном заводе. Изуродованная взрывом и потерявшая ребенка от случайной связи, она скиталась и голодала, пока не решила выдать себя за русскую наследницу.

Правда, эта версия не объясняла ни сходства почерка претендентки и настоящей Анастасии, ни наличия у обеих искривленного большого пальца на ноге, ни знания ею таких деталей жизни царской семьи, о которых никак не могла знать польская работница. Подлинность Анастасии признали (впрочем, с вполне практическими целями) кузен Николая II Кирилл Владимирович, дети погибшего в Ипатьевском доме лейб-медика Евгения Боткина, великая княжна Ксения Георгиевна. Последняя пригласила ее в Америку, где претендентка поселилась под именем Анны Андерсон и затеяла процесс с целью доказать свои права на имя Анастасии. Суд длился целых 37 лет с перерывом на войну, когда нацисты пригласили Анну в Германию – она могла им пригодиться в случае победы над Россией. С трудом выбравшись из горящего Берлина, она вернулась в Штаты и в 1961 году окончательно проиграла дело.

Вскоре Анна-Анастасия вышла замуж за чудаковатого профессора Джона Мэнахана и поселилась у него в городе Шарлоттсвилле, штат Вирджиния. Ее здоровье, физическое и психическое, продолжало ухудшаться, и ее снова поместили в клинику, откуда муж ее похитил. После погони с собаками и вертолетами беглянку вернули. Она умерла в феврале 1984 года. По завещанию ее тело кремировали, а прах был предан земле на кладбище близ баварского замка Зеон, где ее когда-то принимал родственник царя герцог Дмитрий Лейхтенбергский. На надгробии по ее желанию написали: «Анастасия Мэнахан»; свое настоящее имя претендентка унесла в могилу.

Парад самозванцев

Слава Анастасии-Анны, воплотившаяся в романах, фильмах и диснеевских мультиках, вдохновила новых претендентов на роль Романовых. Хотя следует отметить, что первый из них появился еще до нее в далекой Сибири, а именно в алтайском селе Кош-Агач.

Оттуда в сентябре 1918 года командование белых войск получило телеграмму от якобы наследника Алексея Николаевича. Он писал, что чудом спасся из Ипатьевского дома и укрылся в глуши под именем Алексея Пуцято. Самозванца с почетом доставили в Омск, где встретили хлебом-солью. На его беду, в городе оказался уже упомянутый Пьер Жильяр, который с удивлением заметил: «Моему взгляду явился мальчик совершенно мне незнакомый, куда выше цесаревича и более плотного сложения». Разоблаченного Пуцято с позором прогнали; он бежал к атаману Григорию Семенову, где снова пытался выдать себя за наследника. На этот раз он угодил в тюрьму, был освобожден красными как «жертва белого террора» и даже вступил в партию. Его дальнейшая судьба неизвестна, так же как неизвестной осталась тайна его происхождения.

«Цесаревичи Алексеи» – явные чемпионы среди самозванцев. Их было не менее восьмидесяти, хотя многие жили в СССР и о «правах на трон» заявили уже в наши дни их дети и внуки. С теми, кто поторопился, случалось то же, что с ровесником Алексея, экономистом Филиппом Семеновым, отбывавшим несколько раз срок за хищения. Во время очередной отсидки он попал в психиатрическую больницу в Петрозаводске, где объявил себя чудом спасшимся царевичем. Очевидцы уверяли, что Семенов был хорошо образован, владел тремя языками, много знал о дворцовой жизни Романовых и, что удивительно, как и Алексей, страдал гемофилией (правда, никаких документов на этот счет не сохранилось). Когда им заинтересовались органы, сообразительный расхититель тут же отрекся от прав на престол. Освободившись, он уехал в Ленинград, где взялся за ум, женился и спокойно прожил до 1979 года. Его приемный сын утверждал, что отчим долгие часы проводил в Зимнем дворце и уверял, что многое там узнает.

Бурную активность в 1990-е годы проявили потомки еще одного «цесаревича» – Николая Дальского. По словам его сына Николая, комендант Яков Юровский позволил вывести Алексея из Ипатьевского дома накануне расстрела царской семьи под видом поваренка Леонида Седнева. «Верные люди» (как же без них?) отвезли «наследника» в Суздаль, где его усыновила семья Объектовых, присвоившая ему фамилию Дальский (от «Суз-дальский»). Николай-Алексей стал командиром Красной армии, а после войны осел в Саратове и занялся агрономией. В 1992 году его сын написал письмо в ООН с заявлением, что отец (к тому времени уже покойный) был законным наследником русского трона. Вскоре 50-летний Николай Николаевич, прежде работник Саратовского облоно, издал манифест «о восстановлении монархии в России», попытался стать депутатом и даже президентом. Ходили слухи, что за ним стоит руководитель Службы безопасности президента Александр Коржаков, желавший с помощью Дальского добиться возвращения из Европы золота Романовых. Николай III Романов-Дальский, как он себя называл, скончался в 2001 году. Его вдова утверждала, что сделанная в Англии генетическая экспертиза подтвердила его родство с Николаем II, но выводы этой экспертизы, как на грех, куда-то подевались.

Лже-Романовы за рубежом

За границей имелись свои лже-Алексеи. Например, эстонец Эйно Таммет (Веерман), который бежал после войны в Канаду и там объявил себя спасенным царевичем, сменив фамилию на Романов. Его историю раздул канадский журналист Джон Кендрик, тоже приписавший «спасение наследника» Юровскому: тот будто бы расстрелял Алексея холостыми патронами, а потом велел проезжавшему мимо крестьянину-эстонцу Веерману забрать «труп» и позаботиться о нем.

Похожую историю рассказывал офицер польской разведки Михаил Голеневский, перебежавший в 1958 году на Запад (среди сданных им советских разведчиков был и знаменитый Конон Молодый). Голеневский заявил, что Юровский тайно вывез за границу не только Алексея, но и всю царскую семью, а себя самого выдал за наследника (хотя и родился только в 1922-м). Известно, что Голеневский встречался с несколькими «коллегами», включая Анну Андерсон и Эжени Смит. И если первая отнеслась к нему благосклонно, то вторая, также выдававшая себя за Анастасию, назвала его самозванцем.

Сама Эжени была полькой из Буковины по имени Эугения Сметишко, приехавшей в США в 1920-е годы. Позже она объявила себя Анастасией и в 1963 году выпустила книгу о своем чудесном спасении, имевшую большой успех. Однако русская эмиграция отвергла новую претендентку, тест на детекторе лжи она провалила, а от анализа ДНК отказалась. В дальнейшем Эжени-Анастасия, всеми забытая, жила в маленьком городке и занималась живописью.

Одна из самых экзотических самозванок – филиппинка Кэтрин Патерсон, заявившая в 2010 году, что ее покойная бабушка Тася Кажухина была не просто русской эмигранткой (что вполне возможно), но и великой княжной Анастасией. Выйдя замуж за филиппинца и родив ему девятерых детей, она, по словам внучки, с тоской вспоминала жизнь во дворце, сестер и брата Алексиса. Понятно, что претензии Кэтрин, будто бы названной в честь Екатерины Великой, были смехотворны, равно как и попытки других авантюристок (далеко не только русских) выдать себя за царских дочерей. Тем не менее эти попытки порой имели успех: так, голландка Марга Бодтс, объявившая себя великой княжной Ольгой, сумела обаять принца Ольденбургского и других представителей немецкой знати и почти до самой смерти в 1976 году получала от них пенсию.

Куда печальнее была участь других претенденток, в частности Натальи Меньшовой-Радищевой, бежавшей в Польшу, перешедшей там в католичество и выдававшей себя за великую княжну Татьяну. С началом войны она перебралась во Львов, под крыло главы Украинской униатской церкви митрополита Андрея (Шептицкого), который поддержал ее притязания. После освобождения города советскими войсками Наталья-Татьяна работала в монастырском госпитале, лечившем раненых бандеровцев. Очевидно, ничем хорошим для нее это не кончилось.

Грузинский след Романовых

По странному совпадению популярность лже-Романовых началась с Анастасии и кончилась ею же. В смутные времена распада СССР журналист из Риги Анатолий Грянник обнаружил в Тбилиси 93-летнюю Наталью Билиходзе, будто бы дочь последнего российского царя Анастасию. По ее словам, некий Петр Верховский еще до революции подготовил всем членам императорской семьи двойников. В канун расстрела в Ипатьевском доме Верховский якобы сумел доставить в Екатеринбург двойника Анастасии и вовремя подменить великую княжну, которую он вывез в Грузию. В 1930-е годы она вышла замуж за некоего Билиходзе, но он был убит НКВД, а потом много лет работала на заводе, ничем не выдавая своего царского происхождения.

В 1990-е о существовании Билиходзе узнал и известный историк Владлен Сироткин, пылко поддержавший ее притязания на родство с Николаем II, а также на вклады Романовых в западных банках (объем которых он непонятным образом оценил в 400 млрд долларов). Ссылаясь на поддельный дневник одного из возможных участников расстрела царской семьи Степана Ваганова, профессор утверждал, что в Ипатьевском доме были убиты не Романовы, а члены семьи купца Филатова, который был родственником царя (!) и потому имел с ним сходную ДНК. Романовых же по тайному соглашению с кайзеровскими властями будто бы вывезли в Грузию, чтобы потом отправить в Германию, но план сорвался. Сам Николай II якобы умер в Сухуми в 1957 году и похоронен на местном кладбище под именем Сергея Давыдовича Березкина. В надиктованной книге «Я, Анастасия Романова…» Наталья Билиходзе утверждала, что в 1930-е годы встречалась со своим братом Алексеем, работавшим бухгалтером на одном из тбилисских предприятий.

Для поддержания ее притязаний был создан Межрегиональный общественный благотворительный христианский фонд великой княжны Анастасии Романовой со штаб-квартирой в Москве. Престарелую претендентку перевезли в Россию и спрятали в «надежном месте», чтобы оградить от неких могущественных врагов. Было проведено 22 экспертизы по отождествлению Билиходзе с Анастасией. Эксперты сравнивали строение лица, носа, ушных раковин, почерк, составляли психологические портреты, провели и молекулярно-генетическое исследование. Выводы таковы: «Митотип Билиходзе Н.П., который характеризует матрилинейную ветвь ее родословной и в норме должен присутствовать у всех ее кровных родственников по материнской линии, не совпадает с профилем мтДНК (митотипом) российской императрицы А.Ф. Романовой». Этот вердикт руководители фонда замолчали, но и заключения других исследований неутешительны. Экспертов смущало, что женщина ничего не знает о придворной жизни, не помнит членов императорской фамилии, не говорит на иностранных языках.

В погоне за царским золотом деятели фонда «не заметили», что в конце 2000 года жившая в Подольске Наталья Билиходзе скончалась в одной из московских больниц. Родных у нее не осталось, а борцы за права Анастасии помогать не спешили: ее тело два месяца не забирали из морга и в конце концов женщину похоронили за казенный счет. Еще в 2002 году фонд пытался опровергнуть этот факт, заявляя, что великая княжна вот-вот отсудит у западных банкиров триллион долларов, который пожертвует России. Но со временем сенсация развеялась: после смерти профессора Сироткина в 2005 году обосновывать претензии «грузинских Романовых» стало некому.

Появлению новых самозванцев мешает не только обнаружение под Екатеринбургом останков царской семьи, но и неумолимый ход истории. Столетие спустя после трагедии в Ипатьевском доме на корону Российской империи могут претендовать уже не сами «Алексеи» и «Анастасии», а их внуки и даже правнуки, что делает их права совсем уж призрачными.