Archives

Призрак коммунизма

мая 1, 2018

 

В России, где почти весь ХХ век прошел под сенью Марксовой бороды, отец научного социализма сегодня явно обделен вниманием. В этом нет ничего удивительного: за семь десятилетий советской власти обывателя буквально «перекормили» Марксом. Марксизм-ленинизм, созданный в СССР и навязываемый гражданам в качестве «единственно верного» учения, надолго отбил охоту изучать наследие и Маркса, и Ленина, а заодно еще и третьего основоположника – Фридриха Энгельса.

Между тем автор новейшей биографии Маркса, видный французский экономист Жак Аттали признает: «Ни один человек не оказал на мир большего влияния, чем Карл Маркс». По данным Библиотеки конгресса США, о Марксе написано больше, чем о любом другом историческом деятеле. Тиражи его собственных книг, особенно знаменитого «Капитала», год от года растут, а события последних лет, когда один экономический кризис следует за другим, лишь укрепляют веру в то, что в марксизме многое было верно.

Карл из Трира

Помимо самой теории (в СССР любили повторять ленинский постулат: «Учение Маркса всесильно, потому что оно верно») Маркса делает привлекательным еще и его человечность: он, в отличие от многих революционеров, не только корпел над книгами и боролся с врагами (хоть это и были его главные занятия), но и сочинял стихи, пускал на ветер деньги, напивался, влюблялся.

Еще в юности его прозвали Мавром за буйную черную шевелюру и такой же буйный характер. Родившийся 5 мая 1818 года в Трире Карл принадлежал к почтенному роду раввинов, представители которого явились на берега Рейна из Италии. Когда город захватил Наполеон, давший евреям равноправие, отец Карла получил должность адвоката. После передачи Трира Пруссии, чьи законы запрещали иудеям судить христиан, он принял лютеранство, став из Гершеля Генрихом. Такое равнодушие к вере предков было неудивительно для вольнодумца, поклонника Вольтера и Руссо, внушавшего своим детям любовь к просвещению.

Карл, второй по старшинству после сестры Софи, рос веселым, общительным мальчиком. Ему нравилось играть со сверстниками, но еще больше – рыться в обширной отцовской библиотеке, читая все подряд. В гимназии учили по старинке, и любознательный юноша донимал вопросами отца, а потом и соседа – барона Людвига фон Вестфалена, который всегда охотно рассказывал о новостях литературы и политики.

Карл часто посещал богатый дом Вестфаленов, подружился с сыном барона Эдгаром и дочкой Женни – она была на четыре года старше нового приятеля, но уважала его за ум и знания. Правда, в учебе Карл не блистал: ему, конечно, давались гуманитарные науки, особенно языки (их он за свою жизнь выучил восемь, включая русский), но к математике или географии способностей не проявлял. Пятерку молодой человек получил за выпускное сочинение, в котором писал, что каждый должен приносить жертвы ради общего блага.

Отец был рад, когда старший сын, окончив гимназию, поступил на юридический факультет Боннского университета. Но, покинув родительский дом, Карл словно сорвался с цепи: он чуть ли не ежедневно напивался, попадал в полицию за буйство, дрался на дуэлях. А вдобавок влез в долги, постоянно выпрашивая деньги у родителей. Потеряв терпение, Генрих Маркс добился перевода сына из веселого Бонна в строгий чиновный Берлин. По дороге Карл заехал в Трир и обомлел: его подруга детства превратилась в настоящую красавицу, темно-рыжую и зеленоглазую. Он влюбился со всем пылом юности, и Женни ответила ему взаимностью. Они тайно обручились, скрыв это от Вестфаленов, которые ни за что не благословили бы этот брак. Карл решил убедить их, добившись положения в обществе, а Женни преданно ждала его, отказывая многочисленным женихам.

«Женни достойна лучшего…»

В Берлине Маркс фанатично взялся за учебу – снова к огорчению отца. Прежде тому не нравилось, что сын пьет и буянит, теперь – что он сидит над книгами, забывая о сне и еде. Молодой правовед штудировал не только пухлые своды законов, но и классику на разных языках, а попутно написал три сборника плохих стихов, посвященных Женни (позже он хотел сжечь их, но его возлюбленная заявила, что это лучшая поэзия, какую она читала в жизни).

Увлечение Гегелем сблизило его с учениками великого мыслителя – младогегельянцами, многие из которых исповедовали радикальные идеи. Философский уклон Карла еще больше расстроил его отца, который писал: «Женни достойна лучшего, она не должна ютиться в прокуренной комнате, пропахшей керосином, в компании безумного ученого». В 1838 году Генрих Маркс умер от туберкулеза, но его старший сын, погруженный в науку, даже не приехал на похороны. Три года спустя Карл защитил диссертацию, получив степень доктора философии, однако работы для себя так и не нашел. Для властей и университетских консерваторов он был подозрителен дважды – как смутьян-младогегельянец и как еврей.

В конце концов ему удалось отыскать место в редакции либеральной «Рейнской газеты», выходившей в Кёльне. После этого Женни, которой было уже 28 лет, наконец соединилась с любимым, но браку еще долго мешал ее сводный брат Фердинанд – высокопоставленный прусский чиновник, называвший Маркса не иначе как «негодяем». Карл и Женни смогли пожениться только в 1843 году.

Она мечтала об уютном доме, о большой дружной семье, но политика опять все испортила. Став главным редактором «Рейнской газеты», Маркс регулярно печатал в ней статьи, вызывавшие негодование правительства и восторги радикалов (одним из них был 22-летний сын богатого промышленника Фридрих Энгельс, познакомившийся с Марксом как раз в то время). Незадолго до свадьбы Карл уволился, надеясь, что это спасет газету, но ее все равно закрыли. Чтобы свободно писать то, что он считает нужным, молодой революционер решил уехать в единственный город, где это позволялось, – в Париж.

В доме Марксов на улице Ванне собирались немецкие эмигранты – журналист Арнольд Руге, поэты Георг Гервег и Генрих Гейне, ценившие не только ум главы семьи, но и красоту и рассудительность хозяйки. Основанный Марксом и Руге «Немецко-французский ежегодник» скоро прогорел: первый из них утверждал, что это произошло из-за коммерческой бездарности партнера, второй видел причину в ужасном стиле Маркса, характеризующемся длинными запутанными фразами и неуклюжими шутками. Старший из основателей ежегодника жаловался и на то, что Марксы живут не по средствам: Женни, привыкшая к роскоши, заказывала наряды у лучших портных, а Карл купил антикварный хлыст для верховой езды, ни разу при этом не сев на лошадь.

Лишившись работы, Маркс снова погрузился в чтение и политические споры. Молодой философ общался с изгнанниками из разных стран, включая русского гегельянца Михаила Бакунина – еще большего радикала, чем он сам. Возобновил и общение с приехавшим из Англии Энгельсом, который начал с ним сотрудничать, а заодно помогать ему деньгами.

«Союз коммунистов»

В 1845 году, устав от «подозрительных сборищ» на квартире Маркса, полиция выдворила его из Парижа: по слухам, ради этого прусский король подарил французскому антикварную фарфоровую вазу. Супруги с маленькой дочкой перебрались в Брюссель, где в их жизни появился еще один важный человек – присланная матерью Женни служанка Хелен Демут, или Ленхен, как ее звали в семье. Много лет она преданно служила Марксам, подолгу не получая жалованья, а иногда даже подкармливая их на свои деньги. Ленхен делала все – готовила, стирала, нянчила детей. Пришла на помощь хозяину и тогда, когда постоянно беременная Женни отказала ему в близости. Родившийся у Ленхен сын Фредерик Демут был усыновлен Энгельсом, но вырос в приемной семье, став простым рабочим. В доме Марксов, куда он пару раз являлся за деньгами, его не пускали дальше передней: великому революционеру и его жене были не чужды социальные условности.

По приглашению Энгельса – и на его деньги – Маркс приезжал в Лондон. Там тоже хватало немецких эмигрантов, из которых друзья в 1847-м сколотили «Союз коммунистов». К тому времени будущий автор «Капитала» окончательно решил, что капитализм должен быть заменен в результате революции рабочих новым справедливым строем – коммунизмом.

Чтобы сплотить сторонников этой идеи, Маркс и Энгельс сочинили знаменитый «Манифест Коммунистической партии», хотя до создания такой партии было еще далеко. А вот предсказанная соавторами революция разразилась очень скоро: в 1848-м во многих странах Европы начались выступления за реформы, против нищеты и бесправия. Когда прусский король под давлением народа объявил амнистию, друзья поспешили в Кёльн, чтобы издавать «Новую Рейнскую газету».

Впрочем, оттепель длилась недолго: к лету 1849 года революция в Германии была подавлена, а газета закрыта. В отличие от Энгельса, сражавшегося на баррикадах и даже получившего за это дружеское прозвище Генерал, Маркс понимал, что его главное оружие – перо и чернила. Он решил создать научный труд, доказывающий, что капитализм может и должен быть уничтожен.

А пока ему, снова (и уже навсегда) покинувшему родину, пришлось уехать в Париж, а оттуда из-за безденежья перебраться в Лондон. Семья обосновалась в маленькой квартирке на Дин-стрит, где впала в жестокую нужду. Маркс жаловался в одном из писем Энгельсу: «Моя дочь Женни больна. У меня нет денег ни на врача, ни на лекарства. В течение 8–10 дней семья питалась только хлебом и картофелем – диета не слишком подходящая в условиях здешнего климата. Мы задолжали за квартиру. Счета булочника, зеленщика, молочника, торговца чаем, мясника – все не оплачены». При этом Женни-старшая продолжала рожать почти каждые полтора года: из семерых детей Марксов выжили только три дочери, остальные умерли от голода, холода и лондонского смога (в доме еще и постоянно курили – и сам хозяин, и его гости). Умер в восемь лет и любимый сын Эдгар по прозвищу Муш, уморительно распевавший на революционных сходках «Марсельезу». Женни-старшая подолгу болела, сам Маркс страдал фурункулезом (неудивительно, поскольку он был так нечистоплотен, что его воротнички даже отказывались брать в стирку). Болезнь делала его еще более резким и совершенно непреклонным в спорах, но товарищи восхищались им и терпели все выходки этого «демократического диктатора».

Das Kapital

Устав от тесноты и шума, он убегал в библиотеку Британского музея работать над своим сочинением. Дело продвигалось медленно, потому что ему хотелось досконально изучить природу капитализма, а это требовало познаний во множестве наук – от экономики до почвоведения. Домой Маркс возвращался поздно вечером, но всегда находил силы поиграть с детьми, которые его обожали.

Любимой игрой были «лошадки», когда дочки садились папе на спину и ездили по комнате; позже Маркс даже купил своей любимице Элеоноре (Тусси) настоящего пони. Все три его дочери выросли убежденными революционерками, но судьба их оказалась печальной. Женни вышла замуж за Шарля Лонге, соратника Маркса, и умерла в 38 лет от рака. Модница Лаура, прозванная в семье Какаду, стала женой другого товарища отца – Поля Лафарга, всю жизнь боролась за права трудящихся и вместе с мужем покончила с собой в старости, поняв, что уже не может быть полезной рабочему движению. Особенно не повезло Элеоноре, мужем которой стал английский социалист Эдвард Эвелинг: он третировал жену, изменял ей и даже бил, доведя в конце концов до самоубийства. Надо сказать, что Маркс лично подбирал дочкам женихов, проявляя и здесь свои диктаторские замашки.

Иногда основоположнику международного коммунизма удавалось заработать сочинением газетных статей, хотя «стипль-чез троих маленьких детей» вынуждал писать по ночам. Чтобы не заснуть, он курил дешевые папиросы: на любимые сигары денег не было, как и на многое другое. Однажды Маркс понес в ломбард фамильное серебро Женни и был арестован: полицейские решили, что обтрепанный иностранец украл ценную посуду.

Деньги в семье появлялись только после смерти родственников. К самому факту их ухода из жизни Маркс относился весьма цинично. «Вчера нам сообщили о смерти 90-летнего дяди моей жены, – писал он Энгельсу. – Моя жена получит приблизительно 100 фунтов стерлингов. Могло бы быть и больше, если бы старый пес не оставил часть денег своей экономке». Когда умерла гражданская жена Энгельса Мэри Бёрнс, Карл утешил друга такой фразой: «Жаль, что умерла она, а не моя мать».

После «долгожданной» смерти Генриетты Маркс в 1863 году Карл и Женни получили наследство, позволившее им наконец зажить в достатке. На радостях они арендовали трехэтажную загородную виллу с парком, где у каждого члена семьи была своя спальня, а глава семейства впервые завел себе кабинет с бюстом очень похожего на него Зевса-громовержца. Однако через пару лет он снова просил деньги у Энгельса: автор «Капитала» и капитал были несовместимы.

Мавр сделал свое дело?

Между тем начатая 15 лет назад книга все еще не была закончена. Автор дал ей громоздкое название «Критика политической экономии», но Женни, переписывая рукопись (только она могла разобрать чудовищный почерк мужа), предложила более простое – Das Kapital. Договорившись об издании своего труда с гамбургским типографом Отто Мейснером, Маркс тянул до последнего, и лишь в 1867 году жена и друзья буквально силой отобрали у него и отправили в печать первый том.

Книга, вышедшая тиражом в тысячу экземпляров, вызвала интерес лишь у социалистов, сразу начавших переводить это марксистское откровение на разные языки. Французский и английский переводы сделали зятья автора – Лафарг и Эвелинг, но первым был опубликован русский перевод, дозволенный цензурой в России с формулировкой: «Немногие прочтут, а еще менее поймут это».

Переводить «Капитал» на русский взялся Бакунин, хотя к тому времени они с Марксом уже стали врагами (позже перевод первого тома продолжил Герман Лопатин). В созданном в 1864 году 1-м Интернационале – Международном товариществе рабочих – Бакунин оппонировал Марксу, выступавшему за сохранение после революции государства в форме «диктатуры пролетариата». Русский революционер считал, что государство нужно сразу же упразднить, заменив анархией – свободным объединением трудящихся.

Идейные споры кипели до 1871 года, когда в Париже образовалась Коммуна. Социалисты приняли это событие за начало всемирной революции, и поражение коммунаров вызвало в их движении глубокий кризис. На очередном конгрессе 1-й Интернационал раскололся, бакунисты увели за собой немалую часть делегатов, а остаток товарищества, переехавший в Америку, тихо почил некоторое время спустя. Маркса утешало только то, что благодаря брошюре «Гражданская война во Франции» он впервые стал знаменит – буржуазная пресса объявила его тайным организатором революций во всем мире.

В те годы «опасный заговорщик» уже с трудом выходил из дома: его здоровье подорвали работа на износ и жизнь взаперти. К его фурункулезу добавились гастрит и хронический бронхит, у него отекали ноги, знаменитая борода висела клочьями – и ее пришлось сбрить. За ним преданно ухаживала Женни, но потом у нее самой обнаружилась тяжелая болезнь – рак желудка. Боясь за здоровье Маркса, его долго не пускали к жене, которую от страшной боли спасали лишь уколы морфия. Их последнее свидание Тусси вспоминала так: «Вместе они снова были молоды – цветущая девушка и обаятельный юноша… Но не бессильный старик и умирающая старуха!» Женни умерла два дня спустя, 2 декабря 1881 года. На ее похороны Маркс не пошел по настоянию врачей. Он скончался от абсцесса правого легкого 14 марта 1883 года. Его похоронили рядом с женой на Хайгейтском кладбище в Лондоне; шел дождь, и на похороны явилось всего 11 человек, включая верного Энгельса.

Популярность Маркса и его учения росла, и через год на его могилу пришло уже больше тысячи человек. В самых разных странах молодые мечтатели вчитывались в непонятный «Капитал» и бережно хранили фотокарточки бородатого пророка, по заповедям которого они собирались строить новый счастливый мир. Через 34 года после смерти основоположника учения это строительство началось в стране, которую он не любил и не считал достойной зажечь факел всемирной революции. Может быть, поэтому воплощение марксизма в жизнь и закончилось так плачевно. Или еще не закончилось? Ведь многие до сих пор верят в то, что «учение Маркса всесильно, потому что оно верно»…

 

1818

5 мая

Родился в городе Трир на западе Германии в семье адвоката Генриха (Гершеля) Маркса, происходившего из раввинского рода.

1843

19 июня

Его женой стала Женни Маркс, урожденная баронесса фон Вестфален.

1844

28 августа

В парижском «Кафе де ля Режанс» состоялась встреча Карла Маркса с Фридрихом Энгельсом, положившая начало их дружбе и сотрудничеству.

1846

Август

Написана первая совместная с Энгельсом работа «Немецкая идеология», которая полностью была опубликована только в 1932 году.

1848

21 февраля

В Лондоне издан «Манифест Коммунистической партии», составленный Марксом и Энгельсом по поручению подпольной немецкой эмигрантской организации «Союз коммунистов».

1849

16 мая

Маркса выслали из Германии за революционную пропаганду в ходе событий 1848–1849 годов.

1864

28 сентября

В Лондоне по итогам митинга в поддержку польского восстания организовано Международное товарищество рабочих, вошедшее в историю как 1-й Интернационал.

1867

14 сентября

Тиражом в тысячу экземпляров вышла в свет книга «Процесс производства капитала» – первый том фундаментальной работы Маркса «Капитал».

1872

Весна

В Петербурге впервые опубликован первый том «Капитала» на русском языке.

1883

14 марта

Скончался в Лондоне в возрасте 64 лет.

Первый после Маркса

мая 1, 2018

В восприятии миллионов советских людей Фридрих Энгельс – неотделимая составная часть тройки основоположников марксизма-ленинизма, второй по старшинству и третий по значению классик учения, соавтор и друг Карла Маркса. Впрочем, и «сольные» произведения Энгельса (прежде всего «Анти-Дюринг» и «Происхождение семьи, частной собственности и государства») вовсю штудировались во всех учебных заведениях страны победившего социализма.

Содружество первых двух основоположников считалось образцом истинно коммунистических, бескорыстных взаимоотношений между сильными личностями. Владимир Ленин восхищенно рассуждал: «Старинные предания рассказывают о разных трогательных примерах дружбы. Европейский пролетариат может сказать, что его наука создана двумя учеными и борцами, отношения которых превосходят все самые трогательные сказания древних о человеческой дружбе. Энгельс всегда – и, в общем, совершенно справедливо – ставил себя позади Маркса. <…> Его любовь к живому Марксу и благоговение перед памятью умершего были беспредельны. Этот суровый борец и строгий мыслитель имел глубоко любящую душу».

И действительно, второго столь мощного и спаянного дружеского тандема соавторов в истории политической мысли не найти. Пожалуй, Ленин здесь допустил только одну неточность: назвал Энгельса суровым. Друг Маркса, наверное, расхохотался бы в ответ на такую аттестацию. Он был рыцарем веселого образа, с эпикурейским девизом: «Относиться ко всему легко».

«Дерзкие парни»

Энгельс родился 28 ноября 1820 года в Вестфалии в семье преуспевающего текстильного фабриканта, набожного лютеранина. Будучи гимназистом, Фридрих, как отмечалось в его характеристике, выделялся «религиозностью, чистотой сердца, благонравием и другими привлекательными свойствами». Но в юности он порвал с традиционными ценностями и с головой ушел в мечты о революции, о кардинальном переустройстве общества.

Будущий alter ego Маркса отличался разнообразными талантами, хотя, по его собственному признанию, «знал все, но наполовину». Он отслужил положенный год в армии – артиллеристом. И стал дельным офицером. Недурно рисовал и слагал стихи. Был полиглотом, читал и изъяснялся на двадцати языках.

Впрочем, при первом знакомстве в 1842-м в Кёльне, в редакции «Рейнской газеты», Энгельс не произвел сильного впечатления на Маркса. Биографы классиков объясняют первоначальный скепсис главного основоположника однообразно: дескать, он увидел в молодом Энгельсе типичного младогегельянца, а сам к тому моменту успел уже идейно разойтись с этим течением. Однако, думается, дело тут не только в философии. Энгельс (он был младше на два года) смотрел на маститого 24-летнего коллегу снизу вверх – и Маркс не разглядел в нем самостоятельного мыслителя.

Настоящее знакомство состоялось за столиком «Кафе де ля Режанс» в Париже 28 августа 1844 года. К этому времени Маркс оценил журналистское мастерство Энгельса – и завязался разговор, который друзья не прерывали десятилетиями.

Оказалось, что их многое объединяет. Прежде всего интернационализм, взгляды на экономику и вера в «историческую миссию рабочего класса», который способен стать творцом нового общества – свободного от частной собственности и религии. Больше недели они не расставались ни на минуту, набрасывая планы будущих книг, которые должны были стать символом веры и священным писанием коммунизма. Началась работа «в четыре руки».

Вскоре появился их первый общий труд – «Святое семейство, или Критика критической критики. Против Бруно Бауэра и компании». Острие нападок они направили на младогегельянцев, к которым когда-то сами принадлежали, на их идеализм, оторванный от экономических реалий. В той же работе они сформулировали свой главный революционный постулат – курс на уничтожение частной собственности на средства производства. «Мы были тогда дерзкими парнями, поэзия Гейне – детски невинная штука в сравнении с нашей прозой», – вспоминал позже Энгельс. Работали ночи напролет и, если удавалось поймать удачную мысль, не могли сдержать ликования. Хохот соавторов до утра не давал уснуть домочадцам.

Генерал Энгельс

Энгельс, в отличие от Маркса, испытал себя в настоящих «классовых боях», на баррикадах 1849 года. Он вступил в народную армию Бадена и Пфальца, сражавшуюся против прусских войск. Это восстание отстаивало буржуазные конституционные свободы, к которым будущие классики относились критически. Однако основоположники рассчитывали, что либеральное сопротивление перерастет в пролетарскую революцию.

Энгельс участвовал в четырех крупных сражениях той гражданской войны, находился на самых опасных направлениях противостояния – в авангарде, в разведке. Его храбрость не подвергали сомнениям даже противники. В дружеском дуэте он заслужил несколько ироническое, но и уважительное прозвище – Генерал.

Маркс считал друга наилучшим экспертом по военным вопросам. Правда, Генерал блистал не только армейскими знаниями. Он превосходил соавтора по части гуманитарной эрудиции, был умелым интерпретатором новейших теорий, да и писал эмоциональнее. Но на роль первой скрипки в коммунистическом оркестре Энгельс не претендовал. Он понимал: именно Маркс – первооткрыватель нового мира. А сам умел довольствоваться преданной службой оруженосца.

Феномен Маркса не состоялся бы без такого доктора Ватсона. Перо Энгельса удвоило их общую производительность труда. Младший соавтор вооружал Маркса статистическими выкладками, экономическими сводками, рассказывал об особенностях деловой жизни. К тому же он оказался душой компании. Устраивал воскресные вечеринки, добродушно подшучивал над великим другом. Маркс с годами стал держаться как титан, а Энгельс не терял человечности и юмора.

Настоящая дружба требует великодушия. В этом смысле Энгельс соответствовал самым высоким меркам. Долгие годы он был вынужден трудиться на фамильную фирму «Эрмен и Энгельс». Эту службу сын фабриканта воспринимал как рабство, но усердно зарабатывал деньги – не только для поддержания своего эпикурейского образа жизни, но и для возможности помогать Марксу. Лишь в 1870-м, получив наследство, он продал свою долю в деле и зажил свободно. Конторская каторга завершилась. Энгельс продолжал снабжать друга финансами, причем, разумеется, делал это деликатно, никогда не выпячивая своего «меценатства».

Но не только в финансовых вопросах проявлялся широкий характер Энгельса. Когда внезапно забеременела Хелен Демут, экономка Марксов, он, покрывая шалости друга, благородно заявил, что это его ребенок. Признание выглядело достоверным: автор «Анти-Дюринга» считался ловеласом, а Марксу на амурные похождения, как правило, не хватало ни времени, ни сил.

Много лет Энгельс аккуратно выплачивал алименты приемным родителям маленького Фредерика.

Наследник и сирота

Своими основными добродетелями младший основоположник считал веселый нрав и умение относиться ко всему с мудрой легкомысленностью, без нытья и тревог. Он впал в кручину лишь в марте 1883 года, когда Маркса не стало. «Самый могучий ум нашей партии перестал мыслить, самое сильное сердце, которое я когда-либо знал, перестало биться», – писал осиротевший Энгельс.

В наследство от соавтора ему достался неподъемный труд – «Капитал». К тому моменту был опубликован только один том, но к нему прилагалось еще множество черновиков и частично готовых фрагментов. Энгельс подготовил к печати второй и третий тома «Капитала», отдав этим заботам больше 10 лет. Впрочем, ему хватало энергии и для других марксистских начинаний. Через год после смерти друга Энгельс написал одну из главных своих книг – «Происхождение семьи, частной собственности и государства». В ней он, опираясь на теорию Маркса, а также на труды американского этнографа Льюиса Моргана, в доступной форме представил азбуку исторического материализма, показал экономические причины исторических процессов.

Генерал пережил Мавра, как прозвали Маркса еще в юности, на 12 лет. От Энгельса не осталось ни потомства, ни даже могилы. Как истинный романтик и разрушитель традиций, он завещал в Истборне предать свой прах волнам пролива Ла-Манш. В прежние времена советские делегации, прибывавшие в Лондон, непременно возлагали цветы на могилу Маркса. У многих был заготовлен венок для второго основоположника: казалось, что друзья и соратники и после смерти должны оставаться неразлучными, быть похоронены рядом. Но кладбищенские служители отправляли поклонников Энгельса к Ла-Маншу. Он там, в морской стихии…

 

«Манифест Коммунистической партии»

Основополагающее сочинение Маркса и Энгельса впервые увидело свет накануне европейских революций 1848–1849 годов. С тех пор ни одна из подлинно революционных партий не обходилась без того, чтобы не ссылаться на этот текст 

«Призрак бродит по Европе – призрак коммунизма» – начальные строки «Манифеста Коммунистической партии», без преувеличения, облетели весь мир. И хотя в тот момент, когда Маркс и Энгельс писали этот текст, никакой коммунистической партии в современном смысле слова не было и в помине, коммунисты, появившиеся впоследствии, буквально разобрали «Манифест» на цитаты. «Рабочие не имеют отечества», «Пролетариям нечего… терять, кроме своих цепей» и самая знаменитая – «Пролетарии всех стран, соединяйтесь!». Предлагаем вниманию читателей журнала «Историк» краткую подборку идей, легших в основу этого документа.

Об истории

История всех до сих пор существовавших обществ была историей борьбы классов. Свободный и раб, патриций и плебей, помещик и крепостной, мастер и подмастерье, короче, угнетающий и угнетаемый находились в вечном антагонизме друг к другу, вели непрерывную, то скрытую, то явную борьбу, всегда кончавшуюся революционным переустройством всего общественного здания или общей гибелью борющихся классов. <…>

Наша эпоха, эпоха буржуазии, отличается, однако, тем, что она упростила классовые противоречия: общество все более и более раскалывается на два большие враждебные лагеря, на два большие, стоящие друг против друга, класса – буржуазию и пролетариат. <…>

О революционной роли буржуазии

Буржуазия сыграла в истории чрезвычайно революционную роль. Буржуазия, повсюду, где она достигла господства, разрушила все феодальные, патриархальные, идиллические отношения. Безжалостно разорвала она пестрые феодальные путы, привязывавшие человека к его «естественным повелителям», и не оставила между людьми никакой другой связи, кроме голого интереса, бессердечного «чистогана». В ледяной воде эгоистического расчета потопила она священный трепет религиозного экстаза, рыцарского энтузиазма, мещанской сентиментальности. Она превратила личное достоинство человека в меновую стоимость и поставила на место бесчисленных пожалованных и благоприобретенных свобод одну бессовестную свободу торговли. Словом, эксплуатацию, прикрытую религиозными и политическими иллюзиями, она заменила эксплуатацией открытой, бесстыдной, прямой, черствой.

Буржуазия лишила священного ореола все роды деятельности, которые до тех пор считались почетными и на которые смотрели с благоговейным трепетом. Врача, юриста, священника, поэта, человека науки она превратила в своих платных наемных работников.

Буржуазия сорвала с семейных отношений их трогательно сентиментальный покров и свела их к чисто денежным отношениям. <…>

О космополитизме рынка

Потребность в постоянно увеличивающемся сбыте продуктов гонит буржуазию по всему земному шару. Всюду должна она внедриться, всюду обосноваться, всюду установить связи.

Буржуазия путем эксплуатации всемирного рынка сделала производство и потребление всех стран космополитическим. К великому огорчению реакционеров она вырвала из-под ног промышленности национальную почву. Исконные национальные отрасли промышленности уничтожены и продолжают уничтожаться с каждым днем. Их вытесняют новые отрасли промышленности, введение которых становится вопросом жизни для всех цивилизованных наций, – отрасли, перерабатывающие уже не местное сырье, а сырье, привозимое из самых отдаленных областей земного шара, и вырабатывающие фабричные продукты, потребляемые не только внутри данной страны, но и во всех частях света. Вместо старых потребностей, удовлетворявшихся отечественными продуктами, возникают новые, для удовлетворения которых требуются продукты самых отдаленных стран и самых различных климатов. На смену старой местной и национальной замкнутости и существованию за счет продуктов собственного производства приходит всесторонняя связь и всесторонняя зависимость наций друг от друга. Это в равной мере относится как к материальному, так и к духовному производству. Плоды духовной деятельности отдельных наций становятся общим достоянием. Национальная односторонность и ограниченность становятся все более и более невозможными, и из множества национальных и местных литератур образуется одна всемирная литература.

Буржуазия быстрым усовершенствованием всех орудий производства и бесконечным облегчением средств сообщения вовлекает в цивилизацию все, даже самые варварские, нации. Дешевые цены ее товаров – вот та тяжелая артиллерия, с помощью которой она разрушает все китайские стены и принуждает к капитуляции самую упорную ненависть варваров к иностранцам. Под страхом гибели заставляет она все нации принять буржуазный способ производства, заставляет их вводить у себя так называемую цивилизацию, т. е. становиться буржуа. Словом, она создает себе мир по своему образу и подобию.

Об идиотизме деревенской жизни

Буржуазия подчинила деревню господству города. Она создала огромные города, в высокой степени увеличила численность городского населения по сравнению с сельским и вырвала таким образом значительную часть населения из идиотизма деревенской жизни. Так же как деревню она сделала зависимой от города, так варварские и полуварварские страны она поставила в зависимость от стран цивилизованных, крестьянские народы – от буржуазных народов, Восток – от Запада. <…>

О роли пролетариата

Из всех классов, которые противостоят теперь буржуазии, только пролетариат представляет собой действительно революционный класс. Все прочие классы приходят в упадок и уничтожаются с развитием крупной промышленности, пролетариат же есть ее собственный продукт. <…>

У пролетария нет собственности; его отношение к жене и детям не имеет более ничего общего с буржуазными семейными отношениями; современный промышленный труд, современное иго капитала, одинаковое как в Англии, так и во Франции, как в Америке, так и в Германии, стерли с него всякий национальный характер. Законы, мораль, религия – все это для него не более как буржуазные предрассудки, за которыми скрываются буржуазные интересы. <…>

О частной собственности

Вы приходите в ужас от того, что мы хотим уничтожить частную собственность. Но в вашем нынешнем обществе частная собственность уничтожена для девяти десятых его членов; она существует именно благодаря тому, что не существует для девяти десятых. Вы упрекаете нас, следовательно, в том, что мы хотим уничтожить собственность, предполагающую в качестве необходимого условия отсутствие собственности у огромного большинства общества. Одним словом, вы упрекаете нас в том, что мы хотим уничтожить вашу собственность. Да, мы действительно хотим это сделать. <…>

О семье

На чем основана современная, буржуазная семья? На капитале, на частной наживе. В совершенно развитом виде она существует только для буржуазии; но она находит свое дополнение в вынужденной бессемейности пролетариев и в публичной проституции. Буржуазная семья естественно отпадает вместе с отпадением этого ее дополнения, и обе вместе исчезнут с исчезновением капитала. <…>

Об общности жен

Вы, коммунисты, хотите ввести общность жен, – кричит нам хором вся буржуазия. <…> Впрочем, нет ничего смешнее высокоморального ужаса наших буржуа по поводу мнимой официальной общности жен у коммунистов. Коммунистам нет надобности вводить общность жен, она существовала почти всегда. Наши буржуа, не довольствуясь тем, что в их распоряжении находятся жены и дочери их рабочих, не говоря уже об официальной проституции, видят особое наслаждение в том, чтобы соблазнять жен друг у друга. Буржуазный брак является в действительности общностью жен. Коммунистам можно было бы сделать упрек разве лишь в том, будто они хотят ввести вместо лицемерно-прикрытой общности жен официальную, открытую. <…>

О нации и отечестве

Коммунистов упрекают, будто они хотят отменить отечество, национальность. Рабочие не имеют отечества. У них нельзя отнять то, чего у них нет. <…> Национальная обособленность и противоположности народов все более и более исчезают уже с развитием буржуазии, со свободой торговли, всемирным рынком, с единообразием промышленного производства и соответствующих ему условий жизни. Господство пролетариата еще более ускорит их исчезновение. <…>

О политической власти

Политическая власть в собственном смысле слова – это организованное насилие одного класса для подавления другого. Если пролетариат в борьбе против буржуазии непременно объединяется в класс, если путем революции он превращает себя в господствующий класс и в качестве господствующего класса силой упраздняет старые производственные отношения, то вместе с этими производственными отношениями он уничтожает условия существования классовой противоположности, уничтожает классы вообще, а тем самым и свое собственное господство как класса. На место старого буржуазного общества с его классами и классовыми противоположностями приходит ассоциация, в которой свободное развитие каждого является условием свободного развития всех. <…>

О революции

Коммунисты повсюду поддерживают всякое революционное движение, направленное против существующего общественного и политического строя. <…> Коммунисты считают презренным делом скрывать свои взгляды и намерения. Они открыто заявляют, что их цели могут быть достигнуты лишь путем насильственного ниспровержения всего существующего общественного строя. Пусть господствующие классы содрогаются перед Коммунистической Революцией. Пролетариям нечего в ней терять, кроме своих цепей. Приобретут же они весь мир.

Пролетарии всех стран, соединяйтесь!

Самый влиятельный немец

мая 1, 2018

Маркс действительно оказался самым влиятельным иностранцем в нашей истории: на протяжении десятилетий советской эпохи его идеи влияли на генеральную линию партии, а партия, в свою очередь, вела страну к светлому будущему. Даже главный лозунг в СССР – «Наша цель – коммунизм!» – неизбежно отсылал к учению Маркса.

Вплоть до середины 1950-х их профили были рядом: два немецких теоретика – Маркс и Энгельс и два советских практика – Ленин и Сталин. Потом Сталина признали недостойным стоять в одном ряду с классиками, и их осталось трое. В какой стране можно было встретить такое, чтобы из трех главных основоположников официальной идеологии двое были иностранцами?

А было ли учение?

– Ленин в свое время заметил: «Учение Маркса всесильно, потому что оно верно». С позиций наших дней верна ли формула Владимира Ильича?

– Не думаю. Я бы вообще не стал говорить об «учении» Маркса. Восприятие его идей в качестве учения – характерная черта политизации марксизма. На мой взгляд, здесь главное не это. Маркс пытался в первую очередь объяснить социальный мир, понять закономерности его развития, раскрыть феноменологию человека. А «учение», тем более «всесильное», – это инструмент политического действия, а не призыв думать и спорить.

К тому же провозглашение марксизма «единственно верным учением» выхолащивает его суть. Это стремление «отстоять святое», защитить «истину» от ревизионистов и фальсификаторов, сохранить «чистоту рядов». Иными словами, путь к догматизации марксизма. А его суть, я все-таки считаю, состоит в диалектическом мышлении. Диалектика же – это прежде всего свободное парадоксальное мышление, а вовсе не тяга к застывшим лозунгам и штампам.

– Ленин считал себя и своих сторонников правоверными марксистами. Так ли это? И если не так, в чем, с вашей точки зрения, главное расхождение марксизма и ленинизма?

– «Правоверные марксисты» – достаточно меткая формулировка! Это к вопросу о догматизации «учения» и об отношении к Марксу как пророку новой веры.

Но в действительности проблема, конечно же, глубже: можно ли считать ленинский извод марксизма подлинно марксистским?

Попробуем разобраться. Для классического марксизма с самого начала было характерно напряженное внимание к современности как эпохе, которая радикально меняет саму суть социального бытия человека. Все поколения марксистов унаследовали эту черту – особое внимание к настоящему моменту, к своему времени, которое ставит новые задачи и требует новых решений, новых подходов. И не только с точки зрения «актуальных задач политической борьбы». Дать ответы на вопросы, рожденные новой исторической эпохой, – вот как понималась задача.

В этом смысле Ленин – яркий представитель интеллектуалов, стремившихся дать марксистские ответы на те вопросы, которые перед самим Марксом не стояли. Отсюда и отличие ленинизма от классического марксизма – принципиально новый взгляд Ленина на задачи пролетарского движения и непосредственно сущность мировой пролетарской революции. Взгляд, который был рожден анализом развития общества в эпоху империализма. Вопрос только в том, насколько результаты такого «творческого подхода» соотносились с духом самого марксизма…

Марксизм vs ленинизм

– Маркс был уверен, что социалистическая революция победит в развитых странах Запада, но она произошла в отсталой, по мнению марксистов, России. Это случайность или закономерность?

– С точки зрения классического марксизма в России победила не революция, а политический переворот. Пролетарская революция, по Марксу, – это не одномоментное событие, не захват «почты, телеграфа и телефона» и даже не изменение конституционного строя. Это длительный процесс социализации капитализма на высшем пике его развития. Причем в мировом масштабе, как отражение базовых формационных закономерностей, а не как проявление специфики той или иной страны.

Если мы говорим о классическом марксизме, то переход к коммунизму – это радикальное изменение самой социальности человека. Поэтому такой переход, согласно представлениям Маркса, не сопровождается борьбой «старых» и «новых» классов. Ведь пролетарии тоже часть буржуазного общества, как и сами буржуа. Соответственно, процесс социализации должен охватить не одних лишь пролетариев (они к этому готовы в силу отсутствия собственности, как считал основоположник марксизма), но и класс буржуазии. Иначе путь к коммунизму лежит даже не через захват «почты, телеграфа и телефона», а через физическое истребление «эксплуататорских классов», то есть через социальный геноцид. А Маркс не был сторонником и уж тем более идеологом геноцида!

– Был другой путь?

– Был. И вся история капитализма в ХХ веке показала логичность рассуждений Маркса. Уже в 1960-х годах «исчезновение классов» – то, о чем писал немецкий мыслитель, – становилось реальностью. И на этом фоне политический проект Ленина выглядит либо исторической ошибкой, либо чудовищным преступлением. Впрочем, если постараться понять логику вождя большевиков, то многое встает на свои места.

– В чем состояла эта логика и чем она отличалась от «логики Маркса»?

– По мнению Ленина, с точки зрения марксистского формационного анализа российское общество начала ХХ века представляло собой переплетение двух классовых конфликтов – межформационного («старые» и «новые» классы) и внутриформационного (буржуа и пролетариат).

То есть, с одной стороны, тогдашняя Россия – это уже развитая империалистическая держава, где формы капитализма способствуют ее интеграции в мировое экономическое и политическое пространство. С другой стороны, это все же «молодой» капитализм, который на уровне «надстройки» (от формы государственности до повседневной культуры) явно проигрывал «пережиткам феодализма». Отсюда дилемма. Можно, конечно, подождать буржуазно-демократических преобразований и даже поддержать их с надеждой, что в будущем страна встанет на «нормальный» путь развития…

– Но ждать Ленин не хотел!

– На его взгляд, надежда на неспешную эволюцию – это иллюзия. Реальностью же для него являлся парадоксальный классовый союз сословной аристократии и крупной буржуазии, который порождал стагнацию общества. Результатом этой стагнации, по его мысли, должно стать нарастание конфликтности по всем направлениям. А если еще учесть реалии империалистического мира, то такая страна («слабое звено в цепи мирового капитализма»), как писал Ленин, просто обречена на зависимость и даже распад.

Однако, считал он, можно попытаться разрубить этот гордиев узел формационных противоречий усилиями «партии нового типа» и переводом идеи диктатуры пролетариата в сугубо политическую плоскость с последующей форсированной социализацией всех форм общественных отношений. Минус этой стратегии заключается в том, что она неизбежно вела к социальному геноциду. Как мы знаем, Ленина это не остановило.

«Весь мир насилья мы разрушим…»

– Почему Маркс и Ленин так по-разному оценивали роль государства?

– Учитывая специфику политического проекта Ленина, опора на государство вполне оправданна: речь идет о форсированной социализации, которая проводится на насильственной основе. К тому же нельзя забывать о том, что большевизм был ориентирован и на осуществление мировой пролетарской революции – все теми же, заметим, методами. Отсюда идея Коммунистического интернационала как революционного штаба и одновременно прообраза «планетарного правительства».

Для классического же марксизма это вообще абсурдная логика. Государство, с точки зрения Маркса, – это одна из форм отчуждения человека. Право как сущностная черта человеческой личности отчуждается, «опредмечивается» в форме закона, «внешнего» по отношению к человеку. Причем в условиях эксплуататорского общества закон еще и превращается в инструмент классового насилия.

Но если пролетарская революция в корне меняет саму сущность человека, то она снимает и противоречие с отчужденным правом. Именно в этом смысле государство, по Марксу, должно в будущем умереть. При коммунизме, как он полагал, оно уступит место совершенно иной системе правоотношений, где право будет определяться сочетанием свободы и ответственности, осознаваемой самим человеком.

– То есть реализация марксистских идей возможна без масштабного общественного насилия?

– Если рассуждать в логике классического марксизма, то безусловно да. Насилие со стороны пролетариата оправданно только в ситуации столкновения с теми явлениями, которые не имеют ни исторической перспективы, ни реальной социальной опоры. «Отсечь худшие стороны зла», как писал Энгельс. Но если попытаться ускорить ход истории «выкорчевыванием всего зла», то с водой будет выплеснут ребенок. Пролетариат может прорваться к власти, но он утратит шанс стать основой подлинно нового общества, разменяет этот шанс на новую систему классовой диктатуры под эгидой партийных вождей.

А в высокоразвитом капиталистическом обществе, с точки зрения классиков марксизма, политического насилия со стороны пролетариата вообще не требуется. В борьбе с «худшими сторонами зла» у него появляется союзник – демократическое государство. В качестве примера можно вспомнить историю антитрестовского и трудового законодательства, пенсионного страхования. Это «насилие» по отношению к прежним идеалам рыночного (буржуазного) общества, но насилие в рамках законности. И конечно, диктатура закона нужна при столкновении с националистическим и религиозным экстремизмом – для марксизма это вообще принципиально важная тема.

Если же насилие превращается в постоянную основу пролетарского движения, проповедуется как единственно возможная форма изменения общества, то это ведет к деградации самого рабочего класса.

В поисках мечты

– Из тех вариантов построения социалистического общества, которые известны в истории, какой наиболее соответствует идеям Маркса? С советским сценарием все ясно, но, может быть, современный китайский, скандинавский, какой-то еще социализм? Маркс узнал бы хоть в одном из этих «социализмов» свою мечту?

– Я думаю, что так вообще нельзя ставить вопрос. Классический марксизм ориентирован на вполне определенную модель перехода от эксплуататорского общества к коммунизму. И суть этого процесса – закономерное и поступательное развитие самого капитализма, а не его уничтожение или вытеснение социализмом! Поэтому сама идея «построения социалистического общества» – явный отход от канонов марксизма. Особенно с акцентом на слово «построение». Для Маркса история закономерна и естественна. Ее нельзя «строить» и тем более нельзя «пришпоривать».

Другое дело, что весь разговор о социализме можно развернуть в совершенно иную плоскость и оценивать социалистическое строительство как переходный этап той самой социализации общества, которая предваряет формирование коммунизма. Можно даже отказаться от дихотомии «социализм – капитализм» с помощью удобного термина «индустриальное общество», рассматривать социализм и «поздний капитализм» как две сосуществующие модели социализации общества. Вплоть до их конвергенции, будь то «социализм с человеческим лицом» или «социальное рыночное хозяйство». Во всех таких рассуждениях есть своя логика.

Но во-первых, вряд ли они имеют отношение к самому марксизму, по крайней мере к «Марксовому марксизму». Во-вторых, сами попытки доказать реальность идеи социализма путем подбора «правильных» примеров, на мой взгляд, совершенно спекулятивны. Если социализм – это общественная система, построенная на искусственной, форсированной, насильственной социализации, то он не только не имеет отношения к истинному марксизму, но и обречен исторически. И попытки добавить немного «рынка», «демократии», «гласности», «человеческого лица» лишь разрушают основу этой мобилизационной системы.

Китайский пример абсолютно не опровергает эту закономерность. Буквально с каждым годом в «социализме с китайской спецификой» остается все меньше социализма и становится все больше «китайской специфики». Политический курс Си Цзиньпина весьма показателен в этом плане.

Если же пример «правильного социализма» искать в политике шведских социал-демократов, неокейнсианском «государстве всеобщего благосостояния», немецком «социальном рыночном хозяйстве», то это вообще лишено смысла. Это история зрелого капитализма, а не социализма. Так что вопрос не в том, узнал бы Маркс или не узнал свою мечту в том или ином «социализме», а в том, насколько эта мечта приблизилась в эпоху постиндустриального развития и глобализации.

– Как вы считаете, надолго ли Маркс ушел на задворки российского общественного сознания? Есть ли шансы на его «реабилитацию»?

– Непростой вопрос. В качестве интеллектуального дискурса марксизм не утратил своей значимости. Более того, для многих «постсоветских» гуманитариев он все еще остается частью интеллектуальной идентичности. Но реальную значимость марксизма для российского общественного сознания снижают два фактора.

Во-первых, влияние ленинизма – и концептуальное, и на уровне элементарных ассоциаций с политической историей СССР. Восприятие марксизма сквозь призму теоретического и политического опыта ленинизма выхолащивает его философскую сущность, в том числе гегельянское диалектическое мышление, заставляет видеть в марксизме примитивный экономический детерминизм и догматические модели классового анализа общества. Либо вообще соотносить марксизм с террористической идеологией и проектом общества как «большой казармы». К сожалению, забывается, что современный марксизм – это прежде всего социально-философская антропология, это «про человека», а не про формы собственности или политические режимы.

Во-вторых, значимость марксизма объективно снижает нынешний социал-консервативный тренд. Это ведь тенденция, которая характерна отнюдь не только для России. «Покупайте американское и нанимайте на работу американцев» – это Дональд Трамп. «Общество китайской мечты» – это Си Цзиньпин. «Османская идентичность» – это Эрдоган.

Возрождение национальной идентичности на основе ее исторических форм – это потребность миллионов современных людей. А марксизм очень сложно вписывается в такую реальность. Можно, конечно, позиционировать себя в качестве «православного коммуниста» или «коммуниста-державника», но к Марксу это уже не будет иметь никакого отношения.

 

«Ересь утопизма»

Попытки учредить «новое справедливое общество» никогда не обходятся без колоссального насилия, которое делает общество еще более несправедливым, полагал русский философ Семен Франк

Семен Франк опубликовал «Ересь утопизма» в 1946 году в Нью-Йорке. Это эссе стало своеобразным продолжением его ранней работы «Этика нигилизма (К характеристике нравственного мировоззрения русской интеллигенции)», увидевшей свет в сборнике «Вехи» в 1909 году (подробнее см. Историк. 2015. № 4. С. 52–57). Уже тогда Франк осуждал утопизм русской революционной интеллигенции, ее стремление разрушить существующий несправедливый мир и построить на его развалинах рай на земле. Впрочем, в самом начале ХХ века сторонниками социальных утопий были небольшие группы революционных фанатиков, не имевших, как казалось, никаких шансов победить русскую самодержавную государственность. В 1917 году утопия все-таки пришла к власти в России. Поэтому в «Ереси утопизма» философ уже имел возможность проанализировать не только положения утопической теории, но и ее неумолимую практику. Предлагаем вниманию читателей некоторые фрагменты из этой его работы.

Замысел спасения мира

Под утопизмом мы разумеем не общую мечту об осуществлении совершенной жизни на земле, свободной от зла и страдания, а более специфический замысел, согласно которому совершенство жизни может – а потому и должно быть как бы автоматически обеспечено неким общественным порядком или организационным устройством; другими словами, это есть замысел спасения мира устрояющей самочинной волей человека.

В этом качестве утопизм есть типический образец ереси в точном и правомерном смысле этого понятия – именно такого искажения религиозной истины, которое увлекает человека на ложный и потому гибельный путь. Цель, которая здесь ставится, невозможна не просто потому, что никакой идеал неосуществим в его абсолютной полноте и чистоте; она невозможна потому, что содержит в себе, как мы постараемся показать ниже, внутреннее противоречие.

Пока этот замысел остается только мечтой – как в «утопиях» Платона, Кампанеллы и Томаса Мора, – его внутренняя противоречивость и потому ложность и гибельность самого стремления к нему остаются скрытыми. Они обнаруживаются только на практике, когда этот идеал овладевает волей, т. е. делается попытка осуществить его в согласии с самим его содержанием именно мерами внешне организационными, т. е. через принудительное водительство человеческим поведением; и именно тогда обличается нравственное безумие, т. е. порочность самой устрояющей воли, первоначально руководимой благим побуждением.

Именно в таком качестве практического политического движения ересь утопизма возникла впервые, по крайней мере в широком масштабе, в связи с реформационным движением как типически христианская ересь – у чешских «табористов» [под «табористами» Франк имеет в виду таборитов. – «Историк»] и в таких явлениях немецкой Реформации, как крестьянская война, движение Томаса Мюнцера и анабаптизм, которые все были замыслом принудительного общественного осуществления евангельского совершенства. В секуляризованной форме эта ересь воплотилась сперва в якобинстве, а потом – в революционном социализме, который в наше время в лице русского большевизма овладел жизнью многомиллионного народа и тем получил неопровержимо убедительную опытную проверку.

От святости к садизму

Прежде чем попытаться теоретически анализировать ересь утопизма и вскрыть общие источники его заблуждения, отметим простой бесспорный исторический факт.

Не только утопизм никогда не достигал на практике поставленной им цели, т. е. ему не удавалось осуществить порядок, обеспечивающий нравственное совершенство жизни, но на пути своего осуществления он приводил к результатам прямо противоположным: вместо искомого царства добра и правды он вел к господству неправды, насилия и злодейств; вместо желанного избавления человеческой жизни от страданий он приводил к безмерному их умножению.

Можно сказать, что никакие злодеи и преступники не натворили в мире столько зла, не пролили столько человеческой крови, как люди, хотевшие быть спасителями человечества. Пожалуй, единственное исключение из этого общего положения есть зло, причиненное в наше время демонизмом национал-социализма и фашизма; но при этом не надо забывать, что и этот демонизм мог соблазнить массы и обрести мировой размах только потому, что в нем исконно злая воля облеклась также в видимость мессианического движения спасения мира (не то от коммунизма, не то от «иудео-плутократического» морального разложения).

Но и этого мало. Самое разительное и парадоксальное в судьбе утопизма есть то, что не только фактически – вопреки первоначальному замыслу – он всегда приводил не к добру, а к злу, не спасал, а губил жизнь, но что на этом пути сами спасители человечества и самоотверженные служители благу каким-то непонятным и неожиданным образом превращались в бессовестных злодеев и кровожадных тиранов. Утопические движения всегда начинаются людьми самоотверженными, горящими любовью к людям, готовыми отдать свою жизнь за благо ближних; такие люди не только кажутся святыми, но в известной мере действительно причастны, хотя и в какой-то искаженной форме, святости. Постепенно, однако, и именно по мере приближения к практическому осуществлению своей заветной цели, они либо сами превращаются в людей одержимых дьявольской силой зла, либо уступают свое место злодеям и развращенным властолюбцам, имеют их своими естественными преемниками.

Таков парадоксальный роковой ход всех революций, руководимых утопическим замыслом утвердить абсолютно совершенный порядок жизни. Посередине этого пути от святости к садизму стоит, как бы воплощая в себе всю дьявольскую парадоксальность этой нравственной диалектики, жуткий, загадочный тип аскетического и добродетельного в личной жизни кровопийцы вроде Робеспьера и Дзержинского.

Казус Виссариона Белинского

В истории русской мысли есть один любопытнейший образец этой диалектики, как она совершается в плане развития чистой идеи, вне всякого воздействия конкретной жизни в порядке практического ее осуществления; и именно поэтому этот образец особенно поучителен.

Мы имеем в виду идейное развитие Белинского с момента, когда он, порвав с гегельянством, был охвачен пафосом скорби о земной неправде и стремлением к нравственному оздоровлению общественной жизни. В известном письме, возвещающем разрыв с гегельянством, он заявляет, что «судьба субъекта, индивидуума, личности важнее судеб мира…»; он утверждает, что никакая мировая гармония не удовлетворит его, если он не сможет разделить ее с каждым из его «братий по крови»; что, даже достигнув «верхней ступени лестницы развития», он потребует отчета «во всех жертвах условий жизни и истории» и иначе бросится сам вниз головою с этой «верхней ступени».

Весь выраженный здесь страстный упор нравственной воли направлен на благо личности, на конкретные нужды живых людей; перед лицом абсолютной ценности каждой конкретной человеческой личности теряют силу все интересы общего развития человечества, грядущего осуществления общих ценностей жизни. Мы имеем здесь предвосхищение знаменитой формулы Достоевского, вложенной в уста Ивана Карамазова: «Высшая гармония не стоит слезинки хотя бы одного только замученного ребенка».

Именно на этом пути заботы о благе каждой человеческой личности Белинский становится страстным приверженцем социализма. И вот это увлечение программой социалистического устройства жизни становится в душе Белинского столь всеобъемлющим, что тотчас же приводит его к жуткой формуле, совершенно опрокидывающей исходную мысль этого нравственного устремления: «Если для утверждения социальности (т. е. социализма) нужна тысяча голов – я требую тысячи голов». И Герцен рассказывает, как Белинский с горящими фанатизмом глазами проповедовал необходимость гильотины.

Так именно из страстной любви к живым людям и их конкретной судьбе рождается беспощадная жестокость к ним же, поскольку они считаются помехой при осуществлении порядка, долженствующего обеспечить их же благо. Этот в каком-то смысле и психологически естественный, и логически последовательный ход идей приводит, таким образом, к вопиющему нравственному противоречию; и здесь, как в лабораторном препарате, в идеально чистой форме явлено то развитие, которое уже на наших глазах превратило самоотверженных русских народолюбцев в палачей – чекистов; что при конкретном осуществлении этого хода идей «тысячи голов» возрастают до неисчислимого количества, до сотен тысяч или миллионов голов – уже не составляет никакого принципиального различия. <…>

«Возникнет все тот же буржуазный мир»

Согласно глубокой и верной христианской идее, человек подчинен «миру», т. е. космическим условиям своего бытия, в меру своей собственной греховности, т. е. своего внутреннего несовершенства. Освобождение от этой зависимости возможно только в порядке внутреннего духовно-нравственного совершенствования человека, а никак не через какие-либо внезапные, механически действующие перемены внешнего порядка человеческой жизни.

Дело совершенствования человеческой жизни есть дело свободного воспитания и самовоспитания человеческого духа, его внутреннего просветления благодатными силами. Общественные реформы нужны и осмысленны только именно в этом же порядке, т. е. поскольку они создают лучшие условия для этого дела свободного внутреннего духовного перевоспитания человека; но для того, чтобы исполнить эту свою функцию, они должны считаться с реальным состоянием человека, а не быть замыслом насильственной его перемены.

В истории русской мысли XIX века есть, можно сказать, классический образец глубокого и нравственного ума, в результате трагического жизненно-политического опыта дошедшего до этого сознания, – образец умственной и нравственной эволюции, прямо противоположной приведенной выше внутренне противоречивой диалектике идей Белинского.

Герцен в «Письмах к старому товарищу», которые могут почитаться его политическим завещанием, говорит, критикуя утопический замысел социальной революции: «Разрушь буржуазный мир: из развалин, из моря крови – возникнет все тот же буржуазный мир».

Революционер и социалист Герцен, к тому же человек исторически образованный, конечно, хорошо знал, что «буржуазный мир» не вечен, а есть только историческое явление. Но он понял, что этот порядок общежития определен неким духовным состоянием человеческой природы и потому не может быть уничтожен насильственным переворотом. И потому он с гордостью истинно свободного ума прибавляет: «Я не боюсь опошленного слова «постепенность»».

Он понял вместе с тем основное заблуждение ереси утопизма – замысел осуществить совершенную жизнь «на земле», т. е. в условиях по существу несовершенного состояния мирового бытия. Чуждый всяких религиозных верований, этот независимый ум из простого наблюдения жизни и размышления о ней приходит к тому же осуждению ереси утопизма, которое может найти свое последнее и полное обоснование только в христианском религиозном сознании.

Целили в царизм…

мая 1, 2018

В Советском Союзе тема русофобии Карла Маркса и Фридриха Энгельса была табуирована. Считалось, что они ничего не имели против России как таковой, а выступали исключительно против русского царизма – главного, с их точки зрения, «жандарма Европы».

Впрочем, внимательное чтение публицистических произведений основоположников марксизма не оставляет сомнений на сей счет: даже Иосиф Сталин недоумевал по поводу отдельных высказываний Энгельса о России, а одну из работ Маркса вождь хоть и активно цитировал, но целиком так и не дал опубликовать. Причина – на поверхности: главные интернационалисты вполне разделяли русофобские настроения, царившие в Европе второй половины XIX века.

Общеевропейский тренд

Удивительное дело! Находясь в оппозиции официально признанному мнению почти по всем вопросам, в отношении оценки русского царизма Маркс и Энгельс мало чем отличались от «добропорядочных» западноевропейских русофобов, направо и налево поливавших грязью Российскую империю на протяжении всего XIX века, а в особенности во второй половине столетия.

Более других в этом преуспела викторианская Британия. Основной ее внутриполитической силой, заинтересованной в распространении русофобии, были либералы – партия вигов, в 1859 году вошедшая в состав Либеральной партии. А самым, пожалуй, антироссийски настроенным британским государственным деятелем середины XIX века можно считать лидера этой партии лорда Пальмерстона, трижды возглавлявшего внешнеполитическое ведомство Великобритании и дважды – кабинет министров (в том числе и в 1856 году, когда Лондон праздновал победу над Россией в Крымской войне).

На протяжении всего периода пребывания у власти виги активно разыгрывали антироссийскую карту, используя при этом прежде всего тех, чья ненависть к России обуславливалась помимо политических убеждений еще и личной неприязнью. Кто только не очутился в Лондоне в годы правления королевы Виктории – и русские политические эмигранты, и представители польской «великой эмиграции» 1830–1870-х годов, и эмигранты из Венгрии. Вся эта разноязычная эмигрантская среда видела в николаевской империи главную причину своих злоключений, и поэтому в Британии возникла благодатная почва для русофобии. Антироссийски настроенные эмигранты с удовольствием сочиняли политические памфлеты, которые охотно публиковала местная пресса.

Антироссийские сочинения одновременно решали несколько задач. «С одной стороны, они должны были формировать внутри страны и за ее пределами положительный образ Британской империи – образ державы, объективно оценивающей систему международных отношений, дорожащей своими союзническими обязательствами, разумно и последовательно отстаивающей свои интересы, – отмечает историк Андрей Топычканов. – С другой стороны, памфлеты были призваны актуализировать внешнеполитические угрозы, вызванные расширением сферы влияния России, с тем чтобы подтолкнуть Британию к восстановлению баланса сил, якобы нарушенного Россией».

Лидером «цеха» по праву считался публицист и дипломат Дэвид Уркхарт: его антироссийские сочинения были едва ли не самым популярным чтивом у британских обывателей того времени. Уркхарт стал весьма эффективным проводником линии МИДа: наиболее заметный вклад в подготовку общественного мнения Великобритании сочинитель внес накануне Крымской войны. В борьбе с «мастодонтом сарматских степей», как окрестил Россию в одном из своих памфлетов талантливый мистер Уркхарт, он действительно достиг успеха. «Затроньте чувствительные проблемы, и эта высокомерная держава мгновенно окажется на коленях», – призывал памфлетист британских дипломатов.

Накануне Крымской войны он основывал специальные комитеты для пропаганды радикального патриотизма среди рабочих. Эти организации преследовали цель распространения антироссийских настроений, а также были призваны ослабить рабочее революционное движение. Уркхарт был уверен, что практически каждый революционер является российским агентом. Чуть ли не единственным представителем осевшей в Лондоне радикальной политической эмиграции, о ком сочинитель отзывался положительно, оказался переехавший в британскую столицу в 1849 году Карл Маркс. Самый успешный пропагандист британского МИДа назвал его «единственным революционером, кого русские не смогли купить». И в этом смысле он, конечно же, был прав.

Такое отношение со стороны Уркхарта идеолог рабочего движения заслужил в первую очередь своими антироссийскими публикациями в местной прессе. «Никто никогда не говорил о России с такой проникновенной ненавистью, как Маркс», – отмечал век спустя русский историк-эмигрант Николай Ульянов. В работе «Замолчанный Маркс», написанной им в 1960-х годах, он перечислил многие яркие эпитеты, которых явно не жалели основоположники марксизма в адрес России: «оплот мировой реакции», «угроза свободному человечеству», «единственная причина существования милитаризма в Европе», «последний резерв и становой хребет объединенного деспотизма в Европе».

Прогрессивные и реакционные народы

Впрочем, по словам Ульянова, дело было не только в ненависти к русскому царизму. Маркс, равно как и Энгельс, несмотря на заявленные ценности интернационализма, был человеком с совершенно явными национальными предпочтениями. Так, в начале 1849 года он, тогда еще редактор «Новой Рейнской газеты», писал о «скором наступлении мировой революционной войны, которая должна стереть с лица земли «не только реакционные классы и династии, но и целые реакционные народы»». «В молодости, – подчеркивал Ульянов, – оба они с Энгельсом были гегельянцами, и многое из гегелевского учения довлело над ними всю жизнь, особенно популярное в те времена деление народов на исторические и неисторические».

Историческими народами, пояснял Ульянов, были для основоположников марксизма те, которые «преуспевали в смысле материального процветания и на его основе создали крепкую государственность и культуру: они – носители прогресса, хозяева истории». Им, по мысли Маркса, как писал историк ХХ века, позволено устранять со своего пути народы отсталые, забирать их земли, богатства и самих уничтожать. Он цитировал Маркса: «Народы, никогда не имевшие собственной истории, подпавшие с момента достижения ими первой грубой ступени цивилизации под чужое господство, такие народы не имеют никакой жизнеспособности и никогда не достигнут никакой самостоятельности».

Как примирить все это с социалистическим учением? Автор «Капитала» вышел из положения гениально, отмечал Ульянов. Маркс «объявил неисторические народы реакционными – врагами прогресса и революции». И далее Ульянов снова приводил слова основоположника марксизма: «Эти остатки племен, безжалостно растоптанных ходом истории, как выражался где-то Гегель, становятся и остаются вплоть до их полного угасания или денационализации фанатическими приверженцами и слугами контрреволюции, так как уже все их существование представляет вообще протест против великой исторической революции. <…> Все эти маленькие тупо-упрямые (stierkoepfigen) национальности будут сброшены, устранены революцией с исторической дороги».

Спор о славянах

«Я ненавижу славян. Я знаю, что это нехорошо, нельзя ненавидеть кого бы то ни было, но я ничего не могу поделать с собой». Нет, ни Маркс, ни Энгельс этих слов не писали и, возможно, даже не произносили. Так говорил их политический антагонист, император Германии Вильгельм II. Однако основоположники марксизма тоже не жаловали жителей Восточной Европы. По мнению Николая Ульянова, «ни о ком не отзывались они с большей ненавистью и презрением», чем о славянах. Славяне, с их точки зрения, «не только варвары, не только «неисторические» народы, но величайшие носители реакции в Европе, «особенные враги демократии», главные орудия подавления всех революций».

Собственно, такой подход был весьма распространен в западной части Старого Света в XVIII, а особенно в XIX столетии. Современный американский историк Ларри Вульф в книге «Изобретая Восточную Европу: карта цивилизации в сознании эпохи Просвещения» приводит примеры, как «просвещенные» европейцы того времени, к коим наверняка относили себя и Маркс с Энгельсом, характеризовали тех, кто жил восточнее Вислы.

Об этих народах, в частности, писал Оноре де Бальзак в «Человеческой комедии»: «Жители Украины, России, придунайских равнин, короче говоря, все славянские народы представляют собой связующее звено между Европой и Азией, между цивилизацией и варварством». Ему вторил и маркиз Астольф де Кюстин в своей культовой для Запада книге «Россия в 1839 году»: «Францию и Россию разделяет китайская стена – славянский характер и язык. На что бы ни притязали русские после Петра Великого, за Вислой начинается Сибирь». Де Кюстин откровенно пояснял: «Я не виню русских в том, что они таковы, каковы они есть, я осуждаю в них притязания казаться такими же, как мы». И далее он ссылался на Дидро и Вольтера, писал о русских как о людях, которые «разучились жить как дикари, но не научились жить как существа цивилизованные». Эти «существа» вызывали у «продвинутых» европейцев плохо скрываемую неприязнь и почти животный страх. «Славяне, подобно дракону Апокалипсиса, чей хвост сметает за собой треть небесных звезд, когда-нибудь притащат за собой стада Средней Азии, древних подданных Чингисхана и Тамерлана», – еще больше нагнетал страсти в 1871 году французский философ Эрнест Ренан.

Как и в «передовой» Франции, в других странах Европы – от Британских островов до германских княжеств – господствовали примерно те же представления. Очень похоже, что Маркс и Энгельс и в этом смысле находились в «общеевропейском тренде». Николай Ульянов отмечал, что, «не обладая честностью Вильгельма [императора Германии. – В. К.], Маркс и Энгельс вуалировали свой поистине нацистский шовинизм соображениями «революционной стратегии»». Однако, по словам историка, «они дали слишком много доказательств того, что не в революции и не в стратегии тут дело». Чего стоит только одна фраза из статьи 1849 года, опубликованной в «Новой Рейнской газете», когда Энгельс открыто заявил, что «ненависть к русским была поныне и останется у немцев их первою революционною страстью».

С точки зрения Маркса и Энгельса (да и не только их – всей «прогрессивной» Европы тех лет), лишь одна славянская страна была достойна лучшей доли. Это входившая на тот момент в состав Российской империи Польша. Основоположники марксизма были самыми горячими ее поклонниками. Особенно это стало заметно во время польского восстания 1863 года. Вскоре после его начала Маркс писал своему другу и соавтору: «…ты должен теперь внимательно следить за «Колоколом», ибо теперь Герцену и К° представляется случай доказать свою революционную честность, – хотя бы в той мере, в какой это совместимо с пристрастием ко всему славянскому».

Причину, по которой идеологи рабочего движения так возлюбили Польшу, точнее других сформулировал все тот же Николай Ульянов: «Поляки были им милы прежде всего как враги России, а вовсе не за то, что они слыли прирожденными революционерами». По мнению историка, «государственное восстановление Польши» рассматривалось Марксом и Энгельсом не как способ удовлетворить «вековые чаяния» польского народа, а в первую очередь «как средство разрушения Российской империи».

«Я думаю, не стоит»

Не случайно в СССР, где творения основоположников марксизма (вплоть до самых незначительных, казалось бы, предисловий к пятым, десятым и даже двадцатым изданиям произведений друг друга) выпускались массовыми тиражами, некоторые из их работ так и не получили широкой огласки, а какие-то и вовсе вызвали резкую критику со стороны лидеров партии. Особенно в тот период, когда большевики стали понемногу освобождаться от химер интернационализма, пытаясь нащупать национальную основу своей легитимности.

Так было, например, со статьей Энгельса «Внешняя политика русского царизма». Летом 1934 года редакция журнала «Большевик» решила напечатать ее, приурочив публикацию к 20-летию начала Первой мировой войны. Однако с реализацией этого плана возникли непредвиденные сложности: взгляды Энгельса, высказанные в этой статье, вызвали протест у Сталина.

Как пишет в книге «Власть и историческая мысль в СССР (1930–1950-е гг.)» историк Александр Дубровский, «в первую очередь Сталина не устроило то критическое освещение внешней политики России, с которым выступил Энгельс». Вождь выразил категорическое несогласие с основоположником марксизма в связи с тем, что тот «преувеличивал роль иностранцев в этой политике» и «принизил уровень развития русской дипломатии». 19 июля 1934 года Сталин даже разослал членам Политбюро ЦК ВКП(б) письмо, в котором упрекнул автора «Внешней политики русского царизма» в переоценке стремления России к территориальным захватам. «Такая трактовка вопроса в устах Энгельса может показаться более чем невероятной, но она, к сожалению, факт», – отметил генсек. В письме особо подчеркивалось: «…завоевательная политика со всеми ее мерзостями и грязью вовсе не составляла монополию русских царей. Всякому известно, что завоевательная политика была также присуща – не в меньшей, если не в большей степени – королям и дипломатам всех стран Европы…»

При этом Сталин не согласился и с тезисом Энгельса о царской власти как «последней твердыне общеевропейской реакции»: с точки зрения вождя большевиков, она не была последней твердыней этой реакции. Сталин также подверг критике позицию, в соответствии с которой на русский царизм возлагалась вина за возможное развязывание мировой войны. На рубеже 1889–1890 годов основоположник марксизма писал: «Падение русского царизма является единственным средством предотвращения мировой войны». Сталин, в свою очередь, указывал на то, что влияние царизма на международной арене после поражения России в Крымской войне значительно снизилось, а главную роль в развязывании мировой войны сыграли противоречия между германскими и англо-французскими интересами.

Фактически Сталин давал понять, что в данном случае Энгельс открыто защищал геополитические интересы империалистической Германии и только этим объясняются его антироссийские выпады. «Видимо, Энгельс, встревоженный налаживавшимся тогда (1890–1891 годы) франко-русским союзом, направленным своим острием против австро-германской коалиции, задался целью взять в атаку в своей статье внешнюю политику русского царизма и лишить ее всякого доверия в глазах общественного мнения Европы, и прежде всего Англии. Результатом чего явилась однобокость статьи», – делал вывод Сталин.

Замечания вождя предрешили вопрос с публикацией. «Стоит ли после всего сказанного печатать статью Энгельса в нашем боевом органе, в «Большевике», как статью руководящую или, во всяком случае, глубоко поучительную, ибо ясно, что напечатать ее в «Большевике» – значит дать ей молчаливо такую именно рекомендацию? Я думаю, не стоит» – так заканчивалось письмо Сталина членам Политбюро ЦК.

«Разоблачения» основоположника марксизма

Еще более сложная судьба была у работы Маркса «Разоблачения дипломатической истории XVIII века». Впервые этот памфлет увидел свет в английских периодических изданиях в 1856–1857 годах – в самый разгар антироссийской истерии, пришедшейся на период завершения Крымской войны. Уже после смерти Маркса, в 1899 году, его дочь Элеонора с мужем Эдвардом Эвелингом повторно опубликовала в Лондоне эту работу под названием Secret Diplomatic History of the Eighteenth Century. Однако в СССР, где наследие Маркса бережно хранилось и активно популяризировалось, «Разоблачения» долгое время были известны лишь в выдержках. На русском языке они полностью были опубликованы только на излете советской эпохи, в 1989 году.

Причина тому – в явно русофобском характере произведения, в котором Маркс не только не стеснялся одаривать прошлое России самыми уничижительными эпитетами, но и активно демонстрировал солидарность со сторонниками расовой теории, упоминая о «характерных чертах славянской расы» как о чем-то доказанном и раз и навсегда установленном.

Из самых известных перлов «Разоблачений» основоположника марксизма вполне можно составить «азбуку русофоба». Взять хотя бы такую мысль: «Колыбелью Московии было кровавое болото монгольского рабства, а не суровая слава эпохи норманнов. А современная Россия есть не что иное, как преображенная Московия». Или вот: «Петр Великий действительно является творцом современной русской политики. <…> Он сочетал политическое искусство монгольского раба с гордыми стремлениями монгольского властелина, которому Чингисхан завещал осуществить свой план завоевания мира». И совсем уж расистское: «Захватив прибалтийские провинции, он [Петр. – В. К.] сразу получил орудия, необходимые для этого процесса. Эти провинции не только дали ему дипломатов и генералов, то есть умы, при помощи которых он мог бы осуществить свою систему политического и военного воздействия на Запад, но одновременно в изобилии снабдили его чиновниками, учителями и фельдфебелями, которые должны были вымуштровать русских, придав им тот внешний налет цивилизации, который подготовил бы их к восприятию техники западных народов, не заражая их идеями последних».

Разумеется, в советское время такие умозаключения вступали в явное противоречие с представлениями о Марксе как основоположнике пролетарского интернационализма. К тому же его русофобская риторика совершенно очевидно диссонировала со взятым ВКП(б) с середины 1930-х годов курсом на укрепление патриотизма. Поскольку авторитет Маркса в СССР был предельно высок, видимо, и было решено не публиковать целиком эту его работу, идущую вразрез как с пропагандируемым образом самого философа, так и с политикой, проводимой в тот период партией большевиков.

Сам Маркс определял написанное им в «Разоблачениях» лишь как «предварительные замечания относительно общей истории русской политики». Интересно, что при изучении этого вопроса он, тогда еще не владевший русским языком, пользовался работами немецких, французских, отчасти английских историков, уже носившими серьезный налет свойственной Европе середины XIX века русофобии. Кстати, точно так же поступал и другой основоположник – Энгельс, судивший об истории Российской империи на основании популярных брошюр, выпущенных в воюющей с Россией Франции в самый разгар Крымской войны.

А в 1989 году авторы первой в нашей стране публикации «Разоблачений дипломатической истории XVIII века», действовавшие под эгидой Института марксизма-ленинизма при ЦК КПСС, осторожно констатировали: отдельные положения этой работы (в том числе и суждения об «антиморском» характере славянской расы) «не соответствуют современному уровню исторической науки и нуждаются в критическом осмыслении». Находясь в рамках доживавшей последние годы советской апологетики Маркса, они тем не менее признавали: в данном труде классик «допускает известную односторонность». И это было очень мягко сказано…

 

«Дело рук России»

Нынешнему премьер-министру Великобритании Терезе Мэй наверняка и в голову не приходит, что свои обвинения в адрес России она строит в строгом соответствии с методикой, апробированной полтора столетия назад одним из классиков марксизма Фридрихом Энгельсом «Господин спикер, в понедельник я заявила, что господин Скрипаль и его дочь были отравлены нервно-паралитическим веществом «Новичок», которое разработала Россия. Исходя из этой возможности и учитывая историю убийств, выполненных при поддержке правительства России, в том числе бывших офицеров спецслужб, которых она считала легитимными целями, правительство Соединенного Королевства пришло к выводу, что с высокой вероятностью ответственность за этот безрассудный и презренный поступок несет Россия» – этими словами премьер-министр Великобритании начала свое выступление в парламенте 12 марта этого года.

В отличие от Мэй, Энгельс был еще более категоричен и не вставлял в свою речь оговорок «с высокой вероятностью» и «исходя из возможности». Однако и он утверждал, что во всем виновата Россия, и, так же как и Мэй, просил не требовать этому каких-либо доказательств.

Лондонские взрывы

24 января 1885 года в центре Лондона был совершен невиданный по дерзости теракт: злоумышленники попытались взорвать ни больше ни меньше как здание парламента Великобритании. Энгельс был одним из тех, кто сразу же обвинил в случившемся российские власти. Как оказалось, вполне голословно.

Это был уже не первый подобный теракт, произошедший в британской столице. На протяжении нескольких лет кто-то сознательно и планомерно терроризировал англичан. Так, за два года до этого взрывное устройство не сработало в редакции газеты The Times, но взрыв прогремел в районе Вестминстера. И хотя жертв, к счастью, не было, разрушения оказались значительными. 30 октября 1883 года в лондонском метро прозвучали два взрыва, в результате которых пострадали 60 человек. 27 февраля 1884 года взрыв произошел на станции «Виктория». На следующий день взрывные устройства, оснащенные динамитом и часовыми механизмами, были обнаружены на двух других станциях метро – «Чарринг-кросс» и «Паддингтон», а спустя некоторое время – на «Ладгейт-хилл». 30 мая 1884 года произошел теракт, выходящий за всякие рамки: злоумышленники устроили взрыв в здании лондонской полиции – Скотленд-Ярде. А 13 декабря этого же года была совершена попытка взорвать Лондонский мост, в результате которой оказалась практически разрушена одна из опор моста.

И наконец, 24 января 1885 года прогремел взрыв в здании британского парламента. И хотя жертв всех этих терактов было сравнительно немного, общественное мнение Великобритании бурлило. Газеты наперебой строили версии: кому выгодно было терроризировать Лондон?

«У меня нет оснований сомневаться»

Уже 29 января 1885 года в эмигрантской газете Der Sozialdemokrat Энгельс опубликовал статью «Императорские русские действительные тайные динамитные советники», где недвусмысленно обвинил в череде терактов российское правительство, цель которого, по его мнению, состояла в том, чтобы вынудить Лондон и другие европейские столицы подписать с Петербургом соглашения о безотлагательной выдаче властям русских революционеров.

«Эти взрывы подоспели слишком уж кстати, чтобы не вызвать вопроса: кому они на пользу? – писал Энгельс. – Кто наиболее заинтересован в этих, в других отношениях бесцельных, ни против кого в частности не направленных устрашающих взрывах, жертвой которых пали не только нижние чины полиции и буржуа, но и рабочие, их жены и дети?» «Кто? – повторял он вопрос и сам же пытался найти на него ответ: – Те несколько ирландцев, которые доведены до отчаяния жестокостью английского правительства, особенно во время их тюремного заключения, и которых подозревают в том, что они подложили динамит? Или же русское правительство, которое не может добиться своей цели – соглашения о выдаче, не оказав совершенно исключительного давления на английское правительство и английский народ, давления, которое могло бы привести общественное мнение Англии в состояние слепого бешенства против динамитчиков?»

Энгельс не собирался ждать итогов расследования. Он был уверен: «О том, что может сделать официальная Россия для устранения мешающих ей лиц при помощи яда, кинжала и т. п., достаточно примеров дает история Балканского полуострова за последние сто лет. Сошлюсь лишь на известную книгу: Элиас Реньо. «История дунайских княжеств», Париж, 1855. Русская дипломатия постоянно имеет в своем распоряжении всякого рода агентов, в том числе и таких, услугами которых пользуются для всяких подлостей и от которых затем отрекаются».

«У меня, следовательно, пока что нет оснований сомневаться в том, что лондонские взрывы 24 января 1885 года – дело рук России, – констатировал Энгельс. – Возможно, что динамит подложили ирландские руки, но более чем вероятно, что их направляли русская голова и русские деньги».

«Гениальный мыслитель» Энгельс в итоге попал пальцем в небо: к тому времени, когда он отдавал в печать этот текст, уже было известно, что британская полиция смогла задержать нескольких ирландских радикалов, которые, как потом выяснилось, действительно были причастны к лондонским взрывам. Впрочем, заметку, написанную одним из апостолов марксизма, успели перепечатать многие британские и даже континентальные газеты. Читатели с нетерпением ждали развития сюжета о «русской угрозе»…

«Буча выйдет отменная»

мая 1, 2018

Сугубо негативные представления о политическом режиме Российской империи и о России в целом сложились у Карла Маркса в конце 1840-х годов и в последующем ни на йоту не изменились. Россия для него – это одна из трех (наряду с Англией и Пруссией) мощных реакционных держав, являвшихся преградой на пути грядущей общеевропейской социалистической революции. Что и доказали, с точки зрения Маркса, в первую очередь события 1848–1849 годов, когда именно вмешательство русских войск в происходящее в Австро-Венгрии привело к подавлению национально-освободительного движения венгров. Примечательно, что не только европейские социалисты (скажем, Маркс), но и консерваторы (к примеру, лорд Пальмерстон) тогда единодушно заклеймили николаевскую империю, дав ей прозвище «жандарм Европы».

Желаемое за действительное

Планы борьбы с упомянутой выше триадой реакционных держав виделись Марксу достаточно четко, но, как показало время, его расчеты были не вполне реалистичными. Особое место в этой борьбе отводилось им Польше. Он активно призывал революционеров разных стран всеми силами способствовать восстановлению независимости Польши, чья территория была поделена в конце XVIII века между Россией, Австрией и Пруссией.

Польское национально-освободительное движение, по мнению Маркса, прежде всего должно было вызвать в Российской империи общенародный бунт против царизма. Впрочем, забегая вперед, в жизни все оказалось с точностью до наоборот: антироссийское восстание в Польше, начавшееся в 1863 году, вопреки прогнозам автора «Капитала», привело к резкому росту патриотических и верноподданнических настроений, охвативших подавляющую часть русского общества. Однако даже поражение польского восстания в 1864 году нисколько не повлияло на позицию Маркса. Он по-прежнему призывал радикалов внутри России к продолжению жесткого противостояния с царизмом.

Сценарий же конца 1840-х годов виделся ему так: «реакционная», согласно его оценке, Пруссия в случае потери польских территорий и поддержки Петербурга постепенно растворится в «демократической» Германии, а вдохновленное польским примером и уже не опасающееся «жандарма Европы» национально-освободительное движение в Италии, на Балканах и в Венгрии разрушит лоскутную Австро-Венгрию. Когда ничего из прогнозируемого Марксом не произошло, он стал внимательно следить за ходом Крымской войны, надеясь, что ее неудачное для России завершение приведет к падению самодержавия.

Во второй половине 1850-х годов интерес Маркса к Российской империи возрос: он был продиктован прежде всего его представлением о том, что после смерти Николая I и поражения в Крымской войне страна вступила в предреволюционный период своей истории. Но судьба начавшихся Великих реформ, равно как и судьба народных масс России, волновала основоположника марксизма далеко не в первую очередь. Для него важнее было совершенно иное, а именно – внешнеполитическое ослабление империи в результате нарастающей, как он полагал, внутренней смуты. Так, в 1860 году Маркс писал: «…мы получили союзника в лице русских крепостных. Борьба, которая в настоящее время разгорелась в России между господствующим классом и порабощенным классом сельского населения, уже теперь подрывает всю систему русской внешней политики» (Маркс К., Энгельс Ф. Соч. 2-е изд. Т. 13. С. 635).

При этом он настойчиво предупреждал и даже провоцировал русскую революционную демократию, давая понять: если она не выступит против царизма немедленно, то Россия, соблазненная открывающимися перед ней перспективами капитализма, вскоре не захочет слышать ни о самих революционерах, ни об их социалистическом идеале. Уже в 1877 году Маркс подчеркивал: «Если Россия будет продолжать идти по тому пути, по которому она следовала с 1861 года, то она упустит наилучший случай, который история когда-либо предоставляла какому-либо народу, и испытает все роковые злоключения капиталистического строя» (Т. 19. С. 119).

Вождь мирового пролетариата явно не столько заботился о победе радикалов в России, сколько подталкивал нарождавшуюся, а потому слабо организованную революционную демократию к откровенно неподготовленному выступлению против существующего режима. С точки зрения Маркса, только так можно было надеяться на ослабление позиций Петербурга на международной арене, поскольку в этих условиях русское правительство вынуждено было бы всерьез отвлечься на борьбу с внутренней оппозицией.

«На пороге переворота»

Создается впечатление, что, по мнению Маркса, как и по мнению его друга и ближайшего соратника Фридриха Энгельса, период с конца 1850-х до начала 1880-х являлся в России временем непрерывного нарастания революционных бурь и баталий. Вот и рубеж 1860–1870-х годов вновь оценивался Марксом как час безусловно грозовой, если не предреволюционный. В 1870-м в письме к своей дочери Лауре и ее мужу Полю Лафаргу он сообщал, что «в России неизбежна и близка грандиознейшая социальная революция» (Т. 32. С. 549). Она, как полагал Энгельс, «будет ближайшим поворотным пунктом во всемирной истории» (Т. 34. С. 344).

Стоит отметить, что чем явственнее разворачивалась борьба народничества в России с существующим режимом, тем с большим нетерпением Маркс предрекал скорое падение самодержавия. Любое затруднение, любые неудачи правительственных сил отныне виделись ему предвестником начала российской революции. Вот какие, к примеру, выводы он делал в письме к своему соратнику Фридриху Адольфу Зорге из затянувшейся и поначалу неудачной осады царскими войсками болгарской Плевны в ходе Русско-турецкой войны 1877–1878 годов: «Россия… давно уже стоит на пороге переворота, и все необходимые для этого элементы уже созрели. Взрыв ускорен… благодаря ударам, нанесенным молодцами турками… Переворот начнется… с конституционных заигрываний, и буча выйдет отменная» (Т. 34. С. 229).

В силу объективных исторических условий переворот в России, как считал Маркс, по своим движущим силам должен был стать крестьянским, а возглавить его призваны были радикалы-народники. Первую задачу восставших после их победы основоположник марксизма видел в уничтожении самодержавия, а далее – в справедливом решении аграрного вопроса и установлении революционной диктатуры народа. Как именно могла выглядеть эта диктатура и какие функции она должна была выполнять, Маркс не уточнял, однако без такой диктатуры, с его точки зрения, было невозможно развитие «великого творчества народа».

Головная боль марксистов

Почему же русской революции Маркс и Энгельс придавали столь исключительное значение? Напомним, что самому по себе революционному пожару в Российской империи они отводили вспомогательную роль: на первом месте для них по-прежнему стояла революция в Европе. Основоположники научного социализма были уверены, что революция в России создаст благоприятные условия для успешной борьбы и победы западноевропейского пролетариата. «Русские социалисты, – писал Маркс, – возлагают на себя высокую задачу, заключающуюся в том уничтожении военного режима, которое существенно необходимо как предварительное условие для общего освобождения европейского пролетариата» (Т. 32. С. 427).

Социалистический же переворот в Европе (а в том, что он в конце концов произойдет и станет обязательно социалистическим, у Маркса и Энгельса не было ни малейших сомнений), в свою очередь, должен был помочь России, с большей или меньшей долей вероятия, миновать капиталистическую стадию развития. Такая вот получалась перманентная революционная карусель, вовлекавшая в свою орбиту не только Европу, но и весь мир, поскольку за демократическим переворотом в Российской империи, по мнению основоположников марксизма, должны были последовать подобные же события в Китае и других странах Азии.

В свое время (1830–1840-е) социалисты Восточной Европы, в том числе и России, жили в предчувствии «света с Запада», то есть они ожидали начала социалистической революции, призванной в дальнейшем помочь освободиться и другим странам, в одной из ведущих держав континента. Теперь ситуация поменялась, и, с точки зрения Маркса и Энгельса, «свет» для всего мира должен был засиять с востока Европы.

Между тем создается впечатление, что народничество как теория и реальная политическая сила, противостоящая самодержавию, долгие годы оставалось для авторов «Манифеста Коммунистической партии» неизбывной головной болью. Дело в том, что народники делали ставку на крестьянскую общину, однако Маркс и Энгельс вовсе не видели в крестьянской общине готовой ячейки нового общества, а значит, не признавали за народничеством способности провести социалистические преобразования.

Впрочем, иных революционеров в России не существовало, а потому отталкивать народников своими сомнениями по поводу их теоретических постулатов, равно как и критикой методов их практических действий, идеологи рабочего движения не считали тактически разумным. Напротив, они всячески защищали этих «горячо преданных народу» борцов с царизмом, пусть и во многом заблуждающихся. Именно в связи с этим следовавшие один за другим в Российской империи в 1878–1881 годах террористические антиправительственные акты расценивались Марксом исключительно как защитные меры со стороны революционеров, принимавшиеся ими в ответ на «белый» террор властей. Энгельс писал: «Агенты правительства творят там [в России. – Л. Л.] невероятные жестокости. Против таких кровожадных зверей нужно защищаться как только возможно, с помощью пороха и пуль» (Т. 18. С. 198).

Не признавая индивидуального террора в качестве метода революционного действия, Маркс тем не менее видел в народовольцах борцов за свободу – «простых, деловых и героических». Сама их деятельность оценивалась им как нечто «сказочное». «Народную волю» он особенно отмечал за ее отказ от анархистских иллюзий и понимание необходимости политической борьбы с властями.

Против либералов

Одновременно с этим Маркс продолжал опасаться, что, совершая покушения, русские революционеры будут таскать каштаны из огня для конституционалистов, то есть либералов. Призрак обмана народных масс и радикалов коварными либералами давно преследовал основоположников марксизма.

Причина, видимо, заключалась в том, что парламентаризм второй половины XIX века был в их сознании неразрывно связан со становлением буржуазных порядков, а те, в свою очередь, могли разрушить крестьянскую общину, представлявшую собой краеугольный камень народнической теории. Без общины, полагали Маркс и Энгельс, народничество вынуждено будет так или иначе перерождаться, и это, вне всякого сомнения, отвлечет его от активной борьбы с царизмом.

Кроме того, история западноевропейского парламентаризма обладала наглядными примерами, как модернизация форм политической жизни (выборное начало, органы народного представительства, гражданские и политические права и свободы и т. п.) создает большие соблазны для оппозиционеров самых разных направлений. Действительно, многие социалисты Западной Европы со временем удачно вписались в парламентские системы своих государств и от революционной борьбы перешли к борьбе парламентской. Подобное развитие событий в России никак не соответствовало планам основоположников марксизма, которые возлагали большие надежды на радикализм народников, отводя им роль застрельщиков общеевропейской революции.

Учитывая все это, Маркс и Энгельс видели в «Народной воле» организацию, способную не только поднять народные массы на борьбу с режимом, но и провести при определенных условиях социалистические преобразования после переворота. Убийство 1 марта 1881 года террористами императора Александра II вождь мирового пролетариата воспринял лишь как очередной симптом назревающей русской демократической революции и, более того, выразил уверенность в том, что народовольцы продолжат дело Парижской коммуны и добьются построения коммуны Российской.

Продолжая рисовать «радужные перспективы» России, Маркс писал, что революция ознаменует собой поворотный пункт в русской истории и в конце концов «на место мнимой цивилизации, введенной Петром Великим, поставит подлинную и всеобщую цивилизацию» (Т. 12. С. 701). То есть цивилизацию социалистическую.

Ложь во спасение?

В этой ситуации огромное значение приобретал вопрос о будущем крестьянской общины и возможности ее сделаться фундаментом социалистических перемен. Особенно этот вопрос, естественно, волновал народников. В начале 1880-х годов знаменитая революционерка Вера Засулич обратилась к Марксу с просьбой оценить перспективы развития капитализма в России и в связи с этим судьбы сельской общины. Примерно в то же время и с такой же просьбой от имени исполнительного комитета «Народной воли» к вождю мирового пролетариата обратился известный народник Николай Морозов.

Это совпадение по времени было далеко не случайным. Незадолго до того в выходившем в Петербурге журнале «Отечественные записки» появилась статья либерального экономиста Василия Воронцова, где утверждалось, что для успешного развития капитализма в России отсутствует необходимая почва. С точки зрения Воронцова, ростки капитализма, отмечавшиеся в империи, являлись всего лишь убогим порождением социально-экономической политики правительства, а объективных условий для победы нового строя в стране не существовало. Вот когда Марксу понадобились все его не только аналитические, но и дипломатические способности!

В письме к Засулич он заявил прежде всего о том, что анализ становления капитализма в Западной Европе, данный в его труде «Капитал», не является универсальной схемой, а потому в разных странах вполне возможны иные варианты развития событий. Что касается России, а точнее сохранившейся в ней крестьянской общины, то последняя, по его словам, имела шансы стать опорой подлинно социального переворота. Однако для этого оказывалось необходимым следование целому ряду положений.

Главное из них состояло в том, что «нужно было бы… устранить тлетворные влияния, которым она [община. – Л. Л.] подвергается со всех сторон, а затем обеспечить ей нормальные условия свободного развития» (Т. 19. С. 251). Под «тлетворными влияниями» Маркс, судя по всему, имел в виду сохранение помещичьего землевладения, заметно осложнявшего жизнь селян, неослабевающий контроль над деревней со стороны царской администрации и социальное расслоение крестьянства, значительно усилившееся в пореформенной России и бесповоротно изменявшее традиционные отношения между жителями сел и деревень. Что же до «нормальных условий свободного развития», то этот пассаж звучал особенно загадочно, вернее неоднозначно.

Видимо, автор «Капитала» недвусмысленно рекомендовал русским радикалам после свержения царизма каким-то образом изменить привычный характер крестьянской общины. Сделать это можно было только при воздействии на менталитет крестьянства как такового, попытавшись превратить его из слоя по сути мелких хозяйчиков в отряд сознательных и убежденных сторонников социалистических перемен.

Задача эта, прямо скажем, из числа трудноразрешимых. Ее исполнение предполагало не столько убеждение и просвещение народных масс, сколько прямое насилие над ними. Ведь историей на подобные психолого-политические эксперименты могло быть отведено совсем немного времени, а потому пропаганду социалистических идей волей-неволей пришлось бы заменить диктатом нового правительства.

Стоит отметить, что на позиции Маркса никоим образом не повлиял даже разгром «Народной воли» силовыми структурами Российской империи. Во всяком случае, в предисловии 1882 года ко второму изданию на русском языке знаменитейшего «Манифеста Коммунистической партии» говорилось: «Теперь… Россия представляет собой передовой отряд революционного движения в Европе. <…> Если русская революция послужит сигналом пролетарской революции на Западе, так что обе они дополнят друг друга, то современная русская общинная собственность на землю может явиться исходным пунктом коммунистического развития» (Т. 19. С. 305). То есть идея перманентной революции оставалась основополагающей в планах отцов научного социализма.

Впрочем, им не суждено было убедиться в правоте или ошибочности своих прогнозов в отношении революционной России. Маркс умер в марте 1883 года, Энгельс – в августе 1895-го. Между тем российская революция 1917 года оказалась весьма далекой от предсказаний классического марксизма. После ее победы установилась диктатура не столько народа, сколько пришедшей к власти партии большевиков. Западноевропейский пролетариат не сумел поддержать усилий русских радикалов. Наконец, события 1917 года в нашей стране отнюдь не разрушили, а, наоборот, сплотили союз контрреволюционных сил буржуазной Европы.

Что же касается большевиков, то они в своей деятельности (в меньшей степени до революции, в большей – после ее победы) руководствовались не столько классическим марксизмом (хотя всячески клялись в верности ему), сколько так называемым «русским марксизмом» – политическим учением Владимира Ленина, сумевшего приспособить некоторые из идей своего идейного предшественника к местным политическим обстоятельствам.

 

Маркс и Энгельс возлагали большие надежды на радикализм народников, отводя им роль застрельщиков общеевропейской революции

Отец русского марксизма

мая 1, 2018

Сегодня он почти забыт. То ли потому, что был «слишком европейцем» для России (как считала Зинаида Гиппиус), то ли оттого, что пытался делать революцию «в белых перчатках» (это уже слова Владимира Ленина). В итоге он остался в одиночестве…

Молодой радикал

Щепетильность и честность Георгия Плеханова, отмеченные многими, можно объяснить его дворянством. Не столь, впрочем, давним: потомственное дворянство получил прадед первого русского марксиста, простой солдат, за подвиги в войне с турками. Его прозвище Плехан, ставшее фамилией, означает «лысый»; мужчины в роду и правда лысели рано. Многие из них были военными, так же как и отец будущего известного революционера Валентин Петрович Плеханов, поселившийся после отставки в липецком имении Гудаловка (ныне село Плеханово). Там умерла жена Вера, родившая ему семерых детей, и вскоре отставник женился на юной гувернантке Марии Белынской, родственнице критика Белинского. Возможно, именно это привлекло жениха, который, в отличие от соседей-помещиков, много читал и слыл «вольтерьянцем», хотя при этом исправно порол мужиков на конюшне.

В новом браке появилось еще семь отпрысков, из которых родившийся в ноябре 1856 года Георгий был старшим. Это требовало от него ответственности. Отец воспитывал сыновей в строгости, внушая им: «Работать надо всегда, отдохнем, когда умрем!» Мальчики с детства заботились о себе, а Жорж еще и помогал младшим. Видимо, поэтому отношения с ними не сложились: ближе всех ему был старший сводный брат Митрофан, учившийся на офицера и загадочно погибший в 27 лет. Жоржу тоже прочили армейскую карьеру, хотя он больше любил книги и музыку, которой его учила мать. В 1868-м его отдали в Воронежскую военную гимназию, где на чтение романов смотрели косо; однажды за такой проступок Плеханов загремел в карцер. Несмотря на это, окончил гимназию с отличием и поступил в столичное артиллерийское училище. Правда, скоро бросил его, сославшись на здоровье. Он страдал грудной жабой, а позже получил по наследству туберкулез, от которого умер его отец.

В 1874 году Плеханов поступил в Горный институт, откуда через два года был отчислен «по малоуспешности». Истинная причина состояла в увлечении модными радикальными идеями, а заодно и воспетой в романе «Что делать?» теорией свободной любви. Ставшая его женой студентка-медичка Наталья Смирнова одновременно жила с их общим другом Михаилом Гриценко, от которого родила дочь. Плеханова это не слишком волновало: вступив в тайную организацию народников «Земля и воля», он в декабре 1876-го произнес пламенную речь на демонстрации у Казанского собора в Петербурге. Чудом спасшись от ареста, ушел в подполье, стал вести пропаганду среди рабочих.

Уже тогда он увлекся теорией Карла Маркса, согласно которой покончить с угнетением может только революция пролетариата – самого передового класса. Его товарищи считали, что для совершения революции достаточно убить царя и высших сановников. Такой подход Плеханов подвергал критике. Из-за споров «Земля и воля» раскололась на две организации, и Плеханов вместе с Павлом Аксельродом и Верой Засулич возглавил одну из них – «Черный передел». Обе фракции были разгромлены полицией, когда императора все-таки убили. Однако революции так и не случилось. Не дожидаясь неминуемого ареста, 24-летний Плеханов еще в 1880 году уехал за границу. Итог своим народническим увлечениям он позднее подвел словами: «Любя народ, я знал его очень мало, а лучше сказать, не знал совсем».

В дальнейшем «узнавать народ» ему пришлось на весьма почтительном расстоянии: в Россию из эмиграции первый русский марксист вернулся лишь через 37 лет – за год до своей смерти.

«Освобождение труда»

В Женеву, где уже обосновалось немало беглецов из России, Плеханов приехал с новой женой, соратницей по революционному движению Розалией Боград. У них родилось четверо детей, но до совершеннолетия дожили только дочери Лидия и Евгения. Семья жила впроголодь, на случайные заработки и редкие подачки родных. Ее глава уделял все свое время изучению марксизма, поглощая с утра до вечера огромное количество книг. Скоро они перебрались в Париж, где Плеханов познакомился с ведущими социалистами. Хотел встретиться и с самим Марксом, но тот вскоре умер, успев обозвать своих русских учеников «нудными доктринерами». Георгий не обиделся и взялся за перевод главных работ основоположника, начав с «Манифеста Коммунистической партии».

Идейно определившись, Плеханов вернулся в Женеву, где в сентябре 1883 года вместе с Засулич, Аксельродом и примкнувшим к ним Львом Дейчем объявил о создании группы «Освобождение труда». Новая революционная организация собиралась противостоять прежним друзьям-народникам и пропагандировать в России марксистское учение путем доставки из-за границы листовок и газет. На деньги еще одного члена группы, купеческого сына Василия Игнатова, была арендована типография, где печатались не только переводы трудов Маркса и Энгельса, но и работы самого Плеханова. В его брошюре «Социализм и политическая борьба» (1883) говорилось, что рабочий класс в России должен пройти долгий путь развития, чтобы созреть для революции. Если народ восстанет раньше, чем нужно, он сможет построить лишь ущербный «казарменный коммунизм», чреватый кровавыми социальными экспериментами.

Этот пророческий вывод русские эмигранты восприняли без восторга. Одним не нравился отказ Плеханова от немедленного свержения царизма, другим – непризнание крестьянства движущей силой революции. Привечавший его поначалу корифей народничества Петр Лавров публично огласил, что не пустит «этого господина» на порог. Плеханов ответил критикам работой «Наши разногласия» (1884), где повторил: революция в России состоится только тогда, когда будет построен капитализм, разовьется рабочий класс и будет создана пролетарская партия. Народники объявили книгу «ренегатством», в паре мест ее торжественно сожгли, зато начинающие марксисты приняли на ура. Ее похвалил сам Фридрих Энгельс, заявивший после знакомства с автором, что учение Маркса правильно поняли лишь два человека – Франц Меринг и Плеханов.

Эти похвалы не улучшили материального положения первого русского марксиста. В его забитой книгами квартирке на окраине Женевы было холодно и сыро, члены семьи поочередно болели, а ее глава в итоге слег с приступом чахотки. Врачи отправили Георгия Валентиновича в альпийский санаторий умирать, но его спасла преданная забота Засулич (она была влюблена в него, он же, верный жене, позволял в ее отношении исключительно братские чувства). Помогал ему и Аксельрод, разбогатевший на производстве экзотического для Европы кефира. Едва поправившись, Плеханов отправился в Париж на учредительный конгресс 2-го Интернационала. В своей речи он заявил, что Россия, которую многие считали отсталой страной наподобие Китая, стремительно движется к капитализму, а значит, и к революции.

Высланный из Женевы по подозрению в изготовлении бомб (во всех русских революционерах по привычке видели террористов), Плеханов на некоторое время обосновался в соседнем французском городке Морне. Там его навестил приехавший из России молодой революционер Александр Потресов, вспоминавший: «Необычайная одаренность его натуры била в глаза, изумляла и покоряла себе. Европеец и до мозга костей русский человек. Революционер-социалист и вместе с тем джентльмен, своей манерой держаться напоминавший светского человека».

Светский лоск вкупе со знанием языков помог Плеханову стать своим среди европейских социал-демократов. Ему начали заказывать статьи для престижных изданий, семья наконец вырвалась из нищеты. Одну из книг (под псевдонимом Н. Бельтов) он сумел издать даже в России: она называлась сухо-научно «К вопросу о развитии монистического взгляда на историю», но представляла собой популярное изложение марксистской теории. Эта книга сделала социал-демократами многих, включая юного провинциала Владимира Ульянова, который по праву считал Плеханова своим учителем.

Битва за партию

В начале 1890-х Георгий Валентинович узнал, что питерские студенты создали кружок «Освобождение труда» – первый филиал его организации в России. Руководил кружком одессит Юлий Цедербаум, взявший псевдоним Мартов; отбыв ссылку, он вместе с тем же Ульяновым (Лениным) осенью 1895-го основал марксистский «Союз борьбы за освобождение рабочего класса».

После новой ссылки друзья решили выпускать за границей и тайно перевозить в Россию революционную газету под названием «Искра». За одобрением они обратились к Плеханову, но ему не понравилось то, что газету планируют печатать в Мюнхене, а не в «его» Женеве. Об устроенном им разносе Ленин позже писал: «Мою «влюбленность» в Плеханова… как рукой сняло, и мне было обидно и горько до невероятной степени». В итоге корифей сменил гнев на милость и согласился войти в состав редакции газеты, потребовав для себя два голоса.

Издание «Искры» и ее доставка в Россию сплотили молодых решительных революционеров, которым легче было ладить с Лениным, чем с «почтенным старцем» Плехановым. Почуяв, что власть уплывает из рук, тот виртуозно рассорил Ленина с Мартовым: на состоявшемся летом 1903 года II съезде Российской социал-демократической рабочей партии (РСДРП) произошел раскол на две фракции – большевиков и меньшевиков. Плеханов на правах примирителя получил пост председателя Совета партии, став ее формальным лидером. Посетивший съезд Максим Горький впоследствии вспоминал: «Г.В. Плеханов в сюртуке, застегнутом на все пуговицы, похожий на протестантского пастора, открывая съезд, говорил как законоучитель, уверенный, что его мысли неоспоримы, каждое слово – драгоценно, так же как и пауза между словами. <…> Когда на скамьях большевиков кто-нибудь шевелил языком, перешептываясь с товарищем, почтенный оратор, сделав маленькую паузу, вонзал в него свой взгляд, точно гвоздь». Тогда же один из делегатов метко описал Горькому разницу двух лидеров: «Плеханов – наш учитель, наш барин, а Ленин – товарищ наш».

После съезда Плеханов остался с большевиками, но ненадолго. Уже осенью он рассорился с Лениным и «выдавил» его из редакции «Искры», не упустив случая похвалить себя: «Я сразу разглядел, что наш Ульянов – материал совсем сырой и топором марксизма отесан очень грубо». Правда, вначале раздор лидеров не выглядел фатальным. Плеханов поддержал намерение Ленина использовать войну с Японией для приближения русской революции и, когда революция началась, выступил за единство действий с большевиками по принципу «Врозь идти, вместе бить». Впрочем, в отличие от Ленина, поспешившего в 1905 году в Россию, он остался в Швейцарии, чем вызвал недовольство: струсил, мол. На самом деле Плеханов переживал очередной приступ туберкулеза и писал жене из санатория: «Меня тянет в Россию. Я теперь точно дезертир, и все мне противно, я даже работать почти не могу, а это редко бывает со мною».

После поражения революции Плеханов вернулся к теории марксизма и литературной критике. Он стал живой достопримечательностью Женевы: все гости из России стремились увидеть его, перекинуться парой фраз и даже поспорить с ним. Он быстро выходил из себя: «Молодой человек, я начал работать по этим вопросам, когда ваш папенька только ухаживал за вашей маменькой. Поучитесь, и тогда потолкуем!» Также свысока он относился к товарищам по партии, рассорившись в итоге не только с большевиками, но и со старыми друзьями – Федором Даном, Аксельродом и даже Засулич. В 1909 году он со скандалом вышел из состава редакции издаваемой ими газеты и засел за капитальный труд «История русской общественной мысли», успев написать три тома. Ему все чаще казалось, что его жизнь так и закончится в тихой европейской глубинке, вдали от потрясений. Нечто подобное примерно в то же время говорил и Ленин, который был на 14 лет моложе: «Мы, старики, может быть, не доживем до решающих битв грядущей революции». Но получилось иначе.

Одинокий лев

Начало Первой мировой войны застало европейских социал-демократов врасплох. Большинство из них, интернационалистов, мигом сделались отчаянными патриотами, призывавшими сражаться с врагом до победного конца. Неожиданно среди таковых оказался и Плеханов, еще недавно выступавший против войны. Жившей в Европе русской социалистке Анжелике Балабановой, пытавшейся его образумить, он гневно заявил: «Я сам вступил бы в армию, если бы не был так стар и слаб. Колоть штыком ваших немецких товарищей доставило бы мне большое удовольствие!»

Осенью 1914 года в Лозанне Плеханов публично спорил о войне с Лениным – это была их последняя встреча. Ленинскую позицию «революционного пораженчества» поддержали многие социал-демократы, и число их росло по мере ухудшения положения на фронте. Плеханов все острее чувствовал свою изоляцию. Давний товарищ Осип Аптекман, побывав в Женеве, сравнил его со старым одиноким львом: опущенная голова, потухший взгляд…

Царское правительство через доверенных лиц передавало Плеханову предложение вернуться на родину: поддержка марксистского гуру была бы весьма кстати. Он всякий раз отказывался, видя в этом предательство идеалов. Но сразу засобирался, когда услышал о произошедшей революции. Жена отговаривала: у нее был свой частный пансион в Сан-Ремо, дочки с мужьями жили во Франции, почти забытая Россия казалась дикой и опасной. Однако Плеханов все-таки поехал.

31 марта (13 апреля) 1917 года в Петрограде ему устроили торжественную встречу, но никаких постов во власти не предложили. Сказались старые обиды, да и здоровье его не позволяло много работать. После выступления на Всероссийском совещании Советов рабочих и солдатских депутатов Плеханов слег с тяжелым гриппом и выздоровел только к лету, когда в стране многое изменилось. Он устно и письменно осуждал ленинский курс на углубление революции, доказывая: «Русская история еще не смолола той муки, из которой будет со временем испечен пшеничный пирог социализма».

Редактируя меньшевистскую газету «Единство», первый русский марксист неустанно обличал Ленина, обвинял в получении денег от немцев и требовал его ареста. Вождь большевиков оказался более гуманным к кумиру своей юности: захватив власть в октябре 1917-го, он отверг предложение арестовать Плеханова, жившего тогда в Царском Селе. Оттуда «одинокий лев» обратился с воззванием к рабочим, снова утверждая, что они еще не готовы взять в свои руки власть, а значит, «пролетарская революция» неизбежно обернется голодом, гражданской войной и диктатурой.

В ноябре Плеханов с обострением туберкулеза попал в больницу Святой Марии Магдалины в Петрограде. Врачи рекомендовали ему срочно ехать в Финляндию, в санаторий доктора Циммермана. Там больной по привычке пытался работать, а когда не мог – читал поэмы любимого Некрасова или слушал чтение жены. В детстве, обучая его верховой езде, отец повторял: «Только не отпускай вожжи!» – эту истину он запомнил на всю жизнь. Но руки опускались от поступавших новостей: большевики разогнали Учредительное собрание, потом по Брестскому миру отдали полстраны немцам. Плеханов негодовал: «Ленин всю Россию отдаст, лишь бы оставили ему маленький клочок земли для социалистического опыта!» В марте 1918 года у него начала идти горлом кровь, он больше не вставал с постели. 30 мая, попив чаю с молоком, прошептал по-французски: «Как вкусно!..» – и впал в забытье, из которого уже не вышел.

Мертвого, уже неопасного Плеханова похоронили с почестями. Именем покойного называли улицы и колхозы, издавали его труды, основали в Ленинграде Дом Плеханова, куда вдова передала его архив. При этом о его политических взглядах упоминали вскользь, а о долгом противоборстве с Лениным вообще умалчивали. О нем позволялось говорить лишь как об отце русского марксизма. А когда и марксизм вышел из моды, забвение постигло также его верного апостола.

 

Что почитать?

Тютюкин С.В. Г.В. Плеханов. Судьба русского марксиста. М., 1997

Бэрон Самуэль Х. Г.В. Плеханов – основоположник русского марксизма.

«Вставай, проклятьем заклейменный!..»

мая 1, 2018

Международное товарищество рабочих объединило организации из 13 европейских стран и США. Это произошло 28 сентября 1864 года в Лондоне. Как писал Маркс, «Интернационал был основан для того, чтобы заменить социалистические и полусоциалистические секты подлинной организацией рабочего класса для борьбы». Эта идея и определила знаменитый лозунг: «Пролетарии всех стран, соединяйтесь!».

1-й Интернационал

Временный устав товарищества допускал как индивидуальное, так и коллективное членство. Кроме Маркса, Энгельса и их сторонников в 1-й Интернационал входили французские радикалы, прудонисты, британские реформистские профсоюзы, русские анархисты во главе с Михаилом Бакуниным и др. Столь пестрый состав международной организации сделал неизбежными идейные столкновения в ее рядах. История 1-го Интернационала, по словам Маркса, была «непрерывной борьбой Генерального совета [руководящего органа товарищества. – О. Н.] против сект и дилетантских опытов, которые стремились упрочиться внутри самого Интернационала вопреки подлинному движению рабочего класса». Маркс отстаивал пролетарский характер движения, что нашло отражение в написанном им «Учредительном манифесте», где прямо говорилось: «Завоевание политической власти становится великим долгом рабочего класса».

Генеральный совет развернул пропаганду идей Маркса и принципов Интернационала среди рабочих, выпуская листовки и публикуя обращения в газетах. Товарищество выступало за демократизацию избирательной системы в Великобритании, занималось сбором средств для помощи участникам забастовочного движения, организовывало выступления трудящихся в борьбе за восьмичасовой рабочий день, устраивало митинги солидарности в годовщины польских восстаний.

Поражение Парижской коммуны в конце весны 1871 года негативно отразилось на положении дел в 1-м Интернационале: французское рабочее движение было парализовано, британские профсоюзы вышли из Генерального совета и т. д. В 1876-м первая массовая международная организация рабочего класса решением ее Филадельфийской конференции была официально распущена.

2-й Интернационал

14 июля 1889 года, в столетний юбилей взятия Бастилии, в Париже начал работу I конгресс 2-го Интернационала. В нем участвовало около 390 делегатов из 20 стран Европы и Америки. Россию среди прочих представлял член группы «Освобождение труда» Георгий Плеханов, а теоретик революционного народничества Петр Лавров, избранный в состав бюро конгресса, на заседании 17 июля прочел перед его участниками реферат о положении социализма в России.

2-й Интернационал стал международным объединением социалистических партий, многие из которых разделяли идеи марксизма. Становлению и укреплению этих партий способствовало как увеличение численности рабочего класса, так и распространение работ Маркса и Энгельса. После разгрома Парижской коммуны появились труды Маркса «Гражданская война во Франции», «Критика Готской программы», а также второй и третий тома «Капитала», подготовленные к печати Энгельсом.

Большую роль в создании 2-го Интернационала сыграл Энгельс. Впрочем, после смерти второго основоположника марксизма его ученик Эдуард Бернштейн поставил под сомнение стратегическую установку теории – социалистическую революцию. Он заявил: «Конечная цель, какова бы она ни была, для меня – ничто, движение – все». Сторонников такого подхода стали называть ревизионистами. Против ревизии марксизма выступили ведущие теоретики 2-го Интернационала. «Для социал-демократии существует неразрывная связь между социальной реформой и социальной революцией: борьба за социальную реформу – это средство, а социальный переворот – это цель», – парировала Роза Люксембург.

В начале Первой мировой войны социалисты Германии, Франции, Великобритании, Бельгии и других стран, проголосовав за военные кредиты, тем самым отказались от ранее широко пропагандировавшихся ими же антивоенных идей и нарушили принцип солидарности трудящихся разных стран. Это обернулось крахом 2-го Интернационала. По злой иронии судьбы крах произошел накануне торжеств, приуроченных к 50-летнему юбилею создания 1-го Интернационала.

Правда, у этой истории было и продолжение, и называлось оно 2½-й (двухсполовинный) Интернационал. Международное объединение социалистических партий, известное также как Венский интернационал, было основано на проходившей 22–27 февраля 1921 года в Вене конференции социалистов Австрии, Бельгии, Великобритании, Германии, Греции, Испании, Польши, Румынии, США, Франции, Швейцарии и других стран. Все его члены не разделяли курса 2-го Интернационала, критикуя как соглашательство, так и социал-шовинизм правых социалистов. При этом для них не было приемлемо и ленинское понимание диктатуры пролетариата и большевистские методы ее реализации. Секретарем 2½-го Интернационала стал известный австрийский социал-демократ Фридрих Адлер. Среди лидеров этой международной организации были российский меньшевик-интернационалист Юлий Мартов, известные европейские политики Отто Бауэр, Роберт Гримм, Джеймс Рамсей Макдональд и Жан Лонге.

Деятели 2½-го Интернационала стремились к воссоединению трех существовавших на тот момент интернационалов с целью обеспечения общности международного рабочего движения. Найти взаимопонимания с руководителями созданного в 1919-м Коминтерна им не удалось. В результате в мае 1923 года на съезде в Гамбурге 2-й и 2½-й интернационалы объявили об объединении и образовании Социалистического рабочего интернационала. В 1951-м преемником последнего стал Социалистический интернационал (Социнтерн).

3-й Интернационал (Коминтерн)

2–6 марта 1919 года по инициативе вождя большевиков Владимира Ленина и РКП(б) состоялся учредительный конгресс Коммунистического интернационала. Для этого в Москву прибыло 52 делегата от 35 партий и групп из 21 страны. В своем докладе Ленин заявил, что буржуазная демократия, которую под видом «демократии вообще» защищал 2-й Интернационал, по сути является классовой диктатурой буржуазии. Призвав рабочих к объединению на принципах пролетарского интернационализма, I конгресс Коминтерна, по словам Ленина, только водрузил «знамя коммунизма, вокруг которого должны были собираться силы революционного пролетариата».

Учредительный конгресс принял «Манифест», в котором подчеркивалось: «Наша задача состоит в том, чтобы обобщить революционный опыт рабочего класса, очистить движение от разлагающей его примеси оппортунизма и социал-патриотизма, объединить усилия всех истинно революционных партий мирового пролетариата и тем облегчить и ускорить победу коммунистической революции во всем мире». На подготовку такой революции тратились деньги, в которых остро нуждалась Советская Россия. Широко известная в Европе социалистка российского происхождения Анжелика Балабанова, которая по решению Ленина была секретарем на I и II конгрессах, утверждала: «За Коминтерном стояли неограниченные денежные средства советского правительства, которое в то время беспокоило не столько положение русского народа, сколько контроль над революционным рабочим движением в мире». С целью установления подобного контроля на II конгрессе, состоявшемся летом 1920 года в Петрограде, был принят документ «Двадцать одно условие приема в Коммунистический интернационал». По мнению американского историка Кермита Маккензи, эти условия сыграли «исторически важную роль раскола социалистических партий Европы, явно уменьшив число симпатизирующих Коминтерну».

По Уставу руководящими органами Коммунистического интернационала являлись Всемирный конгресс, Исполнительный комитет и его Малое бюро (позднее Президиум). РКП(б) была лишь одной из секций организации. Но на деле председателем Исполкома Коминтерна стал кандидат в члены, а затем и член Политбюро ЦК РКП(б) Григорий Зиновьев, и все ключевые решения осуществлялись под контролем руководства большевистской партии. А оно взяло курс на чистку входивших в Коминтерн партий от людей, которых считало излишне самостоятельными и не вполне лояльными Москве.

В 1923 году была предпринята попытка «экспорта революции»: для помощи немецким коммунистам в Германию отправились Карл Радек, Георгий Пятаков, Иосиф Уншлихт, Василий Шмидт и группа военных (Михаил Тухачевский, Иоаким Вацетис и др.). На финансирование германской революции была выделена огромная сумма в 300 млн золотых рублей. После провала «германского Октября» Григорий Зиновьев и Иосиф Сталин объявили социал-демократию «крылом фашизма», что нанесло удар по международному рабочему движению. В программе Коминтерна, принятой в 1928 году на VI конгрессе в Москве, утверждалось, что только мировая революция и мировая диктатура пролетариата способны освободить человечество от капитализма.

Решение о роспуске Коминтерна принял Сталин. Об этом было объявлено 15 мая 1943 года – после открытия несколькими днями ранее Вашингтонской конференции. На ней президент США Франклин Рузвельт и премьер-министр Великобритании Уинстон Черчилль обсуждали будущие военные операции антигитлеровской коалиции в целом и вопрос о создании Второго фронта в Европе в частности, что было крайне важным для Советского Союза. Распустив 3-й Интернационал, Сталин давал понять, что коминтерновские планы «большевизации» Европы ушли в прошлое.

В самом конце того же года в СССР появился новый гимн. Прежний большевистский «Интернационал», начинавшийся словами: «Вставай, проклятьем заклейменный, // Весь мир голодных и рабов!», остался лишь партийным гимном. А новый государственный гимн получил более патриотичные и не столь воинственные первые строчки: «Союз нерушимый республик свободных // Сплотила навеки Великая Русь».

4-й Интернационал

Впрочем, последним по счету Интернационалом стал так называемый 4-й, у истоков которого стоял один из вождей Октябрьской революции Лев Троцкий. Однако эта структура распалась даже раньше, чем в СССР был распущен Коминтерн.

После высылки из Советского Союза в 1929 году Троцкий считал, что находившийся под полным контролем Сталина Коминтерн не способен привести международный рабочий класс к завоеванию политической власти и мировой революции. Учредительная конференция 4-го Интернационала состоялась 3 сентября 1938 года в пригороде Парижа. По соображениям безопасности было объявлено, что она проводится в Швейцарии. Мандатами располагали по четыре человека из Франции и США и по одному – из Греции, Великобритании, Бразилии и Бельгии. Живший к тому времени в Мексике Троцкий присутствовать на конференции не смог.

У руля 4-го Интернационала Троцкий находился менее двух лет. 20 августа 1940 года он был смертельно ранен в Мехико агентом советских спецслужб Рамоном Меркадером и скончался на следующий день. После гибели основателя международная организация раскололась на несколько небольших враждующих между собой групп троцкистов.

«Верно, потому что всесильно»

мая 1, 2018

– Можно ли назвать существовавшую в Советском Союзе идеологию в чистом виде марксистской?

– Идеология, которая господствовала в СССР, называлась не просто «марксизм», а «марксизм-ленинизм», и она представляла собой крайне упрощенную трактовку некоторых (далеко не всех!) идей Карла Маркса, а также некоторых идей Владимира Ленина. То есть это была вульгаризация. В реальности и учение Маркса, и учение Ленина – гораздо более сложные явления по сравнению с тем, что в советские годы называли марксизмом-ленинизмом.

– Зачем нужна была упрощенная версия и в какую сторону происходило упрощение?

– Упрощение происходило, потому что учение самого Маркса было гораздо более сложным и противоречивым и при этом разным в разные периоды его жизни. Очевидно, что такой вариант марксизма невозможно было использовать для решения задач установления диктатуры пролетариата, а затем и культа одной личности.

Достаточно сказать, что реальный Маркс был в значительной мере демократом и сторонником демократических свобод – свободы слова, свободы убеждений. Ни он, ни Энгельс никогда не выступали за однопартийную систему. Маркс не был полным противником рыночной экономики, он много писал и говорил о достоинствах капиталистической системы – как прогрессивной по крайней мере в условиях России. Маркс хотя и говорил об отмене частной собственности, но он не говорил о немедленной отмене частной собственности. Наоборот, даже писал о том, что, возможно, придется выкупать крупные предприятия у капиталистов. Обратите внимание: не отнимать у них, не национализировать, а именно выкупать. Маркс был противником религии, но он не был воинствующим атеистом. Это Ленин писал о необходимости воинствующего атеизма, а Маркс и Энгельс настаивали на постепенном изживании религиозных убеждений. И так далее.

– Правда, что в советское время были такие опытные партийные идеологи, которые могли при желании найти цитату из Маркса – Энгельса – Ленина на любой случай жизни?

– Это правда. Я, например, знаю, что у секретаря ЦК КПСС по идеологии Михаила Суслова был огромный каталог – на тысячи карточек, в котором содержались цитаты из Маркса и Ленина по самым разным темам. Впрочем, сам Суслов не был большим знатоком марксизма-ленинизма: в работе с этой картотекой он не обходился без помощников. Он был типичный начетчик, который оригинальных текстов Маркса никогда не читал, и даже его помощники, готовившие ему речи и высказывания, между собой иронизировали по поводу уровня марксистских знаний Суслова. А вот специалисты, знающие Маркса и Ленина, с помощью этого каталога в любой момент могли найти нужные цитаты.

– В СССР каждая научная книга, особенно по гуманитарным дисциплинам, но не только, должна была сопровождаться ссылками на классиков марксизма-ленинизма. Зачем это было нужно?

– Марксизм-ленинизм был господствующей идеологией и методологией. Поэтому ученые обязаны были ссылаться на Маркса и Ленина: считалось, что это основа научного метода познания мира. При этом многие авторы, незнакомые с марксизмом и не читавшие трудов основоположников, зачастую притягивали такие цитаты за уши, использовали то, что не относилось к теме их собственных книг или диссертаций. Тем не менее в заидеологизированном государстве эти ссылки были своеобразным пропуском в науку, особенно для гуманитариев.

Представителям естественных наук, занимавшихся, скажем, биологией или физикой, в большей степени приходилось цитировать Энгельса. В его книге «Диалектика природы» и ряде других работ было много высказываний о естествознании, о физике, об астрономии. Эти высказывания надо было разыскать и как-то привязать их к своей тематике.

– А вообще Маркса читали в Советском Союзе или существовал какой-то набор тезисов, который использовался от случая к случаю, а к текстам самого классика в общем-то и не обращались?

– Всерьез публика его не читала. Лично я прочел всего Маркса – от первого тома до последнего. Равно как и всего Ленина. Но я учился на философском факультете ЛГУ, и мне хотелось знать их учение по первоисточникам. Все-таки философский факультет готовил преподавателей марксизма-ленинизма, преподавателей диалектического материализма, и нам надо было, как говорится, знать матчасть.

Но конечно, так, как я, основоположников марксизма-ленинизма читали далеко не все даже на философском факультете. Что уж говорить о студентах других гуманитарных факультетов. Большая же часть людей ограничивалась одним «Манифестом Коммунистической партии». Он издавался огромными тиражами, и многие его охотно читали…

– Насколько хорошо знали труды классиков марксизма-ленинизма руководители Советского государства?

– Ленин был знатоком Маркса, знал его наследие досконально, читал и в переводе, и на языке оригинала. Иосиф Сталин много читал художественной литературы, политическую литературу он тоже читал, однако Маркса от начала до конца – уже нет. Впрочем, «Капитал» он прочел – это доподлинно известно. Но ни Никита Хрущев, ни Леонид Брежнев, судя по всему, первоисточниками учения уже не интересовались. Много читал Юрий Андропов, но я не знаю, читал ли Маркса и Энгельса.

– Существовали ли сомнения в том, что учение Маркса, выработанное фактически все-таки во второй половине XIX века, уже устарело и не подходит для анализа ситуации во второй половине ХХ века?

– Разумеется. Еще будучи студентами, мы прекрасно понимали, что многие тезисы Маркса не соответствуют реалиям XX века. Наиболее показательный пример – положение Маркса об абсолютном и относительном обнищании пролетариата. Было очевидно, что ни относительного, ни абсолютного обнищания пролетариата ни в Западной Европе, ни в Соединенных Штатах Америки не происходит. Объясняли это просто – тем, что Западная Европа занимается колониальным грабежом и частью своих доходов от колониального грабежа подкупает рабочий класс. Так и Америка: производя эксплуатацию как бы всех стран мира, она частью своих прибылей подкупает рабочий класс. То есть развращает пролетариат.

Кроме того, Маркс и Энгельс считали, и Ленин это подтверждал, что основной потенциал для пролетарской революции находится в Западной Европе – в Германии, Франции, Великобритании, где капитализм наиболее развит, и что поэтому социалистическая революция должна начаться не в России, а в Европе. Но уже в 1916 году Ленин выдвинул тезис, согласно которому социалистическая революция может произойти и в России – в недоразвитой капиталистической стране. И таких примеров много.

– Можно ли говорить о том, что марксистско-ленинское учение в Советском Союзе было разновидностью веры, а вовсе не рационального знания, на чем настаивали коммунистические идеологи?

– Безусловно. По сути дела, это была светская религия. Для основной массы населения это было формой светского религиозного сознания. Но и для партийных работников, слушателей областных и высших партийных школ изучение марксизма-ленинизма было изучением вероучения.

– Какую функцию исполняло это вероучение? Зачем оно возникло и почему так долго существовало?

– Главной целью этого вероучения было поддержание авторитета коммунистической партии, а заодно и ее власти. Не случайно носителем высших догм, обладающим возможностью изменять те или иные постулаты марксистско-ленинского вероучения, был Центральный комитет партии. Существовала такая формула: «Учение Маркса всесильно, потому что верно», которую шутники переделывали: «Учение Маркса верно, потому что всесильно». Пока компартия крепко держала в своих руках власть, обеспечивая монополию в том числе и на идеологию, марксизму-ленинизму ничего не угрожало. Как только это «всесилие» партии пошатнулось – и обслуживающее ее вероучение приказало долго жить.

Чемодан без ручки

мая 1, 2018

Все это «наследие Маркса» хранится в самом центре Москвы – в здании бывшего Института марксизма-ленинизма, что на Большой Дмитровке. Ныне здесь расположен Российский государственный архив социально-политической истории (РГАСПИ).

В последние десятилетия предметы, связанные с именем основоположника марксизма, почти не экспонируются, за ними следят всего несколько человек – в большинстве своем даже не музейщиков, а архивистов, на попечение которых и был в свое время передан Музей Карла Маркса и Фридриха Энгельса, существовавший при Институте марксизма-ленинизма.

Почему в архивных фондах хранятся музейные экспонаты – отдельный вопрос. Можно, конечно, все списать на неразбериху начала 1990-х, когда коллекцию музея сначала временно, а потом и насовсем в буквальном смысле слова сдали в архив. Однако главная причина, вероятно, состоит в том, что в наши дни собранная большевиками коллекция – как чемодан без ручки: и бросить жалко, и тащить (вернее, содержать за счет государства) обременительно. И с этим не поспоришь: даже в советские годы экспонатами Музея Маркса и Энгельса любовались либо искренне преданные марксизму-ленинизму граждане, либо люди, попавшие туда по разнарядке. Чего уж говорить о сегодняшнем дне! О коллекции, которая когда-то была на вес золота, а теперь мало кому интересна, «Историку» рассказала заместитель начальника Отдела обеспечения сохранности документов РГАСПИ, кандидат исторических наук Елена Мягкова.

Мозговой центр марксизма-ленинизма

«Идея создать первый в мире музей, посвященный классовой борьбе пролетариата, а также личностям и трудам главных идеологов этой борьбы, возникла еще в 1919 году», – говорит Елена Мягкова. Разработать концепцию такого музея поручили известному марксоведу, историку и общественному деятелю Давиду Борисовичу Рязанову. Однако Рязанов видел свою задачу гораздо шире: по его мнению, стране был нужен не просто музей, а целый научно-исследовательский институт по изучению наследия Маркса и Энгельса. Музей же, по мысли историка, должен был стать всего лишь одним из подразделений такого исследовательского центра.

Замысел Рязанова воплотился в 1921 году, когда был основан Институт Маркса и Энгельса (ИМЭ). Сверхзадача, по словам Елены Мягковой, заключалась в том, чтобы доказать на теоретическом уровне и продемонстрировать при помощи собранных со всего мира экспонатов: социалистическая революция в «отсталой» России – отнюдь не случайность и не прихоть большевиков, а закономерное явление, выстраданное всем ходом мировой истории, вершиной которой и стала эта революция.

С самого начала ИМЭ оказался в ведении ЦК партии. Таким образом, он был выделен из ряда обычных государственных учреждений (библиотек, архивов и музеев) и даже структур Академии наук. В соответствии с этим статусом именно ИМЭ имел право определять, как надо разрабатывать концепцию истории классовой борьбы и революционного движения.

Впрочем, уже в это время он был не единственным в стране центром по изучению теории и практики марксизма. Еще в 1920 году появилась структура с весьма сложным и красноречивым названием – Комиссия для собирания и изучения материалов по истории Октябрьской революции и истории Российской коммунистической партии (Истпарт).

А в 1923 году был создан Институт Ленина, главной задачей которого стало изучение накопленного к тому моменту российского революционного опыта. Позже, в 1928-м, Истпарт объединили с Институтом Ленина, однако эта новая структура просуществовала недолго. Уже в 1931 году решено было объединить все имевшиеся в стране марксистские think tanks в один научно-исследовательский проект: так был образован Институт Маркса – Энгельса – Ленина (ИМЭЛ). Когда умер Иосиф Сталин, ИМЭЛ переименовали в ИМЭЛС, но после XX съезда партии буква «С» по понятным причинам из аббревиатуры выпала. В 1956 году структура, по-прежнему напрямую подчинявшаяся ЦК КПСС, получила новое название – Институт марксизма-ленинизма (ИМЛ). Под таким названием она и канула в Лету вместе с СССР в смутном 1991-м.

Кабинетная работа

«ИМЭЛ наследовал структуру предшествовавших ему институтов, в его составе были научно-исследовательский центр, библиотека и два музея – Музей К. Маркса и Ф. Энгельса и Музей В.И. Ленина, – рассказывает Елена Мягкова. – Работа всех этих подразделений велась в рамках так называемых тематических кабинетов – идеологических и исторических». Идеологические кабинеты (то есть кабинеты философии, права, социализма, политэкономии, социологии) изучали происхождение и содержание марксизма как учения. Сферой же научного интереса кабинетов исторических стала практика марксизма, в том числе по отношению к отдельным странам: существовали кабинеты по истории 1-го и 2-го Интернационала, Германии, Франции, Англии, Америки и др.

По словам Елены Мягковой, приоритетное изучение революционного опыта Англии, Франции и Германии было обусловлено прежде всего положениями работы Владимира Ленина «Три источника и три составных части марксизма», в которой утверждалось, что своим происхождением марксизм обязан английской политической экономии, французскому утопическому социализму и немецкой классической философии. В итоге коллекции института по Англии, Франции и Германии оказались самыми значительными. «Особое внимание, конечно, уделялось родине Маркса и Энгельса – Германии», – уточнила наша собеседница.

Институт не только собирал и изучал материалы о жизни и деятельности основоположников марксизма. Он успешно реализовывал еще одну задачу – пропаганду идей Маркса, Энгельса и Ленина. С этой целью ИМЭЛ, а потом и ИМЛ, без устали издавал труды классиков в составе полных собраний и просто собраний сочинений. Одновременно работы идеологов рабочего движения выпускались в виде тематических сборников, а также отдельных брошюр. Суммарный тираж этих изданий исчислялся десятками миллионов экземпляров: в любом уважающем себя советском книжном магазине целый отдел занимался продажей сочинений основоположников марксизма-ленинизма. А ведь еще нужно было снабжать произведениями Маркса, Энгельса и Ленина братские компартии, а в послевоенный период – и страны социалистического лагеря.

Кроме того, институт издавал (с соответствующими комментариями, разумеется) работы философов и политических мыслителей, входивших в круг интересов тематических кабинетов. Это был колоссальный труд, требовавший от исполнителей высочайшей квалификации. Не случайно в штат ИМЭЛ всегда зачислялись не просто политически лояльные, но и широко образованные сотрудники: так, одним из важнейших условий приема на работу было знание иностранных языков.

Охота за сокровищами

Свою коллекцию Институт Маркса и Энгельса собирал практически с нуля. Еще в 1921 году Ленин писал Рязанову: «Собрать все (слово «все» подчеркнуто) письма Маркса и Энгельса важно, и Вы это сделаете лучше других». Предполагалось, что вопрос цены не стоит. Сам Рязанов и специально оплачиваемые корреспонденты ИМЭ вели активную работу за границей, тщательным образом изучая содержимое антикварных и букинистических магазинов в поисках подлинных артефактов, принадлежавших Марксу и его другу и соавтору. Прежде всего институт интересовали личные вещи, рукописи, брошюры и книги классиков марксизма, периодические издания, в которых они печатались хотя бы единожды, а также материалы, которые в той или иной мере касались теории марксизма и истории классовой борьбы.

Сотрудники института с самого начала его работы скрупулезно собирали сведения об интересующих их артефактах, следили за новостями аукционных домов, вели огромную переписку с родственниками Маркса и другими правообладателями. «В Европе в 1920-е годы на Институт Маркса и Энгельса работала целая сеть корреспондентов: больше всего в Германии – шесть человек, во Франции – трое, в Англии и других европейских странах – по одному, – поясняет Елена Мягкова. – Эти люди за приличные гонорары, которые они получали от Советского государства, готовы были изо дня в день разыскивать и покупать раритеты, относящиеся к жизни и деятельности основоположников марксизма». От корреспондентов требовалось точное следование присылаемым инструкциям, имела место строгая отчетность. Их финансовые траты тщательно проверялись, ведь счет шел не на копейки: собирая с миру по нитке столь значимые с идеологической точки зрения артефакты, Советский Союз не скупился.

Елена Мягкова рассказывает, что государство выкупало раритеты у родственников и наследников Маркса даже в самые голодные годы. Так, в разгар голода в Поволжье, в июне 1921 года, постановлением Оргбюро ЦК РКП(б) Рязанову разрешили поездку в Германию на полтора месяца с ассигнованием в размере 50 тыс. рублей золотом, которые ему следовало потратить на покупку «наследия Маркса». Чуть позже, уже в сентябре 1921 года, когда Рязанов оказался на месте и увидел, что стоимость заинтересовавших его собраний по истории социализма, анархизма и рабочего движения превышает выписанную сумму, он обратился к Ленину с просьбой о выделении дополнительных ассигнований. Резолюция вождя на прошении Рязанова была предельно лаконичной: «Решено дать еще 75 000. Ленин».

Фонды института пополнялись не только личными вещами и рукописями Маркса и Энгельса, разысканными в Европе, но и научными изданиями: сюда поступали все посвященные теории марксизма и истории классовой борьбы книжные новинки, выходившие в Советском Союзе и за рубежом.

Еще одним источником роста коллекции стали… крупнейшие советские музеи и библиотеки. «В качестве государственного хранилища всех оригинальных документов, имеющих непосредственное отношение к деятельности Маркса и Энгельса, ИМЭ располагал правом изъятия упомянутых оригинальных документов из любых государственных учреждений Союза ССР, – говорит Елена Мягкова. – Список хранилищ, которым пришлось делиться с Институтом Маркса и Энгельса, впечатляет: Эрмитаж, Русский музей, Государственный исторический музей, Музей изящных искусств (ныне ГМИИ имени А.С. Пушкина), Ленинская библиотека (ныне РГБ), Государственная публичная библиотека имени М.Е. Салтыкова-Щедрина (ныне РНБ) и многие другие. Все они должны были подвергнуть ревизии свои хранилища «в целях передачи институту материалов (книги, гравюры, литографии, картины, рисунки, манускрипты и пр.), имеющих социально-политическое значение и входящих в круг изучения Института К. Маркса и Ф. Энгельса»».

Источником комплектования института были и национализированные собрания, в частности библиотеки и коллекции артефактов дворянских усадеб. «Одна из богатейших коллекций, поступивших в институт, – это собрание адвоката Владимира Танеева (старшего брата композитора Сергея Танеева), которое включало книги по истории социализма, а также гравюры, посвященные событиям Великой французской революции, – рассказывает Елена Мягкова. – В 1918 году Владимиру Танееву выдали удостоверение Комиссариата имуществ Российской Республики, согласно которому принадлежавшее ему здание, где хранились важные артефакты, не подлежало уплотнению (это было сделано с целью, чтобы коллекция не разошлась по частям). В 1927 году, уже после смерти владельца, эта коллекция поступила на хранение в ИМЭ».

Нельзя сбрасывать со счетов и активную позицию в отношении сохранения наследия Маркса многих зарубежных политиков, деятелей науки и культуры и простых граждан. Открытие в Москве Музея Маркса и Энгельса как самостоятельного структурного подразделения в 1962 году вызвало широкий резонанс в Европе: художники, скульпторы, самые разные сочувствующие Советскому Союзу люди стали присылать в дар ИМЛ вещи и документы. Разумеется, художественная ценность таких пожертвований была различна.

Торг и шантаж

Впрочем, бывали случаи, когда на неистребимом бескорыстном влечении советских идеологов ко всему связанному с Марксом и Энгельсом некоторые несознательные иностранные граждане стремились как следует подзаработать. Это прежде всего имеет отношение к приобретению артефактов на аукционах и в магазинах европейских антикваров.

Непростыми были и переговоры корреспондентов института с родственниками основоположников марксизма. Наследники то хотели продавать, то отказывались, то разрешали, например, сделать копии с документов, то запрещали. Позиция потомков сильно зависела, конечно, от их политических взглядов, уровня образования и финансового положения. Подчас имели место настоящий торг и намеренное завышение цен.

Так, в конце 1970-х годов дирекция ИМЛ вела активную переписку с правнуком Маркса Полем Лонге. В одном из писем Лонге просил озвучить конкретные цифры в связи с намерением представителей Советского государства приобрести у него раритеты, а чуть позже сообщил, что, не имея точного ответа от ИМЛ, он получил предложение от другого покупателя (речь шла о первом томе «Капитала», собрании сочинений Генриха Гейне и кресле, принадлежавших Лауре Лафарг, дочери Маркса). Предприимчивый правнук назвал сумму, которую готов выложить конкурент (110 тыс. франков), и заверил сотрудников института в своей готовности отдать им приоритет, если эта сумма будет выплачена ему на территории Франции в ближайшее время. В итоге представители советского посольства во Франции заключили с ним договор купли-продажи с минимальными проволочками, совершенно не торгуясь.

Все эти усилия увлеченных собирателей «наследия Маркса» не пропали даром: по данным Елены Мягковой, к началу 1930 года в архивный фонд поступило 15 тыс. подлинных рукописей Маркса и Энгельса и 175 тыс. фотокопий, сделанных с оригиналов. При этом книжный фонд к тому времени насчитывал уже 250 тыс. экземпляров книг и журналов, а музейный – более 150 тыс. предметов!

Музей как средство пропаганды

Однако купить раритеты – это только половина дела. Необходимо было с их помощью развернуть широкую пропагандистскую работу. С этой целью еще в бытность отдельно существовавших Института Маркса и Энгельса и Института Ленина были созданы соответствующие музеи. После слияния институтов в единую структуру объединения музеев под одну крышу не произошло: Музей Ленина обосновался в бывшем здании Московской городской думы, по соседству с Историческим музеем, а Музей Маркса и Энгельса – в районе Музея изобразительных искусств имени А.С. Пушкина, в особняке Вяземских-Долгоруковых в Малом Знаменском переулке, спешно переименованном в улицу Маркса и Энгельса.

О первых шагах музея немецких идеологов рабочего движения можно говорить в связи с организованной в 1928 году выставкой «Жизнь и деятельность Карла Маркса и Фридриха Энгельса», которая была приурочена к 80-летию издания «Манифеста Коммунистической партии». На выставке было представлено 4 тыс. экспонатов!

«Удивительно, как удалось разместить столько материалов в маленьком зале, который для этого предназначался! – отмечает Елена Мягкова. – Впрочем, о современных принципах экспонирования не могло быть и речи: предметы были просто выложены на витрины, картины плотно развешаны по стенам. При этом концепция выставки была стройной и идеологически продуманной: главная цель – показать добытые богатства населению».

Между тем основной проблемой музея оказался отнюдь не недостаток выставочных площадей или самих экспонатов. Довольно быстро выяснилось, что его не получается сделать народным в самом прямом смысле этого слова. Действительно, о чем могла поведать простому рабочему или крестьянину рукопись Маркса на немецком языке? Или, например, документы эпохи Крестьянской войны (тоже ведь классовая борьба!) в Германии 1524–1525 годов, и также на немецком? Да и в переводе подобные тексты вряд ли могли без особых пояснений и комментариев что-то дать посетителям музея. Ведь для этого нужно было как минимум знать контекст, представлять себе время, когда появился тот или иной документ. Для тех, у кого не было в кармане диплома об окончании Института красной профессуры или Высшей партийной школы, это представлялось непосильной задачей. Причем и в 1930-е, и в 1960-е годы, не говоря уже о 1980-х, когда и без того невысокий интерес к музею еще больше упал.

Плановая реконструкция

В 1988 году музей закрыли на плановую реконструкцию. Фонды, дабы высвободить площади под ремонт, временно перевезли в Центральный партийный архив (ЦПА), в здание на Пушкинской улице (позже ей вернули историческое название Большая Дмитровка). Экспонаты сложили на временное хранение в отдельных комнатах и занялись реставрационными работами. Однако в 1991 году, не выдержав собственной реконструкции, рухнул советский строй. Незадолго до этого, летом 1991-го, ИМЛ переименовали в Институт теории и истории социализма, а в конце того же года и вовсе упразднили.

Вскоре, правда, на его базе был создан Российский независимый институт социальных и национальных проблем, который, в свою очередь, в 2001-м преобразовали в Институт комплексных социальных исследований РАН. Через четыре года эта структура вошла в состав Института социологии РАН.

Другие структурные подразделения бывшего ИМЛ тоже начали жить собственной жизнью. Музей Ленина в качестве отдельного фонда вскоре был передан Государственному историческому музею. А вот Музею Маркса и Энгельса повезло меньше. Часть собрания, которая еще не была перевезена на момент ремонта, также отправилась в здание Центрального партийного архива, как говорится, до выяснения обстоятельств. Позже к ЦПА присоединили Архив и музей ЦК ВЛКСМ – и на базе этих двух структур был образован Российский центр хранения и изучения документов новейшей истории, который в 1999 году переименовали в Российский государственный архив социально-политической истории. Здесь, как мы уже знаем, и хранятся сегодня экспонаты бывшего Музея Маркса и Энгельса.

Невиданный в истории архивного дела случай: 180 тыс. единиц хранения (за исключением тех экспонатов, которые были утеряны при перевозке и пострадали при затоплении подвалов старого музея) оказались частью не музейного, а архивного фонда. В результате, как деликатно выражаются архивисты, вот уже несколько десятилетий музейное собрание хранится «по архивным правилам». Огромная коллекция в наши дни носит сугубо бюрократическое название – Фонд № 654. Попытка сочетать системы архивного и музейного учета, разумеется, приводит к множеству нелепостей. Значительная часть коллекции с трудом переносит условия хранения в неприспособленных для этого помещениях.

Между тем в музейном собрании упраздненного ИМЛ – не только такие «идеологические» артефакты, как ордена и медали, значки, монеты, купюры, почтовые марки, плакаты, листовки, брошюры, издания братских коммунистических партий, но и, например, десятки тысяч томов антикварных изданий на многих языках мира. Причем это не одни лишь сочинения о политике, но и книги по истории военного костюма, истории моды, редкие гравюры, произведения европейской живописи, скульптура и прочие культурные ценности. По словам Елены Мягковой, самый древний документ, который хранится в фондах архива, – это «Постановление Парижского парламента по вопросу о торговой деятельности в городе Аррасе», которое было написано на пергаменте в 1353 году. В нем говорится о непомерных налоговых сборах: именно они, по мысли историков, стали одной из причин полыхнувшего в 1358 году во Франции народного восстания – Жакерии, которую современники называли «войной недворян против дворян» (согласно логике марксизма-ленинизма, еще один исторический пример классовой борьбы).

Средства на содержание коллекции бывшего ИМЛ выделяются крайне скудно. Маркс и Энгельс ныне не «в тренде», значит, не «в тренде» и все, что с ними так или иначе связано. Что уж говорить, если даже в год 200-летия со дня рождения основоположника марксизма никаких изменений в судьбе собранных со всего мира экспонатов так и не произошло. Они как лежали, так и лежат, обрастая пылью и ветшая, там, куда их поместили в конце 1980-х – начале 1990-х годов. Правда, в Государственном центральном музее современной истории России (бывшем Музее революции) все-таки пройдет посвященная юбилею Карла Маркса выставка, основу которой составят экспонаты из собрания бывшего ИМЛ. Она должна открыться в мае. Однако туда поедет лишь малая доля того, что хранится в запасниках РГАСПИ…

Хранители всех этих несметных музейных богатств не обольщаются по поводу их дальнейшей судьбы. Они прекрасно понимают, что сегодня артефактами, имеющими отношение к жизни и деятельности классиков марксизма (а уж тем более к истории классовой борьбы), никого не заинтересуешь. Хранители не ропщут. Они беспокоятся только о том, что до следующего Марксова юбилея большинство с таким трудом добытых экспонатов, вполне может статься, просто не доживет.