Archives

Доктрина Брежнева

мая 29, 2018

Международная политика времен холодной войны не терпела простаков или дилетантов. Не был таковым и Леонид Брежнев. Являясь лидером одной из двух мировых сверхдержав, он часто вынужден был принимать не самые приятные решения. Одним из них, очевидно, стало решение о подавлении «Пражской весны». Какой логикой руководствовался советский лидер?

«Они бежали впереди паровоза»

– Если оценивать «Пражскую весну» исходя не из правозащитной логики, которая у нас долгие годы доминировала, а с точки зрения геополитических раскладов того времени, мог ли Брежнев поступить как-то иначе?

– Я думаю, что он мог поступить иначе, но для этого нужны были совершенно другие условия внутри самого Советского Союза. Например, если бы продолжались начавшиеся в годы оттепели попытки каким-то образом «взбодрить» социализм, трансформировавшиеся потом в идеи пусть очень скромных, но все-таки экономических реформ середины 1960-х, то, наверное, советское партийное руководство имело бы шанс иначе отнестись к происходящему в Чехословакии. Но ситуация была обратная: в СССР волна относительной либерализации закончилась, поэтому реформы социализма в ЧССР вступили в явный диссонанс с советским политическим курсом.

– Запад пытался на этом сыграть?

– Естественно, на Западе симпатизировали тем, кто пытался противостоять советской модели развития. Но в отличие от того, что происходит в наши дни, во время событий в Берлине в 1953-м, в Венгрии в 1956-м и в Чехословакии в 1968-м ни у кого на Западе не было даже мысли о том, чтобы напрямую вмешаться. Потому что существовала четкая договоренность о разделе сфер влияния в Европе – это был фундамент европейского устройства. Восточная Европа относилась к сфере влияния СССР, и Запад это признавал, что бы он об этом ни думал.

На уровне риторики, конечно, Запад всячески привлекал всеобщее внимание к проблемам в разных уголках советского блока и даже их по мере возможности стимулировал. Лет пятнадцать назад вышла замечательная книга американского исследователя венгерского происхождения Чарльза Гати, в которой он, анализируя события 1956 года, показывал крайне деструктивную роль, которую сыграла, к примеру, венгерская служба радио «Свободная Европа». Она разжигала антисоветские настроения в Венгрии, хотя никто на Западе не собирался вмешиваться в венгерский кризис. То есть нагнетался антикоммунистический пафос, фактически подталкивавший венгров к тем кровавым событиям, которые потом произошли. В Чехословакии общий настрой Запада был схожим.

Однако абсолютно неверно автоматически переносить представления о нынешних «цветных революциях» на события 1950–1960-х годов. Если в 2000-е Запад активно вмешивался в ситуацию в Грузии или на Украине, напрямую влияя на процессы, чтобы прочнее привязать эти страны к западному проекту, то в годы холодной войны контроль СССР над Восточной Европой под сомнение не ставился.

– В этом смысле получается, что радикальная часть чехословацких реформаторов, которая ратовала за выход ЧССР из Организации Варшавского договора, фактически бежала впереди паровоза? Запад не был готов к такому развитию событий?

– Они, безусловно, бежали впереди паровоза. Однако изначально тон задавали все-таки не они. Радикализация требований, как это всегда бывает, происходила со временем – по мере того, как более умеренные идеи того же Александра Дубчека, избранного в январе 1968-го первым секретарем ЦК компартии Чехословакии, стали отвергаться Москвой и всячески подавляться. А в самом начале реформ не было идей по подрыву соцлагеря. По крайней мере, в том масштабе, в каком они появились позже, в начале 1980-х, когда в Польше возникло движение «Солидарность». Это была, конечно, уже совсем другая канва событий, потому что «Солидарность» активно поддерживалась Западом, причем всеми теми средствами, которые у него были тогда в наличии…

Раздел Европы

– После «Пражской весны» на Западе заговорили о «доктрине Брежнева». Почему? И как ее можно описать?

– Прежде всего, на мой взгляд, у Брежнева никакой доктрины не было. Вообще это американское явление – стремление все доктринировать, у нас несколько другая «штабная культура».

Если же говорить о сути, то так называемая «доктрина Брежнева», «доктрина ограниченного суверенитета», предусматривала возможность СССР в случае необходимости вмешиваться в дела стран-сателлитов в Восточной Европе. Но такой подход существовал с момента установления «железного занавеса», причем по отношению ко всей Европе. В годы холодной войны и Западная, и Восточная Европа жили в условиях ограниченного суверенитета.

Другое дело, что степень ограничения не совпадала. США в гораздо меньшей степени диктовали характер внутреннего развития Западной Европе, чем СССР – Восточной. Хотя, естественно, и в Западной Европе были свои особенности. Скажем, там, где возникал риск прихода к власти коммунистов, например в Греции или Италии, методы применялись жесткие. Но это на раннем этапе.

Такое положение вещей стало следствием раздела Европы после Второй мировой войны. И в этом смысле ситуация, что была при Сталине, и ситуация при Хрущеве и Брежневе принципиально друг от друга не отличались. Правда, в отличие от венгерских событий, которые мирными точно не назовешь, события в Чехословакии показали, что ограниченность этого суверенитета при Брежневе существенно возросла. Ведь одно дело, когда кто-то с оружием в руках пытается свергнуть власть, как это было в 1956 году в Венгрии, – тут вариантов нет, Советский Союз вынужден был вмешиваться и защищать «завоевания социализма». И совсем иное, когда – во всяком случае на первых этапах – речь шла лишь о совершенствовании существующего строя, как это было в Чехословакии. В 1968-м выяснилось, что этого тоже делать нельзя.

– Почему?

– Думаю, у советского руководства всегда было внутреннее ощущение, что «пояс дружбы и братства», эта буферная зона между СССР и Западом, которая сложилась по итогам Второй мировой войны, хоть и состоит из союзников, но…

– …ухо надо держать востро?

– Точно! Было некоторое сомнение в надежности этих стран. Было понимание того, что дружба эта во многом обеспечивается наличием советских войск в большинстве этих государств.

Ценности и ресурсы

– В чем, на ваш взгляд, состояли базовые различия между СССР и США по методам поддержания своего влияния в разных частях Европы? Почему Советский Союз избрал столь жесткую модель? И почему американская модель оказалась долговечнее?

– США опирались на совершенно иные инструменты. Не будем сбрасывать со счетов, что страны Запада в целом и Соединенные Штаты в частности – это прежде всего демократические общества, и поэтому та степень подавления, которая была свойственна советской модели, в данном случае не могла быть применена в принципе. Таким образом, дело в первую очередь в разных традициях, в разных представлениях о том, как должно функционировать государство.

В СССР был совсем другой исторический опыт: на тот момент у нас демократии никогда не существовало, за исключением тех редких периодов, которые скорее от нее отвращали.

– Но выбор инструментов – это прежде всего вопрос наличия ресурсов, разве не так?

– В целом вы правы: американское доминирование в Западной Европе, конечно же, основывалось на колоссальных ресурсах, которыми обладали США. Все-таки план восстановления послевоенной Европы – так называемый «план Маршалла» – был, вне всякого сомнения, направлен на привязку Западной Европы к Америке. И для Западной Европы это была безальтернативная возможность, потому что разрушениям подверглась огромная территория, которую не на что было восстанавливать. А тут американская экономическая помощь. Понятно, что разрушенный войной Советский Союз, который сам больше других нуждался в восстановлении, подобными ресурсами не располагал.

Но и начало холодной войны американцам очень помогло. Не будем забывать, что СССР был не просто военной угрозой Западу – имело место еще и противостояние систем. В этом смысле для Запада Советский Союз был не только геополитической, но и, если хотите, экзистенциальной угрозой: он предлагал другой образ жизни, другой социально-экономический и политический строй, иные ценности. США этим очень умело воспользовались, представив ситуацию как противостояние «свободного» и «несвободного» мира, предложив весьма привлекательную идеологию, консолидировавшую Запад в противостоянии империи Сталина и его наследников.

Репутация против геополитики

– Как вы считаете, чего добилась Москва и в чем она проиграла, подавив «Пражскую весну»? Чего было больше – геополитических плюсов или имиджевых минусов?

– Думаю, выигрыша не было в любом случае. Хотя бы потому, что подавление «Пражской весны» окончательно погубило имидж Советского Союза как общества нового типа, которое несет какие-то свежие идеи и готово к переменам, имидж, который был когда-то силен на Западе и помогал завоевывать там сердца. В ситуации же с «Пражской весной» даже многие европейские коммунисты восприняли действия СССР как проявление кондовой имперской политики. И это нанесло большой урон. К тому же танки в Праге 1968 года неизбежно сравнивали с танками в Праге 1945-го, и в итоге еще и имидж армии Советского Союза как армии-освободительницы был безвозвратно подпорчен.

– Но содержательно-то, получается, Брежнев верно просчитал положение? «Социализм с человеческим лицом», как мы теперь знаем, оказался не более чем мифом, и советский опыт перестройки это подтвердил. Либерализация режимов автоматически привела всю Восточную Европу к уходу на Запад, в НАТО. В результате мы лишились буферной зоны с Западом и от этого возросла наша уязвимость.

– Прав или не прав был Брежнев – я бы так вопрос не ставил. Но безусловно, он действовал рационально в рамках логики биполярного противостояния, которая была основана в первую очередь на военно-стратегических возможностях двух сверхдержав.

– Однако выходит, что «Пражская весна», даже если бы ее не подавили, все равно ни к чему хорошему для Советского Союза не привела бы?

– Еще в годы перестройки началась эта дискуссия: были ли другие варианты удержать Восточную Европу в сфере своего влияния, кроме как «на жестком поводке»?

Есть точка зрения, что, если бы в 1960-е годы Советский Союз пошел на некоторое удлинение поводка, то есть позволил бы этим буферным странам в большей степени жить так, как они сами хотят, сохраняя при этом базовую лояльность Москве, это не привело бы к столь стремительному разрушению социалистического лагеря. Как гипотеза такой взгляд вполне имеет право на существование.

Но, имея перед глазами опыт 1980–1990-х годов, мы можем предложить и прямо противоположную версию – о том, что подобного рода системы в принципе не терпят либерализации. И как только начинается отпускание вожжей, тут же высвободившаяся энергия вырывается наружу и дальше уже ситуацию не удержать.

Впрочем, давайте не забывать: советские руководители – все без исключения – не могли даже представить, что СССР в какой-то момент перестанет существовать. Если бы хоть кто-нибудь из них допускал такую мысль хотя бы гипотетически, уверен, что Крым вряд ли передали бы Украине в 1954 году. Лидеры партии и правительства исходили из принципа: «Этого не может быть, потому что этого не может быть никогда». В рамках этой логики поступало руководство СССР и в 1968-м, и в последующие периоды, вплоть до 1991 года.

Год неспокойного солнца

– Можно ли говорить о том, что протест 1968 года в Западной Европе носил антиамериканскую направленность?

– Бунт 1968 года был антикапиталистический, а поскольку олицетворением капитализма всегда были Соединенные Штаты, то по духу он, конечно, был антиамериканский. Но главная проблема, как мне кажется, состояла не в этом.

Прежде всего это был бунт поколения, которое выросло после Второй мировой войны. Оно сформировалось на волне небывалого экономического подъема, в рамках пресловутого общества потребления. В итоге, с одной стороны, начала возникать проблема неравенства, когда вроде бы строится общество всеобщего благосостояния, но все-таки это благосостояние у всех разное. С другой стороны, сюда добавился мощный антиколониальный элемент, который был спровоцирован в Европе (Франция, Бельгия, Великобритания) распадом колониальных империй, а в Соединенных Штатах – войной во Вьетнаме.

Однако и этим дело не ограничивалось. В Германии, например, был специфический элемент бунта 1968 года – противостояние попыткам замалчивания нацистского прошлого. Ведь процесс денацификации в Западной Германии фактически прекратился в 1950 году, с началом Корейской войны. Он очень широко был развернут американцами в 1945-м, наиболее одиозных нацистов устранили (кого-то казнили, кого-то надолго посадили), но когда началась эскалация холодной войны, то денацификация перестала быть актуальной, силы были направлены на нового врага.

В результате послевоенное поколение выросло с вопросом: «Папа, что ты делал в 1943 году?» (а папа, оказывается, служил чиновником в Министерстве пропаганды Геббельса, к примеру, но никогда об этом не вспоминал). Именно это поколение в 1969-м привело к власти (впервые в немецкой истории) социал-демократов во главе с Вилли Брандтом и обеспечило новый виток переосмысления своего прошлого.

– Но это Германия. А в других странах Запада протесты окончились иначе…

– Да, во Франции, где были самые мощные протесты, на их волне переизбрали Шарля де Голля, олицетворявшего весь тот консерватизм, что ненавидели протестующие, а в Америке на смену демократу Линдону Джонсону пришел республиканец Ричард Никсон – в таких случаях говорят, что «правее только стенка». Впрочем, семя уже было брошено: де Голлю, как мы знаем, через год пришлось уйти в отставку, а Никсон досидел до импичмента и слетел с огромным скандалом. Хотя оба были, без сомнения, выдающимися президентами.

– События 1968 года стали очень важным рубежом не только для Советского Союза, но и для ведущих западных стран…

– Совершенно верно. Другое дело, что реакция западных стран на эти события была очень грамотной: там поняли, что созрела новая элита, которую необходимо интегрировать, и поэтому сделали ставку не только на подавление самых «отвязных» радикалов, но и на вовлечение в легальную политику тех бунтарей, которых было можно вовлечь. В итоге лидер французских студенческих волнений Даниэль Кон-Бендит вот уже много лет депутат Европарламента, респектабельный буржуазный политик, а германский бунтарь Йошка Фишер, который в 1970-х кидал «коктейли Молотова», потом, с 1998 по 2005 год, занимал пост вице-канцлера и возглавлял МИД Германии.

Советский Союз поступил наоборот. Он решил подавить диссидентское движение во всех его проявлениях и вместо того, чтобы продемонстрировать гибкость, сделал ставку только на силу. И поплатился за это спустя 15–20 лет, так и не сумев вовлечь в элитные группы диссидентскую «контрэлиту».

На пути к разрядке

– При этом «доктрина Брежнева» действовала и по ту сторону границы: в 1968 году СССР и пальцем не пошевелил, чтобы хоть как-то поддержать протесты левых на Западе…

– Действительно, события в Чехословакии стали своеобразным элементом (не главным, конечно, периферийным) того глобального бунта, который охватил тогда западный мир. Но тут все гораздо сложнее, потому что те бунтари, которые кидали булыжники или «коктейли Молотова» на улицах Парижа, Сан-Франциско, Брюсселя, Гамбурга и т. д., – они ведь к Советскому Союзу и не обращались за поддержкой. Это были либо анархисты, либо троцкисты, либо маоисты. То есть они скорее видели Китай времен «культурной революции» в качестве примера для подражания, а не СССР. Советский Союз для многих из них как раз был очередной реинкарнацией вечной Российской империи, которая как в XIX столетии, так и в XX веке только и делает, что подавляет права и свободы.

Безусловно, советскому пропагандистскому аппарату было выгодно подчеркивать, что на Западе творится черт знает что: антикапиталистические бунты, уличные беспорядки, разгон демонстрантов полицией. Но если говорить всерьез, это была совершенно не наша игра. Весьма показательно, что в той же Франции или Италии те коммунисты, которые ориентировались на СССР и финансировались Москвой, стояли в стороне. Более того, часть из них после подавления «Пражской весны» и вовсе постаралась дистанцироваться от Москвы.

– Практически вслед за событиями 1968 года началась разрядка. В чем были ее фундаментальные причины? Почему Запад и Советский Союз столь активно в нее включились?

– Разрядка назрела прежде всего потому, что, как показали события 1968 года, весь мир находился в очень нестабильном состоянии. Соединенным Штатам надо было как-то вылезать из Вьетнамской войны. Западной Европе требовалось запускать новый этап европейской интеграции (к тому моменту ранее намеченные цели были достигнуты и следовало двигаться дальше). Советский Союз тоже переживал внутренние метания.

Конечно, повлияло и появление новых возможностей в рамках глобального противостояния. Я имею в виду системы ПРО, то есть противоракетной обороны, и договоренность сверхдержав о том, что щит необходимо ограничить во имя сохранения стратегической стабильности.

Нельзя забывать и о том, что именно в этот период СССР стал развивать, как выяснилось впоследствии, очень выгодное для себя, но и рискованное предприятие – строительство газопроводов в Западную Европу. С одной стороны, это был мощнейший прорыв, когда объективная потребность в энергии на Западе была покрыта советскими поставками, что сыграло очень серьезную стабилизирующую роль на десятилетия вперед. С другой стороны, зависимость от экспорта углеводородов оказалась для СССР фатальной. Необходимые экономические реформы были отложены, началась гонка за шальными поступлениями валюты извне. Это потом аукнулось в 1980-е годы, когда цены обвально пошли вниз.

Но в тот момент разрядка международной напряженности была объективно востребована практически всеми.

Рубеж конца семидесятых

– Как стоит оценивать роль Брежнева в процессе разрядки и вообще в международной политике в период с конца 1960-х до начала 1980-х годов?

– Брежнев, несомненно, был человек не кровожадный – по крайней мере в тех рамках, в которых это позволено руководителю одной из сверхдержав. Как политику и как человеку ему хотелось стабилизации и успокоения.

Никита Хрущев, пожалуй, стал последним советским руководителем, который действительно верил в коммунизм. Брежнев уже был озабочен другим – консервацией. Во всем обществе вера в идеологическую составляющую советской власти начала разрушаться. В идеологически выверенные, но пустые фразы, которые произносились с высоких трибун, уже не верил не только тот, кто слушал, но и тот, кто говорил.

В этом смысле Брежнев был частью политической элиты зрелой империи, для которой весьма характерна заинтересованность в спокойствии и солидности. И поэтому весь период с конца 1960-х и, наверно, до второй половины 1970-х стал периодом поиска путей стабилизации – как во внутренней, так и во внешней политике.

К сожалению, стабилизация коснулась и самой правящей элиты, что привело к физическому одряхлению руководства страны. А дальше начались ошибки, выражавшиеся в первую очередь в излишней активизации на разных периферийных полях: в Африке (Ангола, Мозамбик), Латинской Америке (Никарагуа), ну и, конечно, в Афганистане в 1979 году.

– Что изменилось к 1979 году? Почему в 1968-м Запад фактически проглотил вторжение войск Организации Варшавского договора в ЧССР, а по поводу Афганистана занял непримиримую позицию?

– В системе координат холодной войны это были совершенно несопоставимые вещи. Чехословакия являлась общепризнанной частью советской сферы влияния: нравилось Западу это или нет, он признавал данность. Афганистан же не входил в эту сферу. Получалось, СССР начал расширять сферу влияния, и это было расценено как переход некой «красной черты», как выход за правила поведения, как старт новой советской экспансии.

Вскоре президентом США стал Рональд Рейган. Он пришел на волне политической депрессии. Потому что, во-первых, Америка к тому времени еще не оправилась от Вьетнама, а во-вторых, президентство его предшественника Джимми Картера рассматривалось очень многими как катастрофа с точки зрения внешней политики. Один захват американского посольства в Иране чего стоил!

Задача Рейгана состояла в том, чтобы поднять боевой дух Америки, взбодрить ее – и экономически (на это была направлена его «рейганомика»), и политически (здесь мы видим явные параллели с курсом нынешнего президента Дональда Трампа). Иными словами, показать, что great again, что черная полоса закончилась, теперь все увидят, что США рано списывать со счетов.

В результате американская внешняя политика обрела второе дыхание. А у нас в это время кремлевские старцы по-прежнему ездили на охоту в «Завидово» и мало чем интересовались. Вскоре и вовсе началась череда «гонок на лафетах», как прозвали в народе похороны последних советских вождей…

 

1968

5 января

Александр Дубчек избран первым секретарем ЦК Коммунистической партии Чехословакии.

31 марта

Президент США Линдон Джонсон заявил о своем решении не баллотироваться на второй срок. Начало массовых антивоенных акций в Америке.

4 апреля

В Мемфисе убит лидер движения за гражданские права чернокожих в США Мартин Лютер Кинг.

5 апреля

Пленум ЦК Коммунистической партии Чехословакии принял «Программу действий», предполагавшую проведение либеральных реформ.

3 мая

В столице Франции начались демонстрации студентов, вылившиеся в массовые беспорядки, всеобщую забастовку и в конце концов отставку президента Шарля де Голля в 1969 году.

10 мая

Правительства Северного Вьетнама и США приступили к предварительным мирным переговорам в Париже.

6 июня

В результате покушения погиб сенатор Роберт Кеннеди – наиболее вероятный кандидат в президенты США, младший брат убитого пятью годами ранее президента Джона Кеннеди.

1 июля

Открыт для подписания Договор о нераспространении ядерного оружия, ранее согласованный СССР, США и Великобританией.

Ночь с 20 на 21 августа

Началась операция «Дунай»: в Чехословакию введены войска СССР, Польши, Венгрии и Болгарии.

5 ноября

На президентских выборах в США победу одержал кандидат от республиканцев Ричард Никсон.

 

Что почитать?

«Пражская весна» и международный кризис 1968 года. Статьи, исследования, воспоминания. М., 2010

Чехословацкий кризис 1967–1969 гг. в документах ЦК КПСС. М., 2010

 

Пражское лето пана Бжезинского

мая 29, 2018

В тогдашней советской прессе появлялись намеки на активное участие западных пропагандистов и разведчиков в формировании стратегии чехословацких реформаторов. Однако фамилий при этом, как правило, не называли. Да и что бы сказала советскому обывателю в те годы эта польская фамилия? Ведь популярность «главного антисоветчика Соединенных Штатов» Збигнев Бжезинский приобрел лишь десятилетие спустя, когда в 1977-м президент Джимми Картер пригласил его на пост своего советника по национальной безопасности.

А в 1968 году сорокалетний профессор еще только «набирал высоту». Впрочем, уже тогда он слыл ведущим советологом и знатоком Восточной Европы в Колумбийском университете, консультировал президента и состоял в совете по планированию политики Государственного департамента США.

Бжезинский прибыл в Прагу 14 июня 1968 года по приглашению чехословацких оппозиционеров, легко перемахнув через «железный занавес». Никто не помешал советологу собрать аудиторию из нескольких сотен «рассерженных интеллектуалов» – участников политических сообществ, таких как «Клуб активных беспартийных» и «Клуб-231». Официально было заявлено, что профессор из Америки приехал читать лекции, однако на деле выходило, что пан Збигнев напрямую инструктировал чехословацких оппозиционеров.

Взглядов своих Бжезинский не смягчал – критиковал и первого секретаря компартии Чехословакии Александра Дубчека, и силовые ведомства ЧССР, а о распаде Организации Варшавского договора рассуждал как о чем-то очевидном. Он указал своим чешским «клиентам» на тактическую цель – необходимость перехватить инициативу у компартии, создавая собственные политические структуры, которые будут бороться за власть. Взывал и к патриотическим чувствам, говорил о ценности чехословацкого суверенитета, на который покушается Москва. Для аудитории, несомненно, имело значение славянское происхождение американского профессора. Пан Збигнев – поляк, а его детей и вовсе можно считать наполовину чехами, ведь супруга Бжезинского Эмили приходилась внучатой племянницей президенту «буржуазной» Чехословакии Эдварду Бенешу.

Разумеется, информация о гастролях странствующего советолога оперативно поступила в Москву – и на Лубянку, и на Старую площадь. Насторожились и партийные лидеры Восточной Европы. На совещании руководителей коммунистических и рабочих партий СССР, Болгарии, Венгрии, Польши и ГДР в Варшаве 14 июля 1968 года Вальтер Ульбрихт обратил внимание на сходство лекций Бжезинского с тезисами манифеста «Две тысячи слов», опубликованного чехословацкими оппозиционерами. «Бжезинский, советник президента Линдона Джонсона, в Праге излагал всю платформу американского империализма, и никто ему не мешал в этом, никто не противоречил, – отметил руководитель ГДР. – Ни Дубчек, ни ученые, ни члены партийного руководства не выступили против Бжезинского… Бжезинский клевещет на Польшу, клевещет на Советский Союз, а Дубчек сидит и говорит: мы формально его не приглашали… Но дело в организации выступлений иностранных агентов в Чехословакии».

Впоследствии своим участием в «антитоталитарной революции» 1968 года Бжезинский очень гордился. Чехословацкий кризис укрепил его в убеждении: один из наиболее эффективных способов борьбы с СССР состоит в том, чтобы создать в общественном мнении представление о Советском Союзе как о тоталитарной «красной империи», в противостоянии которой все средства хороши. В числе известных методик – «переброска мостов в Восточную Европу». Трудно было не заметить за его риторикой игру в интересах американской мировой гегемонии. Он легко готов был пожертвовать Чехословакией на «шахматной доске», просчитывая на несколько ходов вперед американский интерес.

В одном из своих последних интервью профессор Бжезинский подчеркивал, что еще в 1968 году увидел в пражских событиях «начало конца коммунистической системы, так как на поверхность вышли ее ужасающие внутренние противоречия». Советский Союз постепенно окружили кольцом кризисов, одним из первых звеньев в котором оказалась Чехословакия. Такое давление Бжезинский и на склоне лет считал самой эффективной тактикой.

На вашингтонский манер

мая 29, 2018

Несмотря на то что риторика президентских доктрин время от времени менялась, общий вектор основополагающих внешнеполитических подходов США оставался неизменным: во имя «борьбы с коммунизмом» Вашингтон всегда оставлял за собой право вмешиваться во внутренние дела любых других государств.

Доктрина Трумэна

В 1947-м, всего через год после знаменитой фултонской речи Уинстона Черчилля, ознаменовавшей начало холодной войны, президент Гарри Трумэн обнародовал новую внешнеполитическую доктрину США. Стержневой темой его выступления перед конгрессом стала американская помощь Греции и Турции: в первой в этот момент бушевала гражданская война с участием местных коммунистов (их поддерживала Москва), вторая находилась в конфронтации с СССР из-за судьбы черноморских проливов и территориальных претензий. Тем не менее официальные лица США соблюдали осторожность: в своей речи Трумэн ни разу напрямую не упомянул Советский Союз. Впрочем, и без разъяснений было понятно, кого президент считает главным противником. Он обратил особое внимание на политику «принуждения и запугивания», в нарушение Ялтинских соглашений 1945 года, в странах Восточной Европы – Польше, Румынии и Болгарии. Это был очевидный укол в адрес советской внешней политики. «Свободные народы мира обращаются к нам с просьбой в поддержании их свободы. Если мы колеблемся в нашем лидерстве, мы можем подвергнуть опасности мир во всем мире. И конечно, мы подвергнем опасности благосостояние нашей нации», – заявил Трумэн. В дополнение к новой доктрине начала реализовываться политика сдерживания СССР, разработанная дипломатом Джорджем Кеннаном. В 1949 году был создан военно-политический блок НАТО.

Доктрина Эйзенхауэра

В 1957 году свое видение внешней политики США предложил президент Дуайт Эйзенхауэр. В это время на Ближнем Востоке бушевал Суэцкий кризис, в самом разгаре было противостояние на Синайском полуострове между Египтом, получавшим помощь от стран – участниц Варшавского договора, и Израилем, который пользовался поддержкой блока НАТО. В этих условиях Эйзенхауэр заявил о том, что «будут санкционированы такие формы помощи и сотрудничества, которые будут включать применение вооруженных сил Соединенных Штатов для обеспечения и защиты территориальной целостности и политической независимости любого государства, запросившего такую помощь, для отражения открытой вооруженной агрессии со стороны какого-либо государства, контролируемого международным коммунизмом». В своем послании конгрессу президент прямо назвал главного противника: «Предлагаемая программа рассчитана прежде всего на противостояние опасности коммунистической агрессии, прямой или косвенной».

Доктрина Кеннеди

Логичным продолжением этой линии стала доктрина Джона Кеннеди, ставшего президентом в 1961 году. Но теперь фокус американской внешней политики и мер по сдерживанию советской угрозы сместился ближе к границам США – в страны Латинской Америки, где росло прокоммунистическое движение (самым ярким примером в этом отношении была Куба).

Доктрина Джонсона

Позже эти идеи развил президент Линдон Джонсон. 7 мая 1965 года он заявил: «Мы не намерены сидеть здесь сложа руки в кресле-качалке и позволять коммунистам учреждать какое-либо правительство в Западном полушарии». Так президент объяснял недавнюю интервенцию своей страны в Доминиканскую Республику, где разгорелась гражданская война. Формально морские пехотинцы были направлены для «защиты граждан США», но после того, как ими была занята столица страны Санто-Доминго, Джонсон объявил, что тем самым была предотвращена «попытка прихода коммунистов к власти в Доминиканской Республике». Лишь через год, после проведения президентских выборов под наблюдением оккупационных войск, морские пехотинцы США покинули Доминиканскую Республику.

Доктрина Джонсона продемонстрировала, что противостояние Советскому Союзу вышло на новый уровень. Теперь США могли не только оказывать помощь странам-сателлитам, но и открыто вторгаться под предлогом защиты своих граждан в суверенные страны, если те, по их мнению, несли «коммунистическую угрозу». Так получилось и в ситуации с Южным Вьетнамом, который в борьбе с прокоммунистическим Северным Вьетнамом широко поддержал Вашингтон.

Доктрина Никсона

В 1969 году свое видение роли и места США в мировой политике озвучил президент Ричард Никсон. Условия для появления его доктрины были не самые лучшие: к этому времени Соединенные Штаты увязли во Вьетнамской войне и закончить ее победоносно не представлялось возможным. Однако президент отнюдь не был охвачен пораженческими настроениями: напротив, он заявил, что США как тихоокеанская держава и впредь будут играть ведущую роль в Азии, используя свой флот и военно-воздушные силы. Одновременно он взял курс на «вьетнамизацию» войны (это слово использовал сам Никсон), имея в виду переложение основной ответственности за безопасность на Южный Вьетнам, который получал поддержку США. В связи с этим провозглашался вывод из этого региона американских солдат. Таким образом, Никсон продемонстрировал частичный отказ от доктрины Джонсона: США более не намеревались воевать самостоятельно в других странах и не стремились к интервенции, даже в целях предотвращения прихода к власти прокоммунистических сил. Но при этом они не отказывались от вмешательства во внутренние дела суверенных государств и помощи дружественным режимам, если это было необходимо для защиты национальных интересов.

Доктрина Никсона и уход США из Вьетнама на некоторое время снизили градус напряженности во взаимоотношениях двух сверхдержав: наступила эпоха разрядки. Однако к концу 1970-х конфронтация вновь стала нарастать и напомнила о себе в декабре 1979 года, когда СССР ввел войска в Афганистан.

Доктрина Картера

23 января 1980 года президент Джимми Картер, выступая с ежегодным посланием конгрессу США «О положении в стране», представил новую внешнеполитическую доктрину. Ее центральной темой стало советское присутствие в Афганистане, а также реакция на это со стороны США. «Советский Союз предпринял новый радикальный и агрессивный шаг. Он использует свою огромную военную мощь против относительно беспомощной страны. Последствия советского вторжения в Афганистан могут представить самую серьезную угрозу миру со времен Второй мировой войны», – заявил Картер. В отношении СССР был объявлен ряд экономических и культурных санкций – от запрета советским судам ловить рыбу в прибрежных зонах США до отказа от участия американских спортсменов в Олимпийских играх в Москве.

В послании конгрессу Картер подчеркнул, что война в Афганистане создает угрозу для всего региона, а особенно для района Персидского залива и путей транспортировки нефти. «Пусть наша позиция будет абсолютно ясной: попытки каких-либо внешних сил получить контроль над регионом Персидского залива будут рассматриваться как посягательство на жизненно важные интересы Соединенных Штатов Америки и такое нападение будет отражено любыми необходимыми средствами, в том числе военной силой» – этими словами президент завершил послание.

Доктрина Рейгана

Иной путь противостояния предложил 40-й президент США Рональд Рейган, открыто объявивший Советский Союз «империй зла». Не отказываясь от воинственной риторики своего предшественника, он сделал ставку на антикоммунистические движения в странах Восточного блока. Выступая с речью 16 февраля 1985 года, Рейган отметил: «Одним из наиболее вдохновляющих событий последних лет является то, что движение, направленное против коммунизма, за свободу, охватило весь мир. В Советском Союзе и в Восточной Европе мы видим диссидентов, в Польше – движение «Солидарность». Мы видим борцов за свободу в Афганистане, Эфиопии, Камбодже и Анголе. Эти отважные мужчины и женщины борются за отмену постыдной доктрины Брежнева, подтверждающей, что с падением страны в тьму коммунистической тирании ей уже никогда не удастся увидеть вновь свет свободы». Особое внимание Рейган уделил антикоммунистическим процессам в странах Нового Света – Никарагуа, Сальвадоре и Гондурасе. Именно им Рейган призывал помочь в первую очередь – не войсками (был учтен опыт поражения во Вьетнаме), а техникой, деньгами и продовольствием.

Стоит ли напоминать о том, что с распадом СССР и исчезновением Восточного блока американские внешнеполитические доктрины претерпели лишь незначительные изменения? И хотя о противодействии коммунизму речь в них больше уже не шла, сама по себе идея вмешательства во внутренние дела суверенных государств (либо под флагом «защиты собственных граждан», либо в целях «охраны национальных интересов США», либо во имя «высоких идеалов мира, безопасности и свободы») получила новую жизнь. Новейшая история Афганистана, Ирака, Ливии, Сирии и ряда других государств, в том числе сопредельных с Россией, – яркое тому подтверждение.

Хроника «Пражской весны»

мая 29, 2018

5 января 1968 года

Первым секретарем ЦК Коммунистической партии Чехословакии (КПЧ) был утвержден Александр Дубчек (на фото), до того возглавлявший компартию Словакии. Получив большинство голосов членов и кандидатов в члены Президиума ЦК КПЧ, он сменил на этом посту президента ЧССР Антонина Новотного, решившего добровольно оставить высшую партийную должность. Новотного, ставшего во главе партии почти сразу после смерти Иосифа Сталина, обвиняли в разрастании экономических проблем в стране, притеснении словаков и подавлении критиков власти. В частности, осенью 1967 года по его указанию были разогнаны и арестованы студенты, требовавшие улучшения условий проживания в общежитиях. Дубчек был среди главных критиков Новотного, призывавших к разделению функций партийных и государственных органов. Генеральный секретарь ЦК КПСС Леонид Брежнев во время своего визита в Прагу в начале декабря 1967 года не поддержал ни одну из сторон и просил руководителей КПЧ прекратить склоку, которая может закончиться так же, как в Венгрии в 1956-м. Тем не менее, став лидером партии, Дубчек начал чистку аппарата ЦК КПЧ и правительства Чехословакии, отстраняя от власти людей Новотного.

29 января

В Москву прилетел Дубчек. Помимо Брежнева в неформальных беседах с ним приняли участие члены Политбюро ЦК КПСС Алексей Косыгин, Михаил Суслов, Андрей Кириленко и Петр Шелест. На вопрос Брежнева, какие реформы предполагается проводить в ЧССР, Дубчек ответил, что Чехословакия – развитая страна и советская модель социализма уже не вполне отвечает ее условиям. Наоборот, следование этой модели, по его словам, вело к напряжению и конфликтам в обществе, в связи с чем требовалась демократизация, которая никакой угрозы социализму не представляет.

Через несколько дней состоялись встречи Дубчека с лидерами правящих партий Венгрии и Польши Яношем Кадаром и Владиславом Гомулкой, которые предостерегли его от разрастания в ЧССР антикоммунистических и антисоветских настроений, напоминавших происходившее в их странах в 1950-х годах, что привело в обоих случаях к силовому подавлению.

4 марта

В Чехословакии был принят новый закон о печати, фактически отменявший предварительную цензуру, которая стала особенно жесткой в 1966 году. Вскоре после этого в СМИ появилась критика неэффективной экономики, а также консервативных политиков из круга Новотного. Большое внимание пресса уделяла вопросу политических преследований, осуществлявшихся в 1950–1960-е годы.

8 марта

Издававшаяся в Братиславе молодежная газета «Смена» опубликовала открытое письмо Антонину Новотному (на фото), в котором призвала его покинуть президентский пост.

14 марта

В Брно с разрешения городского национального совета и партийных органов прошла демонстрация, в которой приняло участие около 3 тыс. студентов и примерно столько же жителей города. Люди вышли на улицы с лозунгами: «Для русских Ленин, для нас Масарик» (Томаш Масарик – первый президент независимой Чехословакии), «Долой Новотного и его банду», «Да здравствует Масарик», «Хотим Цисаржа» (Честмир Цисарж – в 1968 году секретарь ЦК КПЧ по делам образования, науки и культуры, один из лидеров либерального крыла партии).

19 марта

В Братиславе прошло собрание нескольких тысяч студентов, которое потребовало отставки президента Новотного. В дальнейшем аналогичные митинги, главным участником которых также стала молодежь, прокатились по всей стране.

22 марта

Под давлением улицы Новотный вынужден был уйти с поста президента ЧССР. Его преемником стал боевой генерал Людвик Свобода (на фото на первом плане, за ним Дубчек). В 1918 году он участвовал в восстании Чехословацкого корпуса, придавшем мощный импульс развертыванию Гражданской войны в России, во время Второй мировой войны сражался против гитлеровцев на стороне Красной армии, а в 1948-м поддержал коммунистический переворот.

23 марта

В Дрездене состоялась встреча руководителей всех стран Организации Варшавского договора (ОВД) за исключением Румынии. На эту встречу Дубчек взял с собой главу правительства Йозефа Ленарта, председателя Государственной плановой комиссии Олдржиха Черника, секретаря ЦК КПЧ

Драгомира Кольдера и первого секретаря ЦК компартии Словакии Василя Биляка. В ходе совещаний Брежнев, Кадар, Гомулка и руководитель ГДР Вальтер Ульбрихт не скрывали своего беспокойства в связи с обстановкой в ЧССР. Они привели цитаты из чехословацких газет и журналов, в которых содержались нападки на братские социалистические страны. Дубчек обещал взять СМИ под контроль и попросил не публиковать подготовленное по результатам встречи коммюнике, в котором руководство ЧССР подвергалось резкой критике. Его просьба была удовлетворена.

«Брежнев корчил из себя заботливого родителя, но в принципе был таким же острым, как Гомулка или Ульбрихт», – вспоминал впоследствии Дубчек. Биляк дал иную оценку встрече. По его словам, руководители стран ОВД не оспаривали тот факт, что каждая коммунистическая партия должна сама определять свою политику, но просили не забывать о союзе государств соцлагеря. «…Мы живем на планете не одни и… у нас общие цели и идеология… Общий противник социалистического мира – империализм – не спит. Он ищет даже самую маленькую трещину в нашем единстве для того, чтобы проникнуть в него» – такими Биляку запомнились предостережения, прозвучавшие на встрече.

28 марта

В Брно состоялась манифестация студентов, в которой участвовало около 1500 человек. Они требовали объяснить, на каком основании редакторы газет «Руде право» и «Ровности» дали информацию, что город Брно предлагал генерала Свободу на пост президента ЧССР, если с ними никто об этом не говорил. Затем они группами по 300–400 человек прошли по городским улицам, выкрикивая: «Да здравствует демократическая республика!», «Цисарж – это второй Масарик», «Хотим свободу, но Цисаржа!» В тот же день в Праге на демонстрацию вышли студенты, выступавшие за избрание президентом Чехословакии Цисаржа.

31 марта

Состоялось учредительное собрание «Клуба-231», объединившего многих бывших политзаключенных (231 – номер соответствующей статьи Уголовного кодекса ЧССР). По разным оценкам, членами этого клуба стали от 70 тыс. до 80 тыс. человек по всей стране. Несколькими днями позже был организован «Клуб активных беспартийных», получивший известность под чешской аббревиатурой KAN. В числе самых заметных «активных беспартийных» был писатель и драматург Вацлав Гавел (на фото), в дальнейшем выступивший против вторжения войск ОВД в ЧССР. Спустя много лет по итогам «бархатной революции» 1989 года он стал последним президентом Чехословакии (1989–1992), а потом и первым президентом Чехии (1993–2003).

5 апреля

На пленуме ЦК КПЧ была принята «Программа действий». C одной стороны, этот документ давал положительную оценку произошедшему в феврале 1948 года коммунистическому перевороту и установлению социалистического строя в стране. С другой стороны, критике были подвергнуты «ошибки 1950-х» и целью партии провозглашалось их исправление. Гарантировались свободы слова, собраний, дебатов, ассоциаций, а также был взят курс на проведение экономической реформы с переносом акцента с развития крупного производства на удовлетворение нужд потребителей. Кроме того, разрешались ведение внутрипартийной дискуссии и создание независимых политических партий.

На том же пленуме был сформирован новый состав партийного и государственного руководства ЧССР. Пост председателя правительства занял Олдржих Черник, председателя Национального собрания – Йозеф Смрковский, а министра экономики – Ота Шик, выступавший за предоставление предприятиям хозяйственной самостоятельности. Как полагал новый министр, оценка преуспевания заводов и фабрик должна обуславливаться не только выполнением ими производственного плана, но и востребованностью их продукции на внутреннем и внешнем рынках.

8 апреля

Командующий советскими воздушно-десантными войсками генерал армии Василий Маргелов (на фото) получил директиву, согласно которой приступил к планированию применения воздушных десантов на территории Чехословакии. В директиве говорилось: «Советский Союз и другие социалистические страны, верные интернациональному долгу и Варшавскому договору, должны ввести свои войска для оказания помощи Чехословацкой народной армии (ЧНА) в защите Родины от нависшей над ней опасности». В документе также подчеркивалось: «…если войска ЧНА с пониманием отнесутся к появлению советских войск, в этом случае необходимо организовать с ними взаимодействие и совместно выполнять поставленные задачи. В случае если войска ЧНА будут враждебно относиться к десантникам и поддержат консервативные силы, тогда необходимо принимать меры к их локализации, а при невозможности этого – разоружать».

4 мая

В Москву прибыла чехословацкая делегация в составе Дубчека, Черника, Биляка и Смрковского. Косыгин попросил Черника поподробнее рассказать о проводившейся в ЧССР экономической реформе. Тот в ответ лишь признал, что в результате преобразований розничные цены для населения придется повысить. Дубчек и Черник обратились к советским руководителям с просьбой срочно предоставить Чехословакии заем на огромную сумму 550 млн долларов в валюте, не желая взять его зерном и мясом, хотя страна в них нуждалась. Биляк вспоминал: «…товарищ Брежнев сказал, что советские люди готовы поделиться с нами и последним куском хлеба… Что касается займа в золоте, то советские товарищи попросили нас конкретизировать цели его использования. Мы не смогли дать ответ». Несмотря на это, Косыгин заявил, что СССР готов немедленно предоставить ЧССР аванс в счет этого кредита.

Брежнев попросил Дубчека объяснить, почему правительство ЧССР фактически открыло границы с ФРГ и Австрией, что затрагивает интересы всех государств ОВД. «Кто может дать гарантию, что с этим многотысячным потоком «туристов» с Запада в страну не привозят оружие, контрреволюционную литературу, какое-либо снаряжение, что среди этих приезжающих нет тайных агентов империалистических разведок? Никто такой гарантии дать не может», – подчеркнул генеральный секретарь ЦК КПСС. Не дав внятных объяснений, руководители ЧССР пообещали ужесточить систему охраны западных границ. Это обещание, как и данное 23 марта обещание взять под контроль СМИ, выполнено не было.

7 мая

Министр внутренних дел ЧССР Йозеф Павел в своем выступлении по радио объявил о том, что в стране прекращается глушение западных радиостанций, ведущих вещание на чешском языке. В ГДР, напротив, в начале мая начали глушить вещание чехословацкого радио на немецком языке.

8 мая

В Москве состоялась встреча руководителей СССР, Польши, ГДР, Болгарии и Венгрии. Мнения в оценке ситуации в Чехословакии разошлись. Ульбрихт и Гомулка считали, что контрреволюция в ЧССР фактически уже победила. Кадар не был с этим согласен. Брежнев и лидер болгарских коммунистов Тодор Живков выступили в примирительной роли, выразив надежду на то, что Дубчек действительно хочет взять ситуацию под контроль.

Вацлав Гавел, впоследствии оценивая роль архитекторов «Пражской весны», отметил с известной долей иронии: «Они постоянно оказывались в состоянии легкой шизофрении: они симпатизировали этому общественному подъему и одновременно боялись его, опирались на него и одновременно хотели его затормозить. Им хотелось открыть окна, но они боялись свежего воздуха, им хотелось реформ, но лишь в границах своих ограниченных представлений, чего народ в своей эйфории великодушно не замечал, а на это надо было обратить внимание. Так что они скорее просто семенили вслед за событиями, а не направляли их. Будучи в плену своих иллюзий, они постоянно уговаривали себя, что им как-то удастся объяснить происходящее советским руководителям, что они что-либо им пообещают и тем самым успокоят их».

20 июня

На территории Чехословакии с согласия ее правительства начались учения войск стран социалистического блока. Участие в маневрах, которые стали крупнейшими в истории Организации Варшавского договора, приняло 16 тыс. человек.

25 июня

В Чехословакии был принят закон об одномоментной реабилитации 100 тыс. жертв репрессий конца 1940-х – 1950-х годов, который стал первым таким законом в истории стран социалистического блока.

27 июня

«Литерарни листы» и ряд других чехословацких газет опубликовали манифест «Две тысячи слов, обращенных к рабочим, крестьянам, служащим, ученым, работникам искусства и всем прочим», автором которого считается писатель Людвик Вацулик. В манифесте содержался призыв к гражданам Чехословакии поддержать прогрессивные силы в их борьбе с консерваторами и сталинистами: «Компартия готовится к съезду, который должен избрать новый ЦК. Потребуем, чтобы он был лучше старого. <…> Надо требовать отставки лиц, которые злоупотребляют своей властью, нанесли ущерб общественному имуществу, действовали нечестно и жестоко. Надо придумывать способы заставить их уйти. Например, публичная критика, резолюции, демонстрации, сбор подарков для них при уходе на пенсию, демонстративные субботники, забастовки, бойкотирование их дверей. Однако надо отвергнуть грубые, незаконные и нечестные приемы борьбы, потому что они могли бы использовать их для воздействия на Александра Дубчека». Манифест «Две тысячи слов» вызвал серьезную обеспокоенность в СССР, Болгарии, Венгрии, ГДР и Польше. Либеральные лидеры КПЧ воздержались от официальных заявлений, а Дубчек в специальном телеобращении призвал граждан к единству.

6 июля

В Праге начала работу конференция КПЧ, которая должна была избрать делегатов на чрезвычайный съезд партии. На ней был оглашен «черный список» коммунистов, которых как догматиков и консерваторов не рекомендовалось избирать в состав ЦК на предстоящем съезде. Противоправный с точки зрения Устава КПЧ «черный список» получил полное одобрение члена Президиума ЦК, председателя Национального собрания Йозефа Смрковского (на фото) – одного из самых заметных лидеров «Пражской весны». Он призвал участников конференции «голосовать против, выступать против, если возникнет вопрос о ком-либо из этого списка». «Черный список» решено было разослать по всем партийным организациям. Конференция провозгласила себя постоянно действующей до съезда.

В Москве Политбюро ЦК КПСС приняло постановление, в котором речь шла о письме к Дубчеку с предложением в составе представительной делегации прибыть 10 или 11 июля на совещание в Варшаву «для обсуждения положения, сложившегося в ЧССР».

9 июля

Президиум ЦК КПЧ, ссылаясь на то, что проведение такой встречи осложнит работу партии и обстановку в стране, предложил заменить общее совещание государств ОВД двусторонними переговорами. После этого заявления лидеры стран социалистического блока пришли к выводу, что Дубчек тянет время до съезда КПЧ. Через два дня ему было направлено письмо из Кремля, в котором с сожалением констатировалось «негативное отношение Президиума ЦК КПЧ к инициативе братских партий».

14–15 июля

В Варшаве прошло совещание лидеров коммунистических и рабочих партий СССР, Польши, ГДР, Венгрии и Болгарии. Открывая встречу, Владислав Гомулка (на фото) заявил, что теперь не остается сомнений в том, что в Чехословакии идет процесс превращения социалистического государства в «республику буржуазного типа». Кадар, чье отношение к «чехословацкому эксперименту» всегда было более лояльным, вынужден был признать: «Решение Президиума ЦК КПЧ об отказе присутствовать на коллективной встрече является очень тяжелым шагом, который создает совершенно новую ситуацию в отношениях между нашими партиями, потому что Президиум ЦК КПЧ как руководящий орган партии противопоставил себя руководящим органам наших партий».

Брежнев предложил направить ЦК КПЧ коллективное письмо и организовать двустороннюю или трехстороннюю встречу, чтобы на словах разъяснить представителям компартии Чехословакии точку зрения «варшавской пятерки». Он подчеркнул, что если руководство КПЧ в очередной раз не прислушается к советам лидеров стран ОВД, то «придется, по-видимому, продолжать работу по выявлению иных здоровых сил в этой партии, искать возможность обратиться к тем силам в партии, которые могли бы выступить с инициативой борьбы за восстановление руководящей роли КПЧ и нормализацию положения в стране».

19 июля

Брежнев позвонил Дубчеку и предложил встретиться полными составами Политбюро ЦК КПСС и Президиума ЦК КПЧ 22 или 23 июля в Киеве или во Львове. Дубчек провел на Президиуме ЦК КПЧ решение, которое, как ему казалось, предоставляло возможность избежать таких переговоров, – согласие на встречу лишь в случае приезда всего советского Политбюро в ЧССР.

Неожиданно для лидера КПЧ Кремль пошел навстречу этому пожеланию. Местом, где, по выражению Дубчека, состоялись «переговоры с динозаврами», стал словацкий городок Чиерна-над-Тисой.

29 июля

Политбюро ЦК КПСС прибыло в Чиерну-над-Тисой (на фото). Выяснилось, что в нарушение принятых на себя обязательств принимающая сторона пригласила корреспондентов из США, ФРГ, Австрии и Франции. Переговоры проходили очень сложно. Дубчек настаивал на том, что его реформы пользуются поддержкой абсолютного большинства населения страны. С советской стороны впервые прозвучала открытая угроза ввода войск.

1 августа

В результате переговоров в Чиерне-над-Тисой стороны пришли к следующим договоренностям: КПЧ в ближайшее время восстановит контроль над СМИ; будет прекращена публикация в чехословацкой прессе антисоветских и антисоциалистических материалов; немедленно прекратится взаимная полемика в СМИ между СССР и ЧССР; в Чехословакии будут распущены все незаконные политические партии и клубы; от должностей в руководстве Чехословакии будут отстранены те, кого в Москве считали сторонниками наиболее радикального курса.

2–3 августа

В Братиславе состоялось совещание руководства КПЧ с руководителями коммунистических и рабочих партий СССР, Польши, ГДР, Болгарии и Венгрии. В предложенном Советским Союзом проекте совместной декларации говорилось, что партии стран – участниц Варшавского договора должны «идти вперед по пути социализма и коммунизма… строго и последовательно руководствуясь общими закономерностями строительства социалистического общества». По просьбе делегации ЧССР в документе появилось дополнительное положение: «При этом каждая братская партия, творчески решая вопросы дальнейшего социалистического развития, учитывает национальные особенности и условия». В принятом на совещании заявлении также содержалась фраза о коллективной ответственности в деле защиты социализма.

3 августа

В Братиславе в отеле «Сореа» советской делегации было передано письмо с просьбой об оказании «действенной помощи и поддержки», чтобы вырвать ЧССР «из грозящей опасности контрреволюции». Его подписали члены Президиума ЦК КПЧ Василь Биляк, Драгомир Кольдер, Олдржих Швестка, Антонин Капек и Алоиз Индра, ранее попавшие в «черный список» непроходных кандидатов в ЦК партии.

17 августа

Политбюро ЦК КПСС приняло постановление «К вопросу о положении в Чехословакии». «Всесторонне проанализировав обстановку и события последних дней в Чехословакии, а также обсудив просьбу членов Президиума ЦК КПЧ и правительства ЧССР к СССР, ПНР, НРБ, ВНР и ГДР об оказании им военной помощи в борьбе против контрреволюционных сил, Политбюро ЦК КПСС единодушно считает, что развитие событий в Чехословакии за последние дни приняло самый опасный характер. Правые элементы, опираясь на явную и тайную поддержку империалистической реакции, осуществили подготовку контрреволюционного переворота, поставили под угрозу социалистические завоевания чехословацких трудящихся, судьбу Чехословацкой Социалистической Республики», – гласил первый пункт постановления.

Брежнев написал письмо Дубчеку, в котором отмечал, что в Чехословакии, несмотря на договоренности, достигнутые в Чиерне-над-Тисой и Братиславе, не прекращается антисоветская и антисоциалистическая пропаганда. Лидер КПЧ на письмо не ответил.

В тот же день реформаторы из Президиума ЦК КПЧ встречались с главными редакторами ведущих СМИ. Смрковский просил редакторов «потерпеть» до чрезвычайного съезда КПЧ, после которого партия станет «совсем другой».

18 августа

В Москве состоялась экстренная встреча глав пяти государств ОВД. Брежнев сообщил, что под переданным ему 3 августа в Братиславе письмом можно дополнительно поставить подписи членов Президиума ЦК КПЧ Франтишека Барбирека и Эмиля Риго, вице-премьеров правительства ЧССР Любомира Штроугала и Франтишека Гамоуза, а также нескольких министров. Далее советский лидер констатировал, что Дубчек никаких договоренностей выполнять не будет, поскольку «он ушел полностью на сторону правых». Участники встречи сошлись на том, что со стороны КПСС и других братских партий исчерпаны все политические средства воздействия на руководство КПЧ, чтобы побудить его к отпору «правым, антисоциалистическим силам».

Дилемму, стоявшую перед советским руководством, очень четко сформулировал во время встречи с коллегами из ГДР в сентябре 1968 года председатель КГБ СССР Юрий Андропов: «У нас был выбор: ввод войск, который мог запятнать нашу репутацию, или невмешательство, что означало бы разрешить Чехословакии уйти со всеми последствиями этого шага для всей Восточной Европы. И это был незавидный выбор».

20 августа

В 20 часов 15 минут посол СССР в США Анатолий Добрынин прибыл к президенту Линдону Джонсону. Последний был настроен благодушно, спрашивал о здоровье Косыгина и сказал, что с удовольствием посмотрел «цветной фильм» о своей встрече с ним в Глассборо в 1967 году. Поговорили и о здоровье бывшего президента США Дуайта Эйзенхауэра, у которого случился сердечный приступ. Затем Добрынин зачитал Джонсону послание советского руководства. В нем говорилось, что события в Чехословакии приобрели угрожающий миру в Европе характер, в связи с чем страны ОВД по просьбе руководства ЧССР приняли решение ввести туда войска. Это означало, что, как только ситуация нормализуется, войска будут выведены. Утверждалось, что меры государств ОВД не направлены против США и что СССР стремится к продолжению линии на разрядку в советско-американских отношениях. Президент поблагодарил посла. Беседа закончилась в 20 часов 42 минуты в дружеской атмосфере. Ни единого слова в осуждение ввода войск ОВД в Чехословакию с американской стороны не прозвучало.

В ночь с 20 на 21 августа

После того как в эфире прозвучал сигнал «Влтава-666», началась операция «Дунай», в ходе которой СССР, Польша, Венгрия и Болгария ввели в Чехословакию свои войска. Накануне министр обороны СССР маршал Советского Союза Андрей Гречко проинформировал министра национальной обороны ЧССР генерала Мартина Дзура о готовящейся акции и предостерег от оказания сопротивления со стороны чехословацких вооруженных сил. Чехословацкая армия осталась в казармах и до конца событий сохраняла нейтралитет.

21 августа

Дубчек, Черник, Смрковский, члены Президиума ЦК КПЧ Франтишек Кригель и Йозеф Шпачек и первый секретарь Пражского горкома КПЧ Богумил Шимон были арестованы сотрудниками госбезопасности ЧССР и отправлены в СССР. По Чехословакии прокатились акции гражданского неповиновения. Жители городов собирали митинги, блокировали шоссе, бросали в танки камни и бутылки с зажигательной смесью (на фото). В ходе столкновений погибло более 100 чехословацких граждан, было ранено около 500 человек. Порядка 70 тыс. чехов и словаков бежали из страны сразу после вторжения. Боевые потери советской стороны оцениваются в 12 человек погибшими и 25 ранеными, небоевые – в 84 и 62 человека соответственно.

22 августа

В пражском рабочем районе Высочаны, в столовой завода ЧКД, начал работу XIV чрезвычайный съезд КПЧ. На его заседаниях присутствовали главным образом представители столичных парторганизаций. Делегаты из Словакии отсутствовали. Съезд избрал новый Президиум ЦК, зарезервировав места для находившихся в СССР руководителей. Обязанности первого секретаря ЦК возложили на профессора Высшей экономической школы Венека Шилгана. Делегаты съезда обратились за помощью к международному коммунистическому движению, выступив с требованием вывести иностранные войска с территории ЧССР и возвратить в Прагу руководителей страны.

23–26 августа

В Москве прошли переговоры высшего советского руководства во главе с Брежневым с привезенными в СССР лидерами «Пражской весны» и специально прилетевшими в советскую столицу политическими деятелями ЧССР во главе со Свободой. Согласно подписанному 26 августа протоколу, пребывание советских войск на территории ЧССР должно было быть временным, до наступления нормализации обстановки в стране. Вопрос об агрессии Советского Союза против Чехословакии, с которым обратился в Совет Безопасности ООН находившийся за границей министр иностранных дел ЧССР Иржи Гаек, чехословацкая сторона снимала с повестки дня Совбеза ООН, о чем сразу же проинформировала Гаека. В качестве уступки советской стороной было заявлено о поддержке политической линии январского и майского пленумов ЦК КПЧ. Делегация ЧССР настаивала на том, чтобы СССР отказался от создания нового руководящего органа в ЧССР – Революционного рабоче-крестьянского правительства во главе с Биляком и Индрой. В свою очередь, советская сторона выставила условие, что XIV чрезвычайный съезд КПЧ следует признать недействительным, с чем делегации ЧССР пришлось согласиться.

По результатам переговоров был принят Московский протокол, который отказался подписать только Кригель. Документ зафиксировал стремление сторон к нормализации обстановки в ЧССР.

28 августа

В 15 часов по чехословацкому радио был оглашен Московский протокол. Затем выступили Дубчек и Свобода, которые призвали граждан ЧССР сохранять спокойствие и действовать в духе московских договоренностей.

19 января 1969 года

Студент Ян Палах совершил самосожжение на Вацлавской площади в центре Праги в знак протеста против советского присутствия в Чехословакии, которое он воспринял как оккупацию.

17 апреля

Дубчек ушел с поста первого секретаря ЦК КПЧ вскоре после того, как празднование победы чехословацкой хоккейной сборной над советской на чемпионате мира в Стокгольме переросло в политическую манифестацию. Его сменил более лояльный Москве Густав Гусак (на фото), который сохранял за собой руководство КПЧ до 1989 года. Дубчек же около года служил послом ЧССР в Турции, после чего задним числом был обвинен в попустительстве «правооппортунистическим оппонентам» и в 1970 году исключен из партии. Вплоть до выхода на пенсию в 1981-м он работал в системе словацкого лесного хозяйства. Впоследствии Дубчек стал одним из активнейших участников «бархатной революции», в 1989–1992 годах занимал пост председателя Федерального собрания Чехословакии.

Осень социализма

мая 29, 2018

«Пражская весна» не только поставила под вопрос перспективы социализма в одной, отдельно взятой восточноевропейской стране. События в Чехословакии имели и ярко выраженное геополитическое измерение, что хорошо понимали и в Москве, и в Праге, и в Вашингтоне. По большому счету к середине августа 1968 года у советского руководства, равно как и у руководства братских социалистических стран, не оставалось иного выбора, кроме вмешательства…

Фактор Дубчека

– Что такое «Пражская весна», когда она началась и каковы ее причины?

– Термин «Пражская весна» был прилеплен к происходившим в Чехословакии процессам после того, как они завершились. «Пражская весна» – это название международного музыкального фестиваля, который ежегодно проводился в Праге в январе. И так как в 1968-м смена власти в стране пришлась на начало января, это позволило назвать развернувшиеся вслед за тем события «Пражской весной». Хотя в то время о них не говорили в терминах «Пражская весна» и «социализм с человеческим лицом».

Официально Александр Дубчек и его окружение заявляли о восстановлении социалистических норм, нарушенных в Чехословакии репрессиями 1950-х годов.

– К январю 1968-го, когда Дубчек стал первым секретарем ЦК Коммунистической партии Чехословакии (КПЧ), в экономике страны обозначились проблемы. Знал ли он, как их решать? Какие цели преследовал?

– Здесь уместна параллель с Михаилом Горбачевым, который был избран генеральным секретарем ЦК КПСС в марте 1985 года. Никакой программы реформ ни у того, ни у другого не было. Горбачев сначала говорил об ускорении социально-экономического развития страны и о научно-техническом обновлении производства, потом о возрождении принципов социализма. Затем провозгласил перестройку и гласность.

Дубчек пришел к власти потому, что в КПЧ его считали самым компромиссным кандидатом. Он всех устраивал! Этим и отличался от своего предшественника Антонина Новотного, к которому с разных сторон предъявлялись самые разные претензии. В частности, компартия Словакии, которую до января 1968-го возглавлял Дубчек, упрекала Новотного в том, что Словакии якобы уделялось мало внимания. А в Дубчеке видели мягкого, неконфликтного человека без больших амбиций. Выдвигавшие его члены Президиума ЦК КПЧ рассчитывали на то, что при таком первом секретаре каждый сможет делать то, что сочтет нужным. Примечательно, что, давая оценку смене власти в Чехословакии, ЦРУ констатировало, что настоящих реформаторов в окружении Дубчека нет.

– Его окружение состояло из карьеристов?

– Абсолютно так! Карьеристом был и он сам. Сравним его жизненный путь с биографией Густава Гусака, ставшего первым секретарем ЦК КПЧ после кризиса 1968 года. В фашистской Словакии Гусак несколько раз оказывался в заключении, а потом был арестован при президенте Чехословакии Клементе Готвальде. Гусака не казнили тогда только потому, что он отказался признаться в выдуманных преступлениях, в которых его обвиняли. Получил пожизненный срок. Тех же, кто сломался, расстреляли.

А родившийся в 1921 году Дубчек во время Второй мировой войны, живя в фашистской Словакии, никак себя не проявил! Даже в Словацком национальном восстании 1944 года, которое охватило широкие слои населения, участия не принял. Просто жил и работал, ничем не рискуя. После войны, во времена сталинизма, спокойно рос по партийной линии, делал карьеру, не ввязываясь во внутрипартийные баталии.

– На какие слои населения опирался Дубчек в 1968 году и в чьих интересах действовал?

– Считается, что за ним шло большинство населения страны. Но это не так. Самое смешное и интересное в том, что за Дубчеком не стояла Словакия, компартию которой он возглавлял до января 1968 года. По всей Чехословакии против его реформ были рабочие, крестьяне, инженерно-технические работники. За реформы выступала только творческая гуманитарная интеллигенция. Отмена цензуры в прессе была в ее интересах. Хотя это не значит, что Дубчек и его окружение перестали давать указания журналистам, о чем им писать и о чем не писать.

Народ быстро почувствовал, что жизнь становится хуже. Сказалось то, что так называемые «реформаторы» стали сокращать экономическое сотрудничество с социалистическими странами. Летом 1968 года, накануне XIV чрезвычайного съезда КПЧ, проводились различные предсъездовские мероприятия. Многие выступления на них были пронизаны тревогой. Например, люди спрашивали: «Что вы делаете? Зачем рвете связи с Советским Союзом, который обеспечил наш завод заказами на пять лет вперед? Куда мы будем сбывать свою продукцию?» В ответ на такие выпады приехавшие из Праги докладчики начинали юлить: «Да это все неважно!

Своими вопросами вы демонстрируете узкий кругозор. Главное – борьба со сталинизмом!» Выступавшие за реформы интеллигенты обвиняли простых тружеников в том, что у них вульгарные материальные потребности. К тому времени с полок магазинов исчезли дешевые товары, а людей призывали думать о возвышенных идеалах, о философии и т. д. Во главе этого бреда шел Союз чехословацких писателей.

«Зачем все это?»

– Почему исчезли товары?

– При социализме единый хозяин – государство – фиксирует систему цен таким образом, чтобы за счет части прибавочной стоимости, полученной от производства дорогостоящих товаров (скажем, хрусталя), дотировать производство дешевых товаров. К примеру, хлеба. После того как государство перестало регламентировать ассортимент выпускаемой продукции, обнаружился дефицит дешевых товаров. Так, исчезла дешевая мебель. Человек приходил в магазин, чтобы купить табуретки, а их не было. Зато был выбор дорогих мебельных гарнитуров – по цене в несколько тысяч крон. Люди стали писать в органы власти и газеты, задавая вопрос: «В чем дело?»

Кроме того, предприятия, которым разрешили часть средств использовать по собственному усмотрению, перестали тратить их на развитие производства и закупку оборудования. Зато там повысили зарплаты сотрудникам. В результате возникла инфляция. Люди получали деньги, не обеспеченные товарами. Так было и в Чехословакии в 1968-м, и в СССР в годы перестройки.

– Что ждало Чехословакию в 1969 году?

– Согласно прогнозам, ожидались серьезные социальные волнения по причине падения уровня жизни населения.

– Власти не собирались отпустить цены в свободное плавание?

– Дубчек и его окружение боялись на это пойти. Они считали, что реформы должны были облегчить жизнь людей. А жизнь дорожала. Поскольку рвались годами наработанные связи с советскими предприятиями, народ спрашивал: «Зачем все это? Куда мы будем поставлять трамваи, если не в СССР? И откуда будем брать прокатный лист, который для производимых нами трамваев поставляет Советский Союз?» Ответом на такие «низменные» вопросы была травля в СМИ, которую устраивали «реформаторы». На дверях жилищ так называемых «консерваторов» сторонники реформ писали: «Сталинист». Тех, кого голословно объявляли сталинистами и ретроградами, травили в печати, над их детьми смеялись в школах. Люди кончали жизнь самоубийством.

– Как вел себя Дубчек?

– Он, как позже Горбачев, все время лавировал, стараясь быть хорошим для всех. На одном из заводов произошел и вовсе трагикомический случай. После выступления Дубчека рабочие сказали ему, что хотят написать письмо в СССР и заверить советский народ в том, что в Чехословакии к русским по-прежнему хорошо относятся. Дубчек похвалил: «Молодцы! Обязательно напишите!» После того как рабочие письмо написали, их всех по его указанию уволили. Они пытались пробиться к нему на прием, но их не пропустили. Эта история ярко характеризует Дубчека как человека.

– Как восприняла «Пражскую весну» молодежь?

– Молодежь была разной. Рабочая молодежь, особенно словацкая, восприняла так, как восприняли происходившее все рабочие, – с тревогой и растущим недовольством. Часть чешской студенческой молодежи была настроена радикально, выступая и против социализма, и против «реформаторского» руководства страны. 8 августа 1968 года 300 молодых людей устроили перед зданием ЦК КПЧ несанкционированную демонстрацию, требуя правды о переговорах Президиума ЦК КПЧ с Политбюро ЦК КПСС в Чиерне-над-Тисой и о совещании в Братиславе. Толпа кричала: «А ну вылезайте! Что, боитесь?» Тогда «реформаторы» стали звонить в советское посольство и умолять о помощи! У них получалось так, что, когда молодежь выступала против СССР, это было нормально, но когда ставила под сомнение власть самих «реформаторов», то первое место, куда они звонили, было советское посольство в Праге!

Саша и Леонид Ильич

– Какими были личные отношения генерального секретаря ЦК КПСС Брежнева и Дубчека?

– Брежнев Дубчека искренне любил, звал его Сашей. Дубчек всегда козырял тем, что прекрасно знал русский язык, говорил на нем без акцента. Его детство и юность прошли в Советском Союзе. Новотный, которого «реформаторы» объявили «московской марионеткой», русского языка не знал. Да и вообще в отношениях с Кремлем он держал дистанцию. А Дубчек играл в «своего парня». Игре помогало то, что он окончил в Москве Высшую партийную школу при ЦК КПСС, что по тем временам являлось своего рода знаком качества.

С весны 1968 года ГДР, Польша и Болгария настаивали на вмешательстве в чехословацкие события. За это выступало и большинство членов Политбюро ЦК КПСС. В такой ситуации Брежнев, которого поддерживал венгерский лидер Янош Кадар, долго противостоял давлению. Хотя Брежневу постоянно докладывали о том, что Дубчек его обманывает. Брежнев выходил из зала заседаний Политбюро и звонил в Прагу: «Саша, но ты же обещал прекратить полемику в газетах! Что ты делаешь?!» Саша в ответ давал очередное обещание, которое и не думал выполнять. Доходило до того, что Дубчек, говоря по телефону в присутствии членов Президиума ЦК КПЧ, обманывал Брежнева, утверждая, что находится в комнате один.

Кончилось тем, что Брежнев поручал советскому послу в Праге Степану Червоненко проверять, говорил ли Дубчек с ним по телефону в одиночестве.

Летом 1968 года Дубчек, решив провести чрезвычайный съезд КПЧ, под разными предлогами уклонялся от встречи с лидерами государств Организации Варшавского договора (ОВД). Но поскольку Москва настаивала на встрече Политбюро со всеми основными руководителями компартии Чехословакии, Дубчек, как ему казалось, придумал способ избежать переговоров, при этом свалив ответственность на сам Советский Союз. Он заявил, что встреча может состояться только на территории Чехословакии. Расчет был на то, что руководство сверхдержавы от такого предложения откажется и не приедет. После чего Дубчек объявил бы всему миру, что хотел договориться, а русские не приехали.

Однако произошло то, чего никогда не было ни раньше, ни позже. Единственный раз в истории руководство сверхдержавы, обладавшей ядерным оружием, в полном составе отправилось на встречу в небольшое государство! Когда в Вашингтоне об этом узнали, в правительстве США и в ЦРУ все были просто шокированы. В таких обстоятельствах Президиум ЦК КПЧ уже не мог не явиться на встречу. Переговоры прошли в словацкой Чиерне-над-Тисой в конце июля – начале августа. Договорились, что взаимная полемика в прессе будет прекращена. Дубчек пообещал провести кадровые перестановки в руководстве КПЧ. Что же касается экономических реформ, то советские участники встречи сказали своим коллегам примерно следующее: «Проводить их мы вам не рекомендуем. Но и вмешиваться в них не станем – это ваше дело». Переговоры успешно завершились, после чего Брежнев ездил по Словакии, где его осыпали цветами. ЦРУ констатировало: «Кризис преодолен. Русские пошли на уступки».

Но после возвращения в Прагу Дубчек, следуя своей прежней тактике «больше слов – меньше дела», не выполнил ничего из того, что обещал. Критика СССР в чехословацкой прессе продолжалась.

– Какую роль чехословацкие СМИ сыграли в событиях 1968 года?

– Якобы демократические СМИ развернули информационно-психологический террор против тех, кто имел мнение, отличное от мнения «реформаторов». Я знаю чешский язык и эти статьи читал. Это просто какой-то ужас! Не приводя фактов и доказательств, людей объявляли ретроградами и консерваторами, стоящими на пути реформ. Утверждалось, что все проблемы в стране из-за них. А главное – то, что люди, которых травили, не имели возможности ответить. Надеясь спасти свое доброе имя, некоторые из них писали в газеты, требуя дать опровержение. Но газеты опровержений не печатали. Создавалось впечатление, что тем, кого травили, нечего возразить. Неудивительно, что самые большие претензии у Кремля были к двум членам Президиума ЦК КПЧ – Йозефу Смрковскому и Франтишеку Кригелю. Они курировали СМИ и связь с интеллигенцией.

Точка невозврата

– Когда в отношениях Москвы и Праги была пройдена точка невозврата?

– 13 августа. Брежнев в очередной раз позвонил Дубчеку, долго с ним говорил и чуть ли не плакал: «Саша, что ты делаешь?!» А тот жаловался, что на него давят. Заявил, что хочет уйти с поста первого секретаря ЦК КПЧ. Парадокс ситуации состоял в том, что Брежнев, принимая решение о вводе войск ОВД в Чехословакию, хотел спасти Дубчека! Заметьте, что после ввода войск Дубчек и другие руководители Чехословакии с постов смещены не были.

– Как вы оцениваете политику, проводившуюся Политбюро ЦК КПСС в отношении Чехословакии? Были ли допущены серьезные ошибки?

– По-моему, все делалось правильно. Если говорить о вводе войск, то советское руководство до последней возможности делало все, чтобы этого избежать. Политбюро ЦК КПСС прибыло в Чиерну-над-Тисой для переговоров. Когда не помогло и это, выбора не оставалось. Пришлось вводить войска. Чехословакия шла вразнос, и Советский Союз все равно должен был бы за все отвечать и решать созданные политикой Дубчека проблемы. Интересный факт: руководители ЧССР просили у СССР кредит в 550 млн долларов, что равняется 5 млрд нынешних долларов. Председатель Совета министров СССР Алексей Косыгин поинтересовался: «На какие цели?» Оказалось, что деньги нужны на покупку товаров в западных странах, поскольку в Чехословакии в результате реформ возник товарный голод. Фактически Кремлю предлагалось профинансировать провалы экономической реформы в ЧССР.

– А как вы относитесь к позиции части советской интеллигенции, осудившей ввод танков в Прагу?

– Отрицательно. Беда чехословацкой интеллигенции, как и части советской, заключалась в пренебрежительном и чванливом отношении к простым людям. Главное для них – критически высказаться. А как это отразится на людях и стране – их не волновало. Абсолютный снобизм. Хотя в ЧССР и СССР реформы делали люди, которые стали интеллигенцией благодаря социализму. На Западе нет такой прослойки. Не было на Западе и десятков научных институтов, в которых человек, получая зарплату, мог годами изучать, к примеру, влияние Виссариона Белинского на творчество Николая Гоголя. В социалистических странах такая возможность появилась благодаря труду рабочих и крестьян. Мощная школа чехословацких философов и социологов возникла благодаря социализму. В 1960-е годы чехословацкие фильмы брали премии «Оскар». По инициативе СССР в Карловых Варах создали кинофестиваль. Социалистическое государство вкладывало в кинематограф огромные деньги.

А где сегодня чешский и словацкий кинематограф? Где научные институты? За что боролись чехословацкие интеллигенты, на то и напоролись.

– Возможно ли было в принципе построение «социализма с человеческим лицом» в странах соцлагеря или это была утопия, химера?

– Это, пожалуй, самый важный вопрос. У меня на него нет однозначного ответа, хотя я бы хотел верить в то, что это не утопия.

Как известно, Карл Маркс и Фридрих Энгельс говорили, что социализм и коммунизм может построить новый человек, у которого разумные потребности. В Советском Союзе пытались воспитать такого человека, но, увы, не смогли. Осознав это, решили пойти по традиционному пути – по пути создания общества потребления. Была поставлена цель – максимально удовлетворять постоянно возрастающие потребности граждан. В итоге со времен Хрущева в СССР стало активно формироваться потребительское общество. Целью людей стали не возвышенные идеалы, а материальные блага. Когда с обеспечением этими благами начались проблемы, начались проблемы и у социализма. Получается, социализм рухнул, будучи подточенным изнутри. К этому времени удержать его от разрушения было уже некому.

 

Что почитать?

Чехословацкие события 1968 года глазами КГБ и МВД СССР. М., 2010

Платошкин Н.Н. Весна и осень чехословацкого социализма. Чехословакия в 1938–1968 гг. В 2 ч. М., 2016

Беседа над бездной

мая 29, 2018

Ключевым событием чехословацкого кризиса стали переговоры между Политбюро ЦК КПСС и Президиумом ЦК КПЧ, проходившие в словацком городе Чиерна-над-Тисой с 29 июля по 1 августа 1968 года. В результате непростого общения лидерам двух братских компартий удалось достичь целого ряда договоренностей, которые чехословацкая сторона оценивала не иначе как уступки Москве. Как выяснилось, руководству КПЧ и лично первому секретарю ЦК Александру Дубчеку было легче взять на себя обязательства перед «старшими товарищами» из Политбюро, чем в самом деле их выполнить. По большому счету именно саботаж решений, принятых в Чиерне-над-Тисой, и стал поводом для ввода в ЧССР войск стран – участниц Варшавского договора.

Телефонный разговор Брежнева с Дубчеком от 13 августа 1968 года, текст которого приводится ниже в сокращении, был одной из последних попыток Москвы предотвратить силовой сценарий (беседа продолжалась с 17 часов 35 минут до 18 часов 55 минут). Руководитель СССР в очередной раз настоятельно просил лидера КПЧ исполнить обещания, взятые на себя чехословацкой стороной. Судя по тональности диалога, Брежнев осознавал, что неудачное завершение беседы запустит механизм военного решения кризиса. Осознавал ли это Дубчек? Судите сами.

*** *** ***

Брежнев. Александр Степанович, у меня была необходимость с тобой поговорить сегодня. Я звонил рано утром, потом днем, но ты все время был в Карловых Варах, потом ты мне звонил, а я в это время вышел тут поговорить с товарищами, а сейчас вернулся, мне сказали, что у вас идет Президиум. Так что я не сильно помешаю тебе этим разговором?

Дубчек. Нет, пожалуйста, мне уже говорили товарищи, что вы хотели со мной поговорить. Я только что вернулся из Карловых Вар. У нас была встреча с тов. Ульбрихтом [Вальтер Ульбрихт – генеральный, потом первый секретарь ЦК Социалистической единой партии Германии в 1950–1971 годах. – О. Н.].

Брежнев. Как прошла эта встреча?

Дубчек. Я думаю, что встреча прошла хорошо. Тов. Ульбрихт и сопровождавшие его товарищи отбыли сегодня в ГДР, я их только что проводил.

Брежнев. Времени у нас мало, поэтому разреши мне прямо перейти к делу.

Я вновь обращаюсь к тебе с беспокойством по вопросу о том, что средства массовой пропаганды не только неправильно освещают наши совещания в Чиерне-над-Тисой, Братиславе, но и усиливают атаки на здоровые силы, проповедуют антисоветизм, антисоциалистические идеи. Причем речь идет не о единичных выступлениях, а об организованной кампании, и, судя по содержанию материалов, эти печатные органы выступают как рупор правых антисоциалистических сил. Мы обменялись у себя на Политбюро мнениями и единодушно пришли к выводу о том, что есть все основания расценивать складывающееся положение как нарушение договоренности, достигнутой в Чиерне-над-Тисой. Я имею в виду ту договоренность, которая у нас была с тобой при разговорах один на один, я имею в виду ту договоренность, которую мы имели при встречах наших четверок, я имею в виду ту договоренность, которая имела место между Политбюро нашей партии и Президиумом Центрального комитета вашей партии.

Дубчек. Я уже вам говорил, какие меры мы принимаем для того, чтобы прекратить антисоветские и антисоциалистические выступления средств массовой пропаганды. Вам уже я говорил о том, какие меры мы готовим и с какой очередностью мы будем их проводить. Но я вам тогда говорил, что это нельзя сделать в один день. Нам для этого нужно время. Мы не можем в два-три дня навести порядок в работе органов массовой информации.

Брежнев. Саша, это верно, и мы вас тогда предупреждали, что правые нелегко уйдут со своих позиций и что это нельзя, конечно, сделать в два-три дня, но прошло уже гораздо больше времени, чем два-три дня, и успех вашей работы в этом направлении зависит от того, насколько решительные меры вы будете принимать для наведения порядка в органах массовой информации. Конечно, если дальше продолжать политику невмешательства в это дело со стороны руководства КПЧ и правительства, то эти процессы будут продолжаться, их нельзя будет остановить политикой невмешательства. Тут нужны конкретные меры. Ведь мы конкретно договорились в отношении роли Пеликана [Иржи Пеликан – чешский публицист и политический деятель, директор чехословацкого телевидения в 1963–1968 годах. – О. Н.] в этом деле и о том, что Пеликана необходимо убрать. Это – первый шаг для наведения порядка в органах массовой информации.

Дубчек. Леонид Ильич, мы этими вопросами занимались и занимаемся, и тов. Чернику [Олдржих Черник – председатель правительства ЧССР в 1968–1970 годах. – О. Н.] я говорил, какие меры нужно принять, и тов. Ленарту [Йозеф Ленарт – член Президиума ЦК КПЧ в 1963–1968 годах, занимал пост председателя правительства до Черника. – О. Н.] я давал задание принять необходимые меры. Насколько мне известно, за последнее время не было никаких выпадов против КПСС, Советского Союза, против социалистических стран.

Брежнев. Как же не было, когда буквально все газеты: «Литерарни листы», «Млада фронта», «Репортер», «Праце» – изо дня в день публикуют антисоветские, антипартийные статьи.

Дубчек. Это было до Братиславы. После Братиславы этого не было.

Брежнев. Как же до Братиславы, когда 8 августа «Литерарни листы» поместила статью «От Варшавы к Братиславе». Это – матерый враждебный выпад против КПСС, СССР и против всех братских социалистических стран. 8 августа – ведь это уже после Братиславы.

Дубчек. Это единственная статья. А остального я не знаю. Остальное было до Братиславы. Мы против этой статьи сейчас принимаем меры.

Брежнев. Саша, я с этим не согласен. За последние два-три дня названные мною газеты упорно продолжают заниматься публикацией клеветнических измышлений в адрес Советского Союза и других братских стран. Мои товарищи по Политбюро настаивают на том, чтобы мы сделали вам срочное представление по этому вопросу, дали соответствующую ноту, и я не могу удержать товарищей от этой ноты, я только хотел раньше, чем посылать тебе эту ноту по этому вопросу, переговорить с тобой лично.

Дубчек. У нас было совещание работников печати. Оно осудило как неправильные действия репортеров этих газет, о которых вы говорите, и там было принято решение прекратить полемические выступления.

Брежнев. Саша, не в этом дело, что было совещание работников печати. Мы договаривались не о совещании. Мы договаривались о том, что все средства массовой пропаганды: печать, радио и телевидение – будут взяты под контроль Центрального комитета КПЧ и правительства и будут прекращены антисоветские и антисоциалистические публикации после Братиславы. Мы, со своей стороны, в Советском Союзе строго придерживаемся этой договоренности и ни в какую полемику не вступаем. Что же касается чехословацких органов массовой информации, то они продолжают беспрепятственно нападать на КПСС, на Советский Союз и дошли до того, что нападают на руководителей нашей партии. Уже нас называют там сталинистами и т. д. Так что это такое, я хочу тебя спросить?

Дубчек. Молчит [так в тексте документа. – О. Н.].

Брежнев. Я, думаю, правильно тебе скажу, что мы не видим пока действий со стороны Президиума ЦК по выполнению принятых обязательств в этой области. Откровенно должен тебе сказать, Саша, что затяжка с выполнением обязательств представляет собой не что иное, как прямой обман и фактический саботаж совместно принятых нами решений. Такое отношение к принятым обязательствам создает новую ситуацию и побуждает нас по-новому оценить ваше заявление. А поэтому и принимать новые самостоятельные решения, которые могут защитить и КПЧ, и дело социализма в Чехословакии.

Дубчек. Я хотел только вам сказать, тов. Брежнев, что мы в этом направлении работаем. Если бы вы могли побыть среди нас, вы бы тогда видели, с каким напряжением мы работаем в этом направлении. Но это нелегкий вопрос, и мы не можем его решить за два-три дня, как я вам уже об этом говорил. Нам нужно для этого время.

Брежнев. Александр Степанович, а я тебе должен тоже сказать, мы тоже не можем долго терпеть, и не вынуждайте нас, чтобы мы открыли полемику с вашими органами массовой информации и ответили на все статьи и действия, которые допускаются сейчас в Чехословакии против нашей страны, против нашей партии, против всех братских социалистических партий.

Во время переговоров мы вас ни к чему не принуждали. Вы сами брали обязательство навести порядок в средствах массовой информации. А уж коль обещали, так надо это выполнять. Ну хорошо, я, может быть, даже согласен с тобой, что для наведения порядка в этой отрасли нужно время. Но как у тебя решается договоренность по кадровым вопросам? Нужно сказать, что тут мы тоже имели вполне конкретную договоренность и вполне конкретные сроки для ее реализации были оговорены нами тоже.

Дубчек. Я хотел бы только вам сказать, тов. Брежнев, что это очень сложные вопросы, которые нельзя решить так, как вам кажется.

Брежнев. Я понимаю, насколько это сложные вопросы. Я их прошу только решить так, как мы условились в Чиерне-над-Тисой. Ведь сложность решения этих вопросов и тогда была ясна и вам, и Чернику, и Смрковскому [Йозеф Смрковский – член Президиума ЦК КПЧ, председатель Национального собрания ЧССР в 1968 году. – О. Н.], и Свободе [Людвик Свобода – член Президиума ЦК КПЧ, президент ЧССР в 1968–1975 годах. – О. Н.], когда мы встречались четверками. Но вы тогда очень легко и очень самостоятельно, без нашего принуждения какого-то, сами выдвинули эти вопросы и сами обещали их решить в ближайшее время.

Дубчек. Я вам уже говорил, тов. Брежнев, что это сложный вопрос, для решения которого нужно созывать пленум. А чтобы его собрать и решить эти вопросы, нужна надлежащая подготовка. Я должен посоветоваться с товарищами о том, как этот вопрос лучше всего решить.

Брежнев. Но тогда, в Чиерне-над-Тисой, были все ваши товарищи, не думаю, что вы тогда брали все эти обязательства, не посоветовавшись между собой. Обязательства приняли мы, руки друг другу пожали, сказали, что этот вопрос решенный и что в ближайшие дни вы его решите.

Дубчек. Я не обещал решать этот вопрос в два-три дня. Нам нужна хорошая подготовка с тем, чтобы этот вопрос решить правильно.

Брежнев. Но нельзя решать эти вопросы бесконечно, Саша. Когда ты готовил прошлый Президиум, мы с тобой имели беседу. В частности, беседу по кадровым вопросам. Я имею в виду наш разговор с тобой по ВЧ 9 августа. Ты мне тогда сказал, что на этот Президиум ты не подготовлен, но на следующий Президиум ты обязательно эти вопросы подготовишь и решишь. Вот ты говоришь, что сегодня у вас идет Президиум. Ты будешь эти вопросы рассматривать сегодня, на этом Президиуме, или нет?

Дубчек. Эти вопросы может рассматривать только пленум Центрального комитета.

Брежнев. Хорошо. Ты мне тоже говорил, что пленум ты соберешь в течение ближайших десяти дней.

Дубчек. Да, до конца месяца мы думаем провести этот пленум. Но может быть, это будет в начале сентября.

Брежнев. Но на этом пленуме ты будешь обсуждать кадровые вопросы? Ты решишь их положительно, так, как мы договорились в Чиерне-над-Тисой?

Дубчек. Дает уклончивый ответ по этому вопросу в том смысле, что это будет так, как решит пленум [так в тексте документа. – О. Н.].

Брежнев. В этом и беда. И наша беда, и ваша беда. Я тебе скажу честно, когда мы с вами говорили в Чиерне-над-Тисой, мы имели в виду, что мы разговариваем с руководящим органом партии, с органом, который имеет всю полноту власти. И все, что вы нам обещали, мы принимали за чистую монету, и, как друзья, мы вам во всем поверили. Лично я, Саша, никак не понимаю, почему и зачем ты откладываешь решение этих вопросов до нового пленума, внеочередного пленума. Мы считаем, что сегодня на этом Президиуме можно решить кадровые вопросы, и, поверь мне, можно их решить без больших потерь. Если ты эти вопросы поставишь сегодня на Президиуме, еще можно, это последний шанс, спасти дело без больших издержек, без больших потерь. Хуже будет, когда эти потери могут быть крупными.

Дубчек. Снова настаивает на том, что эти вопросы будут решаться пленумом [так в тексте документа. – О. Н.].

Брежнев. Если я тебя правильно понимаю, то и сегодня ты не намерен рассматривать эти вопросы. Я хочу тебе прямо задать вопрос: что это такое, Саша, и в этом вопросе ты нас обманываешь? Я не могу это расценивать иначе, как обман.

Дубчек. Леонид Ильич, если бы вы видели, как у нас в Президиуме готовятся эти вопросы, вы бы так не говорили. Мы обещали решить эти вопросы, и мы принимаем все меры к тому, чтобы их решить правильно.

Брежнев. Саша, я говорю не лично от себя. Мне Политбюро поручило переговорить с тобой и спросить тебя конкретно: будешь ты сегодня решать кадровые вопросы или нет?

Дубчек. Уклоняется от прямого ответа, ссылается на то, что нельзя решить все вопросы кадровые сразу, что это очень сложный и большой вопрос и что, как он уже и раньше говорил, эти вопросы должен рассмотреть пленум [так в тексте документа. – О. Н.].

Брежнев. Мои товарищи интересуются, и я просил бы тебя сообщить для того, чтобы я мог передать членам нашего Политбюро: какие же вопросы вы сегодня думаете рассмотреть на Президиуме ЦК?

Дубчек. Перечисляет вопросы и в том числе говорит, что будет слушаться вопрос о разделении МВД так, как условились в Чиерне-над-Тисой [так в тексте документа. – О. Н.].

Брежнев. А как этот вопрос будет решен? Так, как мы договорились? Я хочу тебе напомнить, ты помнишь, когда тебе этот вопрос был задан, ты обратился к Чернику. Черник тебе сказал, что уже этот вопрос решен, что уже подготовлена кандидатура на второй пост и что в течение пяти дней они передадут это дело Смрковскому. Тогда ты обратился к Смрковскому, а он сказал: «Как только пришлет Черник этот документ, наш совет решит его в течение пяти дней».

Дубчек. Да, тогда в Чиерне так говорили, но сейчас очень сильно изменилась ситуация. У нас сейчас происходит процесс федерирования. Будет федерация Словакии, федерация Чехии. И этот вопрос нельзя решить теперь директивным порядком, в масштабе страны, до тех пор, пока Словакия и Чехия отдельно, нераздельно не примут соответствующего решения. Поэтому мы сегодня на Президиуме можем решить этот вопрос как только поручение правительству и министру подготовить соответствующие соображения для окончательного решения несколько позже.

Брежнев. Когда?

Дубчек. В октябре месяце, в конце октября.

Брежнев. Но что тебе сказать на это, Саша, разве это не проявление нового обмана? Вот тебе еще один факт того, что вы нас обманываете, иначе я это констатировать не могу и буду с тобой окончательно откровенным. Если этот вопрос вы не в состоянии решить, то, мне кажется, ваш Президиум вообще потерял всякую власть.

Дубчек. Я не вижу здесь обмана, потому что мы стараемся выполнить принятые обязательства. Но выполнить это так, как это можно в существующей сложившейся обстановке.

Брежнев. Но ты пойми, что такое положение, такое отношение к выполнению обязательств, принятых в Чиерне-над-Тисой, создает совершенно новую ситуацию, с которой мы тоже не можем считаться, и, очевидно, она вынуждает нас по-новому оценивать обстановку и принимать новые самостоятельные меры.

Дубчек. Тов. Брежнев, принимайте все меры, которые ваше Политбюро ЦК считает правильными. <…>

Брежнев. Нельзя говорить, Саша, так раздраженно, как ты сейчас это делаешь. Мы говорим с тобой об очень важных, об очень больших вопросах, вопросах, которые решают судьбы не только компартии Чехословакии, но судьбы всего социалистического лагеря. Я ничего не требую нового, я ни одного нового вопроса перед тобой не ставлю. Я только хочу услышать от тебя твердое слово, когда думаешь ты выполнить обязательства, о которых мы договорились на совещании в Чиерне-над-Тисой. Ты пойми, что нельзя так, когда встречаются две братские партии, принимают решение, а через десять дней уже звучат новые нотки.

Дубчек. Это не новые нотки, а сложная ситуация, которая требует продолжительного времени для осуществления принятой договоренности.

Брежнев. Ну хорошо, Саша, тогда разреши тебе откровенно и прямо задать еще один вопрос. Лично ты стоишь на позициях выполнения обязательств, которые вы взяли в Чиерне-над-Тисой, или нет?

Дубчек. Будет пленум, Леонид Ильич, пленум все решит. <…>

Брежнев. Саша, так если я тебя правильно понял, то сегодня на Президиуме ты не будешь рассматривать ни один из вопросов, о которых мы договорились в Чиерне-над-Тисой.

Дубчек. Вот только по МВД.

Брежнев. Как я тебя понял, этот вопрос вы решаете не так, совершенно не так, как мы договорились в Чиерне-над-Тисой.

Дубчек. Очень раздраженно повторяет все, что он говорил раньше о трудностях, с которыми сопряжено решение этих вопросов [так в тексте документа. – О. Н.].

Брежнев. Александр Степанович, я сожалею, что ты так раздраженно со мной говоришь. В больших делах эмоции не могут спасти положение. Здесь нужен здравый смысл, рассудок, воля, а эмоции здесь не помогут. <…>

Я не знаю, откуда ты со мной говоришь, может быть, тебе неудобно со мной говорить более откровенно, может быть, тебя кто-нибудь сковывает, тогда давай договоримся, что после Президиума к тебе подойдет т. Червоненко [Степан Червоненко – посол СССР в Чехословакии в 1965–1973 годах. – О. Н.] и ты ему более подробно расскажешь, когда и как ты думаешь решить вопросы, о которых мы договорились на совещании.

Дубчек. Я больше сказать ничего не могу. Я сказал все, тов. Брежнев, и т. Червоненко я сказать больше ничего не могу. <…>

Я пошел бы куда угодно работать. Я этой должностью не дорожу. Пускай кто угодно этим занимается, пускай кто угодно будет первым секретарем ЦК КПЧ, я не могу работать больше без отсутствия поддержки, в обстановке постоянных нападок.

Брежнев. Я понимаю, Саша, и трудности, и нервы. Я хочу, чтобы ты понял, что в пределах того, о чем мы договорились в Чиерне-над-Тисой, нужно принять меры и выполнить эти обязательства.

Дубчек. Чтобы эти вопросы были положительно решены, у нас желание не меньшее, тов. Брежнев, чем у вас.

Брежнев. Я это, Саша, твое заявление принимаю к сведению, и весь смысл нашего разговора заключается в том, чтобы помочь тебе выполнить эти обязательства. <…> Я хочу, чтобы ты понял, что хорошие отношения между нашими партиями можно сохранить только при условии взаимного честного выполнения обязательств двух сторон.

«Танки идут по Праге…»

мая 29, 2018

Разумеется, в официальной прессе, да и вообще в публичном пространстве, никакой дискуссии по поводу судьбы «Пражской весны» не было и в помине. В советской печати и на телевидении речь могла идти лишь о единодушной поддержке политики партии и правительства. Однако впервые за много лет голос протеста – «голос из подполья» – в стране прозвучал достаточно громко, хотя и для узкого круга.

Среди инакомыслящих в те дни оказались не только радикальные противники советской власти, но и сторонники более либеральной версии социализма, чем та, что, по их мнению, реализовалась в СССР. Советские либералы полагали, что социализму давно пора придать «человеческий облик», и поэтому их симпатии были на стороне чехословацких реформаторов. Сама же «Пражская весна» стала для них символом настоящей оттепели, которая была задавлена – сначала в Москве, а теперь и в Праге. Именно по этой причине наиболее радикальные противники ввода в ЧССР войск стран – участниц Варшавского договора вышли на Красную площадь под лозунгом «За вашу и нашу свободу».

Впрочем, таких было совсем немного. Гораздо больше было тех, кто выражал скрытый протест. С одной стороны, так вели себя властители дум – работники литературы и искусства, как их тогда называли. С другой – это были те, кто впоследствии отнесли себя к кругу «диссидентов внутри системы», в том числе партийные аппаратчики средней руки. Спустя полтора десятилетия «системные диссиденты» достигли значимых высот в своем карьерном росте и захотели уже в Москве повторить «Пражскую весну», а сторонники либеральной версии социализма из числа виднейших деятелей культуры протянули им руку помощи…

«Крушение революционной романтики»

Интеллигенции от века присуще критическое, подчас скептическое отношение к реальности. Но многих детей ХХ съезда отличал социальный оптимизм: вчера – мрачная сталинская эпоха, сегодня – более гуманные порядки, а вдобавок – прорыв в космос, массовый интерес к науке и литературе, свободолюбивые барбудос на Кубе, возрождение ленинских идеалов… В этом же ряду воспринимались и чехословацкие реформы. 21 августа 1968 года надежды рухнули.

Поэт Евгений Евтушенко в тот год пребывал на гребне славы. Его стихи на убийство Роберта Кеннеди одновременно напечатали «Правда» и «Нью-Йорк таймс», а на творческих вечерах возле переполненных залов дежурила конная милиция. Новости из Праги застали Евтушенко в Коктебеле – и от курортного настроения сразу не осталось и следа. Сам поэт потом вспоминал: «Одним из самых страшных дней в моей жизни был день, когда наши танки вошли в Прагу. Они как будто шли по моему позвоночнику, дробя его гусеницами… Для меня это было крушением всей моей революционной романтики, надежд на социализм с человеческим лицом. Советская власть сама уничтожила все мои иллюзии по отношению к ней. Жизнь мне казалась конченой, бессмысленной, а я сам себе – навеки опозоренным».

Вскоре перепуганная телеграфистка направила две телеграммы в Москву: первую – Леониду Брежневу и председателю Совета министров Алексею Косыгину, которых Евтушенко предупреждал, что силовая операция только повредит делу социализма, вторую – в чехословацкое посольство в Москве, со словами поддержки лидеру «Пражской весны» Александру Дубчеку.

Писатель Василий Аксенов тоже проводил август в Коктебеле. Но он не беспокоил Брежнева «молниями телеграмм». В тот день он обратился к посетителям местного кафе с яростной речью, в которой называл руководителей страны бандитами, а советских людей – жалкими рабами. Курортники едва не поколотили автора «Звездного билета». Евтушенко же избрал литературную форму протеста, и вскоре появились его стихи – отчаянные, гневные.

Танки идут по Праге

в закатной крови рассвета.

Танки идут по правде,

которая не газета.

Танки идут по соблазнам

жить не во власти штампов.

Танки идут по солдатам,

сидящим внутри этих танков.

………………..

Разве я враг России?

Разве я не счастливым

в танки другие, родные,

тыкался носом сопливым?

Чем же мне жить, как прежде,

если, как будто рубанки,

танки идут по надежде,

что это – родные танки?

Прежде чем я подохну,

как – мне не важно – прозван,

я обращаюсь к потомку

только с единственной просьбой.

Пусть надо мной – без рыданий –

просто напишут, по правде:

«Русский писатель. Раздавлен

русскими танками в Праге».

Конечно, опубликовать такое в СССР было невозможно, но существовал самиздат, в первую очередь рукописный. Той же осенью крамольные стихи перевели на чешский. Для многих чехов эти стихи стали символом солидарности с вольнолюбивой русской интеллигенцией. «Если бы я этого не написал, я презирал бы себя до конца жизни, а с таким презрением к себе я не смог бы жить», – патетично, но искренне рассуждал Евтушенко.

«Знак Почета»

Тогдашний председатель КГБ Юрий Андропов через некоторое время подготовил такое досье на популярного поэта: «Особо резонирующим среди общественности явилось провокационное обращение Евтушенко в адрес руководителей партии и правительства по чехословацкому вопросу. Примечательно, что текст обращения буквально через несколько дней оказался за рубежом, был передан радиостанциями Би-би-си, «Голос Америки» и опубликован в газетах «Нью-Йорк таймс», «Вашингтон пост» и других. <…> В сентябре 1968 года в разговорах с участниками юбилея Николоза Бараташвили в Тбилиси он [Евтушенко. – А. З.] критиковал внутреннюю и внешнюю политику СССР, считая ввод союзных войск актом насилия над независимым государством, а наши действия в Чехословакии «недостойными»».

Однако даже после такой характеристики Евтушенко не запретили. Только на полгода приостановили выход новой книги. Артистичный поэт вписывался в «доктрину Брежнева»: популярный вольнодумец с советским стержнем, он стал одной из экспортных визитных карточек СССР.

Есть байка, что Брежнев на заседании Политбюро, когда «другие официальные лица» сурово осуждали проделки Евтушенко, вспомнил, как до войны в Днепропетровске одного ершистого инженера посадили по доносу бдительного коллеги. Но во время гитлеровской оккупации доносчик стал полицаем, а тот – неблагонадежный – пошел в партизаны. «Я Евтушенко вижу в этой ситуации подпольщиком, а не полицаем», – резюмировал Брежнев. Что ж, легенда, как обычно, похожа на правду.

Не смог смолчать в те августовские дни и другой знаменитый шестидесятник – актер Олег Табаков. Весной 1968 года в пражском театре «Чиногерны клуб» он сыграл Хлестакова. Это был праздник славянского содружества: Табаков произносил свой текст по-русски, его партнеры – по-чешски. Все 24 представления – сплошные аншлаги. Атмосфера «Пражской весны» вдохновляла. А в августе актер лежал в кардиологическом отделении Боткинской больницы. Только это и помешало ему направить крамольную телеграмму в первый же день операции «Дунай». Когда сумел дойти до почты – выразил свой протест в дипломатичном по форме, но резком по содержанию послании на имя Брежнева. Ни ответа, ни какой-либо косвенной реакции не последовало. Табаков разгадал маневр чиновников: они приготовили для провинившихся любимцев публики не кнут, но пряник. «Через полгода, в декабре, проходили награждения отличившихся граждан СССР. Неожиданно мы с Евтушенко получили ордена «Знак Почета». А ведь в 1968-м мне исполнилось всего 33 года и я был обычным артистом драматического театра», – объяснял Табаков.

«Смеешь выйти на площадь?»

Киносценариста и барда Александра Галича новость о вводе войск застала в подмосковной Дубне. «Я быстро оделся, взял свой транзисторный приемник, и мы вместе с друзьями моими ушли в лесок неподалеку от гостиницы, сидели, пытались ловить что-нибудь, какое-нибудь известие, – вспоминал он. – Я как-то быстро, с маху, просто за два часа написал песню под названием «Петербургский романс», которая, казалось бы, прямого отношения к событиям, которые произошли, не имела, но где-то подспудно почему-то я именно в этот день написал именно эту песню».

Вряд ли тогда можно было отделить эту балладу, посвященную декабристам, от «злобы дня».

И все так же, не проще,

Век наш пробует нас –

Можешь выйти на площадь,

Смеешь выйти на площадь,

Можешь выйти на площадь,

Смеешь выйти на площадь

В тот назначенный час?

Параллель с актуальными политическими событиями была более чем очевидная: о демонстрации в поддержку «Пражской весны» в диссидентских кругах поговаривали давно. Однако идею выхода на Красную площадь поддержали немногие. Клич был брошен: в воскресенье, 25 августа, у Лобного места в полдень. Остальное каждый решал за себя, никакой иерархии и субординации не было. Так и состоялась самая известная несанкционированная демонстрация в истории Советского Союза. Восемь граждан выразили свое несогласие с политикой партии и правительства по отношению к Чехословакии.

Сидячая демонстрация продолжалась несколько минут. Демонстранты Константин Бабицкий, Татьяна Баева, Лариса Богораз, Наталья Горбаневская, Вадим Делоне, Владимир Дремлюга, Павел Литвинов и Виктор Файнберг ровно в 12 часов дня развернули плакаты с лозунгами: «Мы теряем лучших друзей», At’ žije svobodné a nezávislé Československo! («Да здравствует свободная и независимая Чехословакия!»), «Позор оккупантам», «Руки прочь от ЧССР», «За вашу и нашу свободу», «Свободу Дубчеку». Горбаневская вышла на площадь с трехмесячным ребенком. Коляска стояла рядом. В любопытствующей толпе оказались и западные журналисты, о присутствии которых демонстранты позаботились заранее. Без промедлений появились люди в штатском, дежурившие на Красной площади. Первым делом они вырвали транспаранты. При этом с мужчинами обошлись жестко: Делоне избили, Файнбергу ударом ноги выбили зубы. Кроме того, по воспоминаниям митинговавших, служители правопорядка позволяли себе антисемитские оскорбления.

Любопытно, что академик Андрей Сахаров узнал о демонстрации от Александра Солженицына. Так совпало: 25 августа состоялось личное знакомство двух будущих нобелевских лауреатов, и Солженицын сообщил тогда Сахарову об аресте семерых диссидентов (демонстранты заявили следователям, что 21-летняя Татьяна Баева не принимала участия в акции и случайно оказалась на площади, и ее отпустили – по-видимому, молодую женщину не восприняли всерьез).

Сахаров вспоминал, что ему после этого удалось позвонить самому Андропову. «Когда-то Курчатов распорядился пускать меня в Институт атомной энергии в любое время, без пропусков и формальностей… Я пошел в кабинет А.П. Александрова, директора института, и позвонил по ВЧ. Я сказал Андропову, что очень обеспокоен судьбой арестованных после демонстрации на Красной площади 25 августа. Они демонстрировали с лозунгами о Чехословакии – этот вопрос привлекает большое внимание во всем мире, в том числе в западных компартиях, и приговор демонстрантам обострит ситуацию. Андропов сказал, что он крайне занят в связи с событиями в ЧССР, он почти не спал последнюю неделю, вопросом о демонстрации занимается не КГБ, а Прокуратура… Но он думает, что приговор не будет суровым», – писал Сахаров в «Воспоминаниях».

Обвиняли диссидентов по двум статьям тогдашнего Уголовного кодекса: «распространение заведомо ложных измышлений, порочащих советский государственный и общественный строй» и «организация или активное участие в групповых действиях, нарушающих общественный порядок». Файнберга и Горбаневскую по иезуитским заключениям врачей отправили на принудительное лечение в спецпсихбольницы. Самые строгие приговоры получили ранее судимые Дремлюга и Делоне – около трех лет лишения свободы. Остальных приговорили к ссылке на срок от трех до пяти лет. По существу, с этой демонстрации в СССР началось серьезное диссидентское движение – с распространением подпольной литературы, с ориентацией на западные «голоса», с собственной героической мифологией.

Борьба за умы

Согласно официальной версии, страны – участницы Варшавского договора в Праге защищали социалистический выбор от контрреволюции. В газетных передовицах ситуацию разъясняли так: мол, реформы в Чехословакии привели к безвластию и инициативу захватили антисоветские элементы, которые от разговоров о «лучшем, более демократическом социализме» быстро перешли к «разжиганию националистических страстей, клевете на коммунистическую партию и ее кадры». За этими тенденциями, как уточняли передовицы, стояла узкая прослойка интеллигенции, ориентированной на западные буржуазные ценности, а рабоче-крестьянское большинство чехов и словаков поддерживало социалистический выбор и одобряло подавление контрреволюции.

Особенно веско звучали намеки на руку западногерманских спецслужб. Советская пресса перепечатывала фотографию: пожилой житель Праги удрученно смотрит на изображение свастики, накорябанное на уличной афише. Память о войне в 1968-м значила много.

Пропаганда всегда пристрастна, а во время политического кризиса в особенной мере. Но в позиции Москвы прослеживалась и своя логика, и в известном смысле политическая прозорливость. Пражский «социализм с человеческим лицом» начинался с провозглашения свободы слова, а в итоге Дубчек и его соратники быстро теряли контроль над ситуацией. Им на смену приходили радикалы, которым не нужен был ни социализм, ни союз с СССР. Это был путь не просто к анархии и распаду ЧССР, но и к изменению соотношения сил или, проще говоря, сложившегося после Второй мировой войны статус-кво в Европе. Разумеется, в условиях холодной войны этого советское руководство допустить не могло.

Большинство советских граждан понимало мотивацию вооруженного вмешательства: речь шла о безопасности страны, о защите завоеваний 1945 года. 1980-е годы показали, что эти опасения не были беспочвенными. Что характерно, как и в конце 1960-х, в середине 1980-х годов процесс возглавила все та же «прослойка интеллигенции»…

А в те августовские дни десятки тысяч советских военнослужащих написали заявления, в которых выражали готовность пролить кровь во имя защиты интересов Родины и оказания «интернациональной помощи братскому народу Чехословакии». В газетах тогда появлялись открытые письма деятелей советской культуры в поддержку действий армии. Мнение художественной интеллигенции, по всей видимости, представляло значительный интерес для власти. Вот один из откликов на события в Чехословакии: «Творческие работники БДТ имени М. Горького с чувством глубокого возмущения встречают сообщения о провокациях правых элементов в ЧССР. <…> Мы верим и надеемся, что благодаря постоянной помощи ЦК КПСС процесс нормализации пойдет быстрее». Не отставали и писатели: Константин Федин, Михаил Шолохов…

Впрочем, Константин Симонов и Леонид Леонов отказались участвовать в этой кампании, а Александр Твардовский сопроводил свой решительный отказ краткой запиской: «Письмо писателям Чехословакии подписать решительно не могу, так как его содержание представляется мне весьма невыгодным для чести и совести советского писателя. Очень сожалею». Ему, лауреату Сталинских премий, члену КПСС, а до 1966 года кандидату в члены ЦК, бунтовать было труднее, чем молодым Евтушенко и Табакову. Твардовский написал четыре строки, не предназначенные для тиражирования. Для себя.

Что делать мне с тобой, моя присяга?

Где взять слова, чтоб рассказать о том,

Как в сорок пятом нас встречала Прага

И как встречала в шестьдесят восьмом?

Писатели опасались возвращения сталинских порядков – с карательными постановлениями и «черными воронками». Но заморозки продлились сравнительно недолго. В начале 1970-х маятник качнулся в другую сторону: в холодной войне наступило время разрядки и СССР на несколько лет вернулся к мягким оттепельным позициям.

Дети «Пражской весны»

Итоговый баланс легко просчитывается из XXI века. Для участников правозащитного движения август 1968-го стал рубежом, после которого они перешли к жесткому противостоянию системе, считая любой компромисс с властью предательством.

Если говорить о более широких кругах либеральной интеллигенции, то после 1968 года ее значительная часть распрощалась с искренним советским патриотизмом. Отныне многие строили свои взаимоотношения с государством на принципах любви по расчету и двойной морали, а при малейшем перестроечном послаблении цензуры даже самые покладистые тут же превратились в бурных критиков системы.

«Пражская весна» повлияла и на мировоззрение молодого поколения функционеров – тех, кто продвигался по служебной лестнице в обкомах, в научных институтах, в министерствах. Они соблюдали правила игры, колебались вместе с генеральной линией, аплодировали Леониду Ильичу, но потаенно мечтали о чем-то более «прогрессивном» и свежем. Им нравилось считать себя «диссидентами внутри системы». В потаенном сознании возник романтический миф о «Пражской весне» как неосуществленной мечте о построении «социализма с человеческим лицом».

Одним из идеологов чехословацких реформ был Зденек Млынарж – секретарь ЦК компартии Чехословакии в 1968 году и университетский приятель Михаила Горбачева, ко времени «Пражской весны» доросшего до поста первого секретаря Ставропольского горкома КПСС. Они встречались летом 1967-го, и Горбачев жаловался однокурснику на давление из центра. Ему уже тогда, оказывается, не хватало свободы…

Не прошло и двух десятилетий, как идеи архитекторов «Пражской весны» нашли выражение в романтических поступках лидеров советской перестройки. Для многих «диссидентов внутри системы», которым в 1968-м было слегка за тридцать, перестройка стала своего рода реваншем за растоптанную пражскую мечту.

Неудивительно, что, став весной 1985 года генеральным секретарем ЦК КПСС и получив карт-бланш для преобразований, Горбачев избрал модель реформ, схожую с чехословацкой. Действуя по рецепту «Пражской весны», он быстро пришел к выводу о необходимости скорейшего «раскрепощения умов» и утверждения свободы слова, хотя и в ее социалистической модификации, для которой тут же было подобрано специальное слово – «гласность». Вскоре она не оставила камня на камне от того, что совсем недавно считалось «идеалами социализма»…

Заговорил Горбачев и о плюрализме мнений – этот термин тоже мелькал в программных документах «Пражской весны». В международной политике архитектор перестройки сделал ставку на новое мышление, проявившееся в максимальной открытости и максимальной же сговорчивости. Увы, в условиях жестко конкурентной внешнеполитической среды романтические представления о природе международных отношений быстро обернулись пренебрежением к интересам собственного государства…

Уже в 1987 году в СССР стали открыто критиковать политику брежневского Политбюро ЦК в отношении Чехословакии. Вот уже и Евтушенко в амплуа трибуна читал свои крамольные стихи перед многотысячными аудиториями. Но, как и в 1968-м, стихия оказалась сильнее стратегии.

«В Советском Союзе делают то, что мы делали в Праге весной 1968 года, действуя, может быть, более радикально», – признавал в конце 1980-х Зденек Млынарж. Впрочем, как и в случае с 1968-м в Праге, в Москве во второй половине 1980-х радикализм помыслов и поступков уже никого не пугал. В стране как будто включился механизм самоуничтожения. «Весна» кружила головы, а управлять этой бурей прорабы перестройки так и не научились. Безвластие оказалось главной проблемой последних лет и месяцев существования Советского Союза. В конечном счете творческая интеллигенция отвернулась от своего недавнего кумира – слишком умеренного, по ее мнению, реформатора Горбачева – и без памяти влюбилась в радикального ниспровергателя системы Бориса Ельцина.

Так, и певчие птицы «Пражской весны», и архитекторы советской перестройки получили результат, обратный собственным ожиданиям. Для первых все закончилось танками на улицах, для вторых – распадом СССР.

При этом вопрос о том, возможен ли был в принципе «социализм с человеческим лицом», так и остался открытым…

 

Ода танку

Поэт-фронтовик Михаил Владимов, возмущенный подпольными стихами Евгения Евтушенко, ответил популярному властителю дум в многотиражном «Крокодиле». Получилась ода мемориальному танку Великой Отечественной, который был установлен на площади Советских Танкистов (ныне площадь Кинских) в Праге. Он оказался свидетелем смуты 1968 года и наконец получил поддержку от дружественных танков в те самые августовские дни, когда, по мнению Владимова, не давили, а защищали правду.

Еще у дальних рубежей

Мы не готовились к походу,

А этот танк пришел уже

На помощь братскому народу.

По праву вмешиваясь в спор,

В дела текущего момента,

Он осквернителям отпор

Давал с трибуны-постамента.

Он был исчеркан, как доска,

Исклеен гнусными листками,

И чья-то подлая рука

Ему в лицо бросала камень.

А танк все сдерживал себя

И молчаливо вел сраженье,

Из окруженья выходя

И попадая в окруженье.

Но было трудно одному.

Чтоб обеспечить тыл и фланги,

Явились вовремя к нему

Его собратья – наши танки.

……………………

Исполнив миссию свою,

Все танки вновь ушли за Прагу.

А он остался. Он в бою

За Революцию и Правду!

Танк ИС-2М № 23, участвовавший в освобождении Праги весной 1945-го, простоял на постаменте до лета 1991 года. Памятная доска гласила по-русски и по-чешски: «Вечная слава героям – гвардии танкистам генерала Лелюшенко, павшим в боях за свободу и независимость нашей Великой Советской Родины». В наше время мемориальный танк находится в музее в Лешанах, под Прагой.

Объективка на Брежнева

мая 29, 2018

Есть такая редкая профессия – личный фотограф первого лица государства. Живая легенда ТАСС Владимир Мусаэльян признается: из девяти лидеров страны, которые находились у власти в России в последние 100 лет, он не снимал только двоих – Ленина и Сталина. Остальных – от Хрущева до Путина – снимал. Брежнева – чаще других, едва ли не каждый день…

«Лицо Брежнева стало мелькать реже»

– Вы начали работать с Леонидом Ильичом в 1969 году, если я не ошибаюсь?

– Как личный фотограф – с 1969-го. Но я снимал его и раньше. И не только его. В моем архиве нет лишь Ленина и Сталина, остальные все есть – начиная с Никиты Сергеевича Хрущева. Хоть я и не занимался политическими репортажами, но у нас в ТАСС была такая установка: каждый из репортеров раз в неделю должен был дежурить на оперативном выпуске. И вся оперативная съемка, в том числе и в Кремле, висела на дежурных. Так что я снимал и Никиту Сергеевича, и Леонида Ильича до 1964 года, когда он еще не стал первым секретарем ЦК, а был просто председателем Президиума Верховного Совета. Но там я был в общей толпе…

– А как вы стали личным фотографом генерального секретаря ЦК КПСС?

– Можно сказать, случайно. В 1969-м я по заданию редакции оказался в Алма-Ате, в группе репортеров, освещавших визит Брежнева в Казахстан. Леонид Ильич приезжал награждать Казахстан каким-то орденом. Закончилась съемка, вдруг звонок из Москвы. Говорят: «Тебе надо лететь дальше с Леонидом Ильичом, потому что он едет по среднеазиатским республикам». Я даже растерялся: «Да у меня же пленки нет, я домой собрался!» – «Ну, – отвечают, – давай, у друзей-товарищей займи пленку, а где-нибудь на пути мы тебе еще подбросим». Так и пришлось крутиться целый месяц.

– Брежневский визит был такой длинный – целый месяц?

– Да, это был его визит по республикам. Я летал с ним в одном самолете, крутился каждый день перед ним, передавал в ТАСС о его посещениях фабрик, заводов, партийно-хозяйственных активов, а он меня не замечал. Как будто меня нет. А я очень любил контактную журналистику: мне нужно было общение, я должен был чувствовать человека. Здесь же – тишина. Причем газеты ежедневно печатают мои работы. Везде он на фото, а под снимком – подпись: «Фото специального корреспондента ТАСС В. Мусаэльяна». А он меня не замечает… Нас всего десять человек в самолете летало – это вместе с охраной. Брежнев входит в салон: всех знает, а меня словно нет, пустое место.

Но вот проходит полгода, и уже в Москве вдруг слышу, как он спрашивает: «А где Мусаэльян?» Выговорил фамилию мою: даже наборщики перевирали в газетах, а тут так четко и ясно. Я говорю: «Здесь, Леонид Ильич». С тех пор мы с ним подружились.

– Какую перед вами задачу поставили, что вы должны были делать как личный фотограф? Что это за работа?

– Меня иногда спрашивают, чем отличается личный фотограф от просто фотографа. Я говорю: «Личный фотограф отличается от общей братии лишь тем, что он имеет доступ не только «к телу», но и к семье». Все эти годы – с 1969-го по 1982-й – я был с ним, где бы он ни находился: на отдыхе ли, в «Завидово», на работе, в Москве, в поездках по стране или за рубежом. Он мне доверял…

Кстати, когда Леонид Ильич пришел к власти, фото первого лица в государстве стало реже появляться в прессе, чем это было при Хрущеве. Так решил Брежнев. Я тогда еще не был его личным фотографом. Как все репортеры, заходил к нему в кабинет для протокольной съемки. Мы снимали – и нас выгоняли быстренько. Однажды у него в кабинете я стал свидетелем его разговора с председателем Совета министров Косыгиным. «Алексей, – говорит вдруг Брежнев, – посмотри: вот люди отмирающей профессии». Я все гадал: «Что это он сказал? К чему бы это?» Так мне было странно: что за люди отмирающей профессии? Оказалось, он имел в виду, что станет реже сниматься. Раньше Никита Сергеевич был на всех полосах газет, а лицо Брежнева стало мелькать реже.

Сталин без головы

– Ваш учитель в профессии Вадим Ковригин снимал Сталина. В чем была разница его работы со Сталиным и, например, вашей – с Брежневым?

– В чем? Расскажу о Ковригине, и вы сразу поймете. В 1943-м Ковригина отозвали с фронта в Москву, чтобы снимать Сталина. Он и до войны его снимал и был на хорошем счету. И вот в 1950 году он снимал голосование вождя. Сталин приехал на избирательный участок. Но голосовал он, не сняв фуражки, и слишком наклонил голову. В итоге перекрыл лицо. В общем, чтобы снять лицо, чуть ли не на пол надо ложиться. Что делать Ковригину? Пришел в редакцию, видит, что фотографию такую давать нельзя. Он достал из старых съемок кадры, вырезал голову, наклеил. Так и напечатали.

Сдали Ковригина иностранцы, которые заметили монтаж. Но это мы сейчас можем сказать: «ретушь», «монтаж». А тогда речь шла об «отрезанной голове товарища Сталина». В общем, забрали Ковригина на Лубянку. Ему грозили большие неприятности. Спасло его то, что он показал на портрет Сталина с трубкой, который висел за спиной следователя. «Это мой, – говорит, – портрет Сталина. Я его снимал лично». Тот не поверил, пошел проверять. И в итоге смягчил ему наказание: отправили Ковригина на поселение в Казахстан. А в 1956-м его реабилитировали, и он снова вернулся в «Фотохронику ТАСС». В 1960 году его определили мне в наставники. Вот вам и вся разница…

– А Брежнев правда был такой добродушно-сентиментальный человек, как о нем иногда пишут?

– Да. У него часто глаза были на мокром месте.

Ставка на личные отношения

– А были противоположные проявления, гнева какого-то?

– Очень редко. Только если происходило какое-нибудь ЧП. А так он очень выдержанный был человек: не делал резких каких-то выводов и заключений. Но иногда бывало. Например, когда он встречался с президентом Франции Жоржем Помпиду в Заславле (это в Белоруссии), произошло ЧП. Случилось так, что солдат, который чистил взлетную полосу от снега и льда, заснул за рулем и въехал во французскую «Каравеллу». К счастью, это был не президентский «Борт № 1», а «Борт № 2», который перевозил журналистов. Самолет был поврежден, солдатик руку себе сломал, все лицо разбившимся стеклом порезал. Брежнев очень рассердился.

Встреча должна была проходить тет-а-тет, без прессы. В это время звонит мне Леонид Митрофанович Замятин, тогдашний генеральный директор ТАСС, и говорит: «Володя, надо сделать съемку для газет. Все-таки первая встреча». Я объясняю: «Леонид Митрофанович, встреча тет-а-тет, никому не разрешено присутствовать». Он мне: «Ничего не знаю! Иди к самому и проси!» Что делать?

– Либо ослушаться начальника, либо нарушить протокол встречи на высшем уровне.

– Я не мог ослушаться Замятина и пошел к Брежневу. Подымаюсь по лестнице на второй этаж – слышу его резкий голос, очень возмущенный: «Почему я должен начинать переговоры с извинений? Когда это прекратится, весь наш этот русский бардак?!» В общем, устроил разнос подчиненным – я никогда не слышал от него ничего подобного. Смотрю, министр иностранных дел Андрей Громыко и тогдашний посол СССР во Франции Петр Абрасимов, смущенные, идут от него вниз по лестнице. Тут и Брежнев появляется. Я сразу к нему и говорю: «Леонид Ильич, разрешите сделать съемку». Он таким отрешенным взглядом посмотрел на меня: «Да снимай!» И махнул рукой. Ну, я снял. Помпиду на меня так взглянул: как это, мол, я здесь оказался? И я быстренько смотался.

– Как вы считаете, Брежневу нравилось заниматься внешней политикой?

– Не только нравилось – он умел это делать. Ведь «Программу мира» Брежнев начал реализовывать. Это я уже был у него личным фотографом. И я видел, насколько плотно он занимался Хельсинкским процессом. И конечно, подписание Заключительного акта Совещания по безопасности и сотрудничеству в Европе в 1975 году: 33 европейских страны плюс США и Канада – 35 государств. Я помню, Брежнев, когда прилетел из Хельсинки, заболел: такая нагрузка была на нем.

– Он был мотором Хельсинки?

– Я считаю, что да. Помню, при мне Пьер Трюдо – тогдашний премьер-министр Канады, легендарная личность, Брежнев относился к нему с очень большим пиететом – подошел в Хельсинки к нему во время перерыва: «Господин Брежнев! Приветствуя вас, я хочу сказать, что вы являетесь отцом этого Совещания». Это сказано было не для прессы: они вдвоем стояли плюс переводчик и я. Больше никто не слышал.

Или, например, с американским президентом Ричардом Никсоном какую работу они проделали! Госсекретарь США Генри Киссинджер с Громыко как челноки мотались: один – туда, другой – сюда. А как Брежнев принимал Киссинджера! На эту тему у меня есть целая фотоэпопея. Леонид Ильич его возил в «Завидово», и тот – в сапогах, в егерской одежде – сидел с ним на вышке, кабанов стрелял. Брежнев, в свою очередь, был гостем в Кэмп-Дэвиде, а незадолго до отставки Никсон с супругой гостили у Леонида Ильича в Крыму… Кстати, Киссинджер был о Брежневе очень высокого мнения.

Сильной стороной Брежнева было то, что он умел расположить к себе человека. Взять хотя бы историю с канцлером ФРГ Вилли Брандтом. Брежнев уговорил его поплавать в бассейне. Тот говорит: «Да у меня и плавок-то нет». «Я дам!» – воскликнул Леонид Ильич. В итоге они вместе плавали в бассейне. К слову, я не показывал сделанную тогда фотографию почти 40 лет. Уже потом, к столетию со дня рождения Леонида Ильича, опубликовал ее в книжке.

А взять Францию. Последний раз президент Помпиду приехал к Брежневу в Пицунду за две недели до своей смерти – от преднизолона совсем опухший, но приехал. Было что обсудить.

– Брежнев всегда стремился к установлению личных отношений?

– Обязательно! Он к этому очень серьезно относился. И, готовясь к приему, всегда продумывал и эту сторону переговоров. Работая над программой визита, часами сидел с помощниками, перелопачивал тома документов…

– А сам он разбирался в этом или полагался на советников, как вы оцениваете?

– Сначала он, наверное, как и все в новом деле, в чем-то плавал, может быть, не все знал, не во всем разбирался, но со временем стал быстро схватывать суть. И уже мог самостоятельно очень многие вопросы решать. Есть у меня фотография, где Брежнев с Никсоном в Кэмп-Дэвиде сидят. Многие, видя ее, спрашивают: «А где Громыко?» Киссинджера там видно, а Громыко – нет, только переводчика, покойного Виктора Суходрева. Я всегда отвечаю на это: «Вы что думаете, что Брежнев хуже Громыко разбирался в вопросах, которые они обсуждали? Что он не знал, что сказать? Что ему Громыко должен был подсказывать каждый раз, что говорить? Нет, конечно!»

– А Брежнев любил удивлять зарубежных лидеров? Известна история, как он катал Никсона на машине и тот жутко испугался иметь дело с таким водителем…

– Брежнев хорошо водил машину и любил ездить за рулем. «Роллс-ройс» любил свой, и на охоту он ездил всегда на этом автомобиле. Но в Кремль он никогда на иномарке не въезжал. Всегда был на ЗИЛе. Во время визита Брежнева в Америку Ричард Никсон подарил ему «Кадиллак». Леонид Ильич посадил Никсона с собой рядом. Тот не возражал: ну, посидят они рядом, посмотрят машину. А Брежнев нажал на педаль и помчался по узким дорожкам Кэмп-Дэвида. В итоге президент США, когда приехал, был по-настоящему испуганным. «Ну, – говорит, – вы водитель!» А Брежнев ему отвечает: «Я не просто водитель, я хороший водитель».

Другой случай был в ФРГ. Резиденция канцлера – на горе Петерсберг, километров сорок или шестьдесят от Бонна. В подарок «Мерседес» преподнес Брежневу автомобиль спортивного плана, и он тогда тоже сел за руль. С ним сел представитель фирмы – и вниз с горы покатились. Охрана перепугалась: выедет на автобан. Что делать? Ну, позвонили на КПП, чтобы ворота закрыли, не открывали. Брежнев же, пока разворачивался (а там узкая была дорога), стукнул машину о бордюрный камень, пробил картер, масло потекло. Он очень расстроился, но фирмач пообещал все отремонтировать.

– Ну, это лидеры капиталистического мира. А вот с лидерами соцстран какие отношения были? Все-таки, как иногда говорят, сателлиты… Или товарищеские, дружеские отношения были?

– Нет, Брежнев себя так не вел никогда: только товарищеские! Он со всеми находил общий язык и никогда не выказывал своего превосходства над людьми.

– А были ли, на ваш взгляд, у Брежнева какие-то любимчики из иностранных лидеров?

– Не знаю, по-моему, у него со всеми были ровные человеческие отношения, кроме, может быть, румынского лидера Николае Чаушеску. С ним у Брежнева были очень натянутые отношения: Чаушеску был своеобразной личностью. Иногда приезжает он в Крым, Брежнев обнимает его, а мне знак подает: эту фотографию не давай, не показывай, что я его обнимаю. Конечно, тут не до поцелуев было…

– Почему Брежнев так любил целоваться?

– Не знаю. Я помню, президент США Джимми Картер сам даже потянулся в Вене к нему целоваться. Не знаю. Располагал, что ли, он так. Действительно, со многими он целовался.

– Но это была такая брежневская манера или в то время это было принято?

– Нет, я думаю, что это не было принято. Только с ним такие поцелуйчики были.

«Это кресло для Щербицкого»

– В последние годы жизни Леонид Ильич был не в лучшей физической форме, но до определенного момента – очень энергичный человек…

– В конце 1960-х – начале 1970-х я за ним не успевал. Он обедал восемь минут. Я выходил из-за стола голодный. Это потом я научился быстро есть, даже компот успевал выпить. А дома я до сих пор ем быстро, мне говорят: «Ты что, из голодного края приехал, что ли?» Честное слово! А затем Брежнев стал все сдавать, сдавать, сдавать…

– Когда произошел этот водораздел: Брежнев энергичный, активный и Брежнев больной?

– После 1975 года: микроинсульт был у него. С этого времени он начал быстро уставать, появились проблемы с речью. Помню, в 1976 году, 19 декабря, в день его 70-летия, пришли его поздравлять члены Политбюро, кандидаты в члены Политбюро, секретари ЦК, вручали ему какую-то очередную награду. Он всех поблагодарил, а потом вдруг говорит: «Не пора ли мне на покой? Я уже уставать стал быстро, не тот уже». Смотрю: тишина после этих его слов. Все как-то затаились…

– Приуныли.

– Приуныли. Но спустя какое-то время – нестройный хор голосов: «Что вы, Леонид Ильич, вы наше знамя! Вы работайте поменьше – мы будем за вас работать больше». В общем, он слушал-слушал их и говорит: «Вот в Соединенных Штатах Генри Уинстон был генеральным секретарем ЦК компартии, а стал ее почетным председателем. А генеральным секретарем стал Гэс Холл. Сделайте так же: изберите меня почетным председателем партии и выберите нового генерального секретаря». Те опять: «Вы наше знамя!» «Ну, – говорит, – ладно». «Товарищи не хотят отпускать», – уже вечером сказал он своей жене, Виктории Петровне.

– Леонид Ильич лукавил в этой ситуации, проверял окружение на вшивость или искренне собирался на пенсию?

– Я думаю, в тот момент он не лукавил. На мой взгляд, он действительно хотел уходить. При этом я должен сказать: это полная чепуха, когда говорят, что в последние годы Брежнев не владел ситуацией. Он до конца своих дней владел ситуацией. Можете мне поверить!

– А анекдоты про Брежнева немощного? А то, что он читал по бумажке?

– Так и сейчас лидеры читают по бумажке, если это протокольное мероприятие! А Брежнев долгие годы очень хорошо говорил. Мы ездили в одной машине с его помощником Александровым-Агентовым, и я задавал ему вопрос: «Андрей Михайлович, посмотрите, как Брежнев говорит на партийно-хозяйственных активах! Почему не даете это в эфир? Мне надо материал пересылать в ТАСС, а я не хочу выходить из зала, мне хочется слушать его». А он отвечал: «Владимир Гургенович, очень много слов-паразитов у него».

– А что за слова-паразиты? Нецензурные, что ли?

– Нет, просто слова-паразиты. Это сейчас экают, бекают с экрана, а тогда считалось, что на телевидении так нельзя. Если же не брать этот момент в расчет, то он очень хорошо говорил. А нецензурных слов я от него ни разу не слышал: чтобы он матом ругался – этого не было никогда.

– В годы перестройки сложилось представление, что эпоха Брежнева – это период застоя. А потом, дескать, пришел Юрий Андропов – и все завертелось. И многие считают, что, если бы тот не умер так быстро, СССР еще бы жил и жил. Как вы к такой точке зрения относитесь?

– Кто такой Андропов по сравнению с Брежневым? Ну кто?! Вот вы мне можете объяснить, что он сделал такого, что у нас есть проспект Андропова? А Брежнев 18 лет руководил страной, и ничего – ни улицы, ни переулка. Даже мемориальную доску в свое время сорвали с дома.

Я-то помню, кем был при Брежневе Андропов – «чего изволите», не больше! Это потом, когда Леонид Ильич заболел, Андропов окреп, опираясь на КГБ – созданное им государство в государстве. Брежнев, кстати, это увидел, понял, стал присматриваться к нему. Когда в январе 1982 года умер фактический второй секретарь ЦК Михаил Суслов, Брежнев быстро смахнул Андропова с Лубянки на Старую площадь, на место Суслова. А на КГБ посадил Виталия Федорчука, который до этого руководил КГБ Украины. 4 ноября 1982 года, за шесть дней до смерти Брежнева, я был свидетелем его разговора с секретарем ЦК КПСС Иваном Капитоновым. Брежнев говорил ему, показывая на свое кресло: «Иван, видишь это кресло? Это кресло для Щербицкого».

– Вы имеете в виду кресло генерального секретаря?

– Конечно.

– Владимиру Щербицкому, первому секретарю ЦК компартии Украины?

– Да.

– То есть Брежнев считал, что Щербицкий…

– Он даже не считал, он уже решил, что тот будет его преемником.

– А что же он Щербицкого в Москву-то не перетащил?

– Щербицкий не захотел, но он ему предлагал неоднократно.

– То есть я правильно понимаю, что Брежнев не хотел Андропова в преемники?

– Конечно, не хотел. В последние годы у них были очень напряженные отношения.

– А как вы объясняете, почему такой миф вокруг Андропова?

– Откуда я знаю? Но все действительно говорят: вот если бы он… Если бы да кабы росли б во рту грибы.

– Вы работали с четырьмя лидерами страны, верно? Брежнев, Андропов, Черненко, Горбачев.

– В качестве личного фотографа – да.

– С кем вам было комфортнее всего работать?

– Конечно, с Брежневым. А от Ельцина я сам отказался.

– Почему?

– Он у меня не получался. Не получался, понимаешь? Я его терпеть не мог!

Ялтинская дипломатия

мая 29, 2018

Еще до войны Брежнев знал наизусть популярную эстрадную песню – фокстрот: «В парке «Чаир» распускаются розы, в парке «Чаир» расцветает миндаль…» В 1950-е годы, став ответственным работником ЦК, он облюбовал государственную дачу, построенную в тенистом уголке того самого знаменитого крымского парка «Чаир». Там Брежнев отдыхал, будучи вторым лицом в государстве, а потом, став первым, уже приезжал на «Госдачу № 1», в Нижнюю Ореанду.

«Дача номер один»

В Симферополе, на краю летного поля, специально для высоких гостей построили гостевой домик, к которому и выруливал правительственный самолет. Здесь генерального неизменно встречал первый секретарь ЦК компартии Украины Владимир Щербицкий. На дачу они направлялись вместе. Этот особняк из желтого песчаника возвели в 1955 году для Никиты Хрущева на живописном склоне горы Могаби. Вокруг сосны, кедры, пихты, платаны. В парадной столовой за обедом или ужином можно было усадить 40 человек. Интерьеры отделаны красным деревом и дубом.

Брежнева вполне устраивала хрущевская дача, он не закупал для нее новой диковинной мебели и даже не решался на серьезный ремонт. Супруга генсека Виктория Петровна и подавно не отличалась привередливым нравом. В Нижней Ореанде им все нравилось. До моря – 60 шагов. Имелся и крытый бассейн, которому Брежнев частенько отдавал предпочтение. До охотничьего хозяйства тоже рукой подать, полчаса езды. Неподалеку на дачах располагались соратники по ЦК и зарубежные товарищи. Им нетрудно было встретиться для переговоров или моционов, собраться на охоту или на морскую прогулку. Впрочем, по аскетическим советским меркам Брежнев был форменным эпикурейцем. Любил комфорт, не чурался простых житейских радостей – от хорошего ужина до ладно скроенного костюма.

На этой сравнительно скромной даче он регулярно принимал партийных и государственных лидеров стран Восточного блока, которые наведывались в Крым каждое лето. Это – в разные годы – партийные вожди ГДР Вальтер Ульбрихт и сменивший его Эрих Хонеккер, генеральный секретарь Венгерской социалистической рабочей партии Янош Кадар и главный болгарский коммунист Тодор Живков, лидер Польской объединенной рабочей партии Эдвард Герек, а потом и пришедший к власти Войцех Ярузельский. И конечно, Густав Гусак, который возглавил компартию Чехословакии после кризиса 1968 года. Каждый из них бывал в Крыму десятки раз.

«В теплой, дружественной обстановке»

Моду на международные встречи в Крыму завел Хрущев. Каждого зарубежного лидера, с которым завязывались более-менее дружеские отношения, он настойчиво приглашал отдохнуть на полуострове. Но именно при Брежневе сложился организованный формат крымских «встреч на высшем уровне». Получались переговоры с курортным оттенком. Менее церемонные, чем это бывало в Москве. За 18 лет правления Брежнева не было ни одного важного вопроса международной политики, который бы он не обсуждал на ялтинских встречах.

Пресса рапортовала бодро, рауты выглядели идиллически: улыбки, объятия и никаких противоречий. Брежнев рассчитывал как раз на такое впечатление, а споры и разногласия предпочитал оставлять за кадром. Неизменная формулировка тогдашних официальных отчетов – «встреча прошла в теплой, дружественной обстановке» – во многом соответствовала истине. У Брежнева действительно сложились теплые отношения со всеми лидерами стран Варшавского договора.

За исключением разве что строптивого генсека Румынской коммунистической партии Николае Чаушеску. «Дорогой Николай Андреевич» – так величал его Брежнев. В 1977 году в Ялте они долго беседовали один на один не только об актуальной политике, но и об истории. Камнем преткновения оказался «молдавский вопрос». Чаушеску не устраивало, что в советской печати не разоблачают двуличную внешнюю политику царской России, и он выкладывал свои аргументы: «Петр I заключил договор с Кантемиром, обещал сохранить целостность и государственную независимость Молдовы, а последующие русские цари нарушили это обещание и захватили молдавские земли!»

Брежнев еще при Сталине несколько лет возглавлял компартию Молдавии и дискуссию на бессарабскую тему повел со знанием дела: «Для народов Молдавии это было избавление от реакционной турецкой кабалы и присоединение к более прогрессивному тогда русскому социально-экономическому и культурному обществу. Народы столетиями тянулись к России. Это историческая правда, отрицать этого нельзя. Мы об этом всегда так писали и всегда будем так писать». Чаушеску пришлось смириться.

Впрочем, проблем – политических, экономических, социальных – хватало и в отношениях с другими странами социалистического содружества, и порой «ялтинская дипломатия» работала на пределе возможностей. Поляка Герека Брежнев предупреждал об авантюризме экономической политики, построенной на кредитах, которые Польша брала и у Советского Союза, и у стран Запада. С Гусаком обсуждал проблемы «нормализации политической жизни» в Чехословакии после кризиса 1968 года. С вождем кубинской революции Фиделем Кастро приходилось вникать в ситуацию в Мозамбике, Анголе и Никарагуа – в тех странах, где кубинцы активно поддерживали «борцов за социалистическое будущее». Первым ангольским президентом в 1975 году стал лидер просоветской группировки поэт Агостиньо Нето. И он тоже гостил у Брежнева в Крыму.

Переговоры в плавках

Возможно, Брежневу льстили воспоминания о том, что именно в Ялте лидеры «Большой тройки» – Иосиф Сталин, Франклин Рузвельт и Уинстон Черчилль – решали судьбы мира. Не исключено, что он соотносил себя с великими тенями прошлого. Правда, Ливадийский дворец, где проходила знаменитая Ялтинская конференция, Леонид Ильич для дипломатических нужд не использовал. В 1973 году неподалеку от Массандровского дворца и деревянной сталинской дачи в Малой Сосновке построили павильон из стекла и металлоконструкций – зал для переговоров. С тех пор там каждое лето проходили деловые встречи партийных делегаций.

Брежневский дипломатический стиль – это радушие, помноженное на простодушие и открытую эмоциональность. «Супостата» он старался обезоружить улыбкой, а с проверенными союзниками в последние годы держался как вальяжный и немного усталый патриарх международного коммунистического движения. Идеологических споров и отвлеченных философских материй «верный ленинец» не любил, зато неплохо разбирался в вопросах вооружений и экспорта. Все это давалось ему непросто: он не обладал железными нервами, перед ответственными встречами страдал от бессонницы, впадал в стрессовое состояние, держался на успокоительных.

Именно в Ялте выковывалась брежневская концепция борьбы за мир, которую разделяли лидеры братских партий. В 1970-е годы, когда Штаты увязли во Вьетнаме, миролюбивая ялтинская риторика звучала убедительно, она привлекала и многих западных левых, и интеллигенцию развивающихся стран.

В начале 1970-х Брежнев сделал ставку на раскол в западном мире. Советские дипломаты как никогда активно действовали в «буржуазных» столицах. Особенно впечатляло неожиданное потепление в отношениях с ФРГ.

Брежневу удалось найти общий язык с федеральным канцлером Вилли Брандтом. В 1971 году генсек пригласил его в Крым. Это была импровизация, но канцлер принял приглашение. 16 сентября он приземлился в Симферополе, и уже в аэропорту хозяин принялся угощать гостя местными винами. Брандт даже побаивался, что хитрый русский хочет его подпоить. Два дня они провели в Ореанде и пробеседовали в общей сложности 16 часов. Нашли время и для морских прогулок, и для бассейна. Причем у канцлера с собой не оказалось плавок – и Брежнев любезно предоставил ему из собственного гардероба все, что требуется для купания. К счастью для Брандта, германская пресса не прознала об этом казусе. Но и без того правые высмеивали канцлера за «политический стриптиз» перед главным коммунистом планеты. «Дипломатия в плавках» не прошла даром: 1 октября 1973 года начались поставки советского газа в ФРГ.

«С Никсоном можно иметь дело»

Еще более важным считалось американское направление. В начале 1970-х взаимоотношения двух сверхдержав, разумеется, не были безоблачными. Холодная война не давала политикам передышки. Американцы увязли во Вьетнаме. Появились и новые камни преткновения: в годы президентства Ричарда Никсона США поддержали смещение Сальвадора Альенде в Чили и стали оказывать активную военную помощь Израилю. Ни одна из держав в этих вопросах не собиралась идти на компромисс.

Казалось бы, неподходящий фон для партнерства. Однако Брежневу и Никсону хватило мудрости и прагматизма, чтобы встречаться и находить общий язык. На пресс-конференциях они в один голос заявляли, что эра конфронтации должна перерасти в эру переговоров, а времена Карибского кризиса прошли. В кулуарах Брежнев многозначительно замечал: «С Никсоном можно иметь дело». На многих языках в те годы зазвучало русское слово «разрядка». Доказать искренность добрых намерений Брежневу и Никсону довелось в Ялте.

В июне 1974 года президент США прибыл во «всесоюзную здравницу». Советская пресса так рассказывала об этом событии: «В симферопольском аэропорту, украшенном государственными флагами США, СССР и УССР, торжественно встретили президента США Ричарда Никсона и генерального секретаря ЦК КПСС Леонида Брежнева. По пути следования из аэропорта в резиденцию Никсона, которая была ему отведена в Ореанде, делегации тепло приветствовали трудящиеся и отдыхающие приморских здравниц». Из Симферополя в Ореанду Брежнев и Никсон ехали в одной «Чайке». А потом вели себя так, словно приятели в отпуске.

Переводчик Брежнева Виктор Суходрев вспоминал: «Генсек и президент несколько часов подряд вели переговоры в живописном гроте на берегу моря. Сначала они беседовали с глазу на глаз, а затем пригласили министров иностранных дел и экспертов, а также двух наших генералов. Речь шла о стратегических вооружениях». После морская прогулка и обед на любимом брежневском катере по имени «Стрела». В итоге Никсон и Брежнев подписали документы об ограничении испытаний ядерного оружия и об ограничении систем ПРО. Кроме того, американская компания PepsiСo получила разрешение построить под Сочи завод, а также эксклюзивные права на продажу водки «Столичная» в США. Был у этой встречи и особый подтекст. В Соединенных Штатах разгорался скандал вокруг агентов, которые пытались подслушивать противников Никсона по президентским выборам в отеле «Уотергейт». Брежнев старался морально поддержать коллегу, а Никсон надеялся набрать очки в СССР.

Для первой леди США Патриции Никсон придумали еще более живописную программу. Теплоход доставил ее сначала в Ливадию, а оттуда к «Ласточкину гнезду». Супругу президента приятно удивил классический, почти диккенсовский английский язык ее крымских гидов. Словом, никогда взаимоотношения США и СССР не выглядели так идиллически. Но через несколько недель упомянутые выше скандальные обстоятельства вынудили Никсона уйти в отставку.

Джентльмен в тужурке

Ни о ком из глав России и Советского Союза не сложено столько анекдотов. Брежнев и в реальной жизни был мастером попадать в комические ситуации. Так бывает с веселыми и жизнерадостными людьми. Говорят, что однажды на отдыхе в Крыму Брежнев решил «выйти в народ», попить газировки. Около ларька его тотчас окружила толпа. Генсек спросил: «А как вы меня узнали?» На что люди простодушно ответили: «По бровям, Леонид Ильич». Он об этом случае часто рассказывал со смехом. Брежнев знал много анекдотов, в том числе и о самом себе. Воспринимал их с юмором. И подобных свидетельств немало.

Многие запомнили Брежнева по длинным речам, которые он на партийных съездах с горем пополам хрипло читал по бумажке. В последние годы, после перенесенных операций, генеральный секретарь частенько впадал в апатию. Но было время, когда Брежнева считали сильным оратором и остроумным собеседником.

Своему помощнику Андрею Александрову-Агентову Брежнев со знанием дела признавался: «Обаяние – это очень важный фактор в политике». И он широко улыбался, по-офицерски держал прямую спину, умело носил костюмы и излучал приветливость. Никто из советских политиков не придавал такого значения своей наружности. В Нижней Ореанде Брежнев дважды в день пользовался услугами парикмахера: утром брился и, если надо, стригся, а после дневного отдыха укладывал волосы. К «обслуге» Леонид Ильич привязывался. Вот и «царского» цирюльника не раз хотели уволить за утренний похмельный выхлоп, но Брежнев не дозволял обидеть человека и смело подставлял шею под опасную бритву, даже когда у парикмахера дрожали руки.

К прическе полагается добротная одежда. Именно в Ялте Брежнев стал появляться под прицелами фотокамер во франтоватых летних костюмах свободного рубашечного покроя. Он называл такие пиджаки тужурками. Сидели они на нем импозантно. Московский модельер Александр Игманд (Брежнев почему-то называл его Зигмундом) помогал генеральному секретарю выглядеть элегантно. Случалось, что Игманда экстренно вызывали в Крым, если Брежневу требовались новые брюки. На отдыхе Брежнев с удовольствием позировал фотокорреспондентам. Эти снимки появлялись в зарубежной прессе и в «Огоньке» под рубрикой «Леонид Ильич в свободное от работы время».

Прощальный выезд

С годами ему все чаще хотелось отгородиться от большой политики забором крымской дачи и охотничьего хозяйства. Традиция ялтинских встреч не прервалась, но после 1975 года генеральный секретарь держался на переговорах скованно, а длительных бесед просто не выдерживал. Иногда врачам удавалось совершать чудеса, и, к удивлению зарубежных корреспондентов, Брежнев представал перед камерами помолодевшим. Но это были временные победы. Вернуть ему здоровье не могли даже самые талантливые эскулапы. Впрочем, от многих житейских радостей он не отказывался и в недужные закатные годы.

Брежнев с днепродзержинской юности неплохо плавал. Проводил немало времени и в бассейне, и в море. В Нижней Ореанде бывало, что генсек исчезал в море на два-три часа. В таких случаях Виктория Петровна повторяла одну и ту же шутку: «Опять наш дед в Турцию поплыл». Рядом с Брежневым неизменно плыл офицер охраны, а под водой дежурила специальная группа «нырков», подводных пловцов. Эту группу сформировали после того, как премьер-министр Австралии Гарольд Эдвард Холт на глазах охраны исчез в океанских волнах.

Охотился Брежнев до последних дней. Сколько кабанов он добыл в крымском заповеднике! А на Ай-Петри генсек любил пострелять перепелок. Брежнев был заядлым курильщиком, тянул свою «Новость» беспрестанно, только в последние годы бросил – и егерям пришлось приучать крымскую живность к запаху сигарет. Они специально разбрасывали в заповеднике окурки, чтобы зверя не тревожил дух никотина. Почти всех своих высоких гостей Брежнев вытаскивал на охоту. А лучшим стрелком из тогдашних политиков считался Янош Кадар.

Не иссякала и любовь Брежнева к мощным автомобилям и к экстремальному вождению, которая стала легендой еще при жизни вождя. Зарубежные лидеры, зная о пристрастиях генсека, частенько дарили ему уникальные автомобили. Одним из любимых брежневских лимузинов был шестидверный «мерседес» – подарок Брандта. Их было выпущено два экземпляра: один достался советскому лидеру, второй – императору Японии. И Брежнев не мог отказать себе в удовольствии погонять на нем по крымским трассам.

5 сентября 1982 года Брежнев возвращался из Нижней Ореанды в Москву. В Ялте он сел за руль и повел машину, за которой неотступно следовал реанимобиль. Возле памятника Льву Толстому в поселке Лозовое Леонид Ильич уступил руль водителю. Генсек улыбался: «Руки еще держат штурвал!» Но это был последний маршрут автомобилиста Брежнева. Жить ему оставалось два месяца.