Archives

 «Из Смольного в Кремль»

марта 1, 2018

Переезд такого количества высокопоставленных руководителей молодой Советской республики оказался делом весьма хлопотным для простых исполнителей. Интересные воспоминания о деталях спецоперации по переносу столицы оставил большевик Алексей ОКУЛОВ

Сын разорившегося золотопромышленника, он мог смело отнести себя к разряду «старых большевиков», ведь членом РСДРП Алексей Окулов (1880–1939) стал в далеком 1903 году. В 1906-м в печати появились первые его рассказы, а в дальнейшем, уже в годы советской власти, он был членом литературной группы «Перевал». Во время Февральской революции Окулов возглавил Красноярский совет рабочих и солдатских депутатов, а осенью 1917-го приехал в Петроград. После Октябрьского переворота стал членом ВЦИК, был избран депутатом Учредительного собрания от большевиков. В начале 1918 года занимал должность комиссара петроградской гостиницы «Астория». Он оказался одним из тех, кто отвечал за переезд и размещение в Москве членов ВЦИК и Совета народных комиссаров. Впоследствии участвовал в сражениях Гражданской войны. В 1937 году Окулов был арестован и приговорен к 10 годам исправительно-трудовых лагерей. Умер в лагере, посмертно был реабилитирован.

В 1927 году в первом номере журнала «Красная нива» вышли его воспоминания «Из Смольного в Кремль», повествующие о событиях весны 1918-го и сообщающие некоторые весьма неожиданные подробности эвакуации в Москву советского правительства. Предлагаем вниманию наших читателей некоторые фрагменты из этой публикации.

***

Задача эвакуации центральных учреждений была сложной. В обстановке недостатка подвижного состава, паровозов, в обстановке полной железнодорожной разрухи предстояло поднять тысячи работников с их женами и детьми, посадить их в течение суток или двух на поезда и отправить в Москву. <…>

Вся ночь ушла на составление списков едущих, на соображения о том, какое количество подвижного состава нам будет нужно, как снабдить продуктами едущих. Был еще один вопрос – о принятии мер безопасности по отношению к возможным случайностям и покушениям в пути. Этот вопрос был самым сложным. В моем распоряжении была только команда из 40 человек латышских стрелков-пулеметчиков; они могли охранить поезд от прямого нападения, но совершенно были бы бессильны чем-нибудь помочь, если бы были сделаны какие-либо попытки к крушению эвакуационных поездов в пути.

Обсуждение этих вопросов заняло всю ночь.

А утром началось столпотворение. Жены и матери товарищей и сами товарищи начали длинной вереницей толпиться около помещения коменданта и моего, нервно и торопливо требуя от нас организации приемки багажа, гарантии его целости, перевоза его на вокзал, перевозочных средств для самих себя и проч. Вся эта эвакуация, в своей совокупности, была в то время столь неожиданной и необычной задачей, что, конечно, работа проходила не без путаницы, задержек и перебоев. Атмосфера создавалась достаточно нервная для всяких пустых и раздражительных разговоров. Все мы, на которых пала эта тяжелая задача, мокрые, потные и взъерошенные, работали весь день.

Дело подходило к вечеру. Нервность товарищей с каждым часом возрастала. Автомобили, которые должны были перевозить всех на вокзал, подавались не вовремя и не в достаточном количестве; погрузка и перевозка явно затягивались, а между тем отход поездов был фиксирован на определенные часы, всякий боялся опоздать. <…>

При погрузке команды произошло несчастье, омрачившее наш отъезд: один из стрелков команды при посадке на автомобильную платформу задел курком ружья за край платформы и смертельно ранил себя. Я видел, как он умирал на полу вестибюля на разостланной шинели. Он медленно открывал и закрывал свои глаза, которые тоскующим взглядом блуждали по столпившимся товарищам из команды, по мне… Он раздельно и тихо сказал:

– Передайте поклон моему брату на родину, в Латвию…

И тут же умер.

Мы поехали на вокзал.

На вокзале опять суета и кавардак. Паровоз клубится парами; мелькают тусклые фонари бегущих взад и вперед кондукторов; перекрещаются красные отсветы среди ночного тумана.

Я стою на площадке вагона и смотрю, как последние корзины и сундуки багажа протаскивают к погрузке; за этими сундуками и корзинками, со сбившимися набок или на затылок шляпами, бегают жены и дочери в совершеннейших попыхах и волнении.

Ко мне подходит начальник латышской команды.

– Кажется, все благополучно. Будто бы все сядут. <…>

Поезд отошел… Поезд сегодняшнего крушения и смерти или поезд, несущий в себе будущее? Клочья дыма проносятся перед окном; мелькают домики пригородов. Пользуясь минутой роздыха, мы с Фриде [комендант гостиницы «Астория». – «Историк»] жадно курим, затягиваясь до глубины груди.

Но нам не дают покоя. Приходится перейти в вагон. Там нас окружают со всевозможными претензиями: одни багаж потеряли, другие ищут ребенка, третьи – доктора… А главное – нет мест. Мы должны дать всем места. Я молчу и предоставляю Фриде отвечать всем.

Он разводит руками.

– Мест нет. Мы с товарищем комиссаром отдали давно свои. Составов не хватило.

Но на нас сыплются обвинения; много несправедливых слов мы выслушиваем с ним, но мы так устали, что эти слова скользят куда-то мимо, нимало не затрагивая нас.

– Пусть говорят что хотят, – говорю я Фриде.

И они говорят, говорят.

Я выхожу на площадку. Там какая-то пара, по-видимому влюбленные. Глядя на их устремленные друг к другу тела, я чувствую раздражение – нашли время… Но потом я думаю: почему бы нет? Почему не сегодня? Завтра?.. Еще неизвестно, будет ли завтра.

Рельсы стучат спокойным ритмом, и этот ритм приносит мне успокоение. Я стою минуту и снова возвращаюсь в вагон.

И снова слышу все то же:

– Это же безобразие. Втолкнули нас с женой чуть не в уборную; это возмутительно.

И усталый голос Фриде:

– В чем же дело, товарищ? Сидите там, где сидите. Вот мы будем стоять. – Увидев меня, он добавляет: – Сто лет будем стоять, если понадобится.

И так до глубокой ночи без отдыха; кончишь с одним – начинает другой; нервы у всех напряжены и расстроены; кавардак людей и вещей, неизвестность будущего, расстроенная, разворошенная жизнь действует всем на нервы.

В Москву приезжаем глубокой ночью. Мы с Фриде выскакиваем на перрон.

К нашему удивлению, на перроне пустыня: бродят два-три сонных железнодорожника; ни одного человека от Московского совета и вообще ни одного представителя местных властей. Это кажется совершенно непостижимым: прибыл поезд ВЦИК, высшей власти. Это беспокоит нас с Фриде.

Мы идем на телефон. Без конца звоним в Московский совет – никакого ответа; мы пробуем еще два-три соединения – безуспешно.

Мы даже не знаем, где находится гостиница «Националь», предназначенная для членов ВЦИК и для членов Совнаркома. Расспрашиваем об этом железнодорожных служащих.

Потом выходим из вокзала. Ни одного автомобиля, ни одного извозчика. Кругом беспросветная тьма. Справа и слева, спереди и сзади раздаются выстрелы – знакомые нам выстрелы без смысла и значения – потому что есть патроны.

Долго идем мы с Фриде в темноте по сугробам, добираясь до «Националя». Улицы пустынны и унылы; чувствуется тот же развал привычной жизни, та же настороженная неопределенность, чуются те же случайности и опасности, – кругом та же революция.

У подъезда «Националя» мы долго звоним. В подъезде темнота; только тишина отвечает на наши звонки. Потом появляется товарищ, который нам показывает опустошенный в то время, роскошный отель. Мы наскоро пытаемся распределить комнаты по спискам, которые мы привезли с собой. Но это – безнадежная задача, потому что людей приехало гораздо больше, чем может вместить этот отель, даже при самой тяжелой нагрузке. <…>

Утром начали подъезжать товарищи с вокзала – десятками и сотнями, с женами, детьми и со всем скарбом. Существовало где-то мистическое бюро по эвакуации, на обязанности которого лежало подготовить для всех квартиры и распределить по ним приезжающих товарищей, но было ли это бюро и что оно делало – мне до сих пор неизвестно.

Мне известно только одно: подавленные бесконечным потоком приезжих, мы с Фриде поняли, что немедленно такое бюро необходимо организовать. И мы его организовали. Мои ближайшие товарищи по работе взяли на себя выполнение этой задачи.

Трудно представить себе, что делалось в ближайшие дни в этом бюро. Одни из товарищей, охваченные революционным подъемом, просили только о месте, где бы они могли приткнуть свой багаж и приклонить голову; другие – чаще всего женщины с детьми на руках – молили о предоставлении настоящего приюта, где можно было бы как-нибудь расположиться; и, наконец, третьи, злые, невыспавшиеся, вваливались в «Националь» как в завоеванную землю, в которой мы с Фриде были побежденным населением. Эти с места кричали о нашей бездеятельности, безобразной организации дела, упрекали нас в том, что мы сами уже с ним устроились.

– Я приказал по телефону, чтобы была мне комната.

– Кому вы приказали?

– Черт его знает кому; мне все равно.

– Здесь вы никому не можете приказывать. Комнаты вам нет – все расписано.

И так шло с утра до вечера. Подъехавшие из Петрограда поезда выбрасывали на мостовую Москвы десяток тысяч людей, о которых никто не позаботился. Эти люди, работники различных учреждений, ходили по всей Москве, искали эти учреждения, расквартирование которых было неизвестно, тыкались во все подъезды и передние и везде получали ответ:

– Мы ничего не знаем: нет, не здесь.

И эти люди роковым образом попадали все в тот же «Националь» и снова и снова мучили нас вопросами о своей квартире.

 

Журнал «Историк» выражает благодарность директору Государственного архива РФ Ларисе Александровне Роговой и другим сотрудникам ГА РФ за помощь в подготовке материала

Возвращение столицы

марта 1, 2018

Сто лет назад советское правительство во главе с Владимиром Лениным переехало из Петрограда в Москву. Начался новый этап в истории страны и в истории Первопрестольной

Переезд органов государственной власти в Москву был вызван целым рядом причин, но для принятия решения о переносе столицы в Первопрестольную хватило одной – «колыбель революции» превратилась в прифронтовой город.

Идея Керенского

Перебравшись в Москву в марте 1918-го, ленинский Совет народных комиссаров воплотил в жизнь идею, которая незадолго до Октябрьского переворота была выдвинута Временным правительством.

4 (17) октября 1917 года, отметив, что Петроград фактически уже оказался в зоне военных действий, премьер Александр Керенский на заседании кабинета министров высказался «за немедленный перевод правительства в Москву». При этом, как писала газета «Утро России», он указал, что «серьезность момента обязывает относиться к этому спокойно, что эвакуация правительства отнюдь не означает опасения, что немцы возьмут столицу – об этом говорить сейчас не приходится».

Временное правительство «единодушно согласилось со всеми доводами и соображениями министра-председателя». Николай Кишкин, министр государственного призрения, уверенно заявил, что «осуществить это мероприятие возможно в очень короткие сроки». По его утверждению, «опасаться могущих возникнуть вопросов о перегрузке Москвы из-за переезда правительства и правительственных учреждений» не стоило.

На этом же заседании в соответствии с принципиально принятым решением о переезде министерствам было поручено «немедленно выработать план постепенной эвакуации вверенных им ведомств с тем, чтобы в первую очередь эвакуировались те отделы, которые более всего необходимы правительству для нормальной работы». Также было решено, что вместе с правительством в Москву переберутся «представители иностранных держав», для которых, как особо отмечала газета, «по распоряжению Н.М. Кишкина уже приискивают подходящее помещение». Наконец, обсуждался вопрос о дне переезда, который, однако, остался открытым: сроки министры должны были определить «на одном из ближайших заседаний».

Кто знает, по какому пути пошла бы история, успей Керенский покинуть охваченный революционными настроениями, а также брожением распропагандированных большевиками солдатских и матросских масс Петроград? Вполне возможно, что, если бы Временное правительство оказалось в тихой, патриархальной Москве, большевикам было бы гораздо труднее осуществить свой замысел.

Позиция большевиков

Впрочем, строить версии, случилась бы в этом случае Октябрьская революция или нет, можно сколько угодно. А тогда, в октябре 1917-го, правительство Керенского подверглось сокрушительной критике за саму идею переноса столицы. И главными противниками такого плана были, как нетрудно догадаться, именно большевики.

Их позицию озвучил председатель Петроградского совета рабочих и солдатских депутатов Лев Троцкий: «После сорока месяцев войны столице грозит смертельная опасность. В ответ на это выдвигается план переселения правительства в Москву. Мысль о сдаче революционной столицы немецким войскам нимало не вызывает возмущения буржуазных классов, наоборот, приемлется ими как естественное звено общей политики, которое должно облегчить им их контрреволюционный заговор».

Даже спустя два десятилетия большевики припомнили это Керенскому. В знаменитом «Кратком курсе истории ВКП(б)», выпущенном в 1938 году под редакцией Иосифа Сталина, было жестко и недвусмысленно указано: «Правительство Керенского поставило вопрос о переезде правительства из Петрограда в Москву. Из этого было видно, что оно подготовляло сдачу Петрограда немцам, чтобы предотвратить восстание в Петрограде. Протест петроградских рабочих и солдат заставил Временное правительство остаться в Петрограде».

Между тем подготовка к эвакуации правительства и других учреждений продолжалась вплоть до захвата власти большевиками. 22 октября (4 ноября) 1917 года в Первопрестольную были отправлены два эшелона с ценностями из Эрмитажа. До 1920 года самая ценная часть эрмитажной коллекции так и хранилась в ящиках в Большом Кремлевском дворце, что, по сути, спасло ее от разграбления во время штурма Зимнего дворца, произошедшего уже три дня спустя после эвакуации. В Москву должен был уйти и третий эшелон с грузом из Эрмитажа, но сделать этого не успели: он остался на путях питерского Николаевского (ныне Московского) вокзала.

Власть в столице сменилась. А уже через четыре месяца сами большевики приняли решение о переезде правительства в Москву. Рабоче-крестьянский Совет народных комиссаров, в отличие от кабинета Керенского, протестов не опасался.

В условиях строжайшей конспирации

Большевиков нетрудно понять. Наступать на те же грабли, что и министр-председатель Временного правительства, они не стали.

Можно предположить, что вероятность переезда в Москву руководство большевистской партии обсуждало заранее: по крайней мере, еще 12 (25) января 1918 года – почти за два месяца до переезда – Совнарком отдал распоряжение о ремонте Московского Кремля (на это было выделено 450 тыс. рублей). Скорее всего, уже тогда Первопрестольная рассматривалась как одно из возможных мест эвакуации.

Возобновление военных действий после прекращения брестских переговоров и последовавшие за этим неудачи на германском фронте ускорили процесс принятия решения. Вечером 22 февраля 1918 года по настоятельной просьбе Ленина из Могилева в Петроград прибыл штаб Верховного главнокомандующего во главе с Михаилом Бонч-Бруевичем – одним из первых царских генералов, перешедших на сторону Октябрьской революции. Отчасти этому способствовало то, что родной брат генерала – Владимир Бонч-Бруевич – являлся управляющим делами Совнаркома и был близким к Ленину человеком. Делая доклад, Михаил Бонч-Бруевич отметил: «Правительство, находящееся в Петрограде, является магнитом для немцев. Они отлично знают, что столица защищена только с запада и с юга. С севера Петроград беззащитен, и, высади немцы десант в Финском заливе, они без труда осуществят свои намерения».

Аргументы генерала Ленин счел убедительными.

Вопрос о переезде в Москву обсуждался на закрытом заседании Совнаркома 26 февраля. «Владимир Ильич секретно сообщил всем собравшимся народным комиссарам о своем решении, – писал в воспоминаниях Владимир Бонч-Бруевич. – Целесообразность его была совершенно ясна для каждого, и, конечно, все согласились с мнением Владимира Ильича. Всю организацию дела переезда советского правительства из Петрограда в Москву, охрану его в пути, устройство в Москве Владимир Ильич лично возложил на меня». Затем Ленин набросал проект соответствующего постановления: предусматривалось эвакуировать минимальное число работников центрального советского аппарата (не более двух-трех десятков с семьями от каждого ведомства), а также вывезти Экспедицию заготовления государственных бумаг и золотой запас.

Небезынтересно, что едва Владимир Бонч-Бруевич приступил к подготовке переезда, как к нему явились представители Викжеля (Всероссийского исполнительного комитета железнодорожного профессионального союза) с целью узнать, верны ли слухи о том, что правительство «бежит» в Москву. Отвечая на каверзный вопрос, управляющий делами Совнаркома схитрил, сообщив посетителям, что переезд планируется в Нижний Новгород, где посытнее и от немцев подальше. Если верить его воспоминаниям, то далее «им почти на ухо» он добавил: «Поедем месяца через полтора-два, можете ли вы взяться разработать план переезда правительства туда, на Волгу, причем нам не хотелось бы заезжать в Москву». Прощаясь с обрадованными таким предложением посланниками Викжеля, Бонч-Бруевич попросил их почаще заходить к нему и докладывать о ходе работ.

Дезориентирующую информацию печатали и газеты. Так, 1 марта «Правда» от имени ЦИК Советов констатировала: «1. Все слухи об эвакуации из Петрограда Совнаркома и ЦИК совершенно ложны. СНК и ЦИК остаются в Петрограде и подготавливают самую энергичную оборону Петрограда. 2. Вопрос об эвакуации мог бы быть поставлен в последнюю минуту в том случае, если бы Петрограду угрожала самая непосредственная опасность – чего в настоящий момент не существует».

Пока управделами Совнаркома и газеты вешали своим посетителям и читателям лапшу на уши с целью дезинформировать врагов, полным ходом шла хорошо законспирированная подготовка к эвакуации. Бонч-Бруевич вспоминал, что за 10 дней до намеченной им и являвшейся строго секретной даты отъезда (10 марта) он вызвал к себе «совершенно верного и преданного делу революции нашего товарища-коммуниста, бывшего в то время одним из комиссаров Николаевской [ныне Октябрьская. – О. Н.] железной дороги». Всей правды управделами не сообщил и ему, сказав лишь о том, что предстоит отъезд из Петрограда «некоторых весьма ответственных товарищей, которым надо ехать на юг через Москву, и что надо их отправить совершенно конспиративно, причем необходимо дать вполне приличные мягкие вагоны».

В ответ из уст преданного коммуниста прозвучало предложение постепенно собрать нужные вагоны на заброшенной Цветочной площадке соединительных путей, примыкавших к Николаевской железной дороге. Площадка выгодно отличалась тем, что находилась в скрытом от посторонних глаз пустынном месте за Московской заставой.

Цветочная площадка

Владимиру Бонч-Бруевичу понравилась эта идея, и он взял ее на вооружение. «Я ясно осознавал, что шила в мешке не утаишь и что такую громаду, как Управление делами Совнаркома и комиссариаты, тайно не перевезешь, – писал он в мемуарах. – Надо было лишь отвлечь внимание от Цветочной площадки». Решили накопить там постепенно вагоны, а в последний момент сформировать поезд и выехать без огней, пока не будут достигнуты главные пути Николаевской железной дороги. Что же касается членов ВЦИК, то им предстояло отправиться в Москву с Николаевского вокзала.

По решению Народного комиссариата путей сообщения с ночи на 7 марта и вплоть до дня переезда высшего руководства Советской республики было прекращено железнодорожное сообщение между двумя столицами. Пути были очищены от поездов для того, чтобы три литерных, которыми должна была следовать верхушка большевистского руководства, могли проехать в любой момент, когда это будет необходимо.

Лишь после того, как была завершена подготовка к отъезду, «Известия» написали о том, что «Совет народных комиссаров предполагает выехать в Москву в понедельник, 11 марта, вечером». Обыватели могли лишь гадать, вернется ли Совнарком назад в Петроград, останется ли в Москве или поедет в Нижний Новгород. Ясности не было не только у жителей революционной столицы. К примеру, член Французской военной миссии Жак Садуль, который симпатизировал Льву Троцкому и регулярно общался с ним в начале 1918 года, 9 марта в письме на родину отмечал: «Правительство вскоре переедет в Москву, Генеральный штаб, вероятно, в Нижний Новгород».

10 марта 1918 года все желающие могли убедиться, что у платформ вокзала стоят два бывших императорских поезда, куда грузят багаж членов ВЦИК. Официально было объявлено, что депутаты направляются в Москву, чтобы «делать доклады московским рабочим и подготовляться к сессии». Бонч-Бруевич вспоминал: «Хорошо изучив партийный состав ВЦИК, я организовал посадку так, что во всех вагонах обоих поездов сидели депутаты всех партий, причем эсеров по большей части обязательно сажал в первые вагоны. Владимир Ильич обеспокоился, как бы чего не случилось с этими поездами. Я сообщил ему всю организацию посадки и сказал, что эсеры сами себя из-за наших товарищей взрывать не захотят, а против других случайностей мы, конечно, примем меры. Поездам была придана военная охрана».

Председатель ВЦИК Яков Свердлов приехал на вокзал перед самым отходом поезда. Он вошел в головной вагон первого состава и проследовал по всему поезду, как бы знакомясь с расположением в нем депутатов. Дойдя до предусмотрительно неосвещенного хвостового вагона, Свердлов, оставаясь незамеченным для провожающих, быстро вышел и пересел в соседний поезд. Как и планировалось, в 21 час 45 минут первый состав двинулся в путь.

Тем же вечером на Цветочной площадке готовился к отправке в Москву секретный поезд № 4001. Накануне комендант Смольного Павел Мальков, которому предстояло стать комендантом Московского Кремля, получил приказ Владимира Бонч-Бруевича: «Предписывается Вам сдать Ваши обязанности коменданта Смольного товарищу, которого Вы оставляете себе в преемники. Завтра, 10 марта с. г., к 10 часам утра Вы должны прибыть по адресу: станция Цветочная площадка. <…> Здесь стоит поезд, в котором поедет Совет народных комиссаров. Поезд охраняется караулом из Петропавловской крепости. Этот караул должен быть замещен караулом латышских стрелков, которые по особому приказу в числе 30 человек должны будут выступить из Смольного с двумя пулеметами в 8 часов утра. В Петропавловской крепости сделано распоряжение о передаче караула. После принятия караула латышскими стрелками Вы должны немедленно вступить в отправление обязанностей коменданта поезда. Охранять весь поезд вместе с паровозом, на тендере которого должен быть поставлен караул.

Кругом поезда все проходы к нему должны охраняться. Никто из посторонних не должен быть допускаем в поезд. Багаж будет грузиться с 11 часов утра. Принимайте багаж, грузите от каждого отдельного лица в одном месте и охраняйте его. С этим поездом поедет 100 человек латышей, которые должны будут нести охрану поезда во время движения».

Секретный поезд № 4001

Утром 10 марта отъезжавшим в этот день народным комиссарам и сопровождавшим их лицам вручили секретные пакеты с извещением, что их поезд в Москву отправится ровно в 22 часа с Цветочной площадки. В предписаниях было указано: за Московскими воротами на Забалканском проспекте «через один квартал надо свернуть по Заставской улице налево и доехать до забора, ограждающего полотно, повернуть направо». Недалеко от этого поворота и находилась платформа Цветочная площадка.

Пока пассажиры поезда № 4001 готовились к отъезду, бригада железнодорожных рабочих самым тщательным образом осмотрела состав и железнодорожную колею от Цветочной площадки до главной магистрали на Москву. Ленин с женой Надеждой Крупской и сестрой Марией Ульяновой покинули Смольный институт в 21 час 30 минут. С ними в машине ехали Владимир Бонч-Бруевич и его жена Вера Михайловна. Около 22 часов все они, за исключением остававшейся в Петрограде Веры Михайловны, проследовали в вагон. Ровно в 22 часа поезд № 4001 без предварительных сигналов и освещения отошел от Цветочной площадки. Некоторое время спустя с Николаевского вокзала вслед за ним отправился в путь и третий состав.

Быстро добраться до Москвы не получилось. Утром 11 марта, вместо того чтобы быть в Твери, 4001-й все еще стоял в Малой Вишере. Здесь же имело место неожиданное и весьма неприятное происшествие, о котором также рассказал Владимир Бонч-Бруевич в своих воспоминаниях.

«Пассажиры нашего поезда спали, – писал он. – Было светло; солнце уже заливало платформу, но сильно морозило. Параллельно с нашим поездом, немного впереди, через трое путей, стоял огромный товарный поезд, загруженный матросами. Надо сказать, что за несколько дней до нашего отъезда из Петрограда нам пришлось разоружить на Николаевском же вокзале огромное число (около шести тысяч) матросов и солдат, решивших самовольно бросить фронт и отправиться к себе по деревням, даже не сдав ни оружия, ни амуниции. Конечно, мы этого допустить не могли и разоружили эту беспорядочную толпу… Ехавшие сейчас матросы были остатками именно тех беглецов, совершенно разложившихся и деморализованных. Я сделал распоряжение на всякий случай выкатить пулеметы, занять ими все тормоза нашего поезда и взять на прицел пулеметов поезд с матросскими беглецами. Гулко катились пулеметы по каменному полу Вишерского вокзала. Кое-кто проснулся в нашем поезде, с изумлением смотря на производимую операцию. В матросском поезде сразу заметили пулеметы и стали выскакивать из вагонов и прятаться по ту сторону поезда». Пока Бонч-Бруевич со своими бойцами наводил порядок на вокзале, Ленин продолжал крепко спать.

Москву о прибытии поезда № 4001 Бонч-Бруевич предупредил по телефону со станции Окуловка. Примечательно, что незадолго до этого Петроградское телеграфное агентство сообщило о том, что прибытие правительства в Москву ожидается на другой день. Судя по всему, это была последняя дезинформация, касающаяся переезда членов Совнаркома.

11 марта около 20 часов 4001-й благополучно прибыл в Первопрестольную. И хотя оставшийся руководить городом на Неве Григорий Зиновьев в те дни заявлял, что столица перемещается «временно», надеясь на то, что «берлинский пролетариат» поможет «перенести ее обратно в Красный Петроград», этому уже не суждено было сбыться. Впрочем, не сбылось и прямо противоположное предположение Зиновьева, который в марте 1918-го не исключал, что в случае неблагоприятного «положения международной революции» столицу придется переносить «на Волгу или на Урал».

Столицей так и осталась Москва. Спустя 200 лет она вновь – в самом прямом смысле слова – стала Первопрестольной.

 

Прифронтовой город

Угроза захвата немцами Петрограда в феврале-марте 1918 года была вполне реальной. По крайней мере, так оценивали ситуацию сами большевики. 18 февраля 1918 года уже оккупировавшие часть Украины и почти всю Прибалтику германские войска начали операцию «Фаустшлаг» («Удар кулаком»), перейдя в наступление по всему фронту. В тот же день они захватили Двинск (ныне Даугавпилс в Латвии). 21 февраля, когда немцы взяли Минск, Совнарком принял декрет-воззвание «Социалистическое отечество в опасности!». И хотя на следующий день латышские стрелки оказали германским войскам сопротивление под Валком, а 24 февраля начались бои у реки Черехи южнее Пскова, враг продолжал свой натиск на восток. К концу февраля немцы захватили Полоцк, Ревель (Таллин), Борисов и Псков.

Рассчитывать на стойкость войск Петроградского гарнизона не приходилось: воевать они по-прежнему не хотели. Над Петроградом нависла смертельная опасность, что хорошо понимали и военные, и трезвомыслящие политики и дипломаты. «Опасаясь вторжения немцев в Петроград, 27 февраля в Вологду выехали служащие американского и японского посольств, а также китайской дипломатической миссии. Представительства других стран, в частности Франции и Италии, присоединились к ним позднее», – пишет историк Нина Быстрова. На VII экстренном съезде РКП(б) в начале марта Владимир Ленин честно признал: «Мы предполагали, что Петроград будет потерян нами в несколько дней, когда подходящие к нам немецкие войска находились на расстоянии нескольких переходов от него, а лучшие матросы и путиловцы, при всем своем великом энтузиазме, оказывались одни, когда получился неслыханный хаос, паника, заставившая войска добежать до Гатчины».

 

Бандитский Петроград

Подлинной бедой и для горожан, и для власти был разгул преступности. После Февральской революции столицу наводнили уголовники, которые съехались в нее со всей страны. Еще при Временном правительстве убийства и грабежи стали обыденным явлением. Смена власти криминогенную обстановку в «колыбели революции» не улучшила. По сведениям одной из петроградских газет, только 16 февраля 1918 года в Управление уголовного розыска города поступило более 40 заявлений о налетах и грабежах. 21 февраля была ограблена колбасная лавка некоей Шуршуковой, откуда, как сообщала «Красная газета», преступники вынесли «самые соблазнительные для нынешнего времени вещи: 51 фунт колбасы, 5 пудов сливочного масла, 41 пуд сала». В этот же день от налетчиков пострадали сливочная лавка на Знаменской улице (ныне улица Восстания) и кооперативный магазин служащих Народного комиссариата земледелия.

Нападения групп вконец обнаглевших бандитов происходили в любое время суток. Причем по внешнему виду их нельзя было отличить от революционных солдат, матросов и милиционеров. Так, историк Анджей Иконников-Галицкий пишет о январском нападении на одну из заводских контор: «Грабители, одетые в штатское и солдатские-матросские шинели, ворвались в контору, расстреляли стоявших у входа красноармейцев, открыли беспорядочную пальбу во все стороны. Напугав и разогнав публику, они стали собирать деньги и вещи; с конторских служащих снимали часы, кольца. Тут подоспел отряд Красной гвардии… Отстреливаясь, бандиты бежали. Задержать никого не удалось».

Налетам подвергались и квартиры жителей столицы. Жертвами нападений зачастую становились иностранцы, что грозило привнести дополнительные проблемы в сложные отношения большевиков с внешним миром. В частности, «Красная газета» рассказывала о некоем швейцарском подданном Громме, в контору которого ворвалась банда вооруженных людей. Предъявив ордер на производство обыска по борьбе с контрреволюцией, они приказали… открыть несгораемую кассу. Речь шла о сотнях тысяч рублей. 21 февраля 1918 года отнюдь не от хорошей жизни Совнарком дал чекистам право расстреливать без суда и следствия на месте преступления «неприятельских агентов, спекулянтов, громил и хулиганов».

 

Первое покушение на Ленина

Самое известное покушение на вождя мирового пролетариата совершила 30 августа 1918 года эсерка Фанни Каплан. Однако первое покушение на главу Совнаркома произошло уже в самом начале этого года в Петрограде. 1 (14) января, еще до роспуска большевиками Учредительного собрания, у цирка Чинизелли перед Симеоновским мостом (ныне мост Белинского) неизвестные обстреляли автомобиль Ленина (водитель Тарас Гороховик), без охраны возвращавшегося в Смольный с митинга в Михайловском манеже. Сестра вождя Мария Ульянова, также находившаяся в машине, вспоминала: «Не успели мы отъехать и нескольких десятков саженей, как сзади в кузов автомобиля как горох посыпались ружейные пули». Кузов был продырявлен пулями, а некоторые из них пролетели навылет, пробив переднее стекло. Легкое ранение в палец получил швейцарский социалист Фриц Платтен, пригнувший голову Ленина вниз. Выйдя у Смольного из машины и осмотрев ее, пассажиры дружно сказали: «Да, счастливо отделались». Автомобиль после этого инцидента ремонту не подлежал, и его пришлось списать.

Людей, способных убить Ленина, хватало. В середине января 1918 года бывший председатель Солдатского комитета пеших разведчиков полка имени 1-го марта Яков Спиридонов-Чекурышков передал в Смольный письмо с предупреждением о том, что офицеры Союза георгиевских кавалеров следят за Лениным и Марией Ульяновой с целью их похищения или убийства. Вскоре председатель петроградского отделения Союза георгиевских кавалеров Александр Осьминин и некоторые другие члены этой организации были арестованы. Однако руководство страны по-прежнему оставалось уязвимым.

Новые обитатели Кремля

марта 1, 2018

Как осуществлялись переезд из Петрограда и размещение в Москве органов советской власти? Об этом в интервью «Историку» рассказал советник директора Федеральной службы охраны Российской Федерации, доктор исторических наук Сергей ДЕВЯТОВ

В марте 1918 года центром огромной страны стала Москва, а Московский Кремль – сердце новой столицы – вновь превратился в резиденцию высших органов государственной власти. Впрочем, все это произошло не в один момент. Переселение центральных руководящих органов заняло почти полгода: отдельные подразделения ВЦИК и Госбанка доехали до Москвы только к концу лета.

Бегство или эвакуация?

– Что это, на ваш взгляд, было – все-таки перенос столицы, как потом стали называть переезд правительства из Петрограда сами большевики, эвакуация или же просто бегство из прифронтового города?

– Конечно, это не бегство – никоим образом. Это эвакуация, причем эвакуация вполне продуманная, хорошо организованная и хорошо законспирированная.

Удивительно, но факт: при том тотальном развале, который тогда имел место, все было сделано четко и эффективно. Никаких ЧП, никаких происшествий во время этого массированного переезда зафиксировано не было. Конспирация соблюдена, безопасность обеспечена, переезд высших органов власти осуществлен в самые сжатые сроки.

Что же касается переноса столицы… Никто в тот момент так вопрос не ставил. Речь шла о переезде, фактически – об эвакуации.

– Именно так воспринимали происходящее и современники?

– Не просто современники, но и непосредственные участники событий. Есть очень интересный источник – воспоминания некоего П. Лебидта, который в момент переезда советского правительства из Петрограда в Москву занимал пост комиссара питерского Николаевского (ныне Московского) вокзала. В статье, опубликованной в № 10 журнала «Железнодорожник» за 1926 год, он прямо пишет: «Наступили критические дни в наших отношениях с Германией. Германские войска подступали к Пскову, стремились занять и ряд других подступов к Петрограду. Стоял вопрос о необходимости эвакуации Питера». В других местах его воспоминаний: «в это время вопрос об эвакуации центрально-правительственных учреждений из Петрограда в Москву был разрешен»; «на совещании был установлен порядок эвакуации и очередность вывоза комиссариатов»; «начался плановой вывоз учреждений и ценностей» и т. д.

«Необходима немецкая аккуратность и точность!»

– Кому пришла в голову идея эвакуации?

– Думаю, идея витала в воздухе, но последнюю точку в раздумьях по этому поводу, видимо, поставил бывший царский генерал Михаил Бонч-Бруевич – старший брат управляющего делами Совета народных комиссаров Владимира Бонч-Бруевича. Михаил Бонч-Бруевич, который тогда возглавлял штаб Верховного главнокомандующего, высказался за немедленный перевод правительства в Москву, мотивируя это приближением фронта, развалом армии, наличием немецкого флота на Балтике и близостью Петрограда к границе с Финляндией. Владимир Ленин очень внимательно отнесся к рапорту военспеца, и в итоге была дана команда срочно готовиться к переезду. Таким образом, этот рапорт с резолюцией Ленина стал первым письменным распоряжением по подготовке переезда Совнаркома из Петрограда в Москву. Всю организационную работу по этому вопросу координировал Владимир Бонч-Бруевич. Он же руководил самим переездом.

– Как осуществлялся переезд высших органов власти?

– По воспоминаниям комиссара Николаевского вокзала, сначала происходил «плановой вывоз учреждений и ценностей», а также сотрудников отдельных комиссариатов. Далее наступил черед Совнаркома, ВЦИК, Комиссариата путей сообщения. Для их переезда было выделено три спецсостава. Лебидт отмечал: «На закрытом совещании у товарища Невского было решено подать составы на обычную платформу на другой день с утра [10 марта 1918 года. «Историк»] с тем, чтобы можно было отправить три поезда один за другим. Впереди шел поезд с ВЦИК’ом, посредине поезд с Советом народных комиссаров, а последний – с Комиссариатом путей сообщения».

– Председатель Совнаркома Ленин интересовался подготовкой к переезду?

– Не просто интересовался – Ленин лично контролировал процесс отправки трех главных эшелонов, и уже одно это говорит о значимости происходившего. Как вспоминал Лебидт, напряжение в Смольном в связи с отъездом было чрезвычайным. Вот еще эпизод из его статьи: «В день отправки около 11 часов вечера мне позвонил тов. Ленин и справлялся, как идет подготовка к отправке и скоро ли будет все готово, через сколько времени можно будет отправляться к месту отхода поезда. Тов. Ленин просил, чтобы я ему указал точно время. Я просил его сказать мне номер телефона, куда ему сообщить об этом, ибо в момент разговора с ним я не мог сообщить точно время. <…> Тов. Ленин не стал ждать, пока я позвоню, и звонил мне вторично, хотя не прошло и полчаса после первого нашего разговора. Тов. Ленин добивался точного времени и ссылался на необходимость немецкой аккуратности и точности. И действительно, на этот раз нам удалось точно подготовить поезда к отправке к указанному мною товарищу Ленину времени».

Поезда, на которых ехали высшие руководители страны, были литерными, они шли без остановок (вернее, останавливались лишь для загрузки угля и заливки воды). В итоге к вечеру следующего дня, 11 марта 1918 года, высокопоставленные пассажиры – Владимир Ленин, Яков Свердлов, основная часть наркомов и членов ВЦИК – оказались в Москве.

– А остальные руководители? Ведь три эшелона вряд ли могли вывезти всех.

– Конечно, три эшелона – это только высшее руководство страны. Но эвакуационные поезда из Петрограда в Москву уходили и до этого, и после. Поездов было очень много, мы даже не можем сказать на сегодняшний день, сколько именно, поскольку в условиях конспирации это особенно не афишировалось и даже не всегда фиксировалось. Впрочем, ведомства и наркоматы тогда были относительно небольшими, так что в целом все было достаточно компактно. Речь не шла о десятках тысяч, счет шел на тысячи человек.

Дома Советов

– И вот они переехали. Что было дальше?

– А дальше они заселились в те здания, которые вскоре стали называть Домами Советов, – гостиницы «Националь» (1-й Дом Советов), «Метрополь» (2-й), здания на Садовой-Каретной (3-й), на углу Моховой и Воздвиженки (4-й) и в Шереметевском (ныне Романов) переулке (5-й). Самые известные – первые пять, но на самом деле их было существенно больше.

Владимир Ленин и Надежда Крупская поселились в «Национале» в 107-м номере. Кстати, в фондах мемориального музея «Кабинет и квартира В.И. Ленина в Кремле» находятся подлинные вещи вождя и членов его семьи, и в том числе там до сих пор хранятся две тарелки с вензелем гостиницы «Националь».

– Тарелки переехали с вождем из «Националя» в Кремль?

– Получается, так.

– Сразу давайте поясним, что такое Дом Советов. Вот «Националь» – Дом Советов, что это значит?

– Это некое относительно комфортное общежитие для советских служащих со своей комендатурой, с установленными правилами проживания и, что очень важно, с отдельной системой продуктового снабжения. Последнее было чрезвычайно важным моментом: на страну надвигался голод, особенно отчетливо ощущавшийся в крупных городах. Заселение в такие дома производилось по ордерам, которые выдавал либо Совнарком, либо ВЦИК. Ну и уже тогда была очень четкая градация, кто имел право там проживать. Помимо партийных и советских функционеров в таких домах жили и писатели, и поэты, и журналисты – разумеется, лишь те, кто был идеологически близок к советской власти.

– И до какого времени эти дома существовали?

– Они модифицировались из Домов Советов в нормальные дома к концу 1930-х годов, но надо понимать, что комендатура в них все равно оставалась, потому что там продолжали жить высшие партийно-государственные, военные деятели – высшая госпартноменклатура. И конечно же, сохранялась функция охраны. Но тогда уже стала неактуальной функция завоза продуктов и приготовления пищи, поскольку к этому моменту была налажена система продуктовых распределителей. Все, наверное, знают знаменитый дом на улице Грановского (такое название получил Шереметевский переулок, в честь историка Тимофея Грановского) – там весь фасад увешан мемориальными досками, посвященными памяти именитых жильцов. Кто там только не жил!

Кавалерские корпуса

– Кремль был единственным местом, которое рассматривалось в качестве возможной резиденции советского правительства, или были и другие варианты?

– По заданию высших органов советской власти Моссовет готовил несколько вариантов размещения Совета народных комиссаров. Помимо Кремля предлагались здание в районе Красных ворот – так называемый Девичий институт – и еще одно, в районе площади трех вокзалов. Однако из всех этих вариантов больше всего подошел Московский Кремль, сразу же создавший у своих будущих обитателей ощущение относительной комфортности и безопасности.

Немаловажным было то обстоятельство, что Кремль – это все-таки крепость. Понятно, что в военном плане в тех условиях он был уже не очень эффективен как укрепление, но, если говорить об обеспечении безопасности высших органов государственной власти, выглядел, вне всякого сомнения, более выигрышно, чем все другие предложенные варианты.

Внутри самого Кремля с точки зрения размещения органов власти наибольший интерес представляло здание Судебных установлений, или, как его еще называли, здание Сената (ныне 1-й корпус Кремля). Это здание практически не пострадало во время боев осенью 1917 года: во всяком случае, попаданий артиллерийских снарядов в него не было. Внутри царил легкий революционный хаос, но в целом его помещения вполне могли использоваться для организации работы. В итоге здание Судебных установлений быстро привели в порядок. Пока шла подготовка кремлевских помещений, Ленин с семьей, равно как и многие другие переехавшие в Москву руководители, жил, как мы уже говорили, в «Национале».

– А оттуда перебрался сразу в Кремль?

– Да. Сначала для Ленина была подготовлена квартира в трехэтажном здании так называемых Кавалерских корпусов – это строение непосредственно примыкало к Большому Кремлевскому дворцу, с тыльной его стороны. Там, на втором этаже, в двухкомнатной квартире, и поселился Ленин. На той же площадке, буквально вплотную к ленинскому жилищу, располагалась квартира Льва Троцкого, которая была побольше – трехкомнатной. При этом у двух главных вождей революции была общая кухня. Вернее сказать, не совсем кухня, поскольку кухонной печи там не было, но там можно было вскипятить на спиртовке чайник, что-то разогреть. Это помещение было совмещено с общей столовой, так что обедать жильцы этих квартир могли вместе. В книге «Моя жизнь» Троцкий мельком упоминает такой эпизод.

Сюда же, в Кремль, вселился целый ряд других крупных государственных и партийных деятелей. Это Яков Свердлов, Алексей Рыков, Лев Каменев, Иосиф Сталин, Анатолий Луначарский…

– Кавалерские корпуса – это тоже временный приют Ленина, потом он еще раз переехал, в здание Сената.

– Ленину достаточно быстро было подготовлено новое помещение под квартиру. Она располагалась на третьем этаже здания Судебных установлений, или здания Сената. Вернее, в этот момент оно носило уже гордое название здания Рабоче-крестьянского правительства. Квартира Ленина была в одном коридоре с его рабочим кабинетом и залом заседаний Совнаркома, который примыкал к кабинету вождя и использовался как зал заседаний советского правительства и после его смерти. Рядом находилась приемная Совета народных комиссаров – большая комната, площадью метров, наверное, 80–90. За ней следовало помещение, которое с 1919 года использовалось как личная библиотека Ленина. Самая большая комната в квартире председателя Совнаркома была предназначена для его старшей сестры Анны Ильиничны Ульяновой, хотя она имела свою квартиру – напротив Кремля на Манежной улице. Дальше шла комната другой сестры Ленина – Марии Ильиничны. Потом комната, разделенная фанерной перегородкой на коридор и небольшую столовую. А затем уже комнаты Крупской и Ленина: у Крупской – побольше, у Ленина – поменьше. Наконец, комната домработницы, и заканчивалась квартира относительно небольшой кухней. Конечно, и в помещениях Совнаркома, и в квартире Ленина были санузлы, или, как их тогда называли, «ватерклозеты».

Известны места заселения и других лидеров партии и государства. В Кавалерских корпусах жили два будущих непримиримых врага – Троцкий и Сталин, а также Владимир Бонч-Бруевич, Михаил Калинин, позже туда вселился и Вячеслав Молотов. Там же жил младший брат Ленина – Дмитрий Ильич Ульянов.

А на так называемой Детской половине Большого Кремлевского дворца (в непосредственной близости от нее впоследствии находился сталинский кинозал, специально построенный для «вождя народов» в 1930-е годы) были устроены квартиры, где жили Яков Свердлов, Алексей Рыков, а потом и Лазарь Каганович (в 1918-м Кагановича там, естественно, еще не было). В общей сложности к концу 1920 года в Кремле было прописано и постоянно проживало более 2 тыс. человек, то есть все квартиры бывших служителей кремлевских дворцов и соборов оказались плотно заняты новыми, советскими жителями. Под квартиры использовались и кельи бывших Чудова и Вознесенского монастырей, помещения, предназначавшиеся ранее для императорской свиты, Гренадерский и Офицерский корпуса.

Кремлевские жители

– Эти две тысячи человек – это уже советские начальники, не бывшие?

– Да, это руководители государства, члены их семей (скажем, за Сталиным и его родней было записано пять квартир, все родственники Ленина также имели собственную жилплощадь) и просто советские служащие – сотрудники аппаратов Совнаркома и ВЦИК, охрана Кремля. Кроме того, в Кремле находились и некоторые другие правительственные учреждения. Например, здесь размещался один из отделов Народного комиссариата просвещения.

– Две тысячи – это высокая плотность для такой территории?

– Смотря с чем сравнивать. До революции Кремль тоже был достаточно плотно населен: тут жили служители Большого Кремлевского, Малого Николаевского дворцов, Оружейной палаты, которая была частью Большого Кремлевского дворца, а также кремлевских храмов, Патриаршей ризницы и библиотеки. Здесь были устроены квартиры для чиновников и сенатских служащих. Так, в квартире, в которой впоследствии поселился Ленин, до революции жил московский окружной прокурор. Ну и, наконец, в Кремле жили монахи.

– А что стало с прежними жильцами?

– Выселение старых служителей Кремля началось практически сразу после переезда Совнаркома. Точно так же поступили с монахами и монахинями из Чудова и Вознесенского монастырей. Надо сказать, что их кельи были не самым лакомым местом для жилья, но тем не менее и они оказались заняты советскими служащими.

– Куда переселяли всех этих людей?

– Монахов выселили в близлежащие монастыри, причем это произошло достаточно быстро, все делалось на скорую руку. С монахинями немножко замешкались, и они успели вывезти ценности из Вознесенского монастыря, потом чекисты их обнаружили в одной из московских женских обителей, после чего ценности были изъяты. В целом же в Кремле жили люди не совсем уж нищие. Кто-то смог снять квартиру за пределами Кремля, кто-то предпочел уехать к родственникам в провинцию, ведь в Москве ситуация с продуктами становилась все хуже и хуже и многие пытались устроиться за городом. Нельзя сказать, что просто выкидывали всех на улицу и что у Кутафьей башни люди стояли с узлами. Такого, конечно, не было. Тем не менее зачистка Кремля от посторонних прошла быстро: можно уточнить, что ко второй половине 1918 года Кремль был в основном очищен от «непрофильных» проживающих. Кто-то из них оставался здесь и дольше, но к концу 1918 года этот процесс завершился полностью.

– Эпоха проживания советских руководителей в Кремле завершилась уже после смерти Сталина, насколько я понимаю?

– Количество проживающих сокращалось постепенно. К началу 1930-х годов здесь оставалось около четырех сотен жильцов. В 1935-м – 374 жителя, или 102 семьи. Позднее выселили родственников Якова Свердлова, Феликса Дзержинского. Резко сократилась численность проживающих в Кремле во время репрессий 1937–1938 годов. В 1937-м умерла Мария Ильинична Ульянова, в 1939-м – Надежда Крупская, но до последних своих дней обе по-прежнему проживали в квартире Ленина. А уже к началу Великой Отечественной войны, то есть по состоянию на лето 1941 года, в Кремле осталось всего 25 семей. Это только охраняемые лица (таковых было 25 человек) и члены их семей. Хотя если быть точным, то 24 человека, потому что у Андрея Жданова, первого секретаря Ленинградского обкома партии, в Кремле была квартира, но по большей части он жил в Ленинграде. За годы войны, например, Жданов (это задокументировано) всего лишь девять раз приезжал в Москву и останавливался в Кремле.

– А потом?

– После смерти Сталина, который, кстати, в последние годы жизни крайне редко ночевал в своей кремлевской квартире, предпочитая ей любимую «Ближнюю дачу» в Кунцеве, Никита Хрущев принял решение, что надо всех выселять из Кремля. Примечательно, что сам Хрущев там никогда не жил. По его указанию началось строительство комплекса особняков на Ленинских горах (ныне Воробьевы горы) – туда он вскоре и перебрался, а вслед за ним и Анастас Микоян и еще несколько человек. Молотов выехал из Кремля, получив квартиру на улице Грановского. Хрущев планировал, что переселение осуществится в течение года. Но за год, конечно, не успели. До победного «держал оборону в Кремле», а если быть точным, до 1962 года, Климент Ворошилов. Он оказался последним жителем, официально там прописанным.

Охрана Кремля

– Хотелось бы поговорить про охрану Кремля. Ведь насколько я понимаю, она создавалась абсолютно с нуля, потому что до этого, за исключением периодов, когда в Москве с визитами находились августейшие персоны, там особо некого было охранять?

– Не совсем так. Дело в том, что этот объект в Москве был защищен и надежно охранялся и до революции. Надо понимать, что в Цейхгаузе (Арсенале) хранился огромный запас оружия, боеприпасов, амуниции. Более того, если брать классификатор XIX века, то Московский Кремль являлся маневренной крепостью второго класса.

Но вы отчасти правы: очень жесткий режим охраны в Кремле вводился, когда приезжал государь император. У нас в архивах есть планы охранных мероприятий под императорские приезды, и здесь особенно стоит отметить 1912 и 1913 годы (100-летний юбилей Бородинской битвы и празднование 300-летия дома Романовых). Там все было организовано по-взрослому. В Кремль вводились воинские части, устанавливалось жесткое разграничение по зонам передвижения на территории Кремля, государь проезжал по территории в сопровождении собственного Его Императорского Величества конвоя. То есть все меры безопасности принимались.

Другой вопрос, что Временное правительство еще в марте 1917 года распустило императорскую охрану, просто как класс ее уничтожило. И поэтому самих членов Временного правительства охраняли обычные армейские офицеры.

Так что в марте 1918-го в Кремле надо было организовывать комендатуру заново, создавать охрану с чистого листа. Понятно, что нужно было иметь воинскую часть, которая могла бы эффективно охранять, а если потребуется, то и оборонять Московский Кремль, ведь в памяти еще были свежи бои за Кремль осенью 1917-го.

Такой воинской частью поначалу стал сводный полк латышских стрелков, переехавший в Москву из Петрограда. У латышей отсутствовала какая-либо связь с городом и его окрестностями: у них не было здесь родни, не было рядом деревень, хуторов, откуда они родом, а значит, ни свояков, ни друзей, ни приятелей. В первый, 1918 год – а это самый тяжелый год советской власти – подобная организация охраны себя оправдала.

Латышские стрелки охраняли Кремль и его новых обитателей до конца 1918 – начала 1919 года. Потом здесь появились Первые московские пулеметные курсы, воспитанники которых не только обучались военному делу, но и несли караульную службу. За охрану и пропускной режим отвечала Комендатура Кремля, которая на тот момент подчинялась РККА. При этом караулы на третьем этаже здания Сената, где жил и работал Ленин, выставляла Всероссийская чрезвычайная комиссия (ВЧК). Руководство ВЦИК в то же время координировало работу силовиков. Получался такой слоеный пирог охраны. Но после покушения на Ленина Фанни Каплан 30 августа 1918-го стало понятно, что к охране высших лиц государства нужно подходить более системно. Ведь до этого момента государственной охране подлежали всего три человека – Ленин, Троцкий и Дзержинский, причем Троцкого охраняла не ВЧК, а охрана, выделенная от его же, военного, наркомата.

– А председатель ВЦИК, то есть формальный глава государства, не имел охраны? У Свердлова ее не было?

– В 1918-м – нет.

Закрытый объект

– Как только советское правительство въехало в Кремль, он перестал быть доступен для обывателей, простых граждан, и это продолжалось до 1955 года, когда при Хрущеве часть Кремля открыли для свободного посещения, верно?

– Да, с марта 1918-го был введен пропускной режим, который поначалу не очень хорошо соблюдался (на этот счет есть очень интересные воспоминания первого коменданта Московского Кремля Павла Малькова), и только в 1955 году Кремль был открыт для посетителей.

Он стал недоступен для обычных гуляющих в самом конце лета 1918-го, сразу после покушения на Ленина. Потом, особенно при Сталине, с каждым годом режим охраны становился все более жестким. Однако назвать Кремль по-настоящему закрытым в первые несколько лет после переезда правительства из Петрограда было нельзя. В Кремле проживало огромное количество людей, работал кооператив «Коммунист», был открыт детский сад «Красная звезда», функционировала медицинская амбулатория в 6-м корпусе рядом с Троицкими воротами (потом она переехала уже в качестве больницы в бывший Вознесенский монастырь). Были свой пропарочный пункт (там одежду обрабатывали раскаленным воздухом, чтобы не допустить проникновения в Кремль разного рода эпидемий) и баня. Существовали склады, столовая (кстати, в ней бесплатно питались только два человека – Троцкий и Клара Цеткин). В общем, была создана вся инфраструктура, которая необходима для функционирования высших органов власти. Фактически получился самодостаточный город в городе.

– Музеи Московского Кремля тоже не были открыты для посетителей?

– Смотря для кого.

– Для экскурсионных групп, например.

– Нет, экскурсий не было. Но если приезжали официальные делегации, для них экскурсии проводились: им показывали коронационные драгоценности. Оружейная палата была в тот период одним из гражданских отделов Комендатуры Московского Кремля.

– То же самое и с доступом в кремлевские соборы?

– Соборы как культовое место были закрыты весной 1918-го и не использовались до 1988 года. При Михаиле Горбачеве, когда праздновалось тысячелетие Крещения Руси, в Успенском соборе впервые после 70-летнего перерыва состоялось торжественное богослужение. До этого в соборах велась лишь научная и научно-реставрационная работа, а с середины 1950-х годов они стали доступны для посетителей как экскурсионный объект – часть Музеев Московского Кремля.

Реставрация vs советская власть

– Скажите, а вот сейчас, после того как кремлевская квартира Ленина при реставрации здания Сената была перенесена в Горки, осталось ли в Кремле что-то, на чем наглядно можно было бы показать, как жили руководители Советского государства, или это уже все?

– Увы, практически ничего нет. Сохранилась часть Кавалерских корпусов. Остальные жилые корпуса были снесены в самом конце 1950-х, когда строился Кремлевский дворец съездов (ныне Государственный Кремлевский дворец). Один, самый маленький, Кавалерский корпус не был снесен, как я понимаю, благодаря тому, что там, хоть и недолго, жил Ленин.

– А что там сейчас?

– Служебные помещения. Обстановка не сохранилась. Но Ленин там жил буквально несколько дней. В апреле 1918-го он уже переехал в здание Сената.

Остался еще Потешный дворец, где некоторое время жил Сталин. Однако надо иметь в виду, что там была проведена научная реставрация, ее закончили в 2011 году. Тогда и восстановили Потешный дворец, ориентируясь на его первоначальный облик, хотя, конечно, дворец серьезно перестраивался в XVII–XIX веках.

– А 1-й корпус Кремля, то есть здание Сената, насколько он изменился после реставрации, проведенной в 1990-х годах?

– Сенатскому дворцу был возвращен вид, который был при его создателе – выдающемся архитекторе Матвее Федоровиче Казакове. Переделки там начались еще в 1830-е годы. Екатерининский зал, например, – главный, парадный зал – перегородили во времена царствования Николая I под нужды Сенатского архива: сделали там пять этажей, чтобы было удобно хранить дела. Перестраивали здание и позднее: последние серьезные переделки были произведены при Сталине в 1934 году и при Брежневе в 1972-м. В ходе реставрации всем этим помещениям был возвращен первозданный облик. Мемориальные кабинет и квартиру Ленина решено было сохранить, но перевезти их в Горки Ленинские. Там экспозиция воссоздана в одном из флигелей музея.

– То есть если это все подытожить, получится, что следов пребывания деятелей советской власти в Кремле на сегодняшний день практически не осталось?

– На сегодняшний день – нет.

Журнал «Историк» выражает благодарность Центру по связям с прессой и общественностью ФСО России, Комендатуре Московского Кремля, ЗАО «Фром» и лично Т.Н. Костюковой за помощь в подготовке материалов номера

 

Жертва Первомая

Переехав в Кремль, новые власти озаботились тем, чтобы как можно скорее избавить свою резиденцию от каких-либо напоминаний о «проклятом прошлом». Прежде всего решено было снести памятный крест, установленный на месте гибели московского градоначальника великого князя Сергея Александровича, убитого террористом Иваном Каляевым в 1905 году.

Владимир Бонч-Бруевич, в 1917–1920 годах занимавший пост управляющего делами Совета народных комиссаров, в «Воспоминаниях о Ленине» рассказал о сокрушении этого кремлевского памятника: «И вот, когда настал радостный красный день Первого мая 1918 года, в праздновании которого Владимир Ильич принимал живейшее участие, утром, часов в десять, прежде чем идти на демонстрацию на Красную площадь, рабочие, красноармейцы и служащие кремлевских учреждений, собравшиеся вместе и готовые строиться в колонны, вдруг по чьей-то инициативе двинулись к памятнику Сергея Александровича, где-то достали веревки, веревками обвили эту небольшую колонну и приготовились его низвергнуть. Как раз в это время вышел из подъезда Совнаркома Владимир Ильич вместе со мной и другими товарищами. Кругом стояло большое оживление.

– Что это такое? – спросил Владимир Ильич.

– Да вот, наши товарищи решили очистить площадь от этого ненужного памятника, – ответил кто-то Владимиру Ильичу.

– Это прекрасно! – сказал Владимир Ильич. – Давно пора было бы убрать отсюда этот никому не нужный хлам.

И он быстро подошел к веревкам, которые были протянуты от памятника, и ухватился за одну из них. Мигом все бросились к нему и сразу, одним сильным рывком, сдвинули памятник с места. Небольшая колонна опрокинулась и разбилась на несколько кусков. Толпа оттащила каменные глыбы, подцепив оставшийся было на месте пьедестал и отодвинув его в сторону.

Владимир Ильич подошел к месту, где стоял памятник, и громко сказал, обращаясь ко всем:

– На этом месте революционный пролетариат должен воздвигнуть памятник смелому борцу Каляеву, который уничтожил одного из отвратительнейших представителей Романовых».

 

«От этих монахов мне просто житья не было»

О том, как складывались отношения у новых жильцов со старыми кремлевскими обитателями, подробно рассказано в мемуарах первого коменданта Московского Кремля Павла МАЛЬКОВА

Немало хлопот доставляло мне первое время кремлевское население. Кого только тут не было весной 1918 года! В Кремле жили и бывшие служители кремлевских зданий со своими семьями – полотеры, повара, кучера, судомойки и т. д., и служащие некогда помещавшихся в Кремле учреждений. Все они, за исключением стариков швейцаров, давно в Кремле не работали.

Прелюбопытный народ были эти самые швейцары. Насчитывалось их в Кремле несколько десятков, все старики лет за шестьдесят, а то и больше, бывшие николаевские солдаты. В Кремле было тогда три дворца: Большой, Потешный и Малый Николаевский. <…> Вот за сохранностью имущества в этих дворцах, да еще в Оружейной палате и Кавалерском корпусе, старики и следили. Они же убирали помещения. Жили старики в Кремле испокон веков, помнили не только Николая II, но и Александра III. К обязанностям своим относились чрезвычайно ревностно. Не давали сесть и пылинке ни на одно кресло, ни на одно зеркало. Как занимались они своим делом в прежние времена, так занимались и теперь, после революции. <…>

Целый квартал, тянувшийся от Спасских ворот до площади перед колокольней Ивана Великого и от плаца до здания Судебных установлений, был застроен тесно лепившимися друг к другу двух-трехэтажными домами и домишками, заселенными до отказа. Полно было жильцов и в небольших зданиях, расположенных во дворе Кавалерского корпуса. Что это был за народ, пойди разбери; во всяком случае, их пребывание в Кремле необходимостью не вызывалось.

Но больше всего хлопот и неприятностей доставляли мне монахи и монахини, так и сновавшие по Кремлю в своих черных рясах. Жили они в кельях Чудова и Вознесенского монастырей, приткнувшихся возле Спасских ворот. Подчинялись монахи собственному уставу и своим властям. С нашими правилами и требованиями считались мало, свою неприязнь к советской власти выражали чуть не открыто. И я вынужден был снабжать эту, в подавляющем большинстве враждебную, братию постоянными и разовыми пропусками в Кремль. Вот тут и охраняй и обеспечивай Кремль от проникновения чуждых элементов!

От этих монахов мне просто житья не было, что ни день, то что-нибудь новое. Мало того, что они сами не внушали никакого доверия, что в гости к ним ходила самая подозрительная публика, они и того хуже удумали: организовали розничную торговлю пропусками в Кремль, поставив дело на широкую ногу. <…> Да ведь как торговали! Совершенно открыто, прямо возле Троицких ворот, по пять рублей за пропуск. Подходи и покупай кто хочет.

Тут уж я не стерпел. Пошел к Якову Михайловичу [Свердлову. – «Историк»] и заявил, что, пока монахов из Кремля не уберут, я ни за что поручиться не могу. Яков Михайлович сразу согласился. Давно, говорит, пора очистить Кремль от этой публики. Только надо спросить Владимира Ильича, нельзя без его ведома ворошить этот муравейник. Я – к Ильичу. Так и так, говорю. Надо монахов выселить из Кремля. Яков Михайлович поддерживает.

– Ну что же, – отвечает Ильич, – я не против. Давайте выселяйте. Только вежливо, без грубости! 

Беспокойное хозяйство

марта 1, 2018

Под надежной защитой кремлевских стен, под охраной преданных латышских частей большевистские наркомы, казалось, были в гораздо большей безопасности, чем в Петрограде. Впрочем, назвать Московский Кремль 1918 года спокойным местом язык все-таки не поворачивается. Скорее наоборот

Впечатление, что новая резиденция советской власти была местом беспокойным, а иногда и просто опасным, создается при чтении документов Управления московскими народными дворцами при Народном комиссариате имуществ Республики и его переписки с Комендатурой Кремля. Сейчас эти документы хранятся в Государственном архиве РФ.

Во-первых, надежность кремлевских стен на поверку оказалась не такой уж абсолютной, а во-вторых, внутри этих стен в первый пореволюционный год протекала гораздо более бурная и непредсказуемая жизнь, чем это может представляться сначала.

«Совершенно разбиты в щепки»

Кремль хранил следы разрушений от осенних боев 1917 года. Специальная комиссия по обследованию повреждений по горячим следам, еще в ноябре, осматривала кремлевские постройки. И уже тогда выяснилось, что многие участки стены и некоторые башни не выдержали ударов артиллерии XX века. Как отмечала комиссия, была снесена верхушка Беклемишевской башни, а Спасскую снаряд пробил рядом с часами, которые пострадали очень сильно – и циферблат со стрелками, и сам механизм внутри башни. Деревянные ворота были расколочены. Снарядами и пулями был поврежден фасад Никольской башни со стороны Красной площади, ее деревянные ворота «совершенно разбиты в щепки», висевшая над ними икона уничтожена. Артиллерия не пощадила шатер и украшения Троицкой башни, наконец, на Кремлевской стене «со стороны Красной площади в нескольких местах [оказались] разрушены или повреждены кирпичные зубцы».

Все это нужно было чинить, а с ремонтом и реставрацией получались сложности, в немалой мере организованные самой новой властью. Так, в мае 1918 года на ходатайство комиссара имуществ Республики о выделении кровельного железа на ремонт кремлевских дворцов московский районный уполномоченный по металлу отвечал, что «ввиду переживаемого страной острого металлического голода даже удовлетворение насущных потребностей промышленности дошло до столь незначительных размеров, при которых почти невозможно самое существование промышленности». В связи с этим, подчеркивал он, «на реставрацию Кремля может быть отпущено лишь весьма небольшое количество кровельного железа; посему прошу указать самое необходимое количество металла и его спецификацию».

А в июле архитектор Николай Марковников, отвечавший за ремонт пострадавших башен и стен, извещал комиссара имуществ, что не имеет возможности исполнить его распоряжение «об увеличении рабочих по реставрации не только в трехдневный срок, но и в значительно более продолжительное время», поскольку профсоюзы отказались прислать людей, сославшись на «трудность их нахождения в страдную рабочую пору». В документе отмечалось, что рабочие отказываются «работать по ставкам профессиональных союзов», а «пользоваться рабочими от подрядчиков» воспретил сам комиссар имуществ.

«А что тебе, жалко, мне это нужно!»

Немало нареканий вызывали и охранявшие большевистских вождей латышские стрелки. «Беззаветно преданные революции», многие из них при этом часто вступали в прямой конфликт с законом, совершая мелкие и средние кражи на вверенной им территории.

К примеру, осенью 1918 года Марковников жаловался, что расквартированные в кремлевских казармах латышские стрелки растаскивают заготовленные стройматериалы, снимают доски со строительных лесов и все это жгут вместо дров. Вот один из эпизодов: «13 августа с. г. с дровяного склада при Николаевском дворце оказались расхищенными дрова, принадлежащие Управлению, в количестве 1/2 сажени. Возможно предположить, что дрова расхищались солдатами 9-го Латышского стрелкового полка, так как местные жители видели, как солдаты с вышеупомянутого склада уносили дрова по направлению к дворцу». А 24 сентября обнаружилось, что «проживающие в Офицерском корпусе солдаты 9-го Латышского советского стрелкового полка, несмотря на предупреждения надсмотрщиков, стоящих на посту № 7 у Чугунных ворот, продолжают брать из сложенного на Корпусном дворе строительного материала к себе в помещение и сжигают».

В Кремле тогда оставалось еще много мелких служащих из прежнего персонала – сторожей, смотрителей, так называемых «надсмотрщиков». Старый мир приходил в неизбежные столкновения с новым. «4 сего августа стоящий на посту № 2 у ворот Спаса на Бору надсмотрщик Никифор Евпак заметил, что часовой у запасной кладовой № 2 Государственного банка, 9-го советского Латышского стрелкового полка Мартын Михайлович Матулин, брося свой пост и прошел к воротам, где стоят Исторические золоченые кареты; спустя некоторое время Евпак услышал, что по направлению к каретам раздался слух, как будто бы кто рвет материю, и направился к указанному месту и увидел, как Матулин срывает с сидения внутри кареты материю. Евпак сказал: товарищ, зачем ты это делаешь; на это Матулин ответил: а что тебе, жалко, мне это нужно. В свою очередь, Евпак заявил: какие же мы, товарищ, тогда часовые, стоявшие на посту, и будем расхищать Народное достояние; Евпак сказал, Матулин, что я об этом сообщу коменданту Кремля. После этого Матулин бросил материю и сказал Евпаку, чтобы не докладывал коменданту, и ушел на свой пост. Евпак тотчас же вызвал дежурного по наружным постам Михаила Хохлова и сообщил ему о происшедшем, о чем было сообщено, кому это следовало» – так писал старший команды надсмотрщиков Юшкин, человек явно малограмотный, но упорный в отстаивании порядка. О безобразиях со стороны красноармейцев он сообщал регулярно.

16 ноября Юшкин доложил в Управление московскими народными дворцами, что дежурный надсмотрщик, обходя посты, узнал, что стоявшие на посту № 6 на Кремлевской стене у Боровицкой башни «часовые от военного караула отрывают доски с пола, имеющегося в названной башне под колоколом, и жгут их на костре, а также разбирают каменные плиты на стене и разбившиеся из них выбрасывают за стену». Комиссар Управления дворцами отписал коменданту Московского Кремля Павлу Малькову: «Прошу распорядиться, чтобы часовые более сознательно относились к своим прямым обязанностям и охраняли народное достояние, а не наоборот». 22 ноября другой дежурный заметил, что «стоящие на посту на Конюшенном дворе часовые от военного караула разламывают стоящие на дворе близ поста постовые будки и жгут на костре», а на свой вопрос: «Товарищ, зачем это делаете?» – ответа не получил. «Донося о вышеизложенном, прошу Управление сношение с комендантом Кремля о прекращении сжигания еще новых будок», – сообщал бдительный товарищ.

Дверные ручки и забытый младенец

Те же надсмотрщики замечали многие кражи и разного рода неприятные происшествия, виновники которых оставались ненайденными (впрочем, возможно, некоторых удалось выявить позже, но это уже не отразилось в сохранившейся переписке Управления дворцами). Особенно часто случались кражи металлических вещей. Так, стало известно, что 17 июля 1918 года «у боковой двери памятника Александру II со стороны Спасских ворот неизвестно кем прошлою ночью сломаны ручка и отломан меч от льва (статуя), тоже металлический». 7 сентября в помещении гауптвахты оказался выломан из очага и похищен медный куб. А из Малого Николаевского дворца, сильно пострадавшего во время обстрела Кремля осенью 1917 года и потому ремонтировавшегося, как сообщали надсмотрщики, постоянно пропадали «различные металлические предметы, как то: дверные ручки, части висящих люстр, печные отдушники и дверцы, медные части шпингалетов и многое другое».

Крали, конечно, не только металлы. 17 августа 1918 года из Фрейлинского коридора в Большом Кремлевском дворце исчезли пять пар занавесок. Еще раньше, 29 июня, надсмотрщики заметили взломанные замки и разбитые окна в Андреевском и Александровском залах: обнаруженная кража была сочтена чрезвычайно «нахальной», велось следствие. Нераскрытым осталось происшествие, имевшее место 16 июля. В час ночи постовой надсмотрщик заметил одетого в военную форму человека, выходившего из Нижнего сада по направлению к Архангельскому собору и несшего что-то в руках. Увидев надсмотрщика, неизвестный бросил этот предмет на откос горы и скрылся. Предмет оказался киотом из золоченого багета. Опрошенные церковные сторожа тогда заявили, что у них все на местах.

А 24 ноября 1918 года произошло и вовсе из ряда вон выходящее событие. «Около 8 часов утра сестра полотера Ивана Митрофанова, проживающая на Корпусном дворе, вышла в сарай за дровами, где обнаружила по-видимому только что рожденного ребенка женского пола, засыпанного мусором, но еще живого, о чем заявила вахтеру двора Почепаеву, который распорядился ребенка взять в квартиру дворника Фисаенко; по обмытии и приведении ребенка в порядок и по распоряжению коменданта Кремля ребенок отправлен в Городской комиссариат для направления его в воспитательный дом. Кто подкинул ребенка, виновный не обнаружен», – сообщает нам один из документов Управления дворцами.

Женщины и гранаты

Красноармейцы вели себя распущенно, водили в кремлевские казармы своих подружек, нарушая тем самым всякий мыслимый порядок несения караульной службы. Например, вахтер Николаев, окна квартиры которого выходили на Кремлевскую стену, извещал Юшкина, что «и днем, и ночью свободно разгуливают по стене невооруженные солдаты и сами, и с женщинами и что на неоднократные его предупреждения о запрещении, кроме часовых, ходить кому бы то ни было по стене, получая ответ, что это не его дело и что только при старом режиме нельзя было ходить».

Пару раз за 1918 год Юшкин докладывал о по-настоящему опасных происшествиях. 11 августа он сообщил, что в тот день, в половине второго часа, «в 3 этаже Офицерского корпуса, в комнате № 5, в помещении 1-го взвода 3-й роты 9-го Латышского советского стрелкового полка, от неосторожного обращения с ручной бомбой солдата Тениса Затис[а] произошел взрыв, отчего оказались попорченными внутренняя дверь, оцарапаны стены и потолок, в 2 окнах разбиты все стекла; с людьми несчастия не произошло». Второй случай датируется 19 августа: «В 11 1/2 часов вечера в 3 этаже Офицерского корпуса, в комнате № 4, от неосторожного обращения с ручной бомбой солдата 1-го взвода 3-й роты 9-го Латышского советского стрелкового полка Страждина произошел взрыв. При взрыве Страждин и бывшая у Страждина посетительница (фамилия не установлена) тяжело ранены, пострадавших отправили в приемный покой вышеозначенного полка». Оба взрыва случились по вине солдат одного и того же взвода.

Примечателен еще один эпизод. 25 ноября 1918 года заведующий технической частью Управления дворцами потребовал от коменданта Кремля «принять необходимые меры против бросания со стены Кремля возле Троицкой башни камней на крышу электрической станции, так как камни, пробивая стеклянные фонари крыши, приводят в негодность отопление станции». «Кроме того, лица, работающие внутри станции, подвергаются опасности быть ушибленными камнями», – замечал заведующий. Камнями бросались, очевидно, часовые красноармейцы.

 

Дворцовая жизнь первых наркомов

Обосновавшись в Кремле, члены советского правительства принялись обустраивать свой новый быт. В этом им помогало Управление московскими народными дворцами, которое выдавало в пользование первым лицам государства различную утварь из бывших дворцовых кладовых. Расписки с перечнем выданных вещей сохранились в Государственном архиве РФ

Прежде всего при знакомстве с этими расписками поражает, что первым наркомам нужны были самые элементарные повседневные вещи – чашки, ложки, полотенца, наволочки. Люди уже не очень молодые, семейные, они будто бы начинали жизнь заново, как какие-нибудь погорельцы. Даже если учесть, что после Февральской революции многие из них вернулись из ссылок или эмиграции, все равно трудно вообразить, как они жили до того, как попали в Кремль. Из чего пили и ели, на чем спали?

Что это за люди, у которых не было ни любимой чашки, ни своих, привычных белья и полотенец?! Если это та самая культивируемая радикальной интеллигенцией «безбытность», то она забавным образом закончилась тем, что ленинские наркомы теперь пили и ели из тарелок и стаканов с царскими гербами. Примечательно также, что члены правительства не пытались купить себе эту утварь, как поступали все обыватели (хотя, конечно, нелегко представить себе большевистского наркома в роли покупателя на толкучем рынке). Они просто все брали под расписку в пользование.

Списки понадобившихся наркомам вещей отчасти зависели от состава семьи, отчасти же отражали их нравы и привычки. Так, управляющий делами Совнаркома Владимир Бонч-Бруевич и секретарь главы советского правительства Лидия Фотиева старались устроиться с комфортом, а сам Ленин хотел только «пузырек чернил», да и устраивавшая его быт младшая сестра Мария Ильинична Ульянова была весьма скромна. Наконец, еще одно интересное наблюдение, которое можно сделать при чтении этих расписок: если семьям наркомов время от времени требовались блюда для ветчины, мясорубки, суповые кастрюли и сковороды, следовательно, весной 1918 года им было что туда класть. И значит, снабжение кремлевских обитателей с самого начала пребывания правительства в Москве было налажено весьма и весьма неплохо.

 

***

Потребовано из дворцового управления во 2-й этаж, Кавалерский корпус, для комиссара Ленина:

Чернил 1 фунт

Карандашей черных 2

Ручек 2

***

1918 года октября 12-го дня принято из кладовой Большого Кремлевского дворца для квартиры председателя Совета В.И. Ленина в здании Судебных установлений в Кремле:

Ковер бархатный оливкового цвета гладкий, в четыре полотнища, один

Ковер гарусный, по темному фону букеты синего цвета (переделан на два ковра), один

Ковер гарусный, по темному фону бледно-красные цветы, один

Ковер бархатный красный, в два тона, один

Машинка для чистки ковров одна

***

Принято из бельевой кладовой Московских народных дворцов в квартиру т. Ленина:

Кувшин никелированный средний один

Получила М. Ульянова [18.10.1918]

***

Выдано 12 января по требованию Малькова для Н.К. Ульяновой:

Чайник фарфоровый Зимнего дворца 1

Кувшин стеклянный Беловежский 1

  1. М. Александров

***

Управление делами Совета народных комиссаров просит выдать для уборки кабинета Владимира Ильича Ленина и Управления один пылесос, два травяных веника, три швабры, одну волосяную щетку, совок для мусора, самоварную трубу, два водяных ведра и одно мусорное ведро.

21.2.1919

***

Прошу самым экстренным порядком найти и выдать для тов. Ленина 1 вешалку комнатную стоящую малого размера и одну деревянную табуретку [зачеркнуто, вписано: тумбочку].

3.10.1919

***

Прошу выдать мне:

1) Самовар

2) Утюг

3) Щипцы для сахару

4) Одеяло

С. Дзержинская

Выдать, что есть. М. Александров. 3.4.1919

***

1919 года апреля 10-го дня приняты мною от смотрителя движимого имущества Московских народных дворцов М.С. Александрова следующие вещи:

Тарелок глубоких с синим гербом – 3

Блюд круглых с синей каймой – 1

Соусников с синей каймой – 1

Чашек бульонных с блюдцами – 4

Раковин с черным гербом – 2

Кофейник малый – 1

Чашка фарфоровая полоскательная – 1

Тарелок мелких – 6

Кувшин для молока хрустальный – 1

Стакан для молока хрустальный – 1

Стаканчиков матового стекла – 2

Сахарница хрустальная с крышкой – 1

Графинов с гранью – 1

Подносов лаковых – 1

Письменный прибор бронзовый из 4 шт. – 1

Подсвечников бронзовых низких – 2

Накладок хрустальных – 2

Бювар черного сафьяна кожаный – 1

Ножей десертных мельхиоровых – 3

Вилок десертных мельхиоровых – 3

Ложек десертных мельхиоровых – 3

Пепельниц майоликовых – 1

Кастрюль медных № 6 – 1

Щетка ручная малая – 1

Совок железный для мусора – 1

Ковров подстольных №№ 7 и 9 – 2

Корзин подстольных – 1

Бумазея для обеденного стола в три аршина – 1

[помета, что хрустальная посуда из Беловежского дворца]

Вышеозначенные вещи получены 10 апреля 1919 г. Ф. Дзержинский

***

Прошу выдать кухонную посуду:

1) 1 большую кастрюлю для супа на пять человек, 2 поменьше для овощей и 1 кастрюлю для молока (3 бутылки)

2) Сковородки: 1 большую для котлет на 5 человек, 2 поменьше и 1 квадратную для пирога [последнее зачеркнуто: не имеется]

3) Кухонные ножи [зачеркнуто: не имеется]

4) Машинка, чтоб молоть мясо [зачеркнуто: не имеется]

5) Что-нибудь для кухонной соли [зачеркнуто: не имеется]

6) Доску для мяса и раскатывания теста

7) Масленку

8) Сахарницу

9) Ситечко для чаю [зачеркнуто: не имеется]

10) Большую супную ложку [зачеркнуто: не имеется]

11) Чашку для супа [зачеркнуто: не имеется]

Крышечки для кастрюль

Н. Троцкая. 27.3.[1918]

***

Прошу выдать:

1) Кастрюлю для супа

2) И глубокую сковороду для запеканки.

Н. Троцкая. 22.9.18

***

1919 года апреля 15-го дня приняты мною от смотрителя движимого имущества Московских народных дворцов М.С. Александрова во временное пользование нижеследующие вещи:

Тарелок десертных с черным гербом – 2

Чашек чайных с блюдцами – 4

Сахарниц фарфоровых с крышкой – 1

Молочников фарфоровых – 1

Чайник для заварки чая коричневый, обливной – 1

Чайник медный малый – 1

Ложек десертных мельхиоровых – 4

Бювар кожаный черного сафьяна – 1

Кувшин для молока хрустальный – 1

Часы столовые в бронзовом футляре со стеклом – 1

Вышеозначенные вещи получил М. Калинин

Еще выдано:

Пресс к письменному прибору с бронзовой пластинкой – 1

Пресс-бювар настольный – 1

М. Калинин

***

Список требующихся предметов, № комнаты 36–37

Просьба предоставить мне в пользование следующие предметы:

1) Умывальный прибор

2) Чайный прибор на 3 персоны

3) Столовый прибор на 3 персоны

4) Скатерть на стол к мягкой мебели

5) Ковер

6) Коврик к кровати

7) Салфетку на комод [зачеркнуто]

8) Чайную скатерть [зачеркнуто]

9) Чернильницу

10) Чистые занавесы к окнам или те, которые есть, выстирать

11) Письменный столик [зачеркнуто]

12) Портьеру, чтобы завесить дверь в соседнюю комнату

13) Лампу

14) Этажерку для книг [зачеркнуто]

15) Если можно, хоть один цветок [зачеркнуто]

16) Рояль [зачеркнуто]

17) Стол

18) 2 кастрюли

19) 2 сковороды

20) 1 пепельницу

21) 2-ю портьеру на дверь [зачеркнуто]

22) Ночную вазу

23) Зеркало на комод

24) Щетку половую [приписано карандашом: нет]

Л. Фотиева

***

1918 года апреля 2-го дня принято из Сервизной кладовой Большого Кремлевского дворца в 3-й этаж Кавалерского корпуса, комн. № 36–37

Чайник большой белого фарфора с позолотой один

Чайник средний белого фарфора с гербом один

Чашек чайных белого фарфора с коронным гербом три

Блюдцев чайных к ним три

Тарелок глубоких белого фарфора с гербом три

–»– мелких белого фарфора с гербом шесть

–»– десертных белого фарфора с гербом три

Ложек столовых мельхиоровых три

Вилок десертных мельхиоровых три

Ножей десертных мельхиоровых три

Ложек чайных мельхиоровых три

Сахарница хрустальная без крышки одна

Поднос железный лакированный средний один

Скатерть бархатная одна

Чернильница круглая серого мрамора об одной вкладке одна

Пепельница раковиною одна

Зеркало туалетное овальное в раме орехового дерева под воск одно

Ковер подстольный бархатный один

Умывальный прибор из 5 шт. один [помета: с позолотой]

Горшок ночной с позолотою один

Коврик кроватный бархатный один

Кастрюль красной меди вокруг луженых №№ 5 и 7 две

Сковород медных вокруг луженых две

Получила Лидия Александровна Фотиева

***

Прошу выдать для меня и семьи дополнительно:

1 подушку

4 простыни

1 одеяло

Принял А.И. Рыков. 5 февраля 1919 г.

***

1919 года апреля 30-го дня

Потребно из Бельевой кладовой Большого Кремлевского народного дворца белья столового и постельного для ч. ВЦИК председателю ВС Алексею Ивановичу Рыкову:

Скатертей десертных – 2

Салфеток столовых полотняных – 4

Простынь односпальных – 16

Полотенец личных – 12

Наволочек полотняных белых – 12

Наволочек розовых – 5

Полотенец посудных – 12

Умывальных тазов англицких – 1

Кувшинов англицких – 1

Щеточниц англицких – 1

Мыльниц англицких – 1

Горшок ночной англицкий – 1

Ведер эмалированных помойное – 1

Кувшин цинковый желтый – 1

Подушек пуховых – 3

Полупуховых подушек – 2

Одеял пуховых белых – 2

Ковриков кроватных – 2

Одеяло байковое серое с каймой – 1

Линолеума под умывальные столы – два

Н. Рыкова

***

1918 года марта 26-го дня получено мною для моей квартиры в 3-м этаже Кавалерских корпусов при Большом Кремлевском дворце из Сервизной кладовой Большого дворца:

Самовар средний никелированный один

Чайников белого фарфора с гербом, большой и средний, два

Поднос мельхиоровый четырехугольный один

Стаканов прямой широкой грани двенадцать

Труба железная для самоваров одна

Совок жестяной для собирания сора один

Щетка для собирания сора одна

Щетка половая метельная одна

Ковров подстольных бархатных четыре № 36/3 и 34/1

Кастрюль кухонных красной меди вокруг луженых №№ 4, 7 и 9, всего три

Сковород красной меди вокруг луженых три

Ковриков кроватных бархатных

Блюдцев белого фарфора с гербом (коронный) двенадцать

Молочник белого фарфора с гербом один

Получил Владимир Бонч-Бруевич

***

1918 года марта 27-го дня получено мною для квартиры в 3-м этаже Кавалерских корпусов при Большом Кремлевском дворце из Сервизной кладовой Большого Кремлевского дворца:

Ведер белого железа два

Передача [бутылочная. – О. Э.] белого железа одна

Сукно белое столовое одно

Ковер подстольный бархатный один

Крышек красной меди вокруг луженых к кастрюлям №№ 4, 7 и 9 три

Владимир Бонч-Бруевич

***

Прошу выдать 1 гардероб для платья, 2 блюда для окорока и телятины, 1 ступку для толчения сахара и 6 маленьких тарелок.

Влад. Бонч-Бруевич. 2.5.1918

***

Тов. Хванько, будьте любезны сделать распоряжение выдать мне:

1) Чистое ведро для воды – одно

и два ведра – под умывальники

под расписку.

Влад. Бонч-Бруевич. 6.6.1918 г.

Примечание: текст приведен по современной орфографии и пунктуации с сохранением особенностей написания подлинника.

 

Москва не сразу перестроилась

марта 1, 2018

 Чего стоило самой Москве превращение из «второй столицы» в первую? Об этом «Историку» рассказала старший научный сотрудник НИИ теории и истории архитектуры и градостроительства, кандидат архитектуры Юлия СТАРОСТЕНКО

Дореволюционная Москва – «вторая столица», как ее часто называли, – не претендовала на возвращение себе официального столичного статуса. И не только потому, что имперский Санкт-Петербург подобной конкуренции просто не потерпел бы. Другой немаловажной причиной была ее инфраструктурная неготовность к тому, чтобы принять на себя новые обязанности и вместить новых, причем весьма многочисленных, жителей.

Правда, в марте 1918 года ни Москву (в лице новых советских властей города), ни москвичей никто на этот счет ни о чем не спрашивал и урбанистических исследований не проводил. Городу пришлось в условиях всеобщей разрухи и разворачивающейся Гражданской войны приспосабливаться к своему новому статусу и связанным с ним обременениям. И он с этим вызовом времени справился. Впрочем, главной задачей столицы, как и всей страны в те годы, было просто выжить.

«Осталось только расширение»

– Как бы вы охарактеризовали общее состояние Москвы к моменту переезда советского правительства? Как на нее повлияли Первая мировая война и революция 1917 года?

– Влияние было значительным, конечно, и прежде всего влияние войны. К тому времени, когда столицу решили перенести в Москву, состояние дел в городе было довольно плачевное. Жилищный фонд стал приходить в упадок, а коммунальное хозяйство в широком смысле слова оказалось брошенным: кое-где толком не ходил трамвай, лопался водопровод и т. д. Многие просто покинули город: кто мог – уехал в деревню, где хоть как-то можно было кормиться, потому что в Москве, как и во всех крупных городах, существовали серьезные проблемы со снабжением. Москва потеряла почти половину населения: если в 1912 году в ней насчитывалось 1,6 млн жителей, то в 1920-м – около 1 млн.

Но с другой стороны, как раз к началу Первой мировой войны из европейского и американского опыта была почерпнута идея, что городскую структуру надо планировать и заранее заботиться о том, как город будет развиваться. Пришло понимание, что нужно намечать территории, которые могут быть присоединены, чтобы с определенного момента на них начинало действовать то же законодательство, что и в городе, чтобы там также строились канализация, водопровод, прокладывались какие-то сети, здания возводились в соответствии с общими правилами. Идея заключалась в том, что, когда город расширится и присоединит к себе эти территории, не нужно будет в экстренном порядке создавать всю инфраструктуру с нуля, тратя на это гигантские деньги.

Все это обсуждалось в Московской городской думе в начале 1914 года, но в связи с войной дальнейшее рассмотрение инициативы отложили. К ней вернулись в 1916-м, правда, из всего сложного комплекса предлагавшихся шагов по развитию города осталась только идея об увеличении территории. И вот в период между февралем и октябрем 1917 года было принято решение о расширении Москвы до линии Окружной железной дороги. До этого ее границей служил Камер-Коллежский вал.

– Как это сказалось на городе?

– На самом деле это тоже стало проблемой, поскольку изначально предполагалось, что будет некий план и уже потом, в соответствии с ним, присоединятся определенные территории, а получилось, что территории присоединились, но понимания, что с ними делать, не было. Причем все эти новые земли – деревня на деревне: никаких сетей, никаких коммуникаций – ничего.

Самой правильной, самой логичной казалась идея городов-садов – поселений в достаточной мере автономных, которые можно построить относительно быстро и, возможно, силами самих жителей. Речь, таким образом, шла о точечном освоении новых территорий. Подобный подход стал результатом осознания того факта, что у Москвы нет ни финансовых, ни технических, ни материальных ресурсов на планомерное развитие в этом направлении.

«Города в городе»

– То есть можно сделать вывод, что к исполнению столичных функций Москва с градостроительной точки зрения была не готова?

– Да. К тому же считалось, что она получила новый статус временно, а значит, никто не стал предпринимать каких-то срочных шагов по подтягиванию городской инфраструктуры до мало-мальски столичного уровня. Но, как мы знаем, нет ничего более постоянного, чем временное.

Впрочем, дело было не только в общем состоянии города и городского хозяйства – в Москве не было крупных административных зданий. Лишь дом генерал-губернатора (нынешнее здание мэрии Москвы), но еще без двух верхних этажей, и здание Городской думы (будущий Музей В.И. Ленина). И все.

Соответственно, не было административных зданий, в которых новая власть могла бы разместиться. Не было никаких площадок для массовых мероприятий, так что традиция проводить всевозможные съезды, митинги и круглые столы в Колонном зале Дома Союзов (бывшее здание Благородного собрания) и в Большом театре возникла не случайно. Других мест попросту не существовало.

Ну и куда было заселяться советскому правительству? В крупные гостиницы, такие как «Метрополь», «Националь», не сохранившиеся до наших дней «Континенталь» на Театральной и «Дрезден» на Тверской площадях, и целый ряд других, которых на самом деле было очень-очень много на полукольце площадей вокруг Кремля, в Китай-городе и на Тверской улице. Все народные комиссариаты заняли эти гостиницы (их стали называть Домами Советов), которые сделались своеобразными «агломерациями» с двойной функцией: на одних этажах располагались кабинеты, на других – жилые помещения. С учетом того, что там оставалась какая-то инфраструктура – рестораны, прачечные, получились такие небольшие «города в городе».

– А прежние доходные дома?

– По этому же принципу распределялись между ведомствами крупные доходные дома и старорежимные конторы. Пресловутые здания страхового общества «Россия» на Лубянской площади думали сначала передать профсоюзам, но когда профсоюзные деятели пришли и посмотрели на эти дома, то сказали, что у них просто нет средств, чтобы привести их в надлежащее состояние. Единственным ведомством, которое согласилось эти здания использовать, была Всероссийская чрезвычайная комиссия. С расширением деятельности ВЧК привела дома в порядок, заселила их своими сотрудниками, присоединяя попутно все новые и новые кварталы.

Собственно, все крупные доходные дома – что дом на углу Кузнецкого Моста и Большой Лубянки (там, где сегодня стоит памятник Вацлаву Воровскому), что дома Северного страхового общества на Ильинке, что «Деловой двор» на нынешней Славянской площади – стали фактически новыми административными зданиями, хотя изначально проектировались вовсе не для этого.

Все это, надо сказать, имело отдаленные последствия. Бессменные «постояльцы» продолжали жить в московских гостиницах чуть ли не до начала 1930-х годов, и постановление о строительстве гостиницы Моссовета (будущей гостиницы «Москва») мотивировалось тем, что городу не хватает зданий, где можно было бы размещать туристов. Отсюда же так и не реализованный проект гостиницы «Интурист». А из насущной потребности в специально оборудованных административных зданиях, залах для совещаний родилась сначала идея Дворца труда, которая через энное количество лет трансформировалась в идею Дворца Советов.

«Четкого представления у власти не было»

– Когда у новой власти появилось более или менее четкое понимание, как Москва должна развиваться в качестве столицы?

– В первое время, скорее всего, не было никаких идей. Хорошо известна легенда о встрече Владимира Ленина и архитектора Ивана Жолтовского, на которой глава Совнаркома якобы дал ценные указания, как развиваться столице, и в том числе говорил, что она должна расти на юго-запад. Об этом рассказывал сам Жолтовский в воспоминаниях 1950-х годов. Но дело в том, что эти же предложения он практически дословно озвучил на одном из заседаний Комиссии по вопросам архитектуры и планировке Москвы в 1935-м – и без всяких ссылок на Ленина. Так что это очень похоже на анахронизм. Поскольку, по-видимому, никаких планов, и по расширению города на юго-запад тоже, до 1935 года не было.

То есть встреча эта была, конечно, и на ней наверняка шла речь о том, что развитие Москвы надо как-то планировать, но я не думаю, что обсуждались вопросы, как это все должно выглядеть. И судя по тому разнообразию мнений, которое существовало вплоть до 1930-х годов, четкого представления у власти-то и не было.

– А без участия власти – только за счет частной инициативы – Москва уже развиваться не могла?

– Именно так. С градостроительной точки зрения сложность состояла в том, что сломалась старая система «заказчик – исполнитель». На первом этапе новой жизни было совершенно непонятно, кто, собственно, будет осваивать эту нишу. Раньше был какой-то фабрикант, банкир, купец, он заказывал проект – и тот реализовывался, появлялось новое здание. А как быть, когда нет этого заказчика? Кто они, новые заказчики? Архитекторы смутно представляли себе, кто это может быть. Рабочие? Но это некий собирательный образ, и до этого градостроители с рабочими дела никогда не имели (потому что если прежде и были какие-то заказы на строительство домов с дешевыми квартирами, то они все равно исходили от вполне конкретных людей из другого слоя общества, которые просто на это строительство жертвовали). Словом, старые связи были утрачены, а новые еще не выстроены.

Так что шаг за шагом решались хорошо известные задачи. И верховная власть – партия и правительство – особенно не вмешивалась в этот процесс. Он шел силами в основном Московского коммунального хозяйства, органов московской власти и был нацелен на то, чтобы строить новые дома там, где есть свободные участки, и там, где есть хоть какие-то начатки коммуникаций.

Бесплатные услуги

– Как повлиял на жизнь простых москвичей переезд советского правительства?

– Тут, очевидно, правильнее говорить о влиянии революции как таковой, поскольку практически сразу после Октября 1917 года была отменена плата за коммунальные услуги. В результате город оказался без средств к существованию, потому что городское управление жило за счет прибыли от трамваев, от водопровода, от недвижимости. И вдруг это все стало бесплатно. Те же, кого переселили из подвалов или каких-то лачуг в уплотненные квартиры, становившиеся коммунальными, вообще не имели представления, как этими благами пользоваться – канализацией, водопроводом. И поскольку все бесплатно, люди на этот счет не сильно задумывались. Допустим, утром перекрывают на какое-то время воду – они уходят на работу, оставляя краны открытыми. Возвращаются, а оттуда хлещет вода. Но им будет что за дело? То же самое с электричеством.

И когда плата за услуги была возвращена – это рубеж 1921–1922 годов, выяснилось, что люди совершенно отвыкли платить, и стоило очень больших трудов убедить их, что это необходимо.

– Как вообще все это функционировало в новых условиях?

– Из всех текстов, что я читала, становится ясно, что в структурах городского коммунального хозяйства оставались люди, которые очень по-разному относились к новой власти, но считали своим долгом сохранить плоды деятельности предшествующего периода. И поэтому каким-то чудом продолжал работать водопровод, каким-то чудом, за исключением кратких перебоев, ходили трамваи. Да, аварий было много – все латать и чинить не успевали, но тем не менее сказать, что просто все бросили и ушли, нельзя. Те, кто остался, пытались поддерживать город ценой невероятных усилий, потому что сложно даже представить, на что люди жили, что они ели в тех условиях. Я, честно говоря, не очень понимаю.

С какими еще проблемами пришлось столкнуться на первом этапе?

– Почти сразу начался отопительный кризис. Уголь традиционно поступал с территорий, на которых в тот момент шла Гражданская война, и, соответственно, топить стало нечем. Поэтому, во-первых, изводили деревянные постройки в Москве, брошенные и с окраин, а во-вторых, активно вырубали леса вокруг города. Этот процесс носил как раз стихийный характер, и Москва свой зеленый пояс в значительной степени утратила, ведь вокруг нее было очень много заповедных лесов, ранее принадлежавших казне. Теперь же оказалось, что «все кругом народное», и, как результат, начались бесконтрольные вырубки. Особых ресурсов контролировать это у власти не было, да и что было делать – людям же надо как-то выживать.

«О строительстве метро задумывались уже в 1924 году»

– Вы упомянули пресловутое уплотнение. А как оно влияло на районную структуру города?

– Это была очень интересная динамика, ведь мало кто задумывается о том, что люди, которых переселяли в барские квартиры, прежде жили пусть и в бараках и коморках, но зато в непосредственном доступе к своим местам работы. А тут они оказались в центре, в пределах Садового кольца, и им надо было каждый день ездить на работу. Пока все было бесплатно, они ездили, но с возвращением платы это стало проблемой.

Многие же и не хотели переселяться, чтобы не добираться ежедневно из центра города куда-то там в Тюфелеву рощу, на территорию, где располагается ныне покойный ЗИЛ. Сами жилищные условия улучшались, но строй жизни существенно менялся. Популярная в 1920-е годы идея строить жилье в непосредственной близости от предприятий как раз и родилась из необходимости разредить эти перегруженные транспортные потоки.

– А как в первые годы советской власти выглядела транспортная инфраструктура?

– Главным средством передвижения был трамвай. Случались периоды, не очень длительные, когда он не работал. И трудности состояли не в том, что не хватало кондукторов или каких-то еще технических сотрудников. Существенными стали проблемы с подвижным составом – прежде всего потому, что не было возможности чинить вагоны. Ведь все или почти все соответствующие предприятия создавались как иностранные концессии и комплектующие были в основном зарубежные. На закупку деталей за границей просто не было денег.

Работали извозчики, но многие из них, как и другие горожане, покидали город. Частных машин было очень незначительное количество. Так что транспортную инфраструктуру стали воссоздавать именно с трамвая. Сначала ремонт подвижного состава, потом восстановление путей, где они по каким-то причинам были повреждены. Наконец, расширение самой трамвайной сети.

– Процесс пошел с момента возвращения платы за проезд?

– Да, когда начался нэп, все это постепенно стало возрождаться. Но тут появилась новая головная боль, противоположная запустению в первые годы после революции, – сумасшедший приток людей в город. Трамвай с такими массами народу просто не справлялся. Увеличить количество составов, которые идут по линиям, не получалось, потому что могли возникнуть заторы. Собственно, они уже возникали.

Только представьте: вот одна из наиболее оживленных улиц Москвы – Мясницкая (в 1918–1935 годах – Первомайская). Два трамвайных пути, при этом никто не запрещал там движение подвод, машин. А это самая напряженная улица города – от вокзалов в центр, и, если там вдруг происходило какое-то столкновение или еще что-то, все просто вставало. Второй такой запруженной транспортными средствами улицей был Арбат. Еще по несколько колец трамвайных путей проходило через Театральную площадь (площадь Свердлова) на Театральный проезд. Поэтому не случайно, что уже в 1924 году в Москве задумались о метро. Идея разрабатывалась очень активно, к концу 1920-х фактически был готов не технический еще, но проект. Однако с ликвидацией Московского коммунального хозяйства этот проект был положен под сукно.

– А почему оно было ликвидировано?

– Там обнаружились какие-то экономические нарушения, которые, судя по всему, стараниями московского партийного начальника Лазаря Кагановича были отнесены к разряду «вредительство», то есть оценены как политическое преступление. Очевидно, Каганович решил взять на себя инициативу, чтобы самому не быть в чем-то обвиненным. Интересно, что, когда к идее строительства метро вернулись уже в 1930-е годы, некоторые специалисты категорически отказывались принимать в проекте участие, пока не будут освобождены их коллеги, пострадавшие в результате чисток.

– Где та точка отсчета, когда период разрухи закончился и началось восстановление города?

Считается, что в 1923 году уже наблюдаются признаки такого восстановления. Это в первую очередь начало государственной застройки, а если быть точнее, то достройки тех зданий, которые стояли брошенными и могли быть приспособлены под жилье. Параллельно стартовало строительство небольших частных домов, которые объединялись в кооперативные поселки.

– А где именно стартовало строительство?

– Речь, безусловно, шла о небольших постройках утилитарного характера, но и это хоть какое-то жилищное строительство. В Москве таких домов практически не осталось, разве что недалеко от метро «Улица 1905 года» стоят узнаваемые строения – обычно трехэтажные, секционные, кирпичные, с характерной надстроечкой над подъездом. Тогда же был заложен и поселок Сокол. Город начинал приобретать новый облик.

 

«Такой была Москва»

Как выглядела Первопрестольная в марте 1918 года? Яркое описание новой столицы содержится в мемуарах первого коменданта Московского Кремля Павла МАЛЬКОВА

В Москве я никогда ранее не бывал и ко всему присматривался с особым интересом. Надо признаться, первое впечатление было не из благоприятных. После Петрограда Москва показалась мне какой-то уж очень провинциальной, запущенной. Узкие, кривые, грязные, покрытые щербатым булыжником улицы невыгодно отличались от просторных, прямых, как стрела, проспектов Питера, одетых в брусчатку и торец. Дома были облезлые, обшарпанные. Там и здесь на стенах сохранились следы октябрьских пуль и снарядов. Даже в центре города, уж не говоря об окраинах, высокие, пяти-шестиэтажные каменные здания перемежались убогими деревянными домишками.

Против подъезда гостиницы «Националь», где поселились после переезда в Москву Ленин и ряд других товарищей, торчала какая-то часовня, увенчанная здоровенным крестом. От «Националя» к Театральной площади тянулся Охотный ряд – сонмище деревянных, редко каменных, одноэтажных лабазов, лавок, лавчонок, среди которых громадой высился Дом Союзов, бывшее Дворянское собрание.

Узкая Тверская от дома генерал-губернатора, занятого теперь Моссоветом, круто сбегала вниз и устремлялась мимо «Националя», Охотного ряда, Лоскутной гостиницы прямо к перегородившей въезд на Красную площадь Иверской часовне. По обеим сторонам часовни, под сводчатыми арками, оставались лишь небольшие проходы, в каждом из которых с трудом могли разминуться две подводы.

Возле Иверской постоянно толпились нищие, спекулянты, жулики, стоял неумолчный гул голосов, в воздухе висела густая брань. Здесь да еще на Сухаревке, где вокруг высоченной Сухаревой башни шумел, разливаясь по Садовой, Сретенке, 1-й Мещанской, огромный рынок, было, пожалуй, наиболее людно. Большинство же улиц выглядели по сравнению с Петроградом чуть ли не пустынными. Прохожих было мало, уныло тащились извозчичьи санки да одинокие подводы. Изредка, веерами разбрасывая далеко в стороны талый снег и уличную грязь, проносился высокий мощный «Паккард» с желтыми колесами, из автобоевого отряда при ВЦИК, массивный, кургузый «Ройс» или «Делоне-Бельвиль» с круглым, как цилиндр, радиатором, из гаража Совнаркома, а то «Нэпир» или «Лянча» какого-либо наркомата или Моссовета. В Москве тогда, в 1918 году, насчитывалось от силы три-четыре сотни автомобилей. Основным средством передвижения были трамваи, да и те ходили редко, без всякого графика, а порою сутками не выходили из депо – не хватало электроэнергии. Были еще извозчики: зимой – небольшие санки, на два седока, летом – пролетка. Многие ответственные работники – члены коллегий наркоматов, даже кое-кто из заместителей наркомов – за отсутствием автомашин ездили в экипажах, закрепленных за правительственными учреждениями наряду с автомобилями.

Магазины и лавки почти сплошь были закрыты. На дверях висели успевшие заржаветь замки. В тех же из них, что оставались открытыми, отпускали пшено по карточкам да по куску мыла на человека в месяц. Зато вовсю преуспевали спекулянты. Из-под полы торговали чем угодно, в любых количествах, начиная от полфунта сахара или масла до кокаина, от драных солдатских штанов до рулонов превосходного сукна или бархата.

Давно не работали фешенебельные московские рестораны, закрылись роскошные трактиры, в общественных столовых выдавали жидкий суп да пшенную кашу (тоже по карточкам). Но процветали различные ночные кабаре и притоны. В Охотном ряду, например, невдалеке от «Националя», гудело по ночам пьяным гомоном полулегальное кабаре, которое так и называлось: «Подполье». Сюда стекались дворянчики и купцы, не успевшие удрать из Советской России, декадентствующие поэты, иностранные дипломаты и кокотки, спекулянты и бандиты. Здесь платили бешеные деньги за бутылку шампанского, за порцию зернистой икры. Тут было все, чего душа пожелает. Вино лилось рекой, истерически взвизгивали проститутки, на небольшой эстраде кривлялся и грассировал какой-то томный, густо напудренный тип, гнусаво напевавший шансонетки.

Новая, пусть голодная и оборванная, но полная жизни и сил, суровая, энергичная, мужественная Москва была на Пресне и в Симоновке, на фабриках Прохорова и Цинделя, на заводах Михельсона и Гужона. Там, в рабочих районах, на заводах и фабриках, был полновластный хозяин столицы и всей России – русский рабочий класс. И сердце этой новой Москвы, новой России уверенно билось в древнем, седом Кремле.

Такой была Москва в конце марта 1918 года.

Меж двух столиц

марта 1, 2018

Неумолимой волей Петра Великого Москва на 200 лет превратилась во «вторую столицу» России, уступив пальму первенства основанному им Санкт-Петербургу. Как и почему так произошло?

Перенос столицы в Санкт-Петербург стал важным моментом в преобразованиях Петра I. Создание Северного Парадиза, строительство которого основывалось на регулярном плане и использовании самых современных градостроительных новаций, должно было символизировать неизменность культурно-исторического выбора России, ставшей в ходе Северной войны одной из великих европейских держав. Однако после смерти первого российского императора многое могло измениться, в том числе статус Первопрестольной.

«Быть в столицу Питербурх»

Простой, казалось бы, вопрос, когда Петербург превратился в столицу Российского государства, на поверку не имеет точного ответа. Петр I не любил Москву, подолгу находился в разъездах («походах», как их величали в официальных документах той эпохи), связанных с ведением Северной войны и другими мероприятиями преобразователя. Для него столичный статус нового города был ясен практически с момента его основания (напомним, Петропавловская крепость, самая первая петербургская постройка, была заложена Петром 16 мая 1703 года). Уже в сентябре 1704-го в одном из писем к Александру Меншикову, первому из «птенцов гнезда Петрова», царь сообщал, что собирается «быть в столицу Питербурх».

Однако никакого официального указа о переносе столицы из Москвы не было. Именно поэтому историки связывают превращение Петербурга в стольный град с переездом туда царского двора и главных правительственных учреждений. Впрочем, и здесь все не так однозначно. Постоянно находившийся в движении Петр не возил за собой обширного двора. Его родственники стали наезжать в Петербург начиная с 1708 года. В 1710-м там была организована пышная свадьба племянницы царя Анны Иоанновны, будущей российской императрицы, с курляндским герцогом Фридрихом Вильгельмом. Два года спустя в петербургской церкви Исаакия Далматского состоялось официальное венчание Петра I с Екатериной, его второй супругой. Наконец, уже с 1709 года, когда на невские берега прибыл датский посланник Юст Юль, оставивший записки о своем пребывании в России, туда потянулись дипломатические миссии разных стран.

Большинство историков все же склоняются к мнению, что о столичном статусе Петербурга следует говорить с того момента, как там обосновался высший правительственный орган – Сенат, основанный в 1711 году. «Гистория Свейской войны» сообщает, что в апреле 1712-го в город на Неве приехало «несколько сенаторских персон; и с того времени сенаторы и сенаторское правительство началось быть в Петербурге». Крупнейший современный историк, ведущий специалист по Петровской эпохе Евгений Анисимов полагает, что «именно этот год можно, хотя и с большими сомнениями, назвать датой превращения Петербурга в столицу». Близкой точки зрения придерживался и другой мэтр отечественной историографии – профессор Николай Павленко. «Окончательный переезд Сената в Петербург состоялся в конце 1713 года. С этого времени, на наш взгляд, город на Неве и следует считать столицей государства», – утверждал он.

Строительство Северного Парадиза

Санкт-Петербург был любимым детищем Петра. Царь-реформатор не жалел ни сил, ни средств для его строительства: оно шло такими ударными темпами, какие только позволяла крепостническая экономика страны, которая параллельно вела изнурительную затяжную войну. Сюда на каторжные работы отправляли преступников: по оценкам историков, единовременно их число могло достигать 10 тыс. человек. Здесь трудились пленные шведы. Для обеспечения планов по возведению города на Неве в октябре 1714 года государь издал специальный указ, запрещавший сооружение каменных зданий повсюду, кроме Петербурга. Такая монополия стала необходимой, потому что «каменщиков и прочих художников того дела» трудно было заманить в северные болота «и за довольную цену».

Город застраивался по регулярному плану, Петр регламентировал самые мелкие детали градостроительных проектов, утверждал типовые чертежи домов для представителей разных сословий. Успех был налицо. Так, анонимный польский путешественник в 1720 году писал, что «выстроен большой каменный город» со множеством «дворцов с флигелями и всеми удобствами».

Заселение Санкт-Петербурга также происходило под неусыпным надзором великого реформатора. С 1710 года вышло несколько указов о переселении в Северный Парадиз нужных специалистов (кузнецов, плотников, каменщиков, оружейников и прочих ремесленников) на «вечное житье». Кроме того, в «город-мечту» перебирались купцы, а также дворяне, для которых близость к царю была важнее всего.

Жизнь в городе с еще только формировавшейся инфраструктурой у невольных переселенцев, как было в большинстве случаев, особого восторга не вызывала. Равно как и петербургский климат и частые наводнения. Англичанин Джон Перри, прослуживший в России с 1698 по 1715 год, писал, что дворяне в большинстве своем были недовольны насильственным переселением в Петербург, где им пришлось строить себе новые дома. Значение имело и то обстоятельство, что в городе на Неве «съестные припасы дороже, чем в Москве, а корм для лошадей в шесть или восемь раз ценнее, так как в Петербурге на него весьма большие требования, а страна эта производит его весьма малое количество, ибо более чем две трети ее состоят из лесов и болот».

«Не только одни дворяне, но купцы и всякого рода торговцы обязаны туда переселяться и торговать, чем им прикажут, – описывал ситуацию иностранный наблюдатель. – Все это стечение народа возвышает цену на съестные припасы и приводит в стесненное положение тех, которые поставлены в необходимость жить тут для сухопутной или морской службы, для построек и для всех тех работ, которые царь уже привел в исполнение и еще намеревается исполнить. Тогда как в Москве все господа и почетные люди имеют для жилищ своих не только огромные здания в самом городе, но также дачи и деревни, где устроены у них рыбные пруды и сады со множеством разнородных плодовитых деревьев и всякие увеселительные места». Петербург, расположенный севернее Первопрестольной, не мог предоставить своим жителям таких преимуществ.

Срываться с насиженных мест никому не хотелось. Однако перечить воле царя-реформатора, имевшего, как известно, весьма крутой нрав, едва ли кто осмеливался.

«Ехать в Москву, где жили предки»

После смерти Петра в январе 1725 года жизнь Санкт-Петербурга как столичного города продолжалась по вроде бы раз и навсегда заведенному порядку. Да и быть по-другому, скорее всего, не могло, ведь на престол взошла вдова императора Екатерина I, а главным сановником при ней стал Александр Меншиков, первый генерал-губернатор и строитель Северной столицы. Его великолепный дворец стал центром светской жизни города. Светлейший князь настолько врос в эти болота, что его садовники умудрялись даже выращивать апельсины в Ораниенбауме – парадной загородной резиденции всесильного временщика.

Меншиков сумел удержаться у власти и после кончины государыни в мае 1727 года. При его активном участии императором стал 11-летний Петр – внук великого реформатора, сын погибшего в застенках царевича Алексея. «Полудержавный властелин» строил грандиозные планы, его дочь была объявлена царской невестой. Однако уже в сентябре 1727-го расклад сил в правительственных кругах резко изменился. Меншиков был отправлен в ссылку, теперь главная роль при дворе принадлежала выходцам из старомосковской знати – Долгоруковым и Голицыным.

В конце 1727 года юный император и его приближенные стали готовиться к отъезду в Москву, где должна была состояться коронация. Уже тогда многие задавались вопросом, на время или навсегда двор переезжает в Первопрестольную. По мнению ряда иностранных наблюдателей, знать вынашивала планы вернуть столичные функции Москве. Например, испанский посол в России герцог Якоб де Лириа в те дни писал: «Молодой монарх… ненавидит морское дело и окружен русскими, кои, не терпя отдаления своего от родины, всегда толкуют ему ехать в Москву, где жили его предки, и при этом выхваляют московский климат и множество дичи в ее окрестностях, а здесь климат не только нездоровый, но и грустный и нет мест для охоты».

Великий русский историк Сергей Соловьев указывал на экономические причины, по которым многие вельможи хотели возвращения в древнюю столицу. С его точки зрения, они «до сих пор не могли привыкнуть к неудобствам новооснованного города в стране печальной, болотистой, вдали от их деревень, доставка запасов из которых соединялась с большими затруднениями и расходами; тогда как Москва была место нагретое, центральное, окруженное их имениями, расположенными в разных направлениях, и откуда так легко было доставлять все нужное для содержания барского дома и огромной прислуги».

Император Петр II вместе со своим двором и высшими правительственными чиновниками прибыл в Москву в начале 1728 года. И он, и его окружение вовсе не торопились возвращаться на берега Невы. Управление страной вновь осуществлялось из Первопрестольной.

Молодой правитель увлекся «рассеянной жизнью», которую он вел под руководством своего старшего друга – князя Ивана Долгорукова. Балы и пиры следовали один за другим. С особенной страстью юный Петр относился к охоте. На ней он мог пропадать неделями, благо подмосковные угодья предоставляли для этого широкие возможности. Историки подсчитали, что малолетний император провел на охоте восемь из двадцати месяцев своего правления. Как сообщает Якоб де Лириа, представители старомосковской знати, «чтобы заставить царя еще более полюбить Москву», возили юношу «по ближайшим загородным домам, забавляя его беспрестанно псовою охотою, которую он любил чрезвычайно».

А вот Петербург в это время переживал не самые лучшие дни. Рожденный по воле одного человека город имел серьезные перекосы в составе населения. Так, по оценкам историков, около трети его жителей в годы правления Петра Великого были военными или моряками. Значительную долю петербуржцев составляли строители – главным образом крестьяне, которых специально сгоняли для проведения строительных работ. Другой многочисленной группой жителей были служащие различных государственных учреждений.

В 1728 году вместе с императорским двором Северный Парадиз покинуло большинство чиновников, ушли и гвардейские полки. Кроме того, снижение интереса к Петербургу со стороны верховной власти уменьшило прежде регулярно пополняемую армию строителей. Стали возникать проблемы и у переселившихся на берега Невы купцов и ремесленников, которые потеряли многих своих покупателей. Конечно, и торговцы постепенно начали выбираться из негостеприимного северного города. В конце концов масштабы этого бегства даже вызвали беспокойство в правительственных кругах. В июле 1729 года был издан указ, предписавший всем самовольно уехавшим из Петербурга ремесленникам немедленно вернуться под угрозой оказаться на каторге.

Одним словом, перспективы города, призванного «имперской стать столицей», становились все туманнее. Без постоянной подпитки людьми и ресурсами, которую обеспечивал Петербургу статус правительственной резиденции, он рисковал опустеть и прийти в упадок. Современники отмечали первые признаки запустения, упоминая о траве, прораставшей сквозь мостовую, и волках, забегавших на покинутые жителями улицы.

Выбор Анны Иоанновны

Но в январе 1730 года история сделала неожиданный поворот. Не дожив до 15 лет, скончался император Петр II. Последовавшие за этим события привели на российский престол племянницу Петра Великого, уже упомянутую нами Анну Иоанновну. Сначала она подписала «Кондиции» – документ, ограничивавший монаршую власть в пользу пригласившего ее на трон Верховного тайного совета, в котором по-прежнему ключевые позиции занимали представители двух аристократических кланов – Голицыных и Долгоруковых.

Между тем «Кондиции» вызвали брожение среди сотен дворян, съехавшихся в Москву на несостоявшуюся свадьбу умершего императора. Дворянские кружки активно обсуждали дальнейшие пути политического развития страны. В этой борьбе верх взяли сторонники сохранения единоличной монаршей власти. Опираясь на них и верные ей гвардейские полки, Анна Иоанновна публично разорвала «Кондиции» и восстановила самодержавие.

Интересно, что в Петербург она сразу не вернулась. Казалось, скажется ее старомосковская закваска и царской резиденцией навсегда останется Первопрестольная. Но, по всей видимости, Анна Иоанновна, как и ее великий дядя, не очень любила этот город. Причин тому, вероятно, было несколько. В первую очередь стоит упомянуть, что, выйдя замуж за курляндского герцога, будущая императрица вскоре овдовела, но тем не менее почти два десятилетия прожила в Митаве (ныне Елгава в Латвии) – главном городе Курляндского герцогства. Конечно, Митаве было далеко до блистательных столиц Старого Света, это были самые задворки Европы. И все же стиль жизни там был европейским.

Имела место и другая причина. Петра I всю жизнь преследовали воспоминания о буйствах московских стрельцов, убивших в 1682 году на его глазах нескольких представителей клана Нарышкиных. Анне Иоанновне, видимо, также не доставляли удовольствия мысли о ее появлении в старой столице в качестве императрицы, где поначалу она должна была выполнять роль марионетки в руках всесильных «верховников». Наконец, огромный, хаотично застроенный город, каковой являлась Москва, таил в себе множество опасностей. Представлялось, что управлять страной из Петербурга, с его регулярным планом, с налаженной системой контроля над населением, было проще. Сергей Соловьев писал: «В мае 1730 года императрица начала уже публично говорить о переезде в Петербург, даже назначала для этого время – следующую зиму». Но в данные сроки переезд не состоялся.

В самом начале 1731 года произошел инцидент, подтолкнувший императрицу к возвращению в город Петра. Сохранилось подробное описание этого события, составленное голландским посланником. 3 января государыня возвращалась «из села Измайлова вместе со всем своим двором». Неожиданно «лошади в карете князя Голицына, ехавшей впереди императрицыной кареты… остановились, и не было почти возможности заставить их двигаться вперед». Тогда кучер «хлестнул лошадей очень сильно, и едва сделали они несколько шагов, как земля быстро начала оседать и поглотила карету». Княгиня Голицына «догадалась из осторожности спрыгнуть на землю», а ее супруг был увлечен в провал «вместе с каретой, кучером и форейтором».

Анна Иоанновна крайне болезненно отнеслась к этому происшествию, ведь ее карета, как правило, возглавляла процессию и не провалилась в огромную, возможно рукотворную, яму по чистой случайности. Подозревали заговор с целью убийства императрицы, инициативу которого связывали с первой супругой царя-реформатора и бабкой Петра II – инокиней Еленой (в миру Евдокия Федоровна, в девичестве Лопухина). Было проведено следствие, прокатилась волна арестов. Крушение кареты из царского кортежа вновь ставило вопрос о том, в каком городе легче гарантировать безопасность государыни.

И вот в начале 1732 года Анна Иоанновна со всем двором прибыла в Петербург. Этот исторический выбор императрицы разрешил существовавшую несколько лет дилемму о местопребывании российской столицы. Впоследствии все самодержцы неоднократно бывали в Первопрестольной, приезжая на коронацию, традиционно проходившую в Успенском соборе Кремля, и по иным поводам. Однако ни у кого в имперский период больше не возникало сомнений в том, что главным городом страны является Санкт-Петербург.

 

Путешествие стольного града

Москва не сразу стала столицей. Какие города были ее предшественниками?

Русская государственность ведет свой отсчет от князя Рюрика, начавшего править в 862 году. Его резиденцией был Великий Новгород, который обычно и называют первой столицей Руси. Именно поэтому в 1862 году напротив новгородского Софийского собора был установлен грандиозный памятник «Тысячелетие России». Впрочем, надо заметить, что резиденция Рюрика располагалась не в центре нынешнего Великого Новгорода, а чуть южнее его кремля – сегодня это место называется Рюриковым городищем. Кроме того, существует версия, согласно которой в 862–864 годах самая первая резиденция легендарного князя находилась в Ладоге (ныне село Старая Ладога Ленинградской области). Сторонники этой гипотезы ссылаются на соответствующее упоминание в Ипатьевском списке «Повести временных лет».

«Матерью городов русских» по праву именуется Киев. В 882 году туда перенес свою резиденцию Вещий Олег, расширивший владения за счет южных земель. После Крещения Руси там находилась и кафедра митрополита – главы Русской церкви. Тогда же появилось само понятие «стольный город», произошедшее от словосочетания «великокняжеский стол». В период феодальной раздробленности, когда Древнерусское государство стало делиться на независимые княжества, древний город на Днепре не утратил своего значения. Согласно завещанию Ярослава Мудрого, киевский престол передавался старшему среди всех Рюриковичей. Борьба за великое княжение в Киеве стала источником многих конфликтов и кровавых междоусобиц.

В 1169 году войско Андрея Боголюбского захватило и разграбило Киев, но, в отличие от своих предшественников, владимирский князь отказался от возможности занять киевский престол. Андрей строил свою столицу и стремился, чтобы Владимир превзошел «мать городов русских» во всем, для чего всячески его украшал.

Киев лишился столичного статуса после нашествия Батыя. Русские земли оказались под верховной властью Монгольской империи. В 1243 году ярлык на великое княжение получил владимирский князь Ярослав Всеволодович. Ярослав не поехал в Киев, а остался в своей резиденции, тем самым завершив длительный процесс перемещения номинальной столицы Руси из Киева во Владимир, начатый еще Андреем Боголюбским.

Церковная власть оставалась в Киеве чуть дольше. Решение переехать во Владимир принял митрополит Максим в 1299 году. Интересно, что с перенесением митрополичьей кафедры с берегов Днепра на берега Клязьмы его титул не изменился и вплоть до середины XV века предстоятели Русской церкви по-прежнему именовались митрополитами Киевскими и всея Руси (даже после того, как Киев в 1362 году был захвачен Великим княжеством Литовским).

Ярлык на великое княжение владимирское давали ханы Золотой Орды (одна из частей Монгольской империи, распавшейся в 1260-х годах), и получить его мог любой из удельных князей – тверской, костромской, переяславский и т. д. Некоторые из получавших ярлык предпочитали остаться в своем городе, а во Владимир отправляли наместника. В 1318 году великим князем Владимирским впервые стал правитель Москвы – князь Юрий Данилович. А в 1325 году, уже при Иване Калите, в Москву из Владимира перенес свою кафедру митрополит Киевский и всея Руси Петр.

С 1363 года старшинство на Руси фактически закрепилось за московскими князьями. В 1389 году Дмитрий Донской завещал великое княжение владимирское вместе с московским княжением своему сыну Василию I. Так эти две составляющих титула – великий князь Московский и Владимирский – стали нераздельны. Москва превратилась в столицу Руси.

Впрочем, во второй половине XVI века центр власти на некоторое время сместился из Москвы в загородную резиденцию Ивана Грозного – Александрову слободу (ныне город Александров Владимирской области). В 1565 году именно здесь была введена опричнина, сюда переехали некоторые приказы, Боярская дума и другие государственные учреждения. Москву Иван IV посещал редко, даже после упразднения опричнины. Все изменилось только со смертью царевича Ивана Ивановича в 1581 году, случившейся в Александровой слободе. Тогда грозный царь покинул эту резиденцию и более в нее не возвращался.

Есть еще один эпизод в непростой истории допетровских русских столиц. С октября 1654-го по февраль 1655 года главным городом страны де-факто была Вязьма, куда временно переехали царь Алексей Михайлович с семьей и патриарх Никон. Там они спасались от эпидемии чумы, бушевавшей в Москве. Когда болезнь пошла на спад, царь и патриарх вернулись в Московский Кремль.

Никита БРУСИЛОВСКИЙ