Archives

Помнить о 1937-м

октября 15, 2017

Есть в истории нашей страны ХХ века годы, которые давно стали именами нарицательными. Семнадцатый, сорок первый. Тридцать седьмой – из их числа. Не нужно уточнять, что именно имеется в виду, и так ясно, о чем речь…

1937 год вошел в историю по причине беспрецедентного всплеска репрессий, затронувших самые разные слои населения – от политической и управленческой элиты до простых и весьма лояльных государству обывателей. Даже взвешенные оценки численности репрессированных в это время дают основание полагать, что произошло что-то невероятное.

И это притом, что большевистский режим с самых первых недель своего существования не был вегетарианским. Иначе и быть не могло. Пришедшая к власти в результате переворота партия не смогла бы удержать эту власть при помощи демократических процедур. Сила против силы – альтернативы этому подходу у большевиков не было. С каждым месяцем им приходилось действовать все жестче и жестче против своих врагов, число которых по понятным причинам росло и которые охотно отвечали большевикам взаимностью. В итоге революция достаточно быстро обернулась Гражданской войной, в которой террор разных цветов (красный, белый, любой другой) был одним из главных способов подавления реальных или потенциальных противников.

Но и после Гражданской войны режим не утратил своих родовых черт: репрессии (конечно, в гораздо более усеченном, «точечном» объеме) оставались неотъемлемой его частью. Существуя во враждебном внешнем окружении, сталкиваясь то и дело с антибольшевистскими происками со стороны всех тех, кто не был доволен новой властью, режим четко осознавал: он и в мирные годы не устоит без жесткого подавления инакомыслия и «контрреволюции». К этому добавлялась еще и жесткая внутрипартийная борьба на самом верху, в ходе которой даже вчерашние лидеры партии становились «предателями» и «непримиримыми врагами». По отношению к ним тоже требовались карательные меры. Потом была сплошная коллективизация, существенно расширившая не только число «врагов», но и способы и масштаб борьбы с ними…

Однако почему уже после этого произошел всплеск насилия? Почему государство приняло решение о беспрецедентно массовых репрессиях в отношении своих граждан? С чем это связано? Ответ на эти вопросы не так прост, как кажется.

Легче всего списать инициативу по развязыванию Большого террора (так впоследствии назвал события 1937–1938 годов американский советолог Роберт Конквест) исключительно на «паранойю» жестокого и кровожадного вождя, заклеймить позором «палачей», а само государство назвать «преступным». После чего поставить точку не только в анализе событий 1937 года, но и в истории самого государства как такового. Собственно, такой путь «анализа» нашей страной уже был однажды пройден. Конечно, кому как, но по мне – ни к чему особо хорошему это не привело. По крайней мере, для понимания природы 1937 года это мало что дало.

Объяснять все и вся личными качествами Сталина – слишком простой способ постичь сложную историю ХХ века. Нет смысла вместо «культа личности» со знаком плюс возводить культ со знаком минус. Детища страшной революции – и Сталин, и руководимое им государство – действовали в рамках иной системы координат, в которой человеческая жизнь как таковая не относилась к числу главных ценностей.

Однако дело не только в Сталине и Системе, но и в людях. Ведь государство состояло из граждан, одна часть которых расстреливала и сажала, другая – погибала и сидела. При этом основная масса населения с пониманием и даже энтузиазмом реагировала на очередную волну разоблачений новых «врагов народа» – вчерашних партийных бонз, начальников всех мастей и рангов, а порою и просто соседей по коммунальной квартире. Назвать всех этих людей преступниками лично у меня не повернется язык: с каждым случаем нужно разбираться особо. Да и то нет гарантии, что разберешься до конца. В 1937 году социальные статусы отличались большой подвижностью, и те, кто вчера расстреливал и сажал, на следующий день сами оказывались в расстрельных списках. А вместе с ними порой и их родные и близкие…

Поэтому, как мне кажется, проблема 1937 года и политических репрессий в сталинском СССР в целом гораздо сложнее и трагичнее, чем ее иногда пытаются представить. Размышления об этом времени давно уже пора перестать подменять эмоциональными заклинаниями о «тиране, утопившем страну в крови» и требованиями «призвать к ответу» канувшее в Лету прошлое. Равно как и спекуляциями на тему, что «без этого было никак нельзя» или что «Сталин ничего об этом не знал».

С тех пор прошло 80 лет. В конце октября в центре Москвы будет торжественно открыт мемориал «Стена скорби», посвященный памяти жертв политических репрессий. На монументе на 22 языках написано одно-единственное слово – «Помни». Помнить об этом времени надо. Но помнить – это значит попытаться понять. Задача истории в конечном счете именно в этом и состоит: понять даже самое непростое время…


Владимир Рудаков,
главный редактор журнала «Историк»

Сталин и тридцать седьмой год

октября 15, 2017

Если бы в биографии Иосифа Сталина не было 1937 года, скорее всего, споры по поводу его фигуры не велись бы с таким ожесточением вот уже несколько десятилетий

Старая как мир формула «Победителей не судят» в отношении него не действует.

Сталин вошел в историю победителем: под его руководством, благодаря его волевым качествам и каждодневным усилиям страна действительно выиграла самую кровопролитную войну ХХ века, разбив самого страшного врага.

Кроме того, одержав победу в войне, Советский Союз впервые в истории человечества стал одной из двух стран-лидеров, ядерной сверхдержавой, от позиции которой без преувеличения зависела судьба мира. Можно по-разному относиться к личной роли Сталина в этих событиях, но историческая память так устроена, что ассоциирует и падения, и взлеты государства в первую очередь с именем его лидера.

И все-таки Сталина судят. Ему ставят в вину прежде всего массовые репрессии в отношении граждан собственной страны. Иными словами, к предыдущей формуле оценки вождя добавляется вторая – та самая, что гласит о цели и средствах ее достижения.

Споры о цели и средствах

Конечно, Сталин не был «белым и пушистым». Наоборот, он действительно был самым жестоким правителем России. Однако важно разобраться в природе этой жестокости. В ней безусловно присутствовала личная составляющая, однако была и серьезная социальная привходящая.

Сталин был уверен: перед страной, а значит, и перед ним как ее лидером стоят сложнейшие задачи. И он – профессиональный революционер, как тогда говорили; человек с большевистским взглядом на мир (вспомним его слова, ставшие лозунгом: «Нет таких крепостей, которых большевики не могли бы взять») и на людей (известное горьковское «если враг не сдается – его уничтожают») – вряд ли представлял, как можно решить их иначе.

Большевизм – жестокая вещь, если вдуматься. Сталин действовал по-большевистски и, как всякий сознательный большевик, скорее всего, не задумывался о цене.

Цель оправдывает средства. Сталин, и не только он, а все большевистское руководство страны, в этом не сомневался. «1937 год был необходим. Если учесть, что мы после революции рубили направо-налево, одержали победу, но остатки врагов разных направлений существовали и перед лицом грозящей опасности фашистской агрессии они могли объединиться. Мы обязаны 1937 году тем, что у нас во время войны не было пятой колонны», – отмечал спустя много лет Вячеслав Молотов, который в то время занимал второй по значимости пост в советской иерархии – председателя Совнаркома.

Критики Сталина настаивают: это больше, чем ошибка. Оправдывать цель средствами («лес рубят, щепки летят») – самое настоящее преступление. Только одного ли Сталина? Вот в чем вопрос.

Тут-то и появляется аргумент под названием «1937 год».

Ощущение Большого террора

Ведь если посмотреть на динамику большевистских репрессий за период начиная с финальной фазы Гражданской войны и заканчивая смертью Сталина, а именно с 1921 по 1953 год, то без лишних слов ясно: уровень репрессий в собирательном «1937-м» (то есть в 1937–1938 годах) чуть ли не в десятки раз превышает показатели прочих лет.

Так, по подсчетам историка Виктора Земскова, в 1937–1938 годах было осуждено более трети (1,34 млн человек) от общего числа осужденных по политическим мотивам (за «антисоветскую деятельность») за весь период с 1921 по 1953 год (около 4 млн). Доля приговоренных за «контрреволюционные и другие особо опасные государственные преступления» к высшей мере наказания – расстрелу – в эти годы и вовсе составила свыше 80% от всех казненных советской властью за первые тридцать с лишним лет своего существования (681,6 тыс. из почти 800 тыс. человек). Есть отчего занести 1937 год в «особую папку» истории!

При этом затронув не только «бывших», коих подвергали репрессиям и прежде, но и «своих» (тех, кто долгие годы входил в партийную и государственную элиту и, даже более того, еще вчера сам активно карал «врагов народа»), а заодно прихватив и массы обычных, лояльных власти граждан, маховик репрессий 1937–1938 годов просто не мог не остаться в национальной памяти как один из самых мрачных периодов истории страны.

В народе это время окрестили «ежовщиной» – по имени главного исполнителя репрессий, наркома внутренних дел СССР Николая Ежова. Вряд ли Сталин был против такого наименования: скорее наоборот. Имя наркома, который вскоре сам повторил судьбу своих жертв, на долгие годы стало знаком эпохи, когда казалось, что брали ни за что и всех подряд.

Спасательный круг

О том, что эти репрессии именно сталинские, партии, а потом и всей стране сообщил с трибуны ХХ съезда Никита Хрущев. Для сталинского сменщика было важно сделать упор на феномене 1937 года: именно тогда, по его словам, Сталин уничтожил, среди прочих, огромное количество преданных делу революции ленинцев. И в этом, как считал новый партийный лидер, состояла главная вина «отца народов».

Первый секретарь ЦК КПСС Никита Хрущев выступает на ХХ съезде партии. 1956 год

«Партия не несет за это ответственности, это Сталин извратил учение Ленина, партия сама заплатила весьма высокую цену» – эту мысль последовательно проводил первый секретарь ЦК КПСС. Удобной фигурой на роль еще одного «палача» стал главный конкурент Хрущева в борьбе сталинских преемников за власть – Лаврентий Берия.

Цель была понятна: сделать так, чтобы в общественном сознании репрессии постепенно начали восприниматься не как реализованная (в том числе и при участии самого Хрущева) политика руководства большевистской партии, а как результат преступного сговора группы – сменявших друг друга кровавых наркомов Генриха Ягоды, Николая Ежова и Лаврентия Берии, разумеется, с Иосифом Сталиным.

Сталинские руководители НКВД Генрих Ягода, Николай Ежов, Лаврентий Берия

В известном смысле 1937 год с его расстрелами маршалов, бывших наркомов и членов ЦК давал единственный шанс преемникам Сталина свалить всю ответственность за Большой террор на самого вождя. И Хрущев им воспользовался. В итоге партии удалось осудить сталинские репрессии и одновременно сохранить в числе своих важных побед такие спорные по методам и средствам мероприятия, как раскулачивание и сплошная коллективизация.

Получалось, что посмертная репутация Сталина была принесена в жертву во имя сохранения репутации большевистской партии. Цель в очередной раз оправдала средства.

Два Сталина

В итоге споры о том, кто такой Сталин – победитель или тиран, идут до сих пор.

По данным ВЦИОМ, почти половина (49%) россиян уверены, что репрессии нельзя ничем оправдать, что это преступление против человечности. Однако практически столько же (43%), в свою очередь, полагают, что политические репрессии были вынужденной мерой, которая позволила навести в стране порядок.

Давно подмечено: массовое историческое сознание с большим трудом воспринимает двойственность. Очень тяжело совместить два образа – «плохого» и «хорошего» правителя. Сталин – кровавый тиран или же Сталин – победитель в войне и создатель сверхдержавы? Каждый раз сознание требует ответа по принципу: «А как все-таки на самом деле?» Двум диаметрально противоположным оценкам, как правило, тяжело ужиться.

Ведь в конце концов мы знаем и о другом 1937 годе. И это не только славные экспедиции советских летчиков и полярников или установка рубиновых звезд на башнях Московского Кремля, это еще и сохранявшиеся бытовые неурядицы, выработка привычки к жизни в городе, рабочая рутина, за которой действительно можно было не заметить страшных вещей, происходивших по соседству.

А итог всего этого – модернизация страны, строительство индустриальных гигантов, рост городов и, главное, одержанная через восемь лет после начала Большого террора победа над нацистской Германией.

Впрочем, попытка вывести фигуру Сталина за скобки в обоих случаях выглядит более чем искусственной. Отменять его роль в репрессиях, сославшись на «дурных бояр» и общую неосведомленность вождя, так же нелепо, как оценивать факторы победы в Великой Отечественной войне, игнорируя то, что именно Сталин в тот момент был Верховным главнокомандующим.

И с этим стоит считаться и тем, кто поднимает его на щит, и тем, кто вновь и вновь ниспровергает его с пьедестала.


Владимир РУДАКОВ (при участии Дмитрия ПИРИНА и Олега НАЗАРОВА)

Импровизация вождя

октября 15, 2017

Сталин был жестоким человеком. Однако объяснять возникновение Большого террора исключительно его личными качествами – значит заранее обрекать себя на то, что главные вопросы по поводу 1937 года так и останутся без ответа, считает автор книг по истории ВЧК – ОГПУ – НКВД, кандидат исторических наук, заслуженный учитель РФ Леонид НАУМОВ

С момента разоблачения «культа личности» Сталина представление о том, что «кровожадный тиран» развязал полномасштабный террор в отношении граждан собственной страны, имеет весьма обширную группу сторонников. В публицистических спорах им, как правило, противостоят те, кто уверен: Сталин не мог ошибаться и репрессии, пик которых пришелся на годы «ежовщины», были направлены как раз против «тех, кого надо». К счастью, в последние годы обличительный пафос и огульное одобрение уступают место более трезвому анализу и попыткам рационально объяснить, что же все-таки произошло в тот роковой 1937 год.

Террор или чистка?

– Что мы имеем в виду, когда говорим «Большой террор»?

– Прежде всего нужно различать два разных процесса, которые, с моей точки зрения, не очень обоснованно определяются термином «Большой террор». С одной стороны, речь идет о репрессиях, которые были направлены против номенклатуры, партийно-государственного аппарата, военных, частично интеллигенции, связанной с партийно-государственным аппаратом. Точнее было бы называть этот процесс Большой чисткой. С другой стороны, речь должна идти о массовых операциях НКВД, которые были развернуты против широких слоев населения. И вот это явление я как раз и назвал бы Большим террором.

Общее у них то, что, во-первых, они происходили примерно в одно и то же время и, во-вторых, главным их исполнителем был НКВД. Но на этом общее по большому счету заканчивается, дальше начинаются достаточно существенные различия.

– Какие?

– Первое существенное различие состоит в том, что репрессии были направлены против разных социальных групп. В первом случае, как я уже говорил, это чистки партийно-государственного аппарата, а во втором – репрессии в отношении рабочих, крестьян, учителей, священников, то есть народа в буквальном смысле этого слова.

Отсюда, соответственно, совершенно разная численность людей, которые были приговорены к расстрелу в первом и во втором случаях.

Количество жертв Большой чистки можно достаточно точно определить – персонально, по фамилиям, и эти цифры колеблются в районе 40–43 тыс. человек. Жертв же Большого террора в полтора десятка раз больше – примерно 640 тыс. То есть это несопоставимые величины.

Но если внимательно разбираться, то и хронологические рамки двух этих процессов окажутся разными. Исходя из динамики арестов, мы можем датировать начало Большой чистки второй половиной 1936-го и ее окончание весной 1938 года (был еще маленький всплеск осенью 1938 года, но по сути она была завершена весной). Временные рамки Большого террора другие: массовые аресты, начавшиеся летом 1937 года (то есть фактически на год позже), продолжались до самой осени 1938-го, то есть Большой террор завершился на полгода позже чистки.

– Иными словами, по направленности, числу пострадавших от репрессий, хронологии это совершенно разные процессы?

– Да. При этом в их основе лежали совершенно разные механизмы принятия решений. В первом случае, когда мы говорим о чистке, все согласовывалось лично Иосифом Сталиным и членами Политбюро: до нас дошли печально знаменитые сталинские расстрельные списки – всего 383 списка на чуть больше чем 42 тыс. фамилий. Потом эти списки оформлялись как решения Военной коллегии Верховного суда СССР, то есть по этим людям было принято судебное решение. Понятно, что оно было предопределено решением высшего партийного органа и ближайшего окружения Сталина, но тем не менее это оформлялось как решение суда.

Массовые же операции (то есть собственно Большой террор) – это внесудебные расправы, которые совершенно не вписывались в нормы новой Конституции 1936 года. Это был иной с точки зрения механизма принятия решений процесс. Более того, персональный состав арестованных практически не контролировался центром. Москва спускала только контрольные цифры, а самими операциями руководили региональные структуры НКВД, которые отчитывались по ним перед центром по факту, практически не согласовывая персональный состав репрессированных со Сталиным или Политбюро. Так что это два разных явления – Большая чистка и Большой террор.

Сложная комбинация причин

– Что стало причиной того и другого?

– С моей точки зрения, мы можем говорить по меньшей мере о пяти причинах, которые сошлись воедино в этот короткий отрезок времени.

Безусловно, правы современники, обращавшие внимание на то, что прежде всего в основе чистки лежали стремление Сталина к укреплению личной власти и его борьба против тех людей, которых он считал своими врагами и которых он (правильно или неправильно – это другой вопрос) маркировал как бывших троцкистов.

– Круг этих людей, учитывая ту роль, которую Лев Троцкий играл в партии и государстве, видимо, мог быть достаточно обширен.

– Круг был достаточно обширен, но существенно меньше того круга лиц, которые в итоге были репрессированы в рамках Большой чистки. Сам Сталин определял его в несколько тысяч человек, которые, по его мнению, являлись скрытыми врагами сталинского руководства СССР.

За обвинительный приговор «антисоветскому правотроцкистскому блоку» – единогласно. Москва, 1938 год

– Почему жертв чистки оказалось больше, чем планировалось изначально?

– Дело в том, что еще одной причиной развернувшихся репрессий стала начавшаяся ротация партийно-государственного аппарата. Спустя 20 лет после революции происходила естественная смена руководящего состава, вызванная разными причинами: достижением людьми определенного возраста, изменением их компетенций, задач, которые ставились перед страной в новой ситуации и так далее. Это был совершенно объективный процесс, и, как всякий процесс ротации, он мог растянуться на десятилетия, а мог пройти очень быстро. В итоге он прошел стремительно, будучи осуществленным в прямом смысле слова «большевистскими методами». И здесь мы точно можем говорить о том, что борьба Сталина за власть катализировала процесс ротации кадров. Если бы эти процессы не совпали, то, может быть, эта ротация проходила бы медленнее, спокойнее и не так драматично.

– Но сама по себе ротация кадров не требовала репрессий.

– Конечно, не требовала. Я именно об этом и говорю: совпадение двух факторов – борьбы Сталина за власть против личных врагов и объективно назревшей ротации кадров – и сделало эту ротацию столь драматичной.

Еще через 25 лет подобная ротация произошла при Хрущеве. По сути, это была вторая по счету масштабная ротация кадров в рамках партийно-государственного аппарата, но она осуществлялась другими методами, проходила относительно спокойно по сравнению с 1937 годом и растянулась фактически на десятилетие. В этом смысле отставка самого Хрущева, а потом и Анастаса Микояна стала ее завершением – уходом из власти тех, кто пришел в нее при Сталине.

В президиуме (слева направо): нарком обороны Климент Ворошилов, нарком пищевой промышленности Анастас Микоян и первый секретарь Московского горкома и обкома партии Никита Хрущев. Сентябрь 1936 года

– Были и другие причины 1937 года…

– Третьей причиной являлись внешнеполитические факторы, связанные с нарастающей угрозой большой войны, и, соответственно, попытка добиться консолидации общества в условиях надвигающихся внешних вызовов. Особенно это касалось пограничных районов Советского Союза: и Дальнего Востока, и Украины, и Белоруссии. Именно по этой причине под ударом в первую очередь оказались те этнические группы, которые отождествлялись с потенциальными противниками СССР. Это были прежде всего немцы, поляки, латыши.

Четвертая причина, на мой взгляд, была связана с попыткой подвести итог тем социальным преобразованиям, которые происходили в течение последних 20 лет, и в особенности в рамках ускоренного строительства социализма, то есть так называемой «сталинской модернизации». Было большое количество пострадавших в ходе этого процесса, и эти преобразования должны были завершиться формированием какого-то нового социального консенсуса. С теми группами населения и с теми людьми, которые оказались жертвами этого процесса, надо было каким-то образом научиться жить по-новому.

Наконец, еще одним, отдельным фактором развязывания массовых репрессий стала внезапно выросшая роль НКВД, в том числе его центрального аппарата, но особенно региональных подразделений, которые оказались главным инструментом проведения всех этих сложных преобразований и потому на какое-то время, видимо, почувствовали свою независимость и самостоятельность.

Важно подчеркнуть: соотношение этих пяти факторов, этих пяти причин в разное время и в разных регионах страны было совершенно разным. То есть в реальности комбинация пяти перечисленных причин в каждый момент времени и в каждой точке СССР была своя. В этом смысле нет оснований говорить о том, что есть единая причина репрессий, которая подходит для всей страны и для каждого периода. Всякий раз нужно проводить детализацию: Москва 1937 года – это одно, Москва 1938 года – это другое, Владивосток – это третье, Казань – четвертое, Тбилиси – пятое, Новосибирск – шестое и так далее. В разное время в разных регионах действовали разные комбинации причин.

Нет человека – нет проблемы

– Как были связаны между собой Большая чистка и Большой террор? Как и почему одно повлекло за собой другое?

– Связь прямая: Большая чистка запустила Большой террор, который изначально не планировался. Я убежден, что массовые операции были политической импровизацией, идея которой окончательно оформилась в конце весны – начале лета 1937 года. И это достаточно легко доказать.

На февральско-мартовском Пленуме ЦК ВКП(б) 1937 года нарком внутренних дел СССР Николай Ежов, выступая с докладом о задачах, которые стоят перед органами в новых условиях, подробно говорил о необходимости борьбы с «вредителями, которые пробрались в партию». Речь шла именно о чистке партгосаппарата. При этом Ежов совершенно ясно обозначил, что эпоха массовых операций закончилась, что теперь на повестке другая задача – борьба с новым типом врага, окопавшимся внутри партии. То есть он еще не знал о том, что через три месяца начнет самую массовую операцию в истории НКВД. И явно, что и Сталин еще об этом не знал, иначе он бы скорректировал выступление своего наркома.

Таким образом, в марте 1937-го ни Сталин, ни Ежов никаких массовых операций, судя по всему, не планировали. А летом того же года ситуация изменилась: появилось известное письмо Политбюро ЦК ВКП(б) от 3 июля 1937 года региональным партийным руководителям и региональным руководителям НКВД о необходимости «кулацкой» операции, а затем и «национальных» операций. И вскоре – с августа – они развернулись по всей стране.

– Большевистский режим изначально был репрессивным, но ни до, ни после 1937 года он не выносил столько смертных приговоров. Заключенные успешно решали народно-хозяйственные задачи в рамках системы ГУЛАГ. Зачем нужно было уничтожать столько потенциальной рабочей силы? Это была какая-то осмысленная позиция?

– Документов, которые бы давали ответ на ваш вопрос, у нас нет. Мы можем лишь реконструировать логику архитекторов Большого террора. Процесс принятия таких решений можно проиллюстрировать на основе одной из групп населения, подвергшихся репрессиям. Речь идет о православном духовенстве. Относительно понятно, как принималось решение.

Логика, вероятно, была такой. Советской власти уже 20 лет, социальные отношения уже давно не те, что при «старом режиме», уже 20 лет ведется активная атеистическая пропаганда. И с точки зрения классической марксистской теории религия давно должна была исчезнуть. Однако в первой половине 1937 года стало понятно, что вопрос не решен, что, несмотря на смену социально-экономической формации и всю пропаганду, которая велась, половина жителей страны – две трети сельского населения и одна треть городского – определяют себя как верующих людей. Думаю, это подтолкнуло руководство страны к мысли о том, что если вопрос не может быть решен традиционными методами – путем социальных преобразований и идеологической работы, то его необходимо решить радикально.

– По принципу «Нет человека – нет проблемы»?

– Да. Нет человека – нет проблемы. Просто уничтожить те слои населения, которые представляют угрозу, в расчете на то, что это уж точно снимет проблему с повестки дня раз и навсегда.

Фактор Сталина

– Какова роль лично Сталина в формулировании задач и стратегии репрессий?

– Как мне представляется, современники роль Сталина преувеличивали. Вне всякого сомнения, в том, что касалось борьбы за власть и ликвидации его реальных или потенциальных политических оппонентов, роль Сталина была безусловной и абсолютной. Это можно совершенно точно проследить по документам. Он внимательно прочитывал материалы следствия, оставлял комментарии, фактически дистанционно руководил следователями, с ним согласовывалась каждая фамилия. То есть он был в курсе всего, что происходит, и здесь он держал ситуацию под контролем.

Однако за ходом массовых операций, как я уже говорил, контроль центра был менее пристальным. Да, они регулировались через решения Политбюро. Но парадокс заключается в том, что если мы сейчас начнем смотреть документы, то выясним, например, что аресты половины проходивших по «кулацкой» операции проводились без письменной санкции Политбюро. Политбюро каждому региону устанавливало лимиты на аресты, но потом региональные партийные руководители и региональные руководители НКВД стали подавать запросы на повышение этих лимитов. И часто у нас нет документов о том, что рост лимитов согласовывался.

Вероятно, масштаб репрессий на местах определялся в ходе каких-то устных согласований с Ежовым предложений руководителей регионов: очевидно, иногда они ставили в известность Сталина, но иногда – нет.

– Насколько справедлива оценка, согласно которой Сталиным двигала патологическая кровожадность и жестокость, а не трезвый расчет?

– Думаю, это эмоциональная попытка объяснить ситуацию, которая на самом деле может быть объяснена рациональными причинами, а не ссылками на те или иные психологические качества вождя.

Это не означает, что Сталин был гуманен. Я хочу быть правильно понят: он был жестокий человек, он вообще не ценил человеческую жизнь и, наверное, главными грехами считал глупость, трусость, слабость воли, но никак не жестокость. Просто жестокость не входила в его перечень того, «что такое плохо», и поэтому он не ощущал ее проявления как некую трагедию. Он никогда не сомневался в человеке, если тот был достаточно жесток. Он сомневался в людях, если они были глупыми или обладали недостаточной волей, что раскрывалось при принятии решений. И себя он, видимо, оценивал по этим же критериям. Но это не то же самое, что патологическая жестокость и патологическая кровожадность. Это разные вещи.

Ссылки на его «кровожадность и жестокость», с моей точки зрения, связаны с тем, что многим слоям населения казалось: ничем иным репрессии объяснить невозможно. Репрессии были для них совершенно необъяснимы и потому казались странными, представлялось, что за ними стоит какая-то сталинская ошибка. Это эмоциональная попытка объяснить ситуацию.

– А на самом деле?

– На самом деле эта «странность» – следствие того, что было несколько субъектов принятия решений: это и Сталин, это и высшее руководство НКВД, и региональные партийные элиты, и региональные руководители НКВД. А когда есть совокупность причин и ни одна из них не является единственной, всегда возникает ощущение иррационального хаоса.

– Насколько верно представление, что, не будь у руля Советского Союза Сталина, а будь вместо него кто-то другой, Троцкий например, 1937 года все равно не удалось бы избежать?

Лев Троцкий в эмиграции. 1935 год

– Только одно явление можно считать неизбежным. Это конфликт между сформировавшейся при Сталине партийной группировкой и старыми революционерами, которые были частично не удовлетворены тем, что происходило в сталинские времена, а частично были не удовлетворены своей ролью в сталинской системе власти.

Мы все помним известную формулу про революцию, пожирающую своих детей. Думаю, это как раз тот случай. Но людей, которые попадали в эту категорию, в общем не так много. И давайте не забывать, что они могли быть по-разному отстранены от политической власти, необязательно так, как это было сделано в 1937-м.

Поэтому отвечу на ваш вопрос так: то, что в стране установился режим личной власти и что этот режим с известной степенью жестокости отодвинул от власти тех людей, которые делали революцию, – это, скорее всего, объективный процесс, вытекавший из логики послереволюционного развития. С той или иной степенью жестокости этот процесс, судя по всему, запустил бы любой человек, оказавшийся у власти.

Но что касается массовых операций, вряд ли они были предопределены ходом исторических событий. Ходом исторических событий была предопределена только одна задача, которая стояла перед страной: накануне неизбежной большой войны и по итогам произошедшей модернизации должна быть достигнута какая-то новая модель консолидации общества. Потому что в войну надо входить консолидированно и итоги масштабным преобразованиям тоже надо подводить консолидированно. Так вот, консолидация была необходима, но пути этой консолидации могли быть другими.

Ошибочное решение

– Что могло стать альтернативой?

Один из возможных путей – продолжение той политики национального примирения, которая была заложена Конституцией 1936 года, когда впервые после революции всем социальным слоям были предоставлены политические права, когда возвращались ссыльные и так далее. Но летом 1937 года внезапно было принято решение все-таки не включать «бывших» (священников, кулаков, дворян и других) в советское общество, а просто уничтожить их физически и таким образом достигнуть консолидации. Вряд ли это решение лета 1937 года было предопределено ходом событий.

– Что произошло такого в 1937 году, что заставило выбрать именно этот путь?

– В том-то и дело, что в 1937-м не произошло ничего такого, что делало такое решение неизбежным. Но это было политическое решение, принятое советской элитой. Оно было свободным, оно не было вынужденным. И думаю, что впоследствии Сталин понял ошибочность такого решения.

– На основании чего мы можем судить об этом?

– По некоторым косвенным признакам. Поясню свою мысль на следующем примере: есть события, которые Сталин постфактум маркировал как свою ошибку. Так, в 1930 году он написал знаменитую статью «Головокружение от успехов», в которой косвенно признал, что ошибся с проведением сплошной коллективизации. В 1945-м в известном тосте «за русский народ» он косвенно признал свою ответственность за ошибки 1941 года. Что такое ошибка? Ошибка – это когда есть представление о том, что была свобода выбора: мы могли пойти одним путем, а пошли другим. Если человек не видит свободного выбора, то он не ощущает происходящее как ошибку. Так вот, вне всякого сомнения, маркировав потом события 1937 года как «ежовщину», Сталин подчеркнул косвенно, что это была ошибка. В том числе и его самого, ведь это он поставил на пост главы НКВД не того человека, неправильно сформулировал ему задачу и не проконтролировал ее исполнение. По крайней мере, я так интерпретирую его последующие шаги.

Безусловно, это была ошибка руководства страны, причем не только лично Сталина, а всей политической элиты советского общества. Я не говорю о человеческом измерении этой ошибки, хотя речь идет о сотнях тысяч загубленных жизней. Я говорю о политической стороне вопроса: развязывание Большого террора – это была ошибка, которая на самом деле не укрепила, а ослабила страну накануне самой тяжелой войны, которую когда-либо вела наша страна.

В ожидании переворота

– Что именно подтолкнуло Сталина к принятию решения о массовых репрессиях?

– Думаю, ему и всему тогдашнему руководству казалось, что страна стоит перед угрозой «бонапартистского переворота», который может превратиться в военно-фашистский переворот. С одной стороны, была давняя дискуссия о том, что «термидор неизбежно заканчивается бонапартизмом», с другой – события в Испании придали этой теоретической дискуссии актуальный смысл.

Испания воспринималась как некое доказательство того, что рассказы о «бонапартистском перевороте» и его перерождении в фашистский не пустая теория, что так действительно может произойти. Можно сказать, это явилось подтверждением теоретических рассуждений. В итоге Сталину и его окружению стало казаться, что СССР стоит перед угрозой такой же бонапартистско-фашистской революции.

– Насколько адекватной была такая оценка?

– С моей точки зрения, эта угроза была существенно преувеличена. Тогдашнее руководство страны было просто напугано этой перспективой.

Именно поэтому они подозревали себя и окружающих в буржуазном перерождении и пытались этому процессу каким-то образом противодействовать. Одним из элементов этого буржуазного перерождения, по их мнению, могло стать соглашение с фашистской Германией.

Кстати, Троцкий, находившийся в эмиграции, критиковал советское руководство именно за то, что оно идет по пути буржуазного перерождения и ищет соглашения с Гитлером. Странным образом получалось, что Сталин на февральско-мартовском Пленуме ЦК ВКП(б) 1937 года говорил о тех же угрозах, о которых до этого написал Троцкий в «Преданной революции». Только Троцкий считал, что эту угрозу несет сталинизм, а Сталин – что Троцкий. Это означает, что они мыслили в одном и том же направлении и одинаково видели ситуацию. И весь перечень обвинений, выдвинутых в адрес троцкистов, полностью соответствовал перечню обвинений, которые Троцкий предъявлял Сталину: сговор с фашизмом и установление личной диктатуры.

Это особенность революционного мышления, которое реальные проблемы интерпретировало через призму идеологии и через призму опыта Гражданской войны. Если бы эти люди были более прагматичны, менее идеологизированы, они, может быть, спокойнее бы на эти проблемы смотрели.

Конец главы

– Почему был свернут Большой террор и решил ли он те задачи, которые перед ним ставились?

– Ответ на этот вопрос зависит от того, о каких задачах мы ведем речь. Если мы исходим из того, что задача заключалась в укреплении личной власти Сталина или в проведении быстрой ротации кадров, то, конечно, эти задачи были решены.

Если же мы говорим о том, что задача заключалась в консолидации общества накануне войны, то, конечно, и эта задача была решена. Но методы, которыми она была решена, привели к слишком большим издержкам. Эту задачу можно было решить гораздо эффективнее.

– То есть так или иначе, но задачи были решены и поэтому террор был свернут?

– В общем да. Но вопрос, как мне кажется, не только в том, почему он был свернут, но и в том, почему его так долго не сворачивали и почему он продолжался еще весь 1938 год, хотя первоначально планировалось все завершить еще в 1937-м. И чистка должна была закончиться в 1937-м (впрочем, хотя она и завершилась весной 1938 года, основные аресты прошли в рамках 1937-го), и массовые операции должны были закончиться тогда же – в декабре 1937 года. Но они продолжались, причем в половине регионов страны репрессии шли по нарастающей.

– Как вы это объясняете?

– Причина, на мой взгляд, в том, что к 1938 году маховик репрессий был запущен так сильно, что быстро остановить его было сложно. Для этого пришлось принять экстренные меры: сменить наркома Ежова и сменить все руководство НКВД. Только таким образом террор удалось остановить. Это было весьма непростое политическое решение, потому что ситуация вышла из-под контроля и ресурсов влияния на вошедших во вкус чекистов у Сталина было не очень много.


Беседовал Владимир Рудаков

Испанское эхо Большого террора

октября 15, 2017

Фашистский заговор, пятая колонна, мятеж генералов – эти и многие другие явления гражданской войны в далекой Испании стали поводом для активных поисков «врагов народа» в СССР

Советский танк Т-26 на вооружении республиканской армии. Испания, 1936 год

Летом 1936 года в Испании разразилась гражданская война, ставшая первым крупным военным конфликтом в Европе с окончания Первой мировой войны. Она началась с мятежа военных во главе с генералом Франсиско Франко, выступивших против либерально-социалистической республики.

В Москве с первых дней конфликта внимательно следили за происходившим на противоположном конце Европы, рассчитывая извлечь из этого внешнеполитические дивиденды. При этом Сталин поначалу крайне настороженно относился к идее военной помощи республике. И это несмотря на то, что уже в первые недели мятежа Франко законное правительство Испании несколько раз передавало в Москву соответствующие просьбы, говоря о своем катастрофическом положении.

Однако чем дальше, тем очевиднее становилось, что ситуация развивается по самому неблагоприятному для республики сценарию. При этом активную поддержку испанским путчистам оказывали нацистская Германия и фашистская Италия при фактическом попустительстве Лондона и Парижа. В этих условиях в Москве пришли к выводу, что пора сыграть собственную роль в конфликте: в сентябре 1936 года Коминтерн, по сути подчинявшийся воле советского правительства, принял решение о создании интернациональных бригад из добровольцев, готовых сражаться на стороне республики. В то же время Советский Союз начал поставку в Испанию боевой техники, вооружения, боеприпасов.

Впрочем, испанская гражданская война стала важным фоном и для внутриполитического развития СССР. Сталин, и без того давно убежденный в том, что деятельность оппозиции зачастую диктуется из-за рубежа, еще сильнее укрепился в этом мнении на примере Испании. Главное, что его собственная политика становилась живым доказательством этого тезиса: с другой стороны континента он оказывал непосредственное влияние на ситуацию в этой стране. Испанский опыт ярко демонстрировал советскому вождю, что в случае возникновения какого-либо внутриполитического конфликта его участники неизбежно начнут искать поддержку за рубежом. И в этом случае действующее правительство может оказаться бессильно.

Возникает резонный вопрос: насколько правомерным было сравнение СССР с республиканской Испанией? Сравнение страны, которую мы привыкли считать чуть ли не образцом жесткой диктатуры, с раздираемой внутренними противоречиями молодой демократией? Но в памяти советских лидеров была все еще жива Гражданская война в самой России, которая до руин разрушила вековую русскую монархию. Причем главное в другом – в довольно ясном понимании парадоксальной слабости собственного политического режима, который мог решать впечатляющие глобальные задачи, но постоянно буксовал в мелочах. Это могло восприниматься как тревожный симптом того, что недовольство на местах в любой момент может вырваться наружу. К тому же сами события на испанском фронте, где советские представители одной рукой боролись с франкистами, а другой уничтожали соперников по левому флангу, как бы доказывали одну из любимых идей Сталина – что с приближением окончательной победы классовая борьба только нарастает.

С этого ракурса Большой террор 1937–1938 годов выглядит как попытка исключить испанский сценарий. «Дело Тухачевского» – словно превентивный удар по «красному Франко». И регулярное упоминание зловещим сталинским прокурором Андреем Вышинским термина «пятая колонна» в отношении подсудимых на открытых Московских процессах демонстрирует, насколько глубоко испанская проблематика врезалась в умы сталинского окружения. Ведь именно так называлась франкистская разведка, активно действовавшая в тылу республиканских сил.


Дмитрий Пирин

Портрет напрасной жертвы

октября 15, 2017

Долгое время считалось, что в конце 1930-х годов были репрессированы главным образом крупные партийные руководители, военачальники, представители номенклатуры и интеллигенции. Однако это не так. Основную массу репрессированных составили обычные советские граждане

Миф о том, что репрессированные представляли собой исключительно элиту страны, широко распространился еще во времена Никиты Хрущева. В докладе на XX съезде партии он говорил о том, что в результате репрессий «погибли многие тысячи честных, ни в чем не повинных коммунистов». Однако после открытия архивов в начале 1990-х историкам стало понятно, что террор носил гораздо более массовый характер.

К сожалению, мы до сих пор не знаем имен всех пострадавших. В крупнейших электронных базах данных о жертвах политического террора – общества «Мемориал» и в «Открытом списке» – приведены сведения лишь о трети репрессированных. Далеко не во всех регионах созданы «Книги памяти» жертв репрессий, еще сотни тысяч архивных дел ждут исследователей в государственных и иных архивах. На данный момент обнаружены не все места расстрелов и захоронений, не везде установлены памятники. Отсутствие информации позволяет некоторым поборникам Сталина связывать массовые аресты тех лет с устранением реальной пятой колонны, а невинные жертвы – с тем, что «лес рубят, щепки летят». Социальный портрет репрессированных, составленный нами на основе анализа существующих баз данных по различным регионам бывшего РСФСР, показывает, насколько эта точка зрения ошибочна.

Как террор стал массовым

Большой террор 1937–1938 годов не являлся однородным процессом: он состоял из нескольких крупных операций. Самой массовой из них была «кулацкая» операция по секретному приказу НКВД № 00447. Хотя официально она называлась «операцией по репрессированию бывших кулаков, уголовников и других антисоветских элементов», в результате исполнения этого приказа пострадали самые разные слои общества.

В июле 1937 года для всех регионов страны были определены лимиты на аресты по «кулацкой» операции. Предполагалось, что кампания займет четыре месяца. Однако размах репрессий постоянно возрастал, и в итоге она продлилась 15 месяцев. Жертвами этой операции стали 767 тыс. человек.

Виза И.В. Сталина на запросе об увеличении лимита на аресты по «кулацкой» операции («по первой категории» – расстрел, «по второй» – лагеря, ссылка, высылка). 21–22 октября 1937 года

Судя по свидетельствам чекистов, которые позднее сами оказались под следствием, уже спустя несколько месяцев все, кто на тот момент проходил по картотекам НКВД в связи с подозрением в антисоветской деятельности или в силу «особенностей» дореволюционной биографии, были арестованы. Следователи продолжали искать новых людей на роль обвиняемых, заставляя арестованных под пытками и давлением давать показания на родственников и знакомых. «…Когда были реализованы все наши учеты, операция с бешеной силой обрушилась на ни в чем не повинных людей, никогда не участвовавших в каких-либо антисоветских и контрразведывательных делах и не скомпрометировавших себя никакими связями. Для многих из нас смысл дальнейшей операции стал не только непонятен, но и страшен…» – это строки из письма, отправленного на имя Иосифа Сталина бывшим чекистом из Томска Павлом Егоровым, который в декабре 1938 года уже сам находился в заключении в Усть-Вымском исправительно-трудовом лагере.

В архивах сохранились многочисленные свидетельства о пытках репрессированных, «конвейерных» (не прекращавшихся сутками) допросах, «выстойках» (когда допрашиваемых подследственных в течение нескольких дней держали на ногах, не позволяя им садиться) и многом другом. Часто «признание» казалось единственным путем к избавлению от ужаса предварительного заключения. «Содержались арестованные в невыносимых условиях: бывая в подвале управления НКВД, где находились подследственные, я видел, что они могли только стоять в камере, из-за скученности не было возможности сесть, не говоря уже о сне. Арестованным не хватало воздуха, и из-за духоты они снимали с себя рубашки. В результате всего этого арестованные в большинстве своем оговаривали себя и других», – показывал позже на допросе один из бывших московских чекистов Василий Гук.

Заключенные ГУЛАГа на лесоповале. 1936–1937 годы

Другие массовые репрессивные операции 1937–1938 годов получили название «национальных», поскольку их целью была объявлена борьба с польскими, немецкими, латышскими и прочими шпионами. Несмотря на такое название, среди арестованных был очень высокий процент русских и представителей иных доминировавших национальностей советской страны. «Сейчас я не помню цифр, но приблизительно половина всех арестованных по польской операции были по национальности евреи, белорусы и русские», – свидетельствовал на допросе бывший начальник 3-го отдела УНКВД Московской области Иван Сорокин.

При подборе кандидатур для ареста в ходе «национальных» операций использовались самые разные методы, в том числе нередко чекисты просто просматривали картотеки различных учреждений, списки телефонных книг и прописные листы в адресных столах на предмет «подозрительных» фамилий. Уже упомянутый нами Павел Егоров писал: «…зачастую арестовывались люди, которые имели несчастье носить польские, литовские и подобные им фамилии, но иногда ничего общего не имевшие с той или иной национальностью».

Самыми масштабными стали польская (было арестовано 140 тыс. человек) и немецкая (55 тыс. человек) «национальные» операции. Всего же по этой разновидности массовых операций специальными внесудебными органами, так называемыми «двойками», было осуждено около 335 тыс. человек, из них к высшей мере наказания – расстрелу – приговорили почти три четверти арестованных.

Кто еще попадал под колеса репрессивной машины?

Рожденные в империи

Если посмотреть на списки репрессированных в различных регионах РСФСР, можно убедиться в том, что из сравнительно молодого советского общества «изымались» главным образом люди среднего возраста (от 30 до 59 лет), находившиеся на пике своих трудовых возможностей. Таковых было 70–80%. Их формирование как личности происходило еще до Октябрьской революции, и они помнили то, как жили тогда.

Максим Алешин. Фотография из следственного дела. Расстрелян 15 декабря 1937 года на Бутовском полигоне

Не случайно в протоколах допросов репрессированных постоянно возникает тема сравнения дореволюционного прошлого и большевистского настоящего. «Резко критикуя жизнь в Советском Союзе, Алешин заявлял: «Достать ничего нельзя; ищешь, ищешь, ничего не найдешь. Галоши вот и дешевы, а поди достань их! Их нет, как нет в СССР ничего»», – зафиксировал следователь в документах «крамольные» слова 56-летнего счетовода Максима Алешина. «Вот, хорошие сапоги, разве теперь такие купишь» – эти его «антисоветские» высказывания довели до сведения НКВД соседи. Алешин был обвинен в контрреволюционной деятельности и расстрелян на Бутовском полигоне под Москвой…

При этом прослеживается и следующая тенденция: в годы Большого террора молодых людей реже приговаривали к высшей мере наказания, чем пожилых. Это можно было бы объяснить тем, что, естественно, у людей в возрасте чекисты имели возможность обнаружить больше «пятен» в биографии. Но есть и другие объяснения.

«Пострелять инвалидов»

Для примера обратимся к архивному следственному делу 62-летнего сторожа промышленной артели Егора Суслова. Мужчина был арестован 17 ноября 1937 года в Талдоме. Одним из оснований для ареста стало «пятно» в его биографии: согласно справке из горсовета, до революции он служил урядником. 23 ноября так называемая «тройка» приговорила Суслова к восьми годам заключения за «антисоветскую агитацию». Однако через несколько месяцев в дело был подшит другой документ – новое постановление «тройки», от 14 февраля 1938 года. Здесь указана абсолютно та же информация о Суслове (единственное отличие состоит в сообщении об уже вынесенном ему приговоре), затем снова звучит обвинение его в антисоветской агитации и фиксируется новое решение «тройки» – расстрелять.

Почему же приговор был пересмотрен? Между двумя постановлениями «тройки» есть только один документ – «Справка на заключенного». Там мы читаем такие слова: «По определению медврача тюрьмы, Суслов вследствие старческой дряхлости является инвалидом». По всей вероятности, мужчина попал под операцию по расстрелу инвалидов в переполненных московских тюрьмах. Такие, как он, в ГУЛАГе были не нужны.

В частности, бывший сотрудник НКВД Михаил Семенов на одном из допросов показал: «Заковский [начальник УНКВД Московской области с января по апрель 1938 года. – Л. Л.] по этому поводу вызвал меня и… заявил, что надо будет пересмотреть дела по всем осужденным инвалидам на тройке и их пострелять». Леонид Заковский, ранее возглавлявший управление НКВД Ленинградской области, также добавил, что он «в Ленинграде весь такой контингент пострелял и возиться с ним нечего». По некоторым данным, в феврале-марте 1938 года только в тюрьмах Москвы и Московской области было расстреляно более 1160 инвалидов.

Малый поклонный крест на Бутовском полигоне

«Подозрительные» фамилии

Как правило, национальный состав репрессированных в отдельных регионах в общих чертах повторял структуру их населения. То есть там, где было больше русских, они становились самой массовой категорией репрессированных. Там, где доминировали, например, татары или башкиры, их арестовывали чаще всего.

Тем не менее операции чекистов носили довольно ярко выраженный национальный характер. Лица «инонациональностей» – поляки, немцы, латыши, финны и другие – в процентном соотношении гораздо чаще становились жертвами репрессий, чем русские и представители иных доминировавших в РСФСР национальностей. Так, в Карелии от репрессий пострадала пятая часть коренных жителей этого региона – финнов. В ряде краев и областей в годы Большого террора было репрессировано 8–10% немецкого населения.

Более того, представители «инонациональностей» чаще проходили «по первой категории», то есть приговаривались к расстрелу. Национальность человека становилась одновременно и основанием для ареста, и поводом к вынесению самого сурового приговора.

Стоит подчеркнуть, что лица «инонациональностей» подвергались репрессиям в рамках не только «национальных», но и других массовых операций, включая «кулацкую». И в этом случае их тоже ждала самая суровая мера наказания. В свою очередь, русские, украинцы и белорусы нередко становились жертвами «национальных» операций. К примеру, следователи Кунцевского районного отделения НКВД без каких-либо колебаний провели по немецкой операции шестерых членов семьи Пресновых, русских по национальности, проживавших в селе Крылатское. Поводом к их аресту и обвинению в шпионаже послужило то, что у них снимал дачу сотрудник немецкого посольства. Об арестах, когда по спискам телефонных книг чекисты отыскивали подозрительно смахивающие на иностранные фамилии, уже упоминалось выше.

Женская доля

Работы на железной дороге

Статистика свидетельствует: арестам подвергались преимущественно мужчины. Женщины составили менее 10% репрессированных и около 2,5% расстрелянных в СССР во времена Большого террора. Это говорит не столько о «гуманности следствия», сколько о том, что в конце 1930-х годов социальная роль женщин по-прежнему считалась низкой. В политическом плане их не воспринимали всерьез, и даже по меркам тех лет казалось, что женщины вряд ли могут нести угрозу.

Если женщин арестовывали, то зачастую это было связано с репрессиями против их мужей или других родственников. Прежде всего здесь речь идет о знаменитом приказе НКВД «Об операции по репрессированию жен и детей изменников родины» от 15 августа 1937 года, регламентировавшем заключение в лагеря на пять-восемь лет жен «врагов народа», осужденных Военной коллегией Верховного суда и военными трибуналами. В связи с последним условием аресту должны были подвергнуться в основном жены репрессированных представителей советской элиты. Всего по этому приказу было осуждено около 18 тыс. женщин, «изъято» из семей 25 тыс. детей. Однако логика арестов «за мужа» прослеживается и в делах жен тех, кто был репрессирован по обычным массовым операциям НКВД.

Так, нам известно о служащей Александре Андреевой-Вовк, в один день с мужем расстрелянной на Бутовском полигоне. А в постановлении на арест румынки Берты Сиксай можно прочесть: «Жена контрреволюционера, троцкиста Бергера, которая в течение нескольких лет помогала своему мужу Бергеру в троцкистской работе… Сиксай… зная о вражеских делах мужа Бергера, вела с ним до последнего времени переписку». Правда, в ходе следствия выяснилось, что у арестованной Сиксай уже четыре года как новый муж. Возможно, поэтому в обвинительном заключении по ее делу фигурировали теперь связи не с бывшим супругом, а «с английским разведчиком Мерингом».

Трагической также оказалась судьба 23-летней советской гражданки корейского происхождения Веры Ни. Основанием для ареста и обвинения в шпионаже ее мужа, зоотехника совхоза Московской области Александра Ни, стало его знакомство с неким немцем. Вера долго обивала пороги НКВД и в итоге добилась разрешения передать супругу пальто. Не понимая, чем это может грозить и ему, и ей самой, она зашила в одежду личное письмо.

«Вот уже три дня я нахожусь день и ночь около тюрьмы и охраняю тебя. Если бы ты знал, как мне тяжело, у меня не слезы льются, а льются черные капли крови. Дочь плачет и кричит папу, дома все плачут, мама, наверное, скоро с ума сойдет. Саша, милый, не падай духом и держи себя крепко, если твоя душа чиста, то никто не будет тебя обвинять», – писала Вера. В НКВД письмо тут же перехватили. В ходе следствия оно было истолковано как доказательство вины и мужа, и жены. Александр Ни был расстрелян, а Вера провела 10 лет в лагерях.

Плакат 1937 года. Худ. Г. Кун, В. Елкин, К. Соболевский

Согласно статистическим данным, значительная доля женщин оказалась среди репрессированных лиц «инонациональностей» – просто потому, что в целом таких людей в стране было немного. «Арестовывали и расстреливали целыми семьями, в числе которых шли совершенно неграмотные женщины, несовершеннолетние и даже беременные, и всех, как шпионов, подводили под расстрел… только потому, что они – «националы»», – свидетельствовал на допросе бывший начальник 3-го отдела УНКВД Московской области Аркадий (Арон) Постель.

Наконец, достаточно много среди репрессированных женщин было тех, кто пострадал за свои религиозные убеждения. Это были монахини, члены приходских советов, активные прихожанки храмов, проходившие по коллективным делам вместе со своими наставниками. Например, бывшая монахиня Антонина Новикова была арестована вместе со священником Константином Гусевым и бывшей игуменьей Надеждой Кругловой. Членов этой «группы» обвиняли в контрреволюционной агитации. «Проживая все совместно в одном доме, имея между себя темную связь, занимались резкой антисоветской деятельностью, ведя клевету на советскую власть, на колхозы, и высказывали надежды на возврат царского строя», – говорилось в их обвинительном заключении.

Следствие продлилось недолго: 1 марта 1938 года Новикову арестовали, 8 марта было готово обвинительное заключение, 11 марта «тройка» вынесла решение, а 20 марта всех участников «контрреволюционной группы» расстреляли на Бутовском полигоне. Показательно, что следователи даже не потрудились привести несколько примеров антисоветских высказываний репрессированных женщин. В справках на арест как Новиковой, так и Кругловой фигурируют одни и те же слова о тяжелой жизни в колхозе (в обоих случаях со ссылкой на свидетелей): «В колхозах крестьянин сейчас работает, мучается…»

Необразованные и беспартийные

Распространенный миф о том, что в годы Большого террора пострадали в основном представители советской элиты и интеллигенции, легко разбивается при получении статистики об уровне образования репрессированных. О какой «элитарности» репрессий можно говорить, когда, к примеру, около 40% арестованных в Башкирии, согласно данным «Книг памяти», были неграмотными?

Помещение для заключенных, занятых на строительных работах. 1930-е годы

Исходя из той же «мифологической» логики, можно было бы предположить, что людей с высшим образованием чаще приговаривали к расстрелу, чем неграмотных и малограмотных, что политика по отношению к последним была более мягкой. Однако имеющиеся статистические сведения эту версию не подтверждают: доля приговоров к высшей мере наказания для этих групп осужденных одинакова.

Чаще всего исследователям приходится сталкиваться с архивными делами, из которых непонятно, что послужило основанием для ареста – собственно профессиональная деятельность (и связанный с ней уровень образования) или банальные «анкетные данные» репрессированного. Так, при изучении следственного дела директора московского Медико-генетического института Соломона Левита складывается впечатление, что его научные изыскания для чекистов никакого интереса не представляли. Важно было, что он родился в Литве и что в 1936 году его исключили из партии «за связь с врагом народа, за протаскивание враждебных теорий в трудах института и за меньшевиствующий идеализм».

Следователи не утруждали себя разбором того, в чем именно состояли «враждебные теории» ученого. В деле Левита сохранился единственный протокол его допроса, а само оно мало чем отличается от других крайне лаконичных дел по «национальным» операциям эпохи Большого террора. Дело насчитывает всего 45 листов, в нем нет записей допросов свидетелей, но есть копия протокола допроса другого обвиняемого, давшего показания на Левита.

В основной своей массе репрессированные были беспартийными, члены ВКП(б) составили всего лишь около 10% арестованных в регионах и 13–14% расстрелянных в Москве и Ленинграде. Однако именно их, «честных, ни в чем не повинных коммунистов», как мы помним, Хрущев объявил главными жертвами репрессий.

Крестьяне, рабочие, «служители культа»

Если бы репрессии 1937–1938 годов являлись борьбой с реальными врагами и пятой колонной, то по идее они должны были бы затронуть сходные слои населения в различных регионах. Однако статистика показывает, что социальный состав жертв террора напрямую зависел от экономического профиля и основных занятий населения конкретного региона. Там, где была большей доля крестьян по сравнению с другими краями и областями, арестовывали главным образом крестьян, там, где много рабочих, – рабочих.

В основном репрессированные являлись представителями самых массовых слоев населения – крестьян (колхозников и единоличников) и рабочих. По данным ряда регионов, их было от половины до двух третей арестованных.

Серьезный удар был нанесен также по представителям духовенства и бывшим монахам – лицам, которые в документах НКВД именовались «служителями культа». Например, в Горьковской области (ныне Нижегородская), где ранее находилось много больших монастырей, эта категория составила почти 10% репрессированных.

Как правило, арестованного священнослужителя ждал самый жестокий приговор. В некоторых регионах абсолютно всех обвиняемых этой категории приговаривали к высшей мере наказания. Тому можно найти несколько объяснений. Во-первых, «служители культа» традиционно воспринимались как чуждый обществу «антисоветский элемент», они стали одной из ключевых целевых групп приказа № 00447. Во-вторых, на большее количество смертных приговоров для таких репрессированных мог повлиять их возраст: многие священнослужители были людьми старшего поколения, часто с «пятнами» в биографиях.

В-третьих, подвергать репрессиям священников и бывших монахов органам НКВД было просто «удобно»: духовенство имело собственную иерархию и организацию, сохранялись связи его представителей с прихожанами, что позволяло следователям формировать из «служителей культа» фиктивные «повстанческие группы» и открывать коллективные дела. «…Нам известны многочисленные факты, когда антисоветский церковный актив использует в интересах проводимой антисоветской работы легально существующие «церковные двадцатки» как готовые организационные формы и как прикрытия», – докладывал в июне 1937 года нарком внутренних дел СССР Николай Ежов Сталину. Не случайно среди репрессированных «служителей культа» в различных регионах были не только рядовые священники, но и лица, имевшие высокий духовный сан.

Что касается репрессированных служащих, то среди них были счетоводы, учителя, работники сферы услуг и другие рядовые сотрудники самых разных госучреждений. Например, в той же Башкирии, где около 40% репрессированных были неграмотными, аресту подверглись 424 учителя и преподавателя – это 16% от всех арестованных. В Алтайском крае таковых оказалось 492 человека.

В чем же их обвиняли? Одного из учителей обвинили в том, что он «вредительски преподавал учение детям 5–6 классов», другую – что она «вредительски преподавала по предмету «русский язык и литература»». Часто учителям вменялось в вину знание иностранных языков, что, с точки зрения сотрудников НКВД, уже представлялось подозрительным.

В общем, как гласит расхожее выражение, «был бы человек, а статья на него найдется»…


Людмила Лягушкина, кандидат исторических наук

Пять знаменитых строек ГУЛАГа

Советские заключенные внесли заметный вклад в успех первых сталинских пятилеток. Каналоармейцы, строители электростанций, железных дорог и металлургических комбинатов – их труд был востребован на самых сложных участках

Байкало-Амурская магистраль (участки первой очереди)

Годы строительства: 1932–1938

Численность заключенных, задействованных на строительстве: до 262 000 человек

Постановление Совнаркома «О строительстве Байкало-Амурской железной дороги» датируется 13 апреля 1932 года. А семь месяцев спустя, приказом ОГПУ от 10 ноября, был создан Бамлаг – крупнейшее в истории НКВД подразделение, которое включало в себя лагеря, разбросанные на расстоянии почти 2000 км к востоку от Байкала. В задачи подразделения входили организация, проектирование и ведение строительства трех соединительных линий, которые должны были пройти от Транссиба к намечавшейся трассе Байкало-Амурской магистрали: Бам (Бамовская) – Тында, Волочаевка – Комсомольск-на-Амуре и Известковая – Ургал. Именно в то время родилась ставшая широко известной позднее шутка: «От Байкала до Амура строят БАМ посланцы МУРа». Ведь, вопреки расхожему мнению, те, кто был осужден по разного рода пунктам и подпунктам статьи 58 УК РСФСР, предусматривавшей ответственность за контрреволюционную деятельность, составляли лишь около 10% от всех заключенных. Бамлаг просуществовал до 1938 года, когда его разделили на несколько самостоятельных лагерей, каждый из которых отвечал за свой участок второй очереди строительства. Работы здесь были прерваны с началом войны и возобновились только в 1970-х уже как всесоюзная комсомольская стройка.

Канал имени Москвы

Годы строительства: 1933–1937

Дата открытия: 15 июля 1937 года

Численность заключенных, задействованных на строительстве: около 190 000 человек

Первоначально в качестве главной задачи новой водной артерии, получившей название канал Москва – Волга имени Сталина, рассматривалось снабжение столицы питьевой водой, поскольку прежние системы уже не справлялись с увеличившимся спросом, но в дальнейшем решено было широко использовать и транспортные возможности этого водного пути. К формированию лагерного объединения Дмитровлаг (оно же Дмитлаг) для строительства канала приступили 14 сентября 1932 года – почти за год до официального начала работ. Оно стало одним из самых больших подобных подразделений в системе ОГПУ – НКВД, поскольку и задача перед ним стояла масштабная: построить не только канал, но и 10 плотин, 7 гидроэлектростанций и 5 насосных станций (именно они обеспечивают подъем волжской воды до точки водораздела). Заключенных в Дмитлаг собирали по всей стране: везли из-под Ленинграда и из Средней Азии, из Пермского и Горьковского (ныне Нижегородская область) краев, из Западной Сибири. По масштабам строительства канал Москва – Волга превосходил даже Беломорканал, и гораздо более активно этот «большой проект» использовался в пропагандистских целях: в частности, в 1934 году на слете передовиков-каналоармейцев выступал Максим Горький.

Беломорско-Балтийский канал

Годы строительства: 1931–1933

Дата открытия: 2 августа 1933 года

Численность заключенных, задействованных на строительстве: от 110 000 до 126 000 человек

 

Этот канал был первым крупным индустриальным объектом, строительством которого практически полностью занимались заключенные. Для прокладки канала был создан Белбалтлаг: с тех пор такая система формирования лагерей под конкретный строительный объект стала традиционной. Беломорканал как грандиозный советский проект отличался попыткой придать ему в глазах сторонних наблюдателей, прежде всего иностранных, наиболее презентабельный вид. Трудившихся здесь заключенных называли каналоармейцами, по военному образцу строились и отношения на объекте. Да и использование Беломорканала поначалу тоже было сугубо военным: он сыграл особую роль в формировании Северной военной флотилии. 18 мая 1933 года в путь из Кронштадта в Мурманск по только что построенному и даже еще не сданному в эксплуатацию каналу отправилась первая Экспедиция особого назначения (ЭОН), в состав которой вошли эсминцы «Урицкий» и «Рыков», сторожевики «Ураган» и «Смерч», а также подлодки Д-1 «Декабрист» и Д-2 «Народоволец». 20 июля 1933 года последний корабль ЭОН № 1 вышел в Белое море. А в августе по тому же маршруту прошла ЭОН № 2 в составе эсминца «Карл Либкнехт» (в будущем первый флагман Северного флота), сторожевика «Гроза» и подлодки Д-3 «Красногвардеец».

Угличская ГЭС

Годы строительства: 1935–1955

Даты пуска первых гидроагрегатов: 8 декабря 1940 года, 20 марта 1941 года

Численность заключенных, задействованных на строительстве: до 97 000 человек

Решение о сооружении гидроузлов в районе Углича и Рыбинска Совнарком принял 14 сентября 1935 года. Через два дня началась работа по созданию в системе Дмитровлага нового подразделения – Волголага, который и был призван решить задачи строительства Угличской и Рыбинской гидроэлектростанций. Очень скоро Волголаг вышел из подчинения Дмитровлагу и стал самостоятельной структурой. Возведение двух ГЭС потребовало колоссальных земляных работ, объем которых в два с лишним раза превысил соответствующие объемы на стройке Днепрогэса! Выполнить их удалось в том числе благодаря замене традиционных для зэка тачки и лопаты на более сложные механизмы – экскаваторы и им подобные машины. Тем не менее полностью завершить работы до Великой Отечественной войны так и не успели, хотя по состоянию на 1941 год Угличская ГЭС уже являлась второй по мощности в стране – после того же Днепрогэса. Особую роль станция сыграла в ходе битвы за Москву, бесперебойно обеспечивая столицу электроэнергией, несмотря на то что бомбардировщики люфтваффе вели настоящую охоту на эту ГЭС.

Норильский горно-металлургический комбинат

Годы строительства: 1935–1939

Дата пуска: 10 марта 1939 года

Численность заключенных, задействованных на строительстве: около 12 000 человек

23 июня 1935 года Совнарком принял постановление «О строительстве Норильского комбината» и о передаче «Норильскстроя» в состав НКВД СССР. Тем же постановлением был создан Норильлаг, просуществовавший до 1956 года, а одними из первых его заключенных стали осужденные, ранее содержавшиеся на Соловецких островах. На плечи этих людей легло не только возведение и в дальнейшем обслуживание комбината, но и строительство на пустом доселе месте города Норильска и освоение всего Норильского промышленного района. Ценой колоссальных усилий и потерь (паек заключенных, мало того что мизерный, практически не содержал витаминов) комбинат был построен в срок. Огромную роль он сыграл в годы Великой Отечественной войны, обеспечивая советскую промышленность важнейшими металлами – составляющими танковой брони и авиационного алюминия. Волею судеб уже после окончания строительства комбината в Норильлаге отбывал срок Николай Урванцев – геолог и первооткрыватель никелевого месторождения, положившего начало освоению этого района на далеком Таймыре.


Подготовил Антон Трофимов

Признания партийных бонз

октября 15, 2017

Из всех загадок, которые ставили перед современниками и продолжают ставить перед нами Московские открытые процессы 1936–1938 годов, пожалуй, самая главная и трудная для понимания – признательные показания бывших высокопоставленных коммунистов. Действительно, почему они во всем признались и покаялись?*

Затертые изображения Николая Бухарина, Алексея Рыкова и Льва Каменева на фотографии 1925 года (похороны Михаила Фрунзе)

С позиций сегодняшнего дня конструкция суда, держащаяся только на признаниях (а по сути – самооговорах) обвиняемых, представляется весьма шаткой. Тем не менее организаторы Московских процессов 1936–1938 годов, ставших символами эпохи Большого террора, были в ней абсолютно уверены. Откуда бралась такая уверенность? Какими методами были добыты эти «признания»?

«Почему они признаются?»

Многим тогда казалось невероятным, что известные большевики, партийные и государственные деятели, соратники и друзья Владимира Ленина, участники революции и Гражданской войны (а среди них были Григорий Зиновьев, Лев Каменев, Карл Радек, Алексей Рыков, Николай Бухарин) соглашались со всеми предъявленными им обвинениями и публично признавались в «совершении тягчайших преступлений против социалистической родины».

Один из современников тех показательных процессов удивлялся: «Почему они признаются? Ведь много вещей есть недоказуемых, при которых не присутствовал никто третий или присутствовало лицо от иностранной державы, а это могила. Зачем же сознаваться и в этом?» Другой справедливо замечал, что «не так легко довести людей до такого состояния, чтобы они потеряли совершенно волю и повторяли как попугаи то, что их заставляют говорить».

Все это порождало предположения, что подсудимые выступали чуть ли не под гипнозом: «…иначе невозможно объяснить, как такой человек, как Бухарин, согласится принять на себя эти обвинения». Также выдвигались догадки, что в зале суда сидели двойники или загримированные актеры, что признания были добыты с применением химических препаратов, подавлявших волю, наконец, что в поведении подследственных было нечто специфически русское вроде привычки к самобичеванию и самопожертвованию («достоевщина», как тогда говорили).

Были и те, кто пытался найти менее фантастические и мистические объяснения. Так, секретарь посольства Афганистана Юнус-Хан осторожно предполагал, что люди, представшие на таких судах, доведены были «до слабости, до изнеможения бесконечными допросами и, кто знает, может, и другими какими-либо методами».

В 1941 году за границей вышла книга Артура Кёстлера «Слепящая тьма», автор которой также попытался разгадать тайну признательных показаний на Московских процессах. Он пришел к убеждению, что старые большевики выходили на открытые процессы из чувства долга перед партией и даже на суде служили делу революции. Стоит подчеркнуть, что, по мнению самого Кёстлера, с большой долей вероятности так справедливо было бы говорить только в отношении некоторых обвиняемых. Тем не менее эта версия на протяжении многих лет являлась практически единственной.

Ходатайства о помиловании

Между тем новый взгляд на природу этих признаний мог бы дать такой долго остававшийся без внимания исследователей источник, как ходатайства о помиловании осужденных на Московских процессах 1936–1938 годов.

Ходатайства о помиловании Л.Б. Каменева и Г.Е. Зиновьева. 24 августа 1936 года. Подлинник. РГАСПИ

Дело в том, что выбранная руководством страны форма показательного и гласного судебного процесса требовала пусть и видимого, но все-таки соблюдения уголовно-процессуальных норм, установленных советским законодательством. Поэтому накануне первого Московского процесса, 14 августа 1936 года, вышло постановление Президиума ЦИК СССР, согласно которому дело «троцкистско-зиновьевского террористического центра» должно было слушаться Военной коллегией Верховного суда (ВКВС) СССР с соблюдением всех правил, прописанных в Уголовно-процессуальном кодексе (УПК) РСФСР, а не в соответствии с постановлением Президиума ЦИК от 1 декабря 1934 года (принятое сразу же после убийства первого секретаря Ленинградского обкома партии Сергея Кирова, оно, в частности, устанавливало порядок рассмотрения дел о террористических актах при закрытых дверях и приведение в таких случаях смертных приговоров в исполнение немедленно после их вынесения). Решения, подобные тому, что было принято в августе 1936-го, действовали и в отношении двух других Московских открытых процессов.

В соответствии же с нормами УПК после оглашения приговора осужденный имел право подать в Президиум ЦИК СССР (с 1938 года – уже в Президиум Верховного Совета) ходатайство о помиловании. Все, кроме приговоренных к высшей мере наказания (ВМН) Эдуарда Гольцмана в 1936-м и Аркадия Розенгольца в 1938 году, а также приговоренного к тюремному заключению в 1938-м Сергея Бессонова, написали ходатайства. Некоторые (Николай Бухарин, Алексей Рыков, Владимир Иванов, Вениамин Максимов-Диковский) подали по два прошения: одно они написали сразу же, в зале суда, другое – во внутренней тюрьме НКВД на Лубянке. Президиум Верховного Совета отклонил все эти ходатайства, и приговоры были приведены в исполнение.

Прошения осужденных на Московских процессах являются уникальным источником для исследователей. Эти документы были написаны людьми, находившимися между жизнью и смертью, в состоянии сильнейшего психологического и эмоционального напряжения, написаны спонтанно, под влиянием только что прошедших судебных заседаний. У приговоренных не было ни душевных сил, ни времени на то, чтобы осмыслить произошедшее и продумать каждое свое слово. Эти прошения – свидетельства о последних минутах жизни. Они отличаются от ходатайств, к примеру, времен оттепели тем, что их авторы ждали не столько соблюдения прав, сколько милости и пощады.

«Я полностью раскаялся»

Большинство ходатайств 1936–1938 годов похожи друг на друга по содержанию, порядку изложения материала и стилю. Как правило, они лаконичны, не отражают личных переживаний и спектра настроений их авторов. Интонации практически не улавливаются. Затронутые в прошениях темы идентичны, некоторые фразы повторяются почти дословно. В ходатайствах нет бессистемности в изложении материала и сбивчивости, чего можно было бы ожидать, зная об обстоятельствах их создания. Обозначим схематично темы этих прошений, их содержание и последовательность.

1. Факт свершившегося (например, «13 марта с. г. ВКВС приговорила меня к расстрелу»; «ВКВС я приговорен к ВМН – расстрелу»).

2. Признание вины («вина моя тяжела [или велика, безмерна. – Ж. А.], я это признаю»; «я совершил тягчайшие [самые страшные, чудовищные. – Ж. А.] преступления»).

3. Заверения в полном раскаянии, осознании своего «греха» и в предоставлении суду всех показаний по предъявленным обвинениям («я полностью раскаялся [или глубоко осознал, разоружился, признался. – Ж. А.]»; «от суда и органов охраны государственной безопасности ничего не утаил»; «я дал следствию и суду самые подробные правдивые [честные, чистосердечные, исчерпывающие. – Ж. А.] показания»).

4. Просьба о сохранении жизни для возможности искупления вины и доказательства своей благонадежности («прошу даровать мне жизнь [или помиловать, пощадить. – Ж. А.]»), чтобы хоть немного загладить [искупить трудом. – Ж. А.] свою вину перед народом [советской родиной. – Ж. А.]»).

В ходатайствах 1936 года просьба о помиловании нередко выражалась через «историческую рефлексию» (напоминание о прошлом). Так, один из видных политических деятелей, герой Гражданской войны Иван Смирнов, приговоренный к высшей мере наказания на первом Московском процессе, напоминал Президиуму ЦИК СССР о своем происхождении («из семьи рабочих низов»), участии в революционном движении и о том, что он много лет провел в царских тюрьмах и ссылке. Прося о сохранении ему жизни, Смирнов писал: «Я много раз видел смерть в глаза, но это бывало тогда, когда я бился за свой родной класс и свою партию, и не испытывал я страха смерти тогда. Сейчас надо мной занесен меч пролетарского правосудия – и ужасно умирать от руки своего же государства». Подобное напоминание встречается и в ходатайстве другого участника Гражданской войны – Ефима Дрейцера (он также проходил по делу «антисоветского объединенного троцкистско-зиновьевского центра»): «Ведь было время, когда я был полезным членом Советской страны. Было время, когда меня даже отличали (награждали на фронтах двумя орденами Красного Знамени). Я сейчас не враг и не всегда им был». В ходатайствах 1937 и 1938 годов таких попыток рефлексии уже нет.

Лишь некоторые прошения (Ивана Смирнова, Вагаршака Тер-Ваганяна, Николая Бухарина и Дмитрия Плетнева) отличаются от остальных по порядку изложения материала и стилю. Они напоминают скорее письма, нежели официальные документы, в них нашли отражение темперамент и эмоциональное состояние их авторов.

Николай Бухарин и Алексей Рыков под конвоем следуют в зал суда в Доме союзов. 1938 год

Были и совсем лаконичные ходатайства (Льва Каменева, Сергея Мрачковского, Бориса Норкина, Алексея Рыкова, Генриха Ягоды, Павла Буланова, Петра Крючкова). Например, в первом ходатайстве Рыкова, написанном им в зале суда сразу же после оглашения приговора, всего две строки: «Приговором ВКВС я приговорен 13 сего марта к расстрелу. Прошу о помиловании» (второе ходатайство, написанное им уже в камере, более развернутое). Коротким оказалось и прошение Каменева, оно состоит из одного только предложения: «Глубоко раскаиваюсь в тягчайших моих преступлениях перед пролетарской революцией, прошу, если Президиум не найдет это противоречащим будущему дела социализма, дела Ленина и Сталина, сохранить мне жизнь». Подобные ходатайства, едва ли не более других говорящие, на наш взгляд, о подавленности и чувстве обреченности их составителей, также надо иметь в виду при изучении вопроса о признательных показаниях на Московских процессах.

«Это было бы для меня большим облегчением»

Как видим, большинство ходатайств были написаны однотипно и не формируют образа адресанта. Какую же тогда цель преследовали эти документы? Являлись ли они формальным соблюдением «правил игры», то есть норм судопроизводства, с заранее известным финалом? Как рассматривали ходатайства сами их авторы?

Изучение доступных нам документов показывает, что следователи на протяжении следствия и в ходе процесса использовали целый арсенал средств давления, меняющихся от одного подсудимого к другому. Наряду с физическими методами воздействия, которые, судя по всему, все-таки нечасто применялись по отношению к обвиняемым на Московских процессах, большую роль играли психологические приемы. Одним из них стало убеждение подсудимого в том, что показательный процесс позволит ему полностью «разоружиться» и только тогда начать новую жизнь. Этот прием обвиняемые транслировали в своих письмах из тюрем к руководителям страны и родственникам. Так, Григорий Зиновьев писал: «Если бы я имел возможность всенародно покаяться, это было бы для меня большим облегчением…»

Между организаторами процессов и некоторыми подсудимыми было заключено своего рода соглашение: «правильное» поведение на процессе якобы гарантировало сохранение жизни им или их родственникам. Именно поэтому основной темой ходатайств стала тема признания своей вины и полного раскаяния в ходе следствия и в зале суда. Прошения писались как напоминание о выполненном предварительном условии.

При этом если у приговоренных на первом Московском процессе еще не было понимания позиции руководства страны в отношении их дальнейшей судьбы, то подсудимые на последующих процессах знали печальную участь своих предшественников. Тем не менее и они писали ходатайства. Немаловажную роль здесь сыграл тот факт, что четырем подсудимым на втором процессе, и в частности Карлу Радеку и Григорию Сокольникову, была дарована жизнь (их приговорили к длительному сроку тюремного заключения). Возможно, организаторы процессов рассматривали данные «помилования» как ловушку для других обвиняемых.

В пользу этих выводов говорят и реабилитационные материалы 1950-х годов. «Перед судом подготовка арестованных шла по двум направлениям. С одной стороны, путем разных обещаний (как правило – сохранения жизни) уговаривали твердо стоять на определенных показаниях. С другой стороны – заранее формулировать ответы арестованных, и последние опять-таки репетировали их», – отмечается в справке председателя КГБ при Совете министров СССР Ивана Серова о процессе по делу «антисоветского правотроцкистского блока» от 7 июля 1956 года.

Михаил Фриновский, бывший заместитель наркома внутренних дел Николая Ежова, позднее, когда сам оказался под арестом, свидетельствовал: «Долго говорил он [Ежов. – Ж. А.] с Ягодой, и разговор этот касался главным образом убеждения Ягоды в том, что его не расстреляют. Ежов несколько раз беседовал с Бухариным и Рыковым и тоже в порядке их успокоения заверял, что их ни в коем случае не расстреляют. Раз Ежов беседовал с Булановым… говорил: «Держись хорошо на процессе – буду просить, чтобы тебя не расстреливали»».

Приговор по делу «антисоветского правотроцкистского блока». Газета «Правда» № 72 (7397) от 14 марта 1938 года

В одном из тюремных заявлений доктор медицины, профессор Дмитрий Плетнев, выступавший обвиняемым на третьем Московском процессе, писал о предложении ему следователями «альтернативы»: «…или при моем упрямстве пожизненное заключение в тюрьме и смерть в ней, или при «сознании»… через 2–3 месяца после суда полное освобождение и научная работа – одним словом, «повторение судьбы Рамзина» [инженер-тепломеханик Леонид Рамзин 7 декабря 1930 года на процессе по делу о «вредительстве в промышленности» (дело «Промпартии») был приговорен к расстрелу, но потом по постановлению ВЦИК приговор заменили на 10 лет тюремного заключения; Рамзин работал в Особом конструкторском бюро ОГПУ – НКВД, в 1936-м был амнистирован, спустя годы награжден орденом Ленина за научную деятельность. – Ж. А.]. Это же косвенно было подтверждено Ежовым. Результат известен. Я настолько доверял органам правительства, что мне и в голову не могла прийти мысль о лжи и шантаже со стороны кого-нибудь, тем более члена Политбюро…» Плетнев был осужден на 25 лет тюремного заключения, в сентябре 1941 года расстрелян при приближении гитлеровских войск в Медведевском лесу под Орлом в числе других политзаключенных.

Таким образом, очевидно, что по крайней мере некоторым подследственным обещали сохранить жизнь в обмен на признание. Их уверяли, что смертный приговор тоже будет частью сценария, за которой в этот раз и именно в отношении этого человека непременно последует помилование. Потому приговоренные и хватались за ходатайства как за последний шанс напомнить о выполненном ими предварительном условии.

Подсудимые ждали от руководства страны не справедливости, а милости. Это был последний крик затравленных людей, пытающихся доказать, что все требования, предъявленные им, выполнены.


Жанна Артамонова, кандидат исторических наук

* Статья подготовлена при финансовой поддержке Российского гуманитарного научного фонда, грант № 16-01-00243.

ЧТО ПОЧИТАТЬ ?

Реабилитация. Политические процессы 30–50-х годов / Под общ. ред. А.Н. Яковлева. М., 1991

Процесс Бухарина. 1938. Документы. М., 2013

Ходатайство о помиловании Н.И. Бухарина

14 марта 1938 г.

В Президиум Верховного Совета СССР

приговоренного к расстрелу

Н. Бухарина

Прошение

Прошу Президиум Верховного Совета СССР о помиловании. Я считаю приговор суда справедливым возмездием за совершенные мною тягчайшие преступления против социалистической родины, ее народа, партии, правительства. У меня в душе нет ни единого слова протеста. За мои преступления меня нужно было бы расстрелять десять раз. Пролетарский суд вынес решение, которое я заслужил своей преступной деятельностью, и я готов понести заслуженную мною кару и умереть, окруженный справедливым негодованием, ненавистью и презрением великого героического народа СССР, которому я так подло изменил.

Если я позволю себе обратиться к высшему правительственному органу нашей страны, перед которой я стою на коленях, то только потому, что я считаю, что в случае помилования я могу оказаться полезным стране; я не говорю – и не смею говорить, что смогу искупить свою вину: преступления, совершенные мною, настолько чудовищны, настолько велики, что я не смогу искупить этой вины, что бы я ни сделал в остаток своей жизни. Но я заверяю Президиум Верховного Совета, что более чем годичное пребывание мое в тюрьме заставило меня столько передумать и столько пересмотреть, что от моего преступного прошлого, к которому я сам отношусь с негодованием и презрением, в моей голове не осталось сейчас ничего. Не из страха перед заслуженной мною карой, не из страха перед смертью, на пороге которой я стою как перед справедливым возмездием, прошу я Президиум Верховного Совета о милости и пощаде. Если бы у меня в душе осталось хоть что-либо враждебное против партии и правительства, я бы не обращался к вам с ходатайством о милости и пощаде. Я внутренне разоружился и перевооружился на новый социалистический лад. Я передумал все вопросы – начиная со своих теоретических ошибок, которые лежали лично для меня в основе сперва уклонов, а потом все более и более страшных преступлений. Шаг за шагом я пересматривал свою прошлую жизнь. Прежний Бухарин уже умер, он уже не существует на земле. Если бы мне была дарована физическая жизнь, то она пошла бы на пользу социалистической родине, в каких бы условиях мне ни приходилось работать: в одиночной камере тюрьмы, в концентрационном лагере, на Северном полюсе, в Колыме, где угодно, в любой обстановке и при любых условиях. У меня сохранились знания и способности, вся головная машина, деятельность которой была раньше направлена в преступную сторону. Теперь эта машина заведена на новый лад. Я могу работать в самых различных областях и в любой обстановке. В тюрьме я написал ряд работ, свидетельствующих о моем полном перевооружении. Но я могу работать и не только в чисто научной сфере. Поэтому я осмеливаюсь взывать к вам, как высшему органу правительства, о пощаде, мотивируя это своей работоспособностью и апеллируя к революционной целесообразности. Если бы я уже был неработоспособен, это ходатайство не имело бы места и я ждал бы только скорейшего приведения смертного приговора во исполнение, ибо тогда мне нечем было бы мотивировать свое ходатайство. Разоружившийся, но бесполезный и неспособный к работе враг, я был бы годен только на то, чтобы смерть моя послужила уроком для других. Но именно потому, что я работоспособен, я позволяю себе обратиться к Президиуму с ходатайством о милосердии и пощаде. Могучая страна наша, могучая партия и правительство произвели генеральную чистку. Контрреволюция раздавлена и обезврежена. Героическим маршем выступает отечество социализма на арену величайшей во всемирной истории победоносной борьбы. Внутри страны, на основе сталинской Конституции, развивается широкая социалистическая демократия. Великая творческая и плодоносная жизнь цветет. Дайте мне возможность хоть за тюремной решеткой принять посильное участие в этой жизни! Дайте мне – прошу и умоляю вас – вложить хоть частичку в эту жизнь! Дайте возможность расти новому, второму Бухарину – пусть будет он хоть Петровым, – этот новый человек будет полной противоположностью уже умершему. Он уже родился – дайте ему возможность хоть какой-нибудь работы. Об этом я прошу Президиум Верховного Совета. Старое во мне умерло навсегда и бесповоротно. Я рад, что власть пролетариата разгромила все то преступное, что видело во мне своего лидера и лидером чего я в действительности был. Я твердо уверен: пройдут годы, будут перейдены великие исторические рубежи под водительством Сталина, и вы не будете сетовать на акт милосердия и пощады, о котором я вас прошу: я постараюсь всеми своими силами доказать вам, что этот жест пролетарского великодушия был оправдан.

Николай Бухарин

Москва, 14-III-38 г.

Внутренняя тюрьма НКВД

ГА РФ. Ф. 7523. Оп. 66. Д. 58. Л. 6–7 об. Автограф Н.И. Бухарина. Л. 1–4. Заверенная копия. Машинописный текст

Примечание: в машинописном варианте дата исправлена неизвестным на 13 марта 1938 года.

Московские процессы 1936–1938 годов

Процесс по делу «антисоветского объединенного троцкистско-зиновьевского центра»: 19–24 августа 1936 года, Октябрьский зал Дома союзов в Москве

Судебные заседания считались открытыми, на них присутствовали иностранные журналисты. Старые большевики Лев Каменев, Григорий Зиновьев, Григорий Евдокимов, Иван Смирнов, Сергей Мрачковский, Иван Бакаев и еще 10 подсудимых обвинялись в создании так называемого «объединенного террористического центра», в связях с «врагом народа» Львом Троцким, в организации убийства первого секретаря Ленинградского обкома ВКП(б) и члена Президиума ЦИК Сергея Кирова и в подготовке заговора против Иосифа Сталина и других руководителей СССР. Все 16 человек, проходивших по этому делу, были приговорены к высшей мере наказания и расстреляны 25 августа 1936 года.

Процесс по делу «параллельного антисоветского троцкистского центра»: 23–30 января 1937 года, Октябрьский зал Дома союзов в Москве

Этот процесс также был открытым. По версии обвинения, наряду с «объединенным троцкистско-зиновьевским центром» существовал еще и «запасной центр», образованный по прямой директиве Троцкого и развернувший вредительско-диверсионную, шпионскую и террористическую деятельность. На этом основании Военная коллегия Верховного суда СССР приговорила к расстрелу 13 из 17 подсудимых – Юрия Пятакова, Леонида Серебрякова, Николая Муралова, Якова Дробниса, Ивана Князева, Ивана Граше, Якова Лившица, Михаила Богуславского, Станислава Ратайчака, Иосифа Турока, Алексея Шестова, Бориса Норкина и Гавриила Пушина. К заключению в тюрьме сроком на 10 лет были приговорены Карл Радек, Григорий Сокольников и Валентин Арнольд, сроком на 8 лет – Михаил Строилов, единственный из подсудимых, никогда не состоявший в рядах ВКП(б). На свободу никто из них не вышел. Сокольников и Радек, согласно официальной версии, были убиты другими заключенными в Верхнеуральском политизоляторе в мае 1939 года, а Строилов и Арнольд, отбывавшие наказание в Орловской тюрьме, расстреляны при приближении гитлеровских войск 11 сентября 1941 года в Медведевском лесу под Орлом.

Закрытый процесс по делу «антисоветской военной организации» (над видными советскими военачальниками): 11 июня 1937 года 

На скамье подсудимых оказались маршал Советского Союза Михаил Тухачевский, командармы 1-го ранга Иероним Уборевич и Иона Якир, командарм 2-го ранга Август Корк, комкоры Виталий Примаков, Роберт Эйдеман, Витовт Путна и Борис Фельдман. В обвинительном заключении говорилось, что «в апреле-мае 1937 года органами НКВД был раскрыт и ликвидирован в городе Москве военно-троцкистский заговор, направленный на свержение советского правительства и захват власти в целях восстановления в СССР власти помещиков и капиталистов». Как установило следствие, наиболее активными участниками этого заговора стали Михаил Тухачевский, Ян Гамарник (застрелился 31 мая 1937 года) и другие упомянутые выше военачальники. Все они, являясь членами «антисоветской военной организации», действовавшей по заданию немецкого Генштаба и Троцкого, занимались вредительством, вели диверсионную деятельность и передавали Германии секретные сведения. Подсудимые были приговорены к высшей мере наказания и расстреляны 12 июня 1937 года.

Процесс по делу «антисоветского правотроцкистского блока»: 2–13 марта 1938 года, Октябрьский зал Дома союзов в Москве

Третий из показательных судебных процессов эпохи Большого террора. Перед судом предстали старые большевики Николай Бухарин, Алексей Рыков, Николай Крестинский, бывший нарком внутренних дел СССР Генрих Ягода и еще 17 человек. Их обвиняли в измене родине, в диверсионной, вредительской и террористической деятельности, в подрыве военной мощи страны, в провокации нападения иностранных держав на Советский Союз, в организации убийства государственных деятелей Сергея Кирова, Вячеслава Менжинского, Валериана Куйбышева, а также писателя Максима Горького и его сына Максима Пешкова, в покушении на Владимира Ленина в 1918 году и в подготовке покушений на Иосифа Сталина и Николая Ежова. 18 из 21 подсудимого были приговорены к расстрелу. Дмитрий Плетнев, Христиан Раковский и Сергей Бессонов, осужденные на 25, 20 и 15 лет лишения свободы соответственно, отбывали наказание в Орловской тюрьме и были расстреляны при приближении гитлеровских войск 11 сентября 1941 года в Медведевском лесу под Орлом.

Подготовил Олег НАЗАРОВ, доктор исторических наук

Самый кровавый нарком

октября 15, 2017

Репрессии конца 1930-х годов окрестили «ежовщиной» – по имени их главного исполнителя Николая Ежова. Партийная пропаганда это одобряла: ей было выгодно обвинить в смерти и страданиях миллионов людей не Сталина и его соратников, а главу НКВД, хотя он ни по статусу, ни по общему уровню развития не подходил на роль архитектора репрессий

Блестящая карьера Ежова для многих стала загадкой: он был начисто лишен выдающихся качеств и, несмотря на это, занял ключевую позицию во властной иерархии.

«Незаконченное низшее»

Конечно, в карьерном продвижении Ежова свою роль сыграло пролетарское происхождение. В том смысле, что не было бы «правильного» происхождения – не было бы и сколько-нибудь удачной карьеры. Впрочем, тут Николай Иванович схитрил: его отец являлся не питерским литейщиком, как сын указывал в анкетах и автобиографии, а военным музыкантом, служившим в Литве и женившимся на местной девушке.

Будущий нарком внутренних дел был старшим сыном в семье. Он родился в 1895 году. Когда Николай повзрослел, его отправили в Петербург учиться портновскому ремеслу. Хозяин-пьяница не только бил ученика, но и вступил с ним, как позже признался сам Ежов, в «педерастическую связь». В школе будущий глава НКВД учился урывками и впоследствии описал свое образование как «незаконченное низшее». Да и весь он был какой-то незаконченный: рост – метр пятьдесят два, большеголовый, с кривыми ногами. Хотя у него имелись и достоинства: Ежов был трудолюбив, отличался завидной памятью и… хорошо пел, даже ходил на прослушивание к известному тенору. Тот сказал: «Голос можно поставить, но с таким ростом вам певцом не стать. Пойте-ка лучше в хоре, за спинами других».

Николай Ежов (справа) – солдат 5-й артиллерийской мастерской Северного фронта. Витебск, 1916 год

До поры до времени Ежов в самом деле не высовывался из-за чужих спин. И в Первую мировую, и в Гражданскую пробыл на передовой недолго, в основном занимаясь канцелярской работой в тылу – почерк у него был отличный. Вовремя вступил в партию, где всегда ценились рабочие кадры. Стал комиссаром радиотелеграфной школы в Казани, где был арестован – за то, что в школу проникли представители «эксплуататорских классов». В страхе он тут же сдал с потрохами своего начальника. Того посадили, а Ежов получил новый пост. Вскоре он уже достиг должности секретаря парткома Марийской автономии.

К тому времени будущий нарком женился. Жена тоже оказалась такой, за спиной которой удобно прятаться, – статная высокая казачка Антонина Титова. Она ездила с Ежовым везде, куда его бросала партийная работа, была искренне к нему привязана. А он без колебаний бросил ее, когда на пути его появилась другая женщина. Антонина, окончившая Сельскохозяйственную академию и аспирантуру, ушла в науку: она тогда не подозревала, что предательство мужа спасло ей жизнь.

В столицу Ежова вытащил Иван Москвин, известный партийный деятель, тоже «правильного» происхождения, выхлопотавший для скромного провинциала должность инструктора ЦК. Ежов часто бывал в доме Москвиных. Жена хозяина Софья Александровна опекала его, подкладывала лучшие куски: «Вы такой маленький, прямо воробушек, вам надо больше кушать». Она не думала, что ранит гостя в самое сердце. Позже, когда Москвин уже был расстрелян, Ежову пришлось решать судьбу его супруги. Обычно жен «врагов народа» ждал лагерь, но в данном случае сам глава НКВД велел записать в протокол, что Софья Александровна пыталась его отравить. Ее расстреляли.

Как-то зять Москвина Лев Разгон, в будущем известный писатель, спросил тестя, что он думает о Ежове. «Хороший работник, – сказал тот. – У него только один недостаток. Во всяком деле есть предел, когда надо остановиться. А Ежов никогда не останавливается». Так, довольно скоро исполнительный коротышка подсидел самого Москвина, сменив его на посту заведующего Организационно-распределительным отделом ЦК. Не выходя из-за спины начальства, он одной рукой одарял – пайками, дачами, путевками на курорт, а другой карал – мог вычистить из партии, что автоматически лишало доступа к кормушке. Недовольным Ежов говорил, широко улыбаясь: «Да разве я что решаю? Я человек маленький», с чем трудно было не согласиться.

Любовь карьериста

Карьерному росту Ежова не мешали и его любовь к выпивке и слабость к женскому полу. Будучи женат, он завел роман с молодой журналисткой Евгенией Гладун, в девичестве Фейгенберг. Дочь гомельского купца, красивая и веселая, она обожала кружить головы мужчинам. Ее первый муж – слесарь Лазарь Хаютин – быстро был отставлен, зато второй – красный командир Александр Гладун – оправдал ожидания и перевез жену в Москву. Началась жизнь, о которой Женя всегда мечтала: шикарные платья, заграничные поездки, встречи со знаменитостями. В берлинской командировке она познакомилась с известным писателем Исааком Бабелем. Позже он показывал на допросе: «Я пригласил Гладун покататься по городу в такси, убедил ее зайти ко мне в гостиницу. Там произошло мое сближение с Гладун». Были у нее и другие любовники: академик Отто Шмидт, светило журналистики Михаил Кольцов, издатель Семен Урицкий… Наконец был найден нужный объект – скромный партийный работник Ежов, в котором наметанный глаз Евгении угадал большое будущее. В 1931-м они поженились, наскоро разведясь с прежними супругами.

Жена наркома внутренних дел Евгения Ежова (урожденная Фейгенберг) с приемной дочерью Натальей. До 1938 года

Не избалованный лаской Ежов с удовольствием принимал заботу, которой его окружила супруга. Казенная квартира с голыми стенами украсилась коврами, портретами в рамках и милыми дамскими безделушками. Вечером уставшего Колюшеньку всегда ждал горячий ужин. Жена упросила его взять дачу, на которой – невиданное дело – развела павлинов. Себя тоже не обижала: впоследствии при обыске в квартире Ежова нашли больше сотни платьев, десятки кофточек и шляпок, пять меховых шуб. Стараниями Евгении Соломоновны у них дома образовался настоящий салон, куда захаживали деятели партии, писатели, артисты. Некоторые, включая того же Бабеля, на глазах у Ежова ухаживали за его супругой. Почему «патологический садист», как его потом называли, покорно сносил такое поведение? Может быть, думал, что новые знакомства помогут его карьере. А может, тосковал по нормальной семье и вопреки всему верил, что обрел ее. Детей у Ежовых не было, и в 1933 году они взяли из детского дома годовалую Наташу. Василий Гроссман, описавший эту историю в рассказе «Мама», выдумал, что девочка была дочерью расстрелянного дипломата. На самом деле – обычным подкидышем. Она была счастлива в новой семье, отвечала любовью на любовь.

Карьера Николая Ивановича между тем продолжала идти в гору. В 1935-м он стал председателем Комиссии партийного контроля, а через год Иосиф Сталин из Сочи, где находился на отдыхе вместе с Андреем Ждановым, прислал телеграмму: «Считаем абсолютно необходимым и срочным делом назначение тов. Ежова на пост наркомвнудела». К тому времени вождь выдвинул тезис об усилении классовой борьбы, согласно которому все беды страны связывались с кознями «врагов народа». Прежний главный чекист Генрих Ягода оказался не на высоте и расстался с должностью, а потом и с жизнью. «Корчеванием вражеских гнезд» предстояло заняться Ежову.

«Ежовые рукавицы»

Надо сказать, что на Лубянке новоявленный нарком внутренних дел освоился еще до назначения на этот пост: помогал Ягоде разоблачать «антисоветские элементы», заодно собирая на него компромат. Заняв 26 сентября 1936 года кабинет главы ведомства, он заявил чекистам: «Вы не смотрите, что я маленького роста. Руки у меня крепкие. Буду сажать и расстреливать всех, кто посмеет тормозить дело борьбы с врагами».

Так и случилось: один за другим в «ежовых рукавицах» оказывались те, кто еще вчера представлялся опорой большевистской власти, – наркомы, военачальники, ветераны революции. Многих выводили на открытые процессы, заставляя признаваться в самых немыслимых злодействах. Чтобы признания поступали исправно, Ежов с санкции Политбюро приказал применять к подследственным «меры физического воздействия», проще говоря – пытки. Он сам бегал по этажам лубянского здания, тут и там показывая, как нужно бить – резиновой дубинкой, кулаками. Не гнушался принимать участие в расстрелах и даже хранил дома пули, извлеченные из тел самых именитых жертв (их потом нашли при обыске).

В июле 1937 года Ежова «за выдающиеся успехи» наградили орденом Ленина. Вскоре появился приказ НКВД № 00447, вводивший для каждой республики, края, области разнарядки – расстрелять и отправить в лагеря столько-то «врагов народа». Планы прилежно перевыполнялись. В суматохе чекисты сводили личные счеты, а тут и граждане принялись доносить друг на друга. Сотрудники органов были завалены работой. И нарком подавал пример, трудясь по 18 часов в сутки: подписывал ордера на арест, отсылал на утверждение Политбюро смертные приговоры, составлял докладные Сталину. За два года он провел в кабинете вождя 850 часов – больше, чем кто-либо, за исключением Вячеслава Молотова. Всего, по подсчетам историков, в 1937–1938 годах по обвинению в антисоветской деятельности было расстреляно 681 692 человека, и всем этим конвейером смерти управлял Ежов.

Климент Ворошилов, Вячеслав Молотов, Иосиф Сталин и Николай Ежов (слева направо) на канале Москва – Волга имени Сталина. 1937 год

После назначения наркомом он переселился в Кремль. Домой возвращался за полночь, принимал душ и закрывался в кабинете. Там напивался и швырял пустые бутылки в стены: при обыске нашли следы таких бросков. Возможно, Ежову мерещились лица тех, кому он подписал приговор. При своей удивительной памяти глава НКВД помнил их всех – старых и молодых большевиков, которым прежде выписывал ордера на квартиры, которых отправлял в санаторий. Теперь они оказались врагами, ведь Сталин не мог ошибаться…

Манией преследования Ежов страдал, так сказать, по должности. Позже на следствии говорил: «Я почистил 14 000 чекистов, но огромная моя вина заключается в том, что я мало их почистил. <…> Кругом меня были враги народа, мои враги».

Чтобы забыться, он не только ежедневно пил, но и до одури развратничал. На суде признался: «Часто заезжал к одному из приятелей на квартиру с девочкой и там ночевал». И еще во время попойки у себя дома вступил в интимную связь с женой одного из подчиненных, а потом и с ним самим. Подруга жены Зинаида Гликина жаловалась: «Н.И. Ежов в разное время в безобразно пьяном состоянии приставал, пытаясь склонить к сожительству, ко всем женщинам из обслуживающего его квартиру персонала». Самой Евгении Соломоновне ее положение нравилось все меньше. Не могла не угнетать и та атмосфера, что царила вокруг: ежедневно исчезали знакомые люди, а оставшиеся шарахались от женщины, над которой нависала страшная тень ее мужа. Один Бабель продолжал ходить в гости к Ежовым: он говорил писателю Илье Эренбургу, что хочет «разгадать загадку» маленького человека, ставшего чудовищем.

Страдая от измен мужа, жена решила ответить тем же. В августе 1938-го она завела роман со знаменитым писателем Михаилом Шолоховым. Их интимную встречу в гостинице «Националь» подслушали и записали – вплоть до таких деталей, как «идут в ванную» или «ложатся в постель». На следующий день запись была вручена Ежову, который, явившись домой, заставил жену прочитать документ, а потом, по словам той же Гликиной, «начал избивать ее кулаками в лицо, грудь и другие части тела». В скором времени он предложил Евгении развестись – еще и потому, что в ее адрес послышались обвинения в троцкизме, а это бросало тень на самого наркома. Супругу главы НКВД отправили лечиться в Крым, причиной чему послужило сильное нервное расстройство, а она забрасывала оттуда мужа письмами: «За что же, Коленька, я обречена на такие страдания, которые человеку и придумать трудно… Очень, очень сильно любя тебя, потерять тебя и остаться одной, запятнанной, опозоренной, живым трупом. Все время голову сверлит одна мысль: «Зачем жить?»». Обеспокоенный нарком перевез Евгению в подмосковный санаторий, где в ноябре 1938-го она скончалась от отравления люминалом. Скорее всего, это было самоубийство, хотя позже Ежова заподозрили в отравлении жены.

Казнь палача

Осенью 1938 года положение Ежова еще казалось незыблемым. Ежедневно его славили газеты, в его честь переименовали город Черкесск. А казахский акын Джамбул Джабаев сочинил песнь «Нарком Ежов» с такими строками:

Всех змей ядовитых Ежов подстерег

И выкурил гадов из нор и берлог.

Разгромлена вся скорпионья порода

Руками Ежова – руками народа.

Но в воздухе уже витали признаки скорой опалы. В августе первым заместителем Ежова назначили сталинского земляка Лаврентия Берию. Стало ясно, что «хозяин» недоволен работой наркома внутренних дел и ищет ему замену. «За что?» – недоумевал Ежов. Может быть, он «выкорчевывает» мало «врагов народа»? И на места летели новые разнарядки арестов и расстрелов. Однако цель Большого террора к тому моменту была достигнута: истреблены старые кадры, привыкшие вольничать, подчищены все «бывшие» и оппозиционеры, а остальные на десятилетия скованы страхом. Настало время избавляться от слишком усердных исполнителей. Почуяв ослабление позиций Ежова, подчиненные начали писать на него доносы, и Политбюро – что удивительно – обсуждало их. В ходе одного из таких обсуждений Сталин назвал прежнего любимца «мерзавцем» и демонстративно не подал ему руки.

Сообщение об освобождении Ежова от должности наркома внутренних дел (будто бы по его собственной просьбе) было опубликовано в «Правде» и «Известиях» 9 декабря 1938 года. НКВД возглавил Берия, тут же начавший аресты «ежовских» кадров. Однако час главного фигуранта еще не пробил: ему оставили должность наркома водного транспорта (на этот пост Ежов был назначен в апреле 1938-го). Впрочем, если он и появлялся на этой службе, то бледный, опухший от пьянства. Трясущейся рукой писал письма Сталину, просил дать возможность исправиться, учесть ошибки, но все было напрасно. Его арестовали в кабинете одного из сталинских соратников Георгия Маленкова в апреле 1939-го. Ежов хорошо знал, что его ждет, и во всем сознавался. Да, он был немецким шпионом. Да, еще и польским. Да, готовил убийство лидеров партии во главе со Сталиным. Да, совершал «в антисоветских и корыстных целях» акты мужеложства. На суде, произнося последнее слово, он от этих признаний отказался: «…тех преступлений, которые мне вменены обвинительным заключением по моему делу, я не совершал и в них не повинен. <…> Я не отрицаю, что пьянствовал, но я работал как вол…»

Ежову пришлось пройти тем же путем, по которому он отправил сотни тысяч «врагов народа». Несмотря на все признания, его подвергали «сильнейшим избиениям». Месяцами держали в каменном мешке Сухановской тюрьмы. 3 февраля 1940 года его привезли в здание Военной коллегии Верховного суда СССР, проштамповали готовый приговор, а на следующее утро расстреляли. Перед казнью бывший нарком в последний раз блеснул вокалом: спел «Интернационал». Кремированные останки Ежова были брошены в ту самую общую могилу на Донском кладбище, в которой уже покоились тысячи его жертв. Сталинское «Министерство правды» искусно убрало экс-наркома с фотографий, где он когда-то оказался запечатлен рядом с вождем. О Ежове было приказано забыть, и советский народ сделал это с удовольствием.

Перед смертью «кровавый карлик» просил только об одном – не трогать старуху мать и приемную дочь. Как ни странно, эти просьбы выполнили. Наташа, получившая фамилию Хаютина (по первому мужу ее приемной матери), выросла в детском доме. Окончив музыкальное училище, уехала на Север, жила в поселке Ола под Магаданом, где и умерла в 2016 году. Несколько раз она подавала прошения о реабилитации отца, но получала отказ. Должно быть, она была единственным человеком, который любил самого ненавистного из деятелей сталинской эпохи.


Вадим Эрлихман, кандидат исторических наук

ЧТО ПОЧИТАТЬ?

ПЕТРОВ Н., ЯНСЕН М. «Сталинский питомец» – Николай Ежов. М., 2009

НАУМОВ Л.А. «Кровавый карлик» против Вождя народов. Заговор Ежова. М., 2010

Недописанная книга Николая Ежова

октября 15, 2017

Мало кто знает, что в 1935–1937 годах Николай Ежов усиленно работал над книгой, которая должна была выйти в свет под названием «От фракционности к открытой контрреволюции»* 

Рукопись Н.И. Ежова. 1935–1937 годы. Подлинник. РГАСПИ

Идея о подготовке теоретического пособия об этапах борьбы с оппозицией возникла у Ежова в 1935 году, когда он стал курировать следствие по делу об убийстве первого секретаря Ленинградского обкома ВКП(б) Сергея Кирова и другие репрессивные кампании 1935–1936 годов. Уже весной того же 1935 года Ежов отправил рукопись первой главы книги известным партийным теоретикам, руководителям идеологических отделов ЦК, представителям СМИ и кадровикам (Льву Мехлису, Вильгельму Кнорину, Петру Поспелову, Георгию Маленкову, Алексею Стецкому, Борису Талю, Матвею Шкирятову, Емельяну Ярославскому). Все они, видя возвышение Ежова и покровительственное отношение к нему Иосифа Сталина, серьезно отнеслись к присланному им материалу, внесли в текст правку, составили некоторые замечания и высоко оценили значение написанного.

17 мая 1935 года отредактированная Ежовым рукопись была передана Сталину. Вождь в целом остался ею доволен и сделал лишь небольшие редакционные пометы.

Однако ни первая, ни последующие главы книги так и не вышли в свет. Вероятнее всего, это объясняется тем, что их содержание по мере усиления репрессий неизменно устаревало и требовало постоянной доработки. Об этом, зная ход следствия, и писал Ежов Сталину в мае 1935 года: «Можно ли сейчас опубликовать те материалы, о которых в ней говорится. Если нельзя, естественно, мне придется и в следующих главах несколько переделать».

На протяжении 1935–1937 годов Ежов дописывал и неоднократно переписывал книгу, пытаясь отразить все изменения в идеологической составляющей репрессий, раз за разом подтверждая и обосновывая их. Судя по всему, Сталин поддерживал это начинание, иначе Ежов вряд ли бы на него решился.

Титанические объемы проделанной им работы удивляют. В личном фонде Николая Ежова, находящемся в Российском государственном архиве социально-политической истории (РГАСПИ), хранятся многочисленные варианты глав книги (всего около 7 тыс. листов) с рукописной авторской правкой. Кроме того, поражает обширный подготовительный материал: партийные документы, вырезки из газет, выдержки из выступлений и статей оппозиционеров и книг Льва Троцкого, обзоры иностранной прессы и переводы отдельных статей, справки со статистическими сведениями, составленные отделами ЦК, протоколы допросов и многое другое.

«Убийца», «нравственный и физический пигмей», «кровавый карлик», «патологический садист», «фанатичный, кровожадный палач» – это лишь некоторые эпитеты, неизменно сопровождающие имя Ежова как в общественном, так нередко и в научном дискурсе. Однако документы, хранящиеся в фонде Ежова, интересны тем, что акцентируют внимание на тех качествах кровавого наркома, которые по разным причинам до сих пор остаются в тени.

Во-первых, мы не находим в нем ничего демонического и иррационального. Он типичный представитель сталинских выдвиженцев, демонстрировавший немалые организаторские способности и трудолюбие, железную хватку и политический нюх, исполнительность и дисциплинированность, беспрекословное послушание и преданность Сталину.

Во-вторых, архивные документы не дают усомниться в том, что Ежов был не чужд умственному труду, умел работать с большим количеством материала и излагал его доходчиво и просто. Сталинский нарком через страницы своего так и не завершенного пособия видится нам увлеченным и дотошным автором. Складывается впечатление, что он работал над книгой с интересом и энтузиазмом, воспринимая ее как знак оказанного ему доверия. Ежов старался, как и в любом другом деле, развить это доверие, всегда относясь к поручениям добросовестно и серьезно. Он не сомневался в том, о чем писал, как и не ставил под сомнение необходимость своей грязной, но, по его мнению, жизненно важной работы.

Крайне точно написал о нем историк Михаил Восленский: «Ежов был исполнителем. Любой сталинский номенклатурный чин делал бы на его месте то же самое». Конечно, «это не значит, что Ежова незаслуженно считают… самым кровавым палачом в истории России», однако он «был не исчадием ада, он был исчадием номенклатуры».

 

Предлагаем вниманию читателей журнала «Историк» некоторые документы из архива Ежова.

Письмо Н.И. Ежова И.В. Сталину о первой главе будущей книги «От фракционности к открытой контрреволюции» от 17 мая 1935 года. Подлинник. РГАСПИ

№ 1. Черновик письма Н.И. Ежова И.В. Сталину

[17 мая 1935 г.]

Т. Сталину

Очень прошу просмотреть посылаемую работу.

Это первая глава из книги о «зиновьевщине», о которой я Вам говорил. Следующие главы («Политическая платформа зиновьевской контрреволюционной группы» – II гл.; «Социальные корни «зиновьевщины»» – III гл.; «Вожди и кадры зиновьевской контрреволюционной группы» – IV гл. и «Наши задачи» – V гл.) в таком виде, что я посылать их Вам на просмотр не решаюсь.

Посылка этой главы без того, как будет написана вся книга, обусловлена следующим:

а) «Большевик» просит поместить эту главу, не ожидая остальных, специально об этом оговорив в примечании.

Нужен Ваш совет. Стоит ли и можно ли помещать в «Большевике» эту главу самостоятельно. Мне кажется, что можно. Материалов никаких на этот счет пока не опубликовано.

б) Вообще годна ли первая глава. Можно ли сейчас опубликовать те материалы, о которых в ней говорится. Если нельзя, естественно, мне придется и в следующих главах несколько переделать.

С коммунистическим приветом, Ежов

РГАСПИ. Ф. 671. Оп. 1. Д. 273. Л. 1а – 1в. Рукописный текст

№ 2. Служебная записка заведующего Отделом печати и издательств ЦК ВКП(б) Б.М. Таля Л.М. Кагановичу, А.А. Андрееву, Н.И. Ежову

8 сентября 1936 г.

Освещение в печати итогов и уроков процесса троцкистско-зиновьевских террористов – злейших врагов социализма и реставраторов капитализма – требует серьезных, глубоко теоретически и политически разработанных материалов. Печать наша с этим не справляется.

Между тем тов. Ежовым написана книга о троцкистско-зиновьевском блоке. Эта книга, с частями которой тов. Ежов предоставил мне возможность ознакомиться, целиком и полностью блестяще отвечает поставленным товарищем Сталиным задачам глубокого, серьезного освещения уроков процесса троцкистско-зиновьевской банды реставраторов капитализма.

Мне кажется, что надо было бы предложить тов. Ежову немедленно опубликовать в газетах и «Большевике» хотя бы отдельные главы из его книги. Это будет иметь огромное значение для правильного освещения итогов и уроков процесса.

Б. Таль

РГАСПИ. Ф. 671. Оп. 1. Д. 53. Л. 145. Машинописный текст, подпись Б.М. Таля


Жанна Артамонова, кандидат исторических наук

* Статья подготовлена при финансовой поддержке Российского гуманитарного научного фонда, грант № 16-01-00243.

Другой тридцать седьмой

октября 15, 2017

После оттепельных пятидесятых утвердилось восприятие 1937-го как года, когда, по выражению Анны Ахматовой, «звезды смерти стояли над нами и безвинная корчилась Русь». Впрочем, миллионы людей запомнили его совсем иначе. И дело тут не только в сталинской пропаганде. Слишком многогранен был советский 1937-й…

Парад физкультурников на Красной площади. 1930-е годы

В официальном ракурсе жизнь страны напоминала выставку достижений народного хозяйства. Газеты писали о «советских чудесах», о ярких свершениях и невероятных темпах роста. Правду перемешивали с фантазиями и преувеличениями, но оптимистический тон был задан умело. Каждый месяц, как по заказу, появлялись новые герои и подвиги, дававшие основания для гордости за Отечество, будь то победа Давида Ойстраха на международном конкурсе скрипачей или рекордный полет дирижабля СССР-В6… По обычаю того времени сообщалось об этом с исключительным пафосом: нужно было убедить общество, что взятый правительством курс на индустриализацию и культурную революцию наконец стал приносить ощутимые плоды.

Год «больших проектов»

Именно на 1937 год пришлись самые громкие, прозвучавшие на весь мир победы Советского Союза в области авиации и освоения Севера. Эти сферы считались ключевыми и по части укрепления патриотизма, и по части «завоевания будущего». Страна преодолевала техническую отсталость, и люди видели неопровержимые доказательства рывка. О том, какой ценой это достигалось, задумывались немногие.

Что было важнее для мироощущения страны – «выставка достижений» или разоблачения «врагов народа», многие из которых еще недавно числились в героях? Со времен Гражданской войны общество привыкло жить в суровом и жестоком режиме. Власть разъясняла: активизация врагов – это не признак кризиса, а своего рода болезнь роста. На Пленуме ЦК ВКП(б) 3 марта 1937 года Иосиф Сталин дал такую установку: «Чем больше будем продвигаться вперед, чем больше будем иметь успехов, тем больше будут озлобляться остатки разбитых эксплуататорских классов, тем скорее будут они идти на более острые формы борьбы, тем больше они будут пакостить Советскому государству, тем больше они будут хвататься за самые отчаянные средства борьбы как последние средства обреченных». Для многих этот тезис звучал убедительно. Общество подстраивалось под «экстремальный стиль» государственной машины, хотя бы в силу инстинкта самосохранения. Страх был потаенным, а дети во дворах играли в летчиков Валерия Чкалова и Михаила Громова…

Немецкий писатель Лион Фейхтвангер на Красной площади в Москве. 1937 год

Вот и Лион Фейхтвангер закрывал глаза на «черные воронки» НКВД во имя высокой цели – помочь Советскому Союзу в его борьбе с гитлеровской Германией, с мировым фашизмом. Немецкий писатель гостил в СССР как раз во времена Большого террора и даже побывал на втором троцкистском процессе. Он предпочел принять за чистую монету и аргументы обвинителей, и признания «врагов народа». Свои впечатления по горячим следам Фейхтвангер изложил в книге «Москва 1937», которую спешно перевели на русский язык и в том же году издали в СССР.

Это был настоящий панегирик. Фейхтвангер утверждал, что на одного жителя в СССР приходится продуктов больше и лучшего качества, чем в Германии и Италии, что реальная заработная плата советских рабочих выросла с 1929 года на 278%, что Москва по уровню развития общественного транспорта находится на первом месте в мире, что в московских магазинах можно «в большом выборе получить продукты питания по ценам, вполне доступным среднему гражданину Советского Союза». Бедность сельского большинства и лукавство официальной статистики писатель, судя по всему, решил не заметить. Стоит ли удивляться, что и миллионы советских людей старались замечать лишь лучшее и вполне искренне участвовали в тех «больших проектах», которые предлагало им государство?

Пушкин наш, Кутузов наш!

Год столетия со дня гибели поэта прошел под знаком А.С. Пушкина. Москва, 1937 год

Год 1937-й начался с пушкинского юбилея. Отмечали столетие гибели великого поэта. Писатель Юрий Трифонов вспоминал: «Стояла пушкинская зима. Все пронизывалось его стихами: снег, небо, замерзшая река, сад перед школой с голыми черными деревьями и гуляющими по снегу воронами… Из репродуктора каждый день разносилось что-нибудь пушкинское и утром, и вечером. В газетах бок о бок с карикатурами на Франко и Гитлера, фотографиями писателей-орденоносцев и грузинских танцоров, приехавших в Москву на декаду грузинского искусства, рядом с гневными заголовками «Нет пощады изменникам!» и «Смести с лица земли предателей и убийц!» печатались портреты нежного юноши в кудрях и господина в цилиндре, сидящего на скамейке или гуляющего по набережной Мойки».

Пушкина канонизировали. Это был рубеж: после революционного угара ниспровергательства началась эпоха «освоения классического наследия». Пушкинские даты отмечались и прежде, но это были академические, школьные праздники, а тут поэта чествовали со всесоюзным размахом. В лучших концертных залах, в многотысячных и малых трудовых коллективах – вплоть до колхозов. В Москве в Историческом музее была открыта Всесоюзная Пушкинская выставка, уникальная по представленным на ней материалам – рукописям и реликвиям поэта. Вышло в свет сразу пять томов академического 16-томного (в 20 книгах) собрания сочинений Пушкина, где некоторые произведения и отрывки публиковались впервые. А массовый читатель получил собрание основных произведений классика в одном увесистом томе, который выпустили полумиллионным тиражом. Портрет Пушкина помещали на школьных тетрадях, почтовых конвертах, шоколадных обертках…

Не обошлось и без уличной агитации. Повсюду появлялись плакаты с изображениями поэта и самыми актуальными для того времени пушкинскими цитатами: «Друзья мои, прекрасен наш союз!», «Здравствуй, племя младое, незнакомое!», «Товарищ, верь: взойдет она, звезда пленительного счастья…». Эти плакаты выпускались на языках всех союзных и большинства автономных республик огромной страны, чтобы великого поэта уж точно понял «всяк сущий в ней язык». Разумеется, немалую роль играла политика, в том числе и международная. На страницах газет отношение советских людей к наследию Пушкина стало аргументом против Гитлера: «В пушкинские дни мы демонстрируем наше социалистическое отличие от стран западноевропейского фашизма, где в школьных учебниках зачеркивают Гёте и Гейне, а у нас вся страна от полярников Чукотки до пограничников Приморья читает и любит Пушкина».

В день памяти поэта в Москве и Ленинграде, несмотря на мороз, состоялись демонстрации трудящихся – многотысячные шествия с портретами классика, с декламацией его стихов. А в колхозах по разнарядке проводились еженедельные (!) литературные среды с пушкинскими чтениями. Это может показаться анекдотом, но, как говорят в Англии, «пусть будет стыдно тому, кто плохо об этом подумает».

Московский памятник Пушкину в те дни заново открыли после реставрации. Известно, что в 1880 году на его пьедестале знаменитая цитата была выбита с цензурным искажением:

И долго буду тем народу я любезен,

Что чувства добрые я лирой пробуждал… –

поскольку последующую строчку Василию Жуковскому пришлось заменить на «Что прелестью живой стихов я был полезен». А в 1937-м здесь появилась подлинная пушкинская строфа:

И долго буду тем любезен я народу,

Что чувства добрые я лирой пробуждал,

Что в мой жестокий век восславил я свободу

И милость к падшим призывал.

А ведь ХХ век выдался куда более жестоким, чем пушкинский, и «милость к падшим» в 1937 году требовалась как никогда…

Председателем Всесоюзного Пушкинского комитета был нарком просвещения РСФСР, старый большевик Андрей Бубнов. На торжественном заседании в Большом театре, где присутствовали Иосиф Сталин, Вячеслав Молотов и другие руководители государства, он патетически произнес: «…в николаевской России был затравлен один из великих умов русского народа. Пушкин наш! Только в стране социалистической культуры окружено горячей любовью имя великого поэта, только в нашей стране творчество Пушкина стало всенародным достоянием». Через полгода Бубнов прямиком из президиума попал в арестанты, а еще через несколько месяцев был расстрелян. И в этом тоже проявился характер 1937 года.

Советской риторики в тех посвященных Пушкину речах хватало, но современники видели: идеологический климат меняется, вместо комиссарского радикализма приходит что-то новое. Или старое? Георгий Федотов, религиозный мыслитель, живший с 1925 года в эмиграции, так оценивал метаморфозы в СССР: «Никогда еще влияние Пушкина в России не было столь широким. Народ впервые нашел своего поэта. Через него он открывает собственную свою историю. Он перестает чувствовать себя голым зачинателем новой жизни, будущее связывается с прошлым». И – как вывод: «Россия, несомненно, возрождается материально, технически, культурно».

Это проявилось и в отношении к героям 1812 года. Еще совсем недавно, в 1932-м, был взорван главный памятник на Бородинском поле, у подножия которого находилась могила Петра Багратиона, поскольку к царским генералам всех времен было принято относиться как к классовым врагам. А в 1937-м страна уже отмечала 125-летие Отечественной войны с благоговением. Могилу Багратиона постарались привести в порядок, Михаила Кутузова снова признали Спасителем Отечества.

В 1937 году страна сделала выбор: мы не отказываемся от русской истории, мы берем из прошлого все лучшее. Пушкин наш, Кутузов наш! И даже первый российский император стал героем кинофильма. Лев Разгон, в будущем известный писатель, увидев в тот год Петра Великого на киноэкране, саркастически усмехнулся: «Если дела так дальше пойдут, то скоро мы услышим: «Боже, царя храни»…»

Открытие Америки

Но по влиянию на мироощущение людей, на дух времени в 1937-м никто (даже Пушкин) не мог сравниться с летчиками, которые совершили невозможное – приблизили Америку к Советскому Союзу.

В те годы страна буквально болела авиацией. Об амбициях заявляли напрямую: «Летать всех выше, всех дальше, всех быстрее». И летом 1937-го пришло время пожинать лавры громких авиационных рекордов.

На аэродроме Ванкувера встречают советский самолет АНТ-25, совершивший беспосадочный перелет из Москвы через Северный полюс

Главный из них – перелет в Америку. Это была красивая, эффектная идея – заявиться в Штаты с неба, в ореоле посланцев прогресса. Дипломатические отношения между СССР и США были установлены в конце 1933 года, и Кремль дорожил экономическим сотрудничеством с деловитыми американцами. Полярные летчики стали символом дружбы двух великих народов. Ведь они не раз выручали друг друга.

Что необходимо для такого исторического прорыва? Самолет АНТ-25, который мог преодолеть свыше 12 тыс. км без посадки, – детище конструктора Андрея Туполева. Навигационное оборудование, которое позволяло летать круглосуточно и в любую погоду. Наконец, летчики, которых страна носила на руках, – целая плеяда героев. Для американской миссии готовили два экипажа (две тройки) – Валерий Чкалов, Георгий Байдуков, Александр Беляков и Михаил Громов, Андрей Юмашев, Сергей Данилин.

Первый в истории беспосадочный перелет из Москвы через Северный полюс в Америку стал мировой сенсацией, сравнимой с полетом Юрия Гагарина. Советские асы летели в неизвестность, надо льдами, над загадочным «полюсом недоступности» – риск невероятный. И все-таки 20 июня 1937 года самолет Чкалова приземлился на аэродроме Ванкувера, штат Вашингтон. Сталинские соколы после 63 с половиной часов полета держались бодро, с улыбкой слушали приветствия американцев. В Белом доме русских летчиков принимал президент Франклин Рузвельт.

Плакат 1937 года. Худ. В. Дени и Н.А. Долгоруков

Командир экипажа Чкалов взял в Америке равнение на Владимира Маяковского: «У советских собственная гордость». Чего стоит только знаменитый диалог о богатстве:

– Вы состоятельный человек, мистер Чкалов?

– Да, я богат. У меня 170 миллионов.

– Рублей или долларов?

– 170 миллионов человек, которые работают на меня так же, как и я работаю на них!

Чкалов с товарищами еще не покинули Америки, когда близ Сан-Джасинто, штат Калифорния, посадил свою машину Громов. Громовский экипаж поставил два мировых рекорда – дальности перелета по прямой (10 148 км) и ломаной (11 500 км) линиям. Интересно, что во многом командиры этих легендарных летных экипажей были антиподами: расхристанный, рисковый Чкалов и безупречный педант Громов, не допускавший нештатных ситуаций.

Самолет Чкалова достиг Америки 20 июня, Громова – 14 июля, а 4 августа было заключено соглашение о торговых отношениях между СССР и США, согласно которому стороны предоставили друг другу режим наибольшего благоприятствования во взаимной торговле.

Москвичи приветствуют героев Советского Союза Валерия Чкалова, Георгия Байдукова и Александра Белякова, вернувшихся из Америки после знаменитого беспосадочного перелета. 1937 год

В Москве летчиков встречали как триумфаторов. Кортеж автомобилей проследовал по улице Горького (ныне Тверская), а навстречу героям летели цветы и приветственные листовки… Этот проезд стал олицетворением всего лучшего, что было в СССР в предвоенные годы. Но мы, как правило, не задумываемся над тем, что это произошло именно в 1937-м.

Чкаловское «рукопожатие через полюс» стоило десятилетий стараний дипломатов. Эта победа сказалась и в 1941-м, когда СССР и США стали союзниками. В ХХ веке все поверялось военной меркой… В мемуарах Георгия Жукова есть ностальгический пассаж: «Каждое мирное время имеет свои черты, свой колорит и свою прелесть. Но мне хочется сказать доброе слово о времени предвоенном. Оно отличалось неповторимым своеобразным подъемом настроения, оптимизмом, какой-то одухотворенностью и в то же время деловитостью, скромностью и простотой в общении людей. Хорошо, очень хорошо мы начинали жить».

Маршал выразил общее ощущение, которое можно уловить едва ли не в каждом семейном альбоме. В этом образе предвоенного «оптимизма» – и Пушкин, и Чкалов, и наивная вера в то, что, если завтра война, победим малой кровью. Во многих семьях у нас бытовало понятие «до войны». «Как до войны» – так одобрительно говорили наши старики, когда видели нечто добротное, справедливое, почтенное. Память военного поколения прочно сохранила ощущение, что довоенное счастье все-таки было. Несмотря на страшный 1937 год…

Мозаика 1937-го

Даешь полюс!

Герои-папанинцы

В мае 1937 года началась одиссея первой в мире дрейфующей полярной станции «Северный полюс». В газетах подчеркивалось, что оснастили экспедицию, подготовив ее к покорению льдов, отечественные промышленные предприятия. Так, на Ленинградском судостроительном заводе имени Д.В. Каракозова (того самого, совершившего первое покушение на императора Александра II в 1866 году) построили специальные нарты, которые весили всего 20 кг. Палатку смастерили на московском заводе «Каучук» из легких алюминиевых труб и брезентовых полотен, между которыми проложили два слоя гагачьего пуха.

Членов экспедиции высадили на лед с самолета. На штурм полюса отправились бывший чекист Иван Папанин, ставший руководителем станции, геофизик Евгений Федоров, океанограф Петр Ширшов, радист Эрнст Кренкель и их верная лайка – пес Веселый. Станция обосновалась на дрейфующей льдине. Это было небывалое и крайне опасное приключение, настоящее открытие полюса. Экспедиция проводила исследования с целью открыть северный путь для авиации и навигации. Каждый месяц Москва получала отчеты о научной работе. Кренкель ежедневно держал связь со страной, а также с радиолюбителями всего мира. Очень важно, что подвиг папанинцев сразу стал достоянием общественности – за их путешествием следили практически «в прямом эфире». Федоров писал корреспонденции в «Комсомольскую правду», пресса освещала едва ли не каждый день участников экспедиции. Пока они дрейфовали, их избирали в депутаты, им писали письма, в их честь слагали песни…

Всемирная выставка в Париже

Во Всемирной выставке в Париже, открывшейся в мае 1937 года, приняли участие 47 стран. Основное внимание было приковано к павильонам СССР и Германии. Они грозно стояли лицом к лицу – павильон со свастикой и советский дворец, увенчанный фигурами рабочего и колхозницы. Скульптурная композиция Веры Мухиной стала настоящим событием: это было наступление «нового мира» на крепость нацизма. Немцы превзошли большевиков в помпезности, но уступили в выразительности. Впрочем, Гран-при Всемирной выставки завоевали павильоны обеих держав. А по общему количеству собранных наград Советский Союз стал первым: всего 270, из которых 95 Гран-при, 70 золотых, 40 серебряных, 6 бронзовых медалей, более полусотни дипломов. Гран-при, в частности, получили паровоз серии «Иосиф Сталин» (самый мощный в Европе) и мягкий железнодорожный вагон, трактор Сталинградского завода, фильм «Чапаев» братьев Васильевых, картина художника Александра Герасимова «После дождя» («Мокрая терраса»), проект Дворца культуры имени А.М. Горького в Ленинграде архитектора Александра Гегелло, журнал «СССР на стройке» и проекты станций метро «Сокольники» и «Кропоткинская» в Москве.

В советском павильоне был оборудован кинозал на 400 мест, у немцев – на 240. Это были два самых крупных кинотеатра на выставке. И они не пустовали. Среди других советских триумфаторов в Париже – фильмы «Цирк» и «Петр Первый». Организаторы и посетители выставки не обошли вниманием и автомобили ЗИС-101 и ГАЗ М-1. Большое впечатление на всех произвели карта индустрии СССР размером 22,5 кв. м, изготовленная из 10 тыс. самоцветов, и, конечно, панорамное панно Александра Дейнеки «Знатные люди Страны Советов». Изображенные на панно рабочие, хлеборобы и ученые в ослепительно белых одеждах – в едином строю, все шагают навстречу светлому будущему. СССР предстал в Париже «землей молодости», страной, устремленной к прогрессу. Скептикам оставалось только пожимать плечами: страна совершила рывок. Казалось, ничто не омрачало «оптимизма»: будто не было никаких «врагов народа», никаких «отщепенцев»… Серп и молот из нержавеющей стали переливались на солнце.

«Кадры решают все!»

Пятилетка – ключевое советское слово 1930-х годов, ежедневно звучавшее по радио и в газетах. В 1937-м завершилась вторая пятилетка: о ее достижениях в СССР знал каждый школьник. На смену главному лозунгу первой пятилетки: «Техника в период реконструкции решает все!» пришел новый: «Кадры [овладевшие техникой. – А. З.] решают все!».

Газетам было о чем рапортовать. За годы второй пятилетки удалось построить 4,5 тыс. крупных промышленных предприятий (за годы первой – 1,5 тыс.), и среди них такие гиганты, как Уральский машиностроительный, Челябинский тракторный, Новотульский металлургический заводы. Промышленность Советского Союза к концу второй пятилетки выросла более чем в четыре раза по сравнению с 1929 годом. Днепрогэс к 1937 году вырабатывал больше электроэнергии, чем все электростанции царской России, вместе взятые. СССР вышел на второе место в мире и на первое в Европе по валовой продукции промышленности и на те же позиции по машиностроению и добыче железной руды. Производительность труда в промышленности повысилась почти в два раза по сравнению с первой пятилеткой. Сельское хозяйство, и прежде всего животноводство, развивалось медленнее, но и по аграрной валовой продукции показатели 1937 года были в полтора раза выше показателей 1913-го. Однако этот «большой скачок» не состоялся бы без форсированного экспорта зерна (даже в голодные неурожайные годы), так же как и без труда сотен тысяч заключенных…

Официально было объявлено, что второй пятилетний план, как и первый, выполнен досрочно – за четыре года и три месяца. Впрочем, тут не обошлось без цифровой эквилибристики. Так, согласно изначальной установке, легкая промышленность по показателям роста должна была опередить тяжелую. В реальности получилось наоборот. Исконный план (весьма амбициозный!) удалось выполнить лишь на две трети. Позже план скорректировали, чтобы объявить об успехах пятилетки.

«Кремлевские звезды над нами горят…»

Долгое время над четырьмя башнями Московского Кремля и над зданием Исторического музея парили «старорежимные» двуглавые орлы. Только в 1935 году кремлевские башни обрели позолоченные звезды, изготовленные из высоколегированной нержавеющей стали и красной меди. Каждая из звезд была украшена серпом и молотом – символом социалистического государства, выложенным уральскими самоцветами. Однако затея эта не удалась: через полгода звезды заметно потускнели от копоти и дождей и выглядели по-сиротски.

Тогда появилась идея создать звезды, которые бы светились изнутри. Автором эскизов звезд из рубинового стекла, внутри которых решили установить мощные электролампы, стал театральный художник Федор Федоровский. Уникальное стекло изготовили на заводе в городе Константиновке, в Донбассе, лампы – на Петергофском заводе точных технических камней. Первые испытания показали, что при ярком солнце рубиновые звезды кажутся черными, и инженеры предложили усовершенствовать звездную конструкцию: она получила второй, внутренний слой из молочно-белого стекла, хорошо рассеивающего свет. Такие звезды в любую погоду отлично просматриваются и не теряют идеологически верный красный окрас.

Все было готово к началу ноября 1937 года, и потускневшие «самоцветные» звезды заменили на горящие рубиновые. Их стало больше: они украсили не только Спасскую, Никольскую, Троицкую и Боровицкую, но и Водовзводную башню. Пять пятиконечных ярких звезд, ставших эмблемой новой Москвы, зажглись в дни 20-летия Октябрьской революции. Самые большие (размах лучей – 3,75 м) установили на Спасской и Никольской башнях, самую маленькую (3 м) – на Водовзводной. Каждая звезда весит более тонны. Кстати, «самоцветную» звезду 1935 года со Спасской башни поместили позднее на шпиле здания московского Северного речного вокзала.


Арсений Замостьянов

«Я сделал то, о чем мечтали миллионы»

октября 15, 2017

В День памяти жертв политических репрессий в центре Москвы, на пересечении проспекта Академика Сахарова и Садового кольца, будет торжественно открыт мемориал «Стена скорби». Незадолго до этого события «Историк» встретился с автором монумента, скульптором Георгием ФРАНГУЛЯНОМ

«Стену скорби» откроют 30 октября, но уже с начала августа Георгий Франгулян едва ли не каждый день приезжает на этот перекресток. Дело ответственное: скульптор признается, что создание памятника воспринимает как некую миссию.

«Я люблю сложные места»

– Как вам место, которое было выбрано для установки монумента?

– Сложное место, очень сложное. Но не я его выбирал: то, что мемориал должен появиться именно здесь, было одним из условий конкурса. Я думаю, это место выбрали, потому что оно имеет отношение к имени академика Андрея Сахарова. И это, на мой взгляд, логично.

Слава богу, что выбрали площадку не с внешней стороны Садового кольца, где по пути к площади трех вокзалов дугой стоят жуткие здания. Там безжизненное пространство! Монумент будет установлен на внутренней стороне Садового кольца. Не могу сказать, что это место – шедевр. Оно тоже окружено кубистическими, периода 1970-х годов зданиями – эдакими маленькими дворцами съездов. Но все-таки это пространство в пределах старой Москвы.

«Стена скорби»

Монумент на пересечении проспекта Академика Сахарова и Садового кольца будет открыт во исполнение указа президента РФ «О возведении мемориала жертвам политических репрессий», который был подписан 30 сентября 2015 года. Проект скульптора Георгия Франгуляна победил на конкурсе, на который было подано более 300 заявок. Памятник «Стена скорби» представляет собой бронзовый двусторонний горельеф с несколькими арками. Он состоит из множества безликих человеческих фигур. С обеих сторон на монументе слово «Помни» написано на 22 языках. Площадь перед мемориалом решено было выложить камнями, привезенными из мест, где находились лагеря и колонии ГУЛАГа. Стоимость скульптурной композиции составила около 300 млн рублей, средства на создание памятника были собраны в том числе за счет частных пожертвований. В свое время инициативу российских правозащитных организаций о возведении монумента поддержал и председатель Госдумы Вячеслав Володин. «Нельзя забывать или обходить памятью даже самые сложные, горькие и тяжелые периоды нашей истории. Уроки прошлого должны передаваться из поколения в поколение, а подобные трагедии никогда не должны повторяться в будущем», – отметил он.

– То, что для памятника выбрали, как вы выразились, «сложное место», наверное, делает еще более трудной задачу скульптора?

– Вообще я люблю сложные места. И наоборот, не люблю простые, очевидные. Потому что места неудобные, сложные рождают, как правило, неординарные идеи. Если ты мыслишь пространственно, если ты понимаешь, как можно использовать все, что есть на площадке, то сложность надо рассматривать как подарок судьбы, как шанс реализовать какие-то действительно интересные идеи.

Здесь есть, например, здание – сундук из стекла и бетона. Мне кажется, оно вполне может быть символом системы – неповоротливой, тяжеловесной. И я это использовал: здание стало частью монумента. Такой подход очень важен. «Китайские» здания на проспекте Сахарова идут по дуге, и я свою «Стену скорби» тоже поставил дугой. Конечно, это мало кто заметит, но для меня было важно соединить эти пространства – тем самым я как будто перешагиваю через Садовое кольцо…

Я часто слышу, что, мол, эта зона не приспособлена для такого памятника: вокруг суета, плотное движение по Садовому кольцу, колоссальный поток людей. Но я с этим не согласен: любая зона «приспособлена». Просто надо ее правильно оценить. На мой взгляд, это даже символично, что «Стена скорби» будет именно среди потока людей и автомобилей, потому что репрессии были везде, затронули все социальные слои.

«Помни – и этим все сказано»

– Как возник замысел памятника? Как вы пришли к тому, что это должна быть именно стена?

– Знаете, у меня все идеи рождаются в течение двух-трех минут – не больше. Это моя особенность. Если я услышал идею – я уже вижу ее воплощенной. Потом я пытаюсь проработать какие-то еще варианты, но, как правило, прихожу к изначальному.

Видимо, происходит какая-то чудовищная концентрация. Это очень волнительный момент, стрессовое состояние на самом деле. Но это счастье. Вообще есть два счастливых момента в работе скульптора: когда ты вдруг понимаешь, как будет выглядеть твоя работа, и когда ты все уже сделал, ткань, скрывавшая памятник от публики, упала и ты можешь идти пить шампанское. Все, что между двумя этими мгновениями, – это даже не ужас, а ужас-ужас-ужас!

Трудно, наверное, и представить, какой это ужас. Вы размер «Стены скорби» видели? И все это я сделал вот этими двумя руками. 90 тонн глины я вылепил.

– 90 тонн?

– Да. Зимой в неотапливаемом помещении лепил ледяную глину. Потом все это надо было сделать в гипсе, потом в воске и, наконец, отлить в бронзе. Далее нужно было собирать части, сваривать их. Там ведь 500 гигантских частей. Все это сделано за полтора года.

– Колоссально просто! На сегодняшний день это самое масштабное ваше произведение?

– Ну да. Масштабное – вы дали точное определение. Но масштабное даже не с точки зрения размера, хотя он весьма велик, но с точки зрения значимости. Я сделал то, о чем мечтали миллионы. Кто-то не дождался этого памятника, не дожил, умер с верой в то, что когда-нибудь этот скорбный монумент все-таки появится. Понимаете?

– Как вы себе представляете предназначение «Стены скорби»: это должно быть место уединенной молитвы частного человека либо мемориал все-таки будет неким символом национального покаяния?

– Пусть люди сами решают. Каждый человек. Я не настаиваю ни на чем. Я хотел сказать то, что лично я по этому поводу испытываю. А сколько людей, столько и мнений. Ради бога! Для кого-то «Стена скорби» станет символом покаяния, а у кого-то она будет вызывать чувство злости. Я вполне это допускаю. Кто-то будет обливать памятник краской, кто-то будет что-то писать, кто-то будет ругаться…

– Вы готовы к такому?

– Честно? Я готов ко всему. Меня это уже не интересует, мне это неважно. Я сделал свою работу, а дальше она начинает жить своей жизнью. Кто-то будет восхищаться? Хорошо. Кто-то будет ругать? Тоже хорошо. Не будут ругать – плохо, потому что это равнодушие…

Для меня же «Стена скорби» символизирует прежде всего память. «Помни» – это слово написано на монументе на 22 языках. Помни – и этим все сказано. А покаяние это, не покаяние – это дело сугубо личное.

«Он один из – не более»

– Если коротко сформулировать ваше отношение к Иосифу Сталину, каково оно?

– Я отношусь к нему как к тирану, как к кровопийце. Несмотря ни на какие его заслуги. Потому что я не согласен с теми, кто уверен, что все средства хороши для достижения цели.

– Как вы считаете, личность Сталина или все-таки сама эпоха породили то зло, помнить о котором призывает созданный вами монумент?

– Да я со Сталиным это вообще не связываю. Я уже устал от этого вопроса: Сталин, Сталин… Не это имеет для меня значение. Он один из – не более. Не было бы Сталина, был бы Троцкий, а не Троцкий, был бы кто-то еще – Иванов, Петров, Сидоров. Это неважно, понимаете? Важно то, что есть вещи, которые нельзя прощать. Есть решения, которые уничтожают целые народы, целые поколения, в том числе и будущие поколения. Вот что меня трогает во всей этой истории…

– Почему так получилось, что время не оставляло выбора: если не Сталин, то был бы Троцкий, если не Троцкий, то кто-то еще? Получается, не было альтернативы репрессиям?

– Я не готов выступать в роли историка, потому что обязательно допущу какие-то ошибки. Но, с моей точки зрения, есть определенное логическое развитие событий и начало этой цепочки стоит искать в революции, в Первой мировой войне, которые породили ожесточение, обесценили человеческую жизнь, вытащили на поверхность общественной жизни людей радикальных взглядов и не менее радикальных поступков.

Революция стала периодом перелома всего и вся, причем, я убежден, не в лучшую сторону. Новый мир был воздвигнут на костях. Это самая настоящая трагедия народа. Ведь когда уничтожают лучшие умы, не только представителей интеллигенции, но и простых людей – рабочих, крестьян, служащих, к чему это неизбежно должно привести? К бескультурью, ожесточению…

При этом я очень хорошо понимаю, что нельзя жить прошлым. Может быть, мы откроем этот памятник и хотя бы чуть-чуть снимем ту напряженность, которая есть внутри нас, хоть немного отгоним от себя чувство страха. Ведь оставшиеся еще с тех времен страх и неуверенность в себе – это огромный тормоз развития. У людей должна крепнуть надежда, что повторения уже не будет.

 


Беседовал Владимир Рудаков

Пять самых известных мемориалов жертвам репрессий

«Соловецкий камень»

В столице традиционным местом памяти жертв политических репрессий является монумент «Соловецкий камень», установленный в 1990 году на Лубянской площади, в сквере у Политехнического музея, напротив того здания, которое ранее занимал КГБ СССР. Огромный гранитный валун был привезен в Москву с Соловецких островов, где в 1920-х – начале 1930-х годов располагался СЛОН (Соловецкий лагерь особого назначения), затем одно из отделений Беломорско-Балтийского исправительно-трудового лагеря, а в 1937–1939 годах – СТОН (Соловецкая тюрьма особого назначения). Памятник был создан на средства правительства Москвы при участии художника-архитектора Сергея Смирнова, конструктора Виктора Корси и активистов общества «Мемориал».

«Маска скорби»

Памятник был открыт в День России, 12 июня 1996 года, в Магадане, у подножия сопки Крутая, где во времена ГУЛАГа находился перевалочный пункт «Транзитка», предназначенный для содержания заключенных, которых распределяли отсюда по колымским лагерям. Высота этого железобетонного монумента составила 15 м, площадь – 56 кв. м. Одна сторона памятника представляет собой маску, правый глаз которой – проем с тюремной решеткой, а из левого течет слеза, выполненная в виде условно изображенных, словно окаменевших навсегда человеческих лиц. С обратной стороны помещены неканоническое распятие и бронзовая скульптура скорбящей женщины. Внутри мемориала воссоздана камера-одиночка. Авторы памятника – скульптор Эрнст Неизвестный и архитектор Камиль Казаев. Монумент был установлен на средства правительства России, пожертвования ряда городов, личный вклад также внес Эрнст Неизвестный.

Два сфинкса

Самый известный питерский памятник жертвам политических репрессий был открыт на набережной Робеспьера (ныне Воскресенская), напротив тюрьмы Кресты, 28 апреля 1995 года. Это два бронзовых сфинкса, обращенных друг к другу, между которыми находится гранитный крест с проемом в виде тюремного окна. Тем, кто смотрит на профили сфинксов со стороны жилых домов на набережной, открываются лица двух молодых женщин, тем же, кто смотрит на них от Невы, со стороны Крестов, – профили изъеденных черепов. Авторы памятника – скульптор Михаил Шемякин и архитекторы Вячеслав Бухаев и Анатолий Васильев. Монумент был возведен на средства, выделенные мэрией Санкт-Петербурга, и собственные средства Михаила Шемякина.

 

«Исход и возвращение»

Одной из мрачных страниц истории политических репрессий в СССР стала депортация народов. Среди многих этнических групп, подвергшихся депортации, были калмыки. В память об этом 28 декабря 1996 года в столице Калмыкии городе Элисте открыли мемориальный комплекс «Исход и возвращение». Он состоит из нескольких элементов. Собственно памятник установлен на вершине искусственного кургана, а у его подножия на рельсах навеки остановился железнодорожный вагон, в каких депортированных перевозили в Сибирь. Здесь же 14 столбиков из гранита, на которых указаны годы ссылки калмыцкого народа, а там, где кончаются рельсы, находится мемориальный камень с высеченным на нем отрывком из стихотворения народного поэта Калмыкии Давида Кугультинова. Авторы мемориала – скульптор Эрнст Неизвестный и архитектор Сергей Курнеев. Создан он был на средства правительства Республики Калмыкии.

Бутовский крест

Русской Голгофой назвал патриарх Московский и всея Руси Алексий II Бутовский полигон – крупнейшее в Москве и ее окрестностях место расстрелов и захоронений жертв политических репрессий. Всего за период с 8 августа 1937 года по 19 октября 1938-го здесь было расстреляно свыше 20 тыс. человек: простые крестьяне, рабочие и служащие, представители интеллигенции, бывшие военные, общественные и государственные деятели, священники. Большой поклонный крест, установленный на Бутовском полигоне, был изготовлен в Соловецком монастыре из трех пород дерева – кипариса, кедра и сосны. Молебен около него впервые отслужили 8 августа 2007 года по завершении грандиозного крестного хода Соловки – Бутово. Путь от Соловецких островов до Москвы крест проделал по каналам, которые строились заключенными ГУЛАГа.

Подготовила Варвара Рудакова