Archives

Всполох гражданской войны

февраля 23, 2015

Ровно 110 лет назад — в январе 1905 года — в России началась первая в ее многовековой истории революция. Так, по крайней мере, именовали эти события ее устроители и адепты — первая русская Революция 1905–1907 годов

Первая­-то она первая, одна­ко странная какая­-то революция…

То ли дело Февральская или Октябрьская! Раз – и нет самодержавия. Два – и нет прежней Рос­сии. И всего за каких­-то несколько дней. А тут два с лишним года «революции» – и ничего особенного. Царь остался прежним. Социально­экономический уклад не поменялся. Даже политический курс в основных своих чертах сохранился.

Да, создали мало на что влияющую Думу.

«Декоративную», как окрестил ее Владимир Ульянов (Ленин). Но разве предназначение революций – всего лишь смена декораций?

Надо отдать должное пришедшим через 12 лет к власти большевикам: похоже, даже они не считали Первую русскую полноцен­ ной революцией. Ленин неспроста называл ее «репетицией Октября», подчеркивая тем самым не просто «незавершенность и половинчатость», но и неполноценность такой «революции».

Так что же это было? Точно не революция.

Это была гражданская война. Конечно, не такая тотальная, как полтора десятилетия спустя. Это была локальная, как сейчас бы сказали, «гибридная» гражданская война.

Она вспыхивала то тут, то там, увлекая за собой попеременно столичную профес­суру, жителей национальных окраин, городской пролетариат, студенчество, кре­стьянство, только что демобилизовавшихся солдат и несущих службу черноморских и балтийских матросов. Она потому и дли­лась так долго (с января 1905­го по июнь 1907­го), что это была война. Война тех, кто был против власти, с теми, кто ее за­щищал. Подданных Российской империи с самой Российской империей.

Почему стала возможной эта первая в XX веке, но далеко не первая в истории России гражданская война?

Можно долго вслед за школьным учеб­ником описывать «объективные» причины тех «революционных» событий. Тут будет и бедственное положение деревни (а на селе в 1905–1907 годах действительно во всех смыслах жгли не по­-детски!). И незавершенность модернизационных процессов, выкинувших миллионы людей из привыч­ных социальных ниш и устоявшихся пове­денческих рамок. И мировой экономиче­ский кризис начала века (куда ж без него!), выведший бурно растущую российскую экономику из равновесия и обнаживший многочисленные социальные язвы страны. Наконец, не будем забывать неудачную для России Русско­-японскую войну, начавшу­юся за год до «революционных» событий и ставшую серьезным общественным раздра­ жителем. И еще много чего.

Конечно, все это сыграло свою роль. Но были и другие обстоятельства, без которых никакой «революции», скорее всего, не про­изошло бы.

Обстоятельство первое – слабая власть. В самодержавной монархии власть – это прежде всего первое лицо. Николай II. У него было все – армия, полиция, на его стороне был закон и многочисленные ло­яльные подданные. Ему катастрофически не хватало сущей малости – воли, муже­ства и последовательности. Он не готов был идти ради достижения цели до конца. Да и цель­-то видел весьма абстрактно – как добропорядочный обыватель, как частное лицо, но не как государственный деятель.

О значении этого субъективного фак­тора говорит то, что, как только воля, му­жество и последовательность появились в апартаментах императора в лице премьер­ министра Петра Столыпина, «революция» сошла на нет, как вода во время отлива. Когда же Столыпина убили, воля, муже­ство и последовательность тут же покину­ли покои Николая, и вновь начался прилив. В итоге власть смыло. Это произошло на станции Дно в памятный день 2 марта 1917 года: презираемый всеми и всеми преданный император всероссийский подписал отречение, а через полтора года принял мученическую смерть, погубив и себя, и тех, кого любил, и страну, которая была ему вручена…

Обстоятельство второе – «прогрессив­ная» общественность. Интересно, что сама власть наивно полагала: при всех расхож­дениях во взглядах, общественность – это союзник, узкий образованный слой – это и есть ее опора.

Власть заблуждалась: в России никог­да еще – ни до, ни после – образованный слой не был так агрессивно настроен по отношению к ней, как в начале XX века.

Не думая о возможности разрушения самой властной конструкции, интеллигенция во что бы то ни стало хотела перестроить ее «под себя»: не укрепляя фундамента, водру­зить на ветхую конструкцию новое «здание народного представительства» в лице Госу­дарственной Думы и ответственного перед ней кабинета.

По мнению этих людей, народ лучше все­го представляли бы они сами – присяжные поверенные, университетские профессора, земские деятели. Прогрессивные и опыт­ные, как им самим казалось, политики, знающие, что нужно этому народу и куда вести Россию. Они считали, что заняты важным и относительно безопасным делом улучшения и усовершенствования. Но на самом деле каждый из них по-своему валил конструк­цию власти. Борясь с явно несовершенным существующим государством, не готовым меняться под нажимом «общества» и «тол­пы», они по кирпичику растаскивали фун­дамент российской государственности. И в конце концов ее разрушили.

Наконец, третье обстоятельство – ради­кальные активисты. Те, кто просто решил извести «проклятый режим». Радикалы были честны в своих помыслах и преступны в своих деяниях. Они ненавидели эту власть. И поэтому взрывали и расстреливали ее на улицах и площадях. А заодно – агитирова­ли по преимуществу лояльное население к «последнему и решительному бою» со ста­рым миром. Джинн был выпущен из бутыл­ки, и загнать его обратно уже не удалось.

Власть оказалась к этому не способна, а больше справиться с террором и беспре­делом в стране было некому. Поразитель­но точно сказал об этом царский министр юстиции Иван Щегловитов: «Паралитики власти слабо, нерешительно, как­-то нехотя борются с эпилептиками революции»…

Расплата не заставила себя ждать. В ко­нечном счете под обломками сгинули все: и «прогрессивные реформаторы» – стихия русской революции поглотила их сразу по­сле 1917­го, и «пламенные революционеры», которые в основной своей массе исчезли позже – в яростном 1937­м.

Причина исторического поражения и тех и других очевидна. Они, как выясни­лось, органически не были способны к созиданию в рамках действующего госу­дарства. Стоит ли удивляться, что возрож­дающаяся российская государственность в своей новой, советской модификации, бы­стро распознав это, поспешила избавиться и от тех, и от других.

Японское золото для русского бунта

февраля 23, 2015

Российские революционеры были уверены: в борьбе за власть все средства хороши. В том числе и средства японского правительства

В июне 1906 года в Петербурге в издательстве А.С. Суворина вышла в свет брошюра «Изнанка революции. Вооруженное восстание в России на японские средства». В ней были приведены фотокопии писем, которыми в первой половине 1905 года обменивался бывший японский военный атташе в России полковник Акаси Мотодзиро с Конни Циллиакусом и Георгием Деканозовым (Деканозишвили).

ИЗНАНКА РЕВОЛЮЦИИ

Первый из корреспондентов японца был организатором и руководителем Финляндской партии активного сопротивления, образованной в ноябре 1904 года, второй – одним из лидеров созданной в апреле того же года Грузинской партии социалистов-федералистов-революционеров. Переписка касалась главным образом закупок и нелегальной отправки в Россию больших партий оружия для революционных организаций. «И японцы, и русские революционеры в циничном безразличии в выборе средств борьбы оказались достойны друг друга. Одни славу своего оружия запятнали грязью подкупа, другие великое слово свободы осквернили продажей своей Родины», – говорилось в предисловии к брошюре.

Самой крупной секретной акцией, осуществляемой официальным Токио в годы Русско-японской войны (1904–1905), стала операция по дестабилизации Российской империи изнутри. Японцам было важно так накалить внутриполитическую обстановку в России, чтобы царское правительство уже не могло вести войну на два фронта – с врагом внешним и внутренним.

Помочь в этом, по мнению японских чиновников, призваны были российские революционные и оппозиционные партии, на прямое финансирование которых Япония передала за почти полтора года войны не менее 1 млн иен (по современному курсу, более 40 млн долларов). Среди получателей японских «грантов», то есть тех, кто готов был во что бы то ни стало заняться организацией массового вооруженного восстания в России, первую скрипку играли эсеры, а также национальные, прежде всего польские, финские и кавказские, партии. Что касается РСДРП, настойчивое стремление лидеров ее большевистского крыла принять участие в дележе японского пирога успехом не увенчалось и, благодаря позиции своего меньшевистского руководства, партия лишь отчасти оказалась замешанной в этих неблаговидных махинациях.

«Джон Графтон» (англ. John Grafton) – пароход 1883 года постройки водоизмещением 315 тонн, известный неудачной попыткой ввоза оружия в Россию в 1905 году (предоставлено М. Золотаревым)

«Джон Графтон» (англ. John Grafton) – пароход 1883 года постройки водоизмещением 315 тонн, известный неудачной попыткой ввоза оружия в Россию в 1905 году. Предоставлено М. Золотаревым

СТАВКА НА ОКРАИНЫ

Планируя военную кампанию, японские политики и стратеги учитывали рост внутренней напряженности в России, особое внимание обращая на межнациональные столкновения в империи. В сентябре 1903 года токийская газета Nichi-Nichi писала: «Мы разбили Китай с его 400-миллионным населением, разобьем и Россию с ее 150 млн жителей, ненавидящих друг друга и вечно грызущихся между собой, подобно бешеным собакам, запертым в одной клетке». Ставку нужно делать на национальные окраины, подчеркивала газета: там «еще более ненавидят русских, чем мы ненавидим последних».

Конкретный план действий возник после знакомства полковника Акаси Мотодзиро с финским «активистом» Конни Циллиакусом. С началом войны он открыто предсказал победу Японии и не скрывал, что возлагает огромные надежды на поражение России, а именно царизма, видя в этом вернейший путь к расширению финской автономии.

«“ЧЕМ ХУЖЕ, ТЕМ ЛУЧШЕ” было одним из нелепых изречений левой интеллигенции. Война с правительством заслоняла войну с Японией»

Еще одним потенциальным союзником японцы считали Польскую социалистическую партию (ППС). Центральный революционный комитет ППС взял курс на подготовку массового восстания в союзе с другими революционными национальными партиями. Уже в середине марта 1904 года один из членов ЦРК ППС представил план такого восстания послу Японии в Лондоне Хаяси Тадасу. В апреле партия пошла еще дальше, предложив регулярно поставлять японцам сведения о передвижениях российских войск и состоянии армии. А в начале июля в Японию отправился будущий глава Польского государства Юзеф Пилсудский, озвучивший просьбу о материальной поддержке вооруженного восстания…

Юзеф Пилсудский (предоставлено М. Золотаревым)

Юзеф Пилсудский. Предоставлено М. Золотаревым

В августе 1904 года представители ППС вели интенсивные переговоры с эсерами, призывая их объединить усилия для проведения в России терактов, в том числе взрывов поездов, шедших на фронт с амуницией и боеприпасами. Но тогда эсеры, опьяненные своим недавним успехом на террористическом поприще – убийством в Петербурге 15 июля 1904 года министра внутренних дел Вячеслава Плеве, отказались от сотрудничества. Кстати, известие о гибели Плеве вызвало в Японии «нескрываемое ликование». Как доносили российские резиденты в Токио, японские студенты прямо заявляли, «будто все последние политические покушения в России подготавливались японскими и английскими агентами, кои поддерживают действующую у нас революционную пропаганду материальными средствами».

ПАТРИОТЫ И ЯПОНОФИЛЫ

Русско-японская война разделила российское общество на патриотов и японофилов, причем в первые недели вооруженного конфликта голос последних был совсем слабым. Однако по мере развития трагических для России событий на полях Маньчжурии массовые и открытые проявления патриотических чувств начали сходить на нет. С весны 1904 года все более заметным общественным настроением становились безразличие, скепсис, а то и прямое сочувствие японцам, названное современниками «японофильством».

Гимназисты одной из витебских гимназий кричали: «Да здравствует Япония!», а петербургские студенты-путейцы планировали направить микадо сочувственный адрес. В апреле японские газеты напечатали письмо из галицийского Львова от «польской молодежи» с «горячими пожеланиями славной победы» Стране восходящего солнца в этой войне.

Судя по жандармским источникам, наиболее широкое распространение японофильство получило в среде профессиональных политиков, особенно либерального и леворадикального направлений, и на окраинах империи.

О настроениях в эмигрантских кругах этих лет писала журналистка и член ЦК кадетской партии Ариадна Тыркова-Вильямс, которая в почти всеобщем левом антиправительственном угаре «с болью переживала русские поражения». «“Чем хуже, тем лучше” было одним из нелепых изречений левой интеллигенции, – вспоминала она. – Порт-Артур сдался. Французы выражали нам соболезнования, а некоторые русские эмигранты поздравляли друг друга с победой японского оружия. Война с правительством заслоняла войну с Японией».

«КАК ОН СМЕЛ? МЕРЗАВЕЦ!»

Уже в октябре 1904 года Акаси Мотодзиро перешел к прямому субсидированию деятельности ряда российских революционных партий. Представители некоторых из них, видимо, даже получили право предлагать от лица Японии финансовую поддержку третьим организациям. В конце 1904-го с подобным предложением к тогдашнему идеологу либерального «Союза освобождения» философу Петру Струве обратился некий социалист-революционер.

«Это случилось в Пасси[1], – пишет Ариадна Тыркова-Вильямс, – у[П.Б. Струве] дома. Мы… сидели наверху, в библиотеке, и вдруг услыхали вопль. Петр Бернгардович на лестнице на кого-то кричал диким голосом. Потом раздался громкий топот по ступенькам. Он кого-то провожал, вернее, выпроваживал. С шумом захлопнулась входная дверь. Опять топот по ступенькам. Красный, растрепанный, влетел Струве к нам… Кружась по тесной комнате, рассказал нам, что к нему явился знакомый социалист-революционер. Насколько помню, фамилия его была Максимов. Он пришел, чтобы от имени японцев предложить Струве денег на расширение революционной работы.

Струве наскакивал на нас… и, потрясая кулаками, вопил: – Мне, вы понимаете, мне, предлагать японские деньги?! Как он смел? Мерзавец!»

Примерно тогда же «практические предложения» материальной помощи от японского правительства вновь получили меньшевики, бундовцы, латышские социал-демократы и социал-демократы Польши и Литвы, но, к их чести будет сказано, от нее отказались.

Деятели социалист-федералистской революционной партии Грузии. В центре полулежит Георгий Деканозов (Деканозишвили). Сидят (слева направо): Арчил Джорджадзе, Михаил (Михако) Церетели. Стоят: Александр (Сандро) Габуниа, Командо Гогелиа и Варлам Черкезишвили (Черкезов). Женева. 1904 (предоставлено М. Золотаревым)

Деятели социалист-федералистской революционной партии Грузии.
В центре полулежит Георгий Деканозов (Деканозишвили). Сидят (слева направо): Арчил Джорджадзе, Михаил (Михако) Церетели. Стоят: Александр (Сандро) Габуниа, Командо Гогелиа и Варлам Черкезишвили (Черкезов). Женева. 1904 (предоставлено М. Золотаревым)

КУРС НА ВОССТАНИЕ

Январские события 1905 года в Петербурге вызвали оживление и пробудили большие надежды революционеров. Стремительное развитие антиправительственных настроений настоятельно требовало консолидации всех революционных партий.

Основой для объединения сил могла стать непосредственная подготовка к вооруженному восстанию – идея о его начале буквально носилась в воздухе. Призыв к нему эсеры сделали основным тактическим лозунгом. Так, в одном из февральских номеров газеты «Революционная Россия», центрального органа этой партии, рядовым эсерам настойчиво предлагалось отбросить «сомнения и предубеждения против всяких боевых средств» и тотчас использовать все виды борьбы с правительством – от массовых акций с оружием в руках до «партизанско-террористических» выступлений «по всей линии». «Немедленное вооружение рабочих и всех граждан вообще, подготовка и организация революционных сил для уничтожения правительственных властей и учреждений – вот та практическая основа, на которой могут и должны соединиться для общего удара все и всякие революционеры», – утверждал Владимир Ульянов (Ленин) на третий день после Кровавого воскресенья.

Впрочем, надо полагать, Акаси Мотодзиро и Циллиакус вовсе не рассчитывали на головокружительные результаты восстания и уж тем более были равнодушны к вопросам будущего (после свержения самодержавия) политического устройства России. Используя революционный настрой питерских рабочих, они стремились учинить грандиозный кровопролитный «фейерверк», который стал бы детонатором взрыва на национальных окраинах империи, в том числе в Финляндии.

Революционеры о таких тонкостях не догадывались. По их подсчетам, для успеха восстания в столице требовалось порядка 12 тыс. боевиков плюс оружие. Японские деньги являлись хорошим подспорьем в этом деле.

Первая партия оружия была приобретена в самом начале 1905 года: сметливый Конни Циллиакус закупил в Гамбурге 6 тыс. «маузеровских пистолетов». Но они предназначались финским и польским революционерам.

В феврале Циллиакус запросил у Японии новых субсидий, обещая, что к лету 1905 года революционерам удастся «разжечь большое движение». По предварительным расчетам полковника Акаси, для этого нужно было всего 440–450 тыс. иен (в дальнейшем цифра удвоилась).

Несмотря на то что приготовления, по заверениям Конни Циллиакуса, шли «превосходно», японские деньги «таяли, как снег на солнцепеке», и Акаси Мотодзиро нервничал и выказывал недовольство «настоящей формой революционного движения» в России. «Мы готовы… помогать вам материально на приобретение оружия, – говорил он Георгию Деканозишвили 2 мая 1905 года, – но самое главное, чтобы движению этому не давать остывать и вносить таким образом в русское общество элемент постоянного возбуждения и протеста против правительства».

«ДЖОН ГРАФТОН»

Разработанный Конни Циллиакусом план предусматривал выгрузку доставленного из Европы оружия в районе Выборга и передачу его в руки рабочих. Сначала местом закупки заговорщики выбрали Гамбург. Здесь в июне 1905 года финскому «активисту» удалось-таки приобрести большую (2,5–3 тыс. штук) партию револьверов Webley с патронами. Однако наблюдение за главой фирмы-продавца показало, что он находится в контакте с российским консулом и другими «сомнительными русскими». Пришлось срочно переориентироваться на Швейцарию, где в середине июля было закуплено около 25 тыс. снятых с вооружения винтовок и свыше 4 млн патронов к ним. Треть винтовок и чуть более четверти боеприпасов, писал Акаси Мотодзиро, предполагалось направить в Россию через Черное море, а остальное – на Балтику.

С помощью торгового агента японской фирмы Takada & Company и некоего англичанина часть оружия (по некоторым данным, 15,5–16 тыс. винтовок, 2,5–3 млн патронов, 2,5–3 тыс. револьверов и 3 тонны взрывчатых веществ) была скрытно перевезена сначала в Роттердам, а затем в Лондон. У лондонского судовладельца Кларка был приобретен главный перевозчик опасного груза – старый (1883 года постройки) 315-тонный пароход «Джон Графтон», который вскоре отправился в путь…

18 августа корабль выгрузил часть оружия к северу от Виндау; но, не наqдя никого в условленном месте, команда не смогла этого сделать в ключевом пункте – на острове близ Выборга. Необходимо было срочно корректировать планы. Рано утром 7 сентября 1905 года «Джон Графтон» (правда, в предыдущие три дня удалось переправить на берег часть груза в районе портовых финских городов Кеми и Пиетарсаари) в сильном тумане налетел на каменистую отмель в 22 км от Пиетарсаари. Команда попыталась спрятать оружие на соседних островах, но это ей оказалось не под силу. Полностью выгрузили лишь взрывчатку, и 8 сентября корабль был взорван. Так бесславно завершилась эпопея с ввозом оружия в Россию на пароходе «Джон Графтон».

Акаси Мотодзиро (предоставлено М. Золотаревым)

Акаси Мотодзиро. Предоставлено М. Золотаревым)

С его обломков, долгое время находившихся на плаву, со дна моря и из тайников на близлежащих к месту кораблекрушения островах жандармами и пограничной стражей было извлечено без малого две трети остававшихся к 7 сентября на борту винтовок, вся взрывчатка, огромное количество патронов, винтовочных штыков, детонаторов и других боеприпасов. Сохранились отчеты: в общей сложности к концу октября 1905 года там было найдено 9670 винтовок Vetterli, около 4 тыс. штыков к ним, 720 револьверов Webley, порядка 400 тыс. винтовочных и 122 тыс. револьверных патронов, примерно 192 пуда (свыше 3 тонн) взрывчатого желатина, 2 тыс. детонаторов и 13 футов бикфордова шнура. Еще раньше таможенники выявили тайник на необитаемом острове в районе Кеми, из которого изъяли 660 кавалерийских карабинов шведского производства и 120 тыс. патронов к ним.

Не обнаруженное властями оружие разошлось среди местного населения, порядка 500 стволов попало в руки революционеров, в том числе социал-демократов, около 300 досталось финским «активистам». Интересно, что источники отмечают наличие винтовок Vetterli в Москве в декабре 1905 года. В Финляндии же они эпизодически появлялись вплоть до Гражданской войны.

Безусловно, провал оружейной экспедиции явился жестоким ударом для революционных вождей. Впрочем, некоторые большевики, вероятно, в глубине души не очень-то верили в успех этого предприятия.

«У нас утонул пароход с оружием – есть от чего быть не в духе», – бодро говорил товарищ П.П. Румянцев» писательнице Надежде Тэффи, о чем она, в свойственной ей ироничной манере, пишет в своих мемуарах. «И прибавлял со вздохом: – Едемте в «Вену» [литературный ресторан. – Прим. ред.], хорошенько позавтракаем. Наши силы еще нужны рабочему движению».

КАВКАЗСКИЙ «СИРИУС»

Провал экспедиции «Джона Графтона» заставил заговорщиков предпринять новую попытку такого же рода, ориентированную, правда, уже не на северо-запад, а на юг России. Собственно, речь шла о том, чтобы вернуться к уже когда-то намеченному плану.

Закавказье как место доставки оружия было, конечно же, выбрано не случайно. Брожение здесь, начавшееся еще в 1902 году в основном в сельских районах, к 1905-му приняло формы настоящей революции. По всему Закавказью прокатилась волна аграрных беспорядков, забастовок и стачек в промышленных центрах. В городах и за их пределами создавались боевые дружины и «Красные сотни», на вооружение и содержание которых собирались деньги. На этом фоне резко обострились межнациональные противоречия между армянами и азербайджанцами. Конфликты на национальной почве привели к массовым, ожесточенным и кровопролитным столкновениям.

Пароход «Сириус» водоизмещением 597 тонн был куплен на японские деньги по заданию Георгия Деканозишвили в конце августа или начале сентября 1905 года. 22 сентября под голландским флагом никем особо не замеченный «Сириус» мирно вышел из порта Амстердама и взял курс на юг. На его борту находилось 8,5 тыс. винтовок Vetterli и от 1,2 до 2 млн патронов к ним. Преодолев без приключений Черное море, 24 ноября корабль прибыл к месту назначения – в район Поти. В течение пяти дней доставленное им оружие и боеприпасы перегружались на четыре баркаса, которые затем шли к заранее определенным местам на побережье.

В ночь на 25 ноября в Потийском порту был разгружен первый баркас. Работой занимались местные жители под руководством представителей потийской социал-демократической организации. Они были атакованы пограничниками, но, несмотря на это, в город удалось переправить и спрятать там свыше 600 винтовок и 10 тыс. патронов. Правда, через несколько дней, по данным британского консула на Кавказе, все эти 600 винтовок, укрытые в окрестном лесу, были обнаружены и конфискованы властями. К слову, поиски боеприпасов, спрятанных в рабочих кварталах Поти, вызвали забастовку в порту и на других предприятиях города.

Второй баркас был задержан в море близ местечка Анаклия. Тут власти конфисковали 1200 винтовок и 220 тыс. патронов. Однако часть груза команде удалось переправить на берег еще до ареста, в районе Редут-Кале.

Судьба оружия, находившегося на третьем баркасе, который был разгружен недалеко от Гагр, до конца не ясна. Известно только, что одна партия (900 винтовок) в начале декабря была скрыта в имении князя Инал-Ипа, а другая перевезена в Сухуми.

Четвертый баркас благополучно достиг берега в районе Батуми, и винтовки с него были перемещены в ряд населенных пунктов Кутаисской губернии. Таким образом, большая часть оружия с «Сириуса» была доставлена по назначению, власти конфисковали лишь 2–2,5 тыс. винтовок и около 0,5 млн патронов…

Так помогла ли Япония русской революции? Да, в 1904–1905 годах руководители революционных организаций продемонстрировали безусловную готовность пренебречь общегосударственными интересами и пойти на соглашение с военным противником России ради достижения своих партийных целей.

И тем не менее субсидирование российских революционеров из Токио не повлияло сколь-нибудь заметным образом ни на итог Русско-японской войны, ни на ход революции в России, которая развивалась по собственным внутренним законам. В этом смысле японская разведка сработала вхолостую, и огромные средства были потрачены напрасно.

[1] Район Парижа на правом берегу Сены, прилегающий к Булонскому лесу

* * *
Автор – доктор исторических наук

Террор на службе революции

февраля 23, 2015

Никогда еще в России революционный террор не был столь массовым и беспощадным. На смену редким точечным ударам народовольцев пришла волна террористических атак, жертвами которых стало около 9 тыс. человек (практически половину из них составили государственные служащие). Это вдесятеро больше, чем было казнено по приговорам судов Российской империи за предшествующие три четверти века.

4

В декабре 1905 года Москва увидела, что такое гражданская война

СТРАНА, ЗАЛИТАЯ КРОВЬЮ

Только на территории Царства Польского в 1905–1907 годах революционеры осуществили порядка 3200 боевых акций. На разгул террора царское правительство ответило введением чрезвычайной юстиции. «Желаю, чтобы немедленно были учреждены военно-полевые суды для суждения по законам военного времени», – потребовал император Николай II от премьер-министра Петра Столыпина сразу после покушения на последнего 12 августа 1906 года.

Это потом пришедшие к власти революционеры будут рассказывать, что «реакция залила страну кровью». Цифры говорят об обратном: за 8 месяцев существования «скорострельных», как их называли либералы, военно-полевых судов – с 20 августа 1906 года по 20 апреля 1907 года – было приведено в исполнение, по разным подсчетам, от 700 до 1100 смертных приговоров. Тысяча казненных по суду, хотя бы военно-полевому, против 9 тыс. убитых революционерами бессудно, «именем трудового народа».

Террористические методы борьбы использовали как общероссийские леворадикальные организации (эсеры, эсеры-максималисты, большевики, анархисты), так и национальные – польские, армянские, латышские.

Классическим образцом революционного террора в России тех лет долгое время было принято считать его эсеровскую разновидность; она же лучше других и изучена. Окутанная героическим ореолом «БО» (Боевая организация) при ЦК партии социалистов-революционеров, созданная осенью 1901 года, к началу революции произвела три громких политических убийства – министра внутренних дел Дмитрия Сипягина (1902), уфимского губернатора Николая Богдановича (1903) и министра внутренних дел Вячеслава Плеве (1904).

В стремлении дать террору идейное обоснование эсеровские идеологи указывали на его троякую роль – как метода «обуздания насильников» (когда «самодержавный произвол переходит всякие границы и становится нестерпимым»), как способа устрашить и дезорганизовать правительство (то, что сегодня именуют технологией умышленного порождения страха) и, наконец, как мощного агитационного, революционизирующего массы (или «эксцитативного») средства. «Отнюдь не заменить, а лишь дополнить и усилить хотим мы массовую борьбу смелыми ударами боевого авангарда», – уверяла газета «Революционная Россия», центральный орган партии, в 1902 году.

Многих эсеровских боевиков на убийство толкала жажда к подвижничеству, готовность принести личную жертву на алтарь революции. В мотивации революционных террористов исследователи усматривают и аберрацию религиозности (укажем в этой связи на убийцу Вячеслава Плеве Егора Созонова или на Ивана Каляева, бросившего бомбу в великого князя Сергея Александровича), и стремление к полному растворению своего «я» в служении общественному благу и прогрессу, а порой и просто бунтарский склад личности.

ЛЕТУЧИЕ ОТРЯДЫ

Впрочем, в ходе Первой русской революции лицо эсеровского террора определяли не разрозненные, пусть и резонансные, выступления центральной «БО», а деятельность партийных летучих боевых отрядов и дружин. С начала 1905-го до середины 1907 года они в общей сложности произвели 220 террористических актов (174 из них – в 1906-м и 1907 годах), жертвами которых стали 242 человека – 162 убиты и 80 ранены. Подавляющее большинство этих жертв составляли служащие полиции, охранки, судебных органов и военные, то есть средние и низшие представители репрессивных государственных органов. Стремление слить «революционный терроризм и массовое движение», высказанное еще в начале революции и получившее одобрительную оценку в том числе на большевистском олимпе, так и не было осуществлено: эсеровский террор преимущественно шел в арьергарде революции.

Подход большевиков к террору был намного более прагматичным, можно сказать, «военно-техническим»: во-первых, они относились к нему как к средству партийной самозащиты и, во-вторых, как к способу обучения и тренировки «офицеров» будущей «пролетарской армии». Надо отметить, что большевистским боевикам нравственные терзания, столь свойственные некоторым эсерам, были совершенно чужды.

1

Накануне Первой русской революции террористы убили двух министров внутренних дел – Дмитрия Сипягина (слева) и Вячеслава Плеве (справа). Фото предоставлены М. Золотаревым

Характерно описание убийства пристава Бамбурова в Уфе летом 1907 года (уфимская боевая рабочая дружина считалась тогда в РСДРП(б) одной из лучших, еще в 1905-м ее устав был рекомендован Таммерфорсской конференцией большевиков к всероссийскому распространению). Рабочий-террорист поджидал свою жертву у крыльца летнего театра. «Когда Бамбуров в антракте вышел в сад, тот трижды выстрелил в него в упор. Бамбуров упал на брюхо, завертелся, как шмель на иголке, и завизжал, будто недорезанная свинья. Умер он по дороге в больницу». А исполнитель как ни в чем не бывало отправился в глубь сада и беспрепятственно скрылся. Кстати, стрелял он не из привычного браунинга, а из маузера. Как утверждает тот же большевистский мемуарист, «Бамбуров был очень толст, и наши опасались, что пуля браунинга его не прошибет».

Как и многие другие «боевые вылазки» большевистских боевиков, это преступление власти раскрыть не смогли, и никто за него наказания так и не понес. Агитационное значение террора большевики отрицали, свои боевые акции не афишировали (тем более что их тогдашние однопартийцы – меньшевики – не признавали столь радикального метода), и в результате подлинные масштабы террористической деятельности РСДРП(б) в 1905–1907 годах остаются тайной по сей день.

Сомнений в праве без суда лишать жизни своих ближних не испытывали не только большевики, но и эсеры-максималисты, и анархисты, особенно «безначальцы» и «чернознаменцы».

ДЕКАБРИСТЫ 2.0

Пышным цветом революционный терроризм расцвел в ходе Декабрьского восстания 1905 года в Москве. Это восстание явилось апогеем вооруженного противостояния революционного и правительственного лагерей, а также, как потом выяснилось, и пробой сил в преддверии Гражданской войны, фактически ее прелюдией.

Хотя впоследствии лавры организаторов и руководителей московского восстания большевики старались приписать исключительно себе, на самом деле в этих трагических событиях крупнейшие леворадикальные партии сыграли примерно одинаковую роль. Ни ясных целей, ни соответствующей организации, ни более или менее продуманного плана действий ни одна из них не имела. Зато после результативного нажима на правительство методами всеобщей стачки в октябре 1905 года все были в равной мере убеждены в необходимости «раскачивать лодку» и дальше – по нарастающей.

Голоса тех немногих «профессиональных революционеров», кто пытался хотя бы отсрочить безрассудную «революционную импровизацию», назревавшую в Москве, тонули в хоре сторонников немедленного перехода к решительным действиям. К тому же партийные лидеры опасались, что в случае, если «рабочая партия ограничит свою активную роль только тем, что будет вырывать… политические уступки у самодержавия», плоды ожидаемой победы достанутся презренной «буржуазной демократии». Им хотелось непременно возглавить революцию и всецело «овладеть политическим положением», как в декабре 1905 года выразилась та же эсеровская «Революционная Россия». Человеческая цена этого лидерства значения для революционеров не имела.

3–5 декабря в Москве прошла череда партийных конференций, которая была увенчана резолюцией пленума Московского совета рабочих депутатов об объявлении всеобщей политической забастовки. Это решение Совет принял вечером 6 декабря, а уже утром следующего дня его газета «Известия» опубликовала постановление о начале этой забастовки с 12 часов пополудни того же 7 декабря. Там особо подчеркивалась задача превращения стачки в вооруженное восстание, руководителем которого был объявлен Федеративный совет, или комитет. Однако 7-го же декабря этот боевой штаб восстания был арестован в полном составе, а новый появился только в ночь на 10 декабря, когда Москва уже стала стихийно покрываться баррикадами. Накануне власти объявили в городе и губернии чрезвычайное положение.

Понимая свое бессилие, Федеративный совет нового изготовления перепоручил руководство восстанием районным советам; несколько из них, в свою очередь, образовали собственные боевые организации. После этого мятеж распался на ряд очагов, никак не связанных между собой. В создании районных штабов городские партийные комитеты прямого участия не принимали, но направляли в них своих представителей – отнюдь не лидеров, кстати, большинство из которых старалось держаться подальше от баррикад (Владимир Ульянов (Ленин), например, провел декабрьские дни в Петербурге и в Финляндии), а третьестепенных партийных функционеров. Те либо являлись в районы в качестве «командированных», либо входили в боевые штабы явочным порядком.

url-1

В районе Пресни шли наиболее ожесточенные бои

Так, в боевой комитет Пресненского совета Московский комитет РСДРП командировал Зиновия Литвина (Седого) и Зиновия Доссера (Лешего). Там их ближайшими соратниками стали представители «левой» эсеровской оппозиции, будущие эсеры-максималисты Михаил Соколов (Медведь) и Григорий Ривкин (Ильин), явившиеся на Пресню по собственному почину. Соколов вместе с большевиком Литвиным выполнял руководящие функции и, по общему признанию, был душой Пресни; Ривкин, химик по образованию, наладил в лаборатории Прохоровской мануфактуры кустарное производство бомб и фугасов для боевиков, численность которых только в этом районе достигала 400 человек (всего в городе их действовало тогда до 2 тыс.). Тот же Ривкин с эсером Зоммерфельдом (Мартыновым) взяли на себя организацию возведения баррикад.

Под руководством комитетчиков дружины рабочих-прохоровцев устраивали перестрелки с правительственными войсками с баррикад и из засад в домах и подворотнях, нападали на полицейских и отнимали у них оружие, именем революции расправлялись со «слугами правительства». «Отсталых» рабочих, не желавших участвовать во всем этом, принуждали угрозами и силой.

ПО ПРОЗВИЩУ «ЗВЕРЬ»

Однако первые выстрелы в Москве прозвучали все же не на Пресне, а поблизости – у сада «Аквариум», что рядом с Триумфальной площадью. Вечером 8 декабря эсеровская боевая дружина обстреляла здесь казачий отряд, присланный для разгона митинга, который она охраняла.

Московские революционеры не ограничились призывами убивать городовых без разбора и громить полицейские участки. Вечером 15 декабря они привели в исполнение собственный приговор в отношении начальника московской сыскной полиции 37-летнего Александра Войлошникова, хотя тот по роду службы не имел прямого касательства к преследованиям по политическим делам. Вот как рассказывала об этой расправе консервативная газета «Новое время»: «Около 6 часов вечера у дома Скворцова в Волковом переулке на Пресне появилась группа вооруженных дружинников… в квартире Войлошникова раздался звонок с парадного хода. Прислуга не отворила… С лестницы стали кричать, угрожая выломать дверь и ворваться силою. Тогда Войлошников сам приказал открыть дверь. В квартиру ворвалось шесть человек, вооруженных револьверами… Пришедшие прочли приговор революционного комитета, согласно которому Войлошников должен был быть расстрелян… В квартире поднялся плач, дети бросились умолять революционеров о пощаде, но те были непреклонны. Они вывели Войлошникова в переулок, где тут же у дома приговор и был приведен в исполнение… Революционеры, оставив труп в переулке, скрылись. Тело покойного было подобрано родными».

В те же декабрьские дни пресненские боевики «предали смерти через удушение» А.Н. Юшина, брандмейстера пожарной части при Прохоровской мануфактуре, чем-то им не угодившего; ими также были расстреляны околоточный надзиратель Пресненской части В.А. Сахаров, надзиратель Сущевской части Яковинский, десятки рядовых блюстителей уличного порядка.

Как вскоре выяснилось, бессудной и бессмысленной казнью Войлошникова, не вызванной никакой, даже революционной, необходимостью, руководил знаменитый тогда среди московских революционеров сорви-голова Володя – 24-летний Владимир Мазурин, будущий максималист-экспроприатор, одним из революционных титулов которого был «истребитель городовых». Этого представителя известной московской купеческой фамилии и бывшего студента Московского университета близко знавшие современники (в числе которых писатель Леонид Андреев) запомнили как «прирожденного бунтаря», человека «отчаянного мужества». Его головорезы (одного из них, безработного Евгения Зверева, в своем кругу так и называли – «Зверем») отличились не только на Пресне, но и на Чистых прудах, и на линии Казанской железной дороги.

После подавления Декабрьского восстания Владимир Мазурин бежал из Москвы, но прятался недолго. В революционных кругах о нем снова заговорили в марте 1906 года, когда он организовал и возглавил невиданное по дерзости и масштабам ограбление Московского купеческого общества взаимного кредита на Ильинке. «Экспроприированный» тогда почти 1 млн современных рублей (875 тыс. царских) пошел на организацию упомянутого выше покушения на премьер-министра Петра Столыпина, совершенного на Аптекарском острове в Петербурге 12 августа 1906 года. Вскоре Мазурин был арестован и 1 сентября повешен в Таганской тюрьме по приговору военно-полевого суда. В закономерности такого исхода не усомнились даже ближайшие соратники Володи.

К нормальной жизни Москва вернулась только 20–21 декабря 1905 года, когда мятеж был окончательно подавлен. За прошедшие полторы недели от рук революционеров и правительственных «успокоителей» погибли сотни простых горожан, в том числе 86 детей. Но не это заботило партийных лидеров. Размышляя впоследствии об итогах декабрьской бойни, они любили порассуждать о «партизанской» тактике боевиков, доказавшей возможность успеха в уличной борьбе с войсками и посрамившей пессимизм западноевропейской социал-демократии на этот счет; правда, в то же время Владимир Ленин упрекал инсургентов за оборонительный характер их действий.

Но главное все же заключалось в другом: в декабре 1905 года русские революционеры впервые действовали в условиях гражданской войны и, ослепленные «классовой ненавистью» и движимые ложно понятой «революционной целесообразностью», научились убивать сограждан, отбрасывая самые элементарные нормы цивилизованного человеческого общежития. Партизанщина им в дальнейшем не пригодилась, но этот опыт, как потом верно отметил большевистский вождь, «не пропал даром». Зверь революции лизнул горячей человеческой крови. В годы Гражданской войны счет жертвам красного террора шел уже на сотни тысяч.

КРОВАВАЯ СТАТИСТИКА

Всего с 1901 по 1917 год жертвами революционного террора стало около 17 тыс. человек (из них примерно 9 тыс. – в период Революции 1905–1907 годов). По данным полиции, только с февраля 1905-го по май 1906-го было убито: генерал-губернаторов, губернаторов и градоначальников – 8, вице-губернаторов и со-ветников губернских правлений – 5, полицеймейстеров, уездных начальников и исправников – 21, жандармских офицеров – 8, генералов (строевых) – 4, офицеров (строевых) – 7, приставов и их помощников – 79, околоточных надзирателей – 125, городовых – 346, урядников – 57, стражников – 257, жандармских нижних чинов – 55, агентов охраны – 18, гражданских чинов – 85, духовных лиц – 12, сельских властей – 52, землевладельцев – 51, фабрикантов и старших служащих на фабриках – 54, банкиров и крупных торговцев – 29. В 1907 году каждый день от рук террористов погибало в среднем 18 человек.

* * *
Дмитрий ПАВЛОВ, доктор исторических наук

«Розовые» либералы

февраля 23, 2015

«Либералы начали розоветь», — с радостью писал в 1905 году вождь большевиков Владимир Ульянов (Ленин). Ему было важно использовать радикальную либеральную публику в интересах революции. Однако и сами либералы были не прочь загребать жар руками профессиональных революционеров

liberaly_1

Манифест 17 октября 1905 года стал звездным часом русских либералов. Изображение предоставлено М. Золотаревым

Еще задолго до роковых январских событий 1905 года в России заметно активизировалось либеральное движение. На фоне усиливающегося недовольства царской политикой и углублявшегося противостояния между властью и обществом закладывались основы новой либеральной программы, принципиально отличавшейся от прежнего земского либерализма как своим радикализмом, так и явно выраженным стремлением к объединению оппозиционных кругов различных оттенков.

В 1894-м вступление на престол императора Николая II породило новые надежды в кругах оппозиции. «От Николая II ждали… возобновления линии шестидесятых годов, возвращения к либеральной программе», – писал видный либерал Василий Маклаков. Впрочем, этим надеждам не суждено было сбыться.

Уже на третьем месяце царствования – 17 января 1895 года – прозвучали известные слова Николая II о «бессмысленных мечтаниях об участии представителей земства в делах внутреннего управления» и о том, что новый император будет «охранять начала самодержавия так же твердо и неуклонно, как охранял их незабвенный покойный родитель».

ЛИБЕРАЛЬНЫЙ РАДИКАЛИЗМ

Последнее пятилетие XIX века изменило вектор развития либерального движения в России. В рамках общей эволюции русского либерализма отчетливо прослеживалась тенденция его перехода от легальной оппозиции к выработке радикальной программы упразднения самодержавия и установления конституционного строя, причем использоваться стали самые разные методы, включая и нелегальные, определялась иная тактика борьбы. Например, в Москве возник земский полуконспиративный кружок, или даже тайный клуб, под названием «Беседа» (он просуществовал с 1899 года до осени 1905-го, когда его члены разбрелись по различным политическим партиям).

Земские деятели и представители оппозиционно настроенной демократической интеллигенции активно выступали за необходимость введения в России конституции, провозглашающей широкие гражданские права и свободы и полномочия законодательного собрания. Публицистическая и литературная деятельность, издание газет и журналов стали той почвой, на которой объединялись либеральные противники самодержавной власти в России. В конце XIX века началась работа по созданию журнала, призванного стать рупором всего либерального лагеря. Нужно отдать должное настойчивости либералов: 12 раз они пытались получить разрешение на печатание журнала в России, однако столько же раз им было отказано. В итоге выпускать его пришлось в Штутгарте в издательстве Дитца, которое известно тем, что здесь же выходила в свет и революционная социал-демократическая газета «Искра». Журнал с символическим названием «Освобождение» начал издаваться в июле 1902 года и стал зачатком организации, консолидировавшей различные политические силы, враждебные царизму. По сути, это был прообраз будущей межпартийной коалиции.

«СОЮЗ ОСВОБОЖДЕНИЯ»

Нелегальная встреча за границей земских деятелей и представителей демократической интеллигенции с целью обсуждения вопроса об образовании тайной либеральной организации произошла в Швейцарии 20–22 июля 1903 года в районе Шаффхаузена, на берегу Боденского озера. Здесь впервые в истории русского либерализма были выдвинуты в качестве программных социально-экономические мероприятия, которые намечалось осуществить в «интересах трудящихся масс». Однако ближайшей задачей обозначались ликвидация самодержавия и установление правового государства. Именно эта последовательность в проведении реформ: сначала политические, затем экономические – позволяла, по мнению русских либералов, рассчитывать на объединение различных по своим взглядам людей.

Тогда же новая организация получила и свое название – «Союз освобождения». Участниками встречи, представлявшими крупнейшие города России, было принято решение об образовании многих местных групп «Союза» – в возможно большем количестве, чтобы уже к учредительному съезду организации покрыть ими всю страну.

Все: программа, устав, социальный состав, тактика и организация «Союза освобождения» – настолько отличалось от традиционного земского либерализма, что появлялись все основания говорить о новом либеральном направлении, или «новом либерализме»

Сам съезд состоялся в Петербурге 3–5 января 1904 года. Считая политическую свободу, даже в самых минимальных ее пределах, совершенно несовместимой с абсолютным характером русской монархической государственности, «Союз освобождения», как уже говорилось, ставил цель добиваться прежде всего уничтожения самодержавия и установления в России конституционного режима. Образцом для членов объединения была старая добрая британская монархия.

Все: программа, устав, социальный состав, тактика и организация «Союза освобождения» – настолько отличалось от традиционного земского либерализма, что появлялись все основания говорить о новом либеральном направлении, или «новом либерализме». Это проявилось и в безоговорочном отрицании самодержавия и признании необходимости выдвижения социально-экономических требований «в интересах трудящихся масс»; и в выборе тактики – в принятии нелегальных методов борьбы; и в заметном преобладании (до трех четвертей) в составе объединения лиц свободных профессий: профессоров, адвокатов, журналистов. Деятели русского земства численно отошли на второй план…

ЛИБЕРАЛЫ И ВОЙНА

Либеральное общественное движение в России в начале ХХ века нельзя рассматривать изолированно от развязавшейся Русско-японской войны, которая оказала на него заметное влияние, сперва несколько затормозив рост оппозиционности либералов, а затем резко усилив его.

На царский манифест о начале войны с Японией земские собрания ответили «единодушным патриотическим порывом». Соревнуясь друг с другом, земства жертвовали на войну миллионные средства. Но вскоре ситуация изменилась. Оппозиционные настроения среди российских либералов в связи с положением дел на фронте стали расти, и темпы роста впечатляли.

Несмотря на публичные заявления земских собраний о поддержке власти, лидеры «новых либералов» активизировали свою антигосударственную деятельность. Осенью 1904 года представители «Союза освобождения» приняли участие в совместной конференции революционных и оппозиционных сил России, проходившей в Париже. Далеко не все присутствующие на конференции догадывались, что ее финансирование осуществлялось на деньги японского Генерального штаба через посредство финского революционера Конни Циллиакуса, который провел серию переговоров с лидерами основных революционных и оппозиционных партий России, обещая им финансовую поддержку Японии в борьбе с самодержавием. «Союз освобождения» на конференции представляли историк Павел Милюков, философ Петр Струве и земские и общественные деятели Петр Долгоруков и Василий Богучарский-Яковлев.

1 (1)

Премьер-министр Петр Столыпин (1862–1911) не любил либералов. Знаменитая фраза: «Им нужны великие потрясения, нам нужна Великая Россия!» – была сказана в том числе и в их адрес… Фото предоставлено М. Золотаревым

В качестве основной цели совместной борьбы было единодушно признано упразднение самодержавного строя. По выражению лидера большевиков Владимира Ульянова (Ленина), либералы «начали розоветь», то есть проникаться сочувствием к левым радикалам. Насколько искренним было это сочувствие – другой вопрос. «Зачем, господа, нам спорить? – цинично вопрошал революционеров Павел Милюков. – Вы делаете за сценой гром, а мы будем играть на сцене».

Текст резолюции по итогам конференции, составленный Милюковым, включал в себя, помимо прочих, такие положения, как осуждение насильственно русификаторской политики внутри России (в первую очередь в Финляндии) и неприятие агрессивно-захватнической политики вовне. Последнее касалось продолжавшейся Русско-японской войны. Его включение в итоговый документ Парижской конференции и было главной целью тайных организаторов мероприятия, о чем наши либералы, по их позднейшему признанию, и не подозревали.

Цусимское сражение, в котором была полностью разгромлена 2-я Тихоокеанская эскадра русского флота, по мнению либералов, стало ярким доказательством полной неспособности власти успешно вести войну

Между тем в России укоренялось и широко распространялось мнение, что Русско-японская война – это едва ли не преступление, «попытка шайки придворных авантюристов и членов династии ценою русской крови добыть богатство в чужом крае», как писал в середине 1905 года один из основателей будущей кадетской партии Иван Петрункевич.

Цусимское сражение (май 1905 года), в котором была полностью разгромлена 2-я Тихоокеанская эскадра русского флота, по мнению либералов, стало ярким доказательством полной неспособности власти успешно вести войну. Они были не одиноки в этих суждениях. В итоге революция, которую, по выражению Павла Милюкова, министр внутренних дел Вячеслав Плеве хотел потушить при помощи «маленькой победоносной войны», приобретала новый размах. Свою лепту в разгорающийся пожар активно вносили либералы.

Оппозиционно-радикальные силы из числа земцев и представителей демократической интеллигенции использовали войну как повод воздействия на правительство. Патриотизм становился разменной монетой в их политических играх. Ответственности за подобные действия и их последствия русские либералы явно не осознавали.

КАДЕТЫ ПРОТИВ САМОДЕРЖАВИЯ

К середине 1905 года вопрос о создании либеральной партии в России был предрешен. Манифест 17 октября, объявлявший о даровании гражданских свобод и учреждении Государственной Думы, был воспринят обществом как первая и значительная победа общественных сил над самодержавием. Он и положил начало легальной Конституционно-демократической партии.

«Кадетская партия занимала немалое место в жизни той думающей, читающей России, которая количественно составляла незначительную часть населения, но как движущая умственная сила имела большой политический и моральный авторитет», – писала в своих мемуарах член ЦК партии Ариадна Тыркова-Вильямс. В спектре возникавших в горниле революции политических организаций «партия к.-д.» призвана была занять лидирующее место в борьбе за установление в России конституционного режима. Лидер кадетов Павел Милюков считал партию «внеклассовой», но соответствующей «традиционному настроению русской интеллигенции».

Кадеты выступали за радикальное реформирование общественно-политической системы во всех ее ключевых звеньях исходя из принципа разделения властей, требования гражданского и политического равноправия, введения демократических свобод. Ориентируясь на западные образцы парламентского строя, кадеты стремились к укоренению в России норм демократического правового государства.

«Стремясь демократизировать власть, кадеты порой забывали, что они сами, как господствующий класс, составляют часть власти, которая издавна принадлежала их предкам». Иван Петрункевич

Организация партии была поддержана значительной частью русской интеллигенции, что выражалось в массовом вступлении в ее ряды. Уже в 1906-м численность кадетов достигла примерно 60 тыс. человек.

Впрочем, по словам Ивана Петрункевича, «стремясь демократизировать власть, кадеты порой забывали, что они сами, как господствующий класс, составляют часть власти, которая издавна принадлежала их предкам». «В течение десятилетий в передовом дворянстве отмирало классовое сознание, – отмечает он. – Это вносило благородный, рыцарский оттенок бескорыстия в их жизнь и деятельность. Но для России, может быть, было бы выгоднее, безопаснее, если бы дворянство крепче держалось за свою руководящую роль, яснее сознавало свое значение для культуры».

ДУМА НАРОДНОГО ГНЕВА

«Ныне настало время, следуя благим начинаниям их, призвать выборных людей от всей земли Русской к постоянному и деятельному участию в составлении законов, включив для сего в состав высших государственных учреждений особое законосовещательное установление, коему предоставляется предварительная разработка и обсуждение законодательных предположений и рассмотрение росписи государственных доходов и расходов, – говорилось в Манифесте 17 октября 1905 года. – В сих видах, сохраняя неприкосновенным основной закон Российской империи о существе Самодержавной власти, признали Мы за благо учредить Государственную Думу. Питаем уверенность, что избранные доверием всего населения люди, призываемые ныне к совместной законодательной работе с правительством, покажут себя пред всею Россией достойными того Царского доверия, коим они призваны к сему великому делу».

Выражаемая в манифесте уверенность была напрасной. Первая российская Дума вошла в историю как Дума народного гнева. И в этом была немалая заслуга кадетов…

Избирательную кампанию они провели энергично и успешно. И поскольку революционные партии отказались участвовать в выборах в Думу, кадеты оказались самой левой партией на политической арене. Да, число членов Конституционно-демократической партии не достигло абсолютного большинства: они получили 179 мест. Но все-таки это позволило кадетам иметь в Думе широкое влияние: сказывались также дисциплина, образовательный и политический авторитет «профессорской партии».

1 (5)

Лидером кадетской партии стал историк Павел Милюков (1859–1943). Фото предоставлено М. Золотаревым

Дума была открыта 27 апреля 1906 года. Вся ее работа свелась не к законотворчеству, а к постоянным конфликтам с правительством и требованию для себя дополнительных властных полномочий. «Власть исполнительная да покорится власти законодательной!» – взывал депутат от партии кадетов Владимир Набоков, отец будущего писателя. Больше всего либеральные думцы хотели ответственного перед Думой, а не царем правительства (чтобы можно было самим назначать и отстранять министров, а если повезет – даже премьера) и ликвидации Госсовета (верхняя палата мешала законотворчеству, уверяли депутаты). Кстати, было еще одно требование – амнистия политическим заключенным, что в условиях революции и вовсе означало помилование террористов и убийц, обагривших руки в крови сограждан. Депутаты Первой Думы практически заняли антигосударственную позицию, явно или неявно поощряя массовый отстрел «слуг самодержавия».

Надо признать, Дума выдвинула много хороших ораторов, но не дала стране ни одного государственного деятеля. Де-факто она превратилась в огромный клуб всероссийской оппозиции, по камертону которого настраивалась почти вся антиправительственная часть общества.

«ДУМА НИЧЕГО НЕ ДОЛЖНА УСТУПАТЬ!»

Правительство стало врагом номер один. Депутаты-профессора устраивали министрам форменные обструкции. «Вон! Долой! В отставку!» – такими криками встречали появлявшихся в зале министров, приходивших отвечать на думские запросы. Свободная пресса тут же разносила по всей стране речи либералов. Перводумцы вошли в число излюбленных героев газетной хроники. «Дума ничего не должна уступать!» – призывали депутатов многочисленные ходоки.

Между тем самый главный и самый больной вопрос Первой Думы (да и России в целом) – аграрный. Кадеты вместе с фракцией трудовиков предлагали принудительное отчуждение частновладельческих земель и их перераспределение в пользу «трудового народа». Идея справедливости вступала в конфликт с реальностью: реализация кадетской инициативы требовала земли на десятки миллионов десятин больше, чем было во всей Европейской части России.

В июне 1906 года правительство заявило, что никакого принудительного изъятия частных земель не будет. Дума в ответ обратилась к населению с обещанием, что станет бороться за принцип принудительного отчуждения и никакой другой закон, регулирующий земельные отношения, не пропустит. 9 июля Думу распустили. «Выборные от населения вместо работы, строительства законодательного уклонились в не принадлежащую им область», – говорилось в императорском указе. Первая Дума, избранная на пять лет, просуществовала 72 дня.

1 (2)

Разгром русского флота в Цусимском проливе дал в руки либералов мощный козырь в борьбе против власти. Фото предоставлено М. Золотаревым

Царь был прав: результаты работы Первой Думы оказались весьма скромными. После долгих дискуссий ею был принят только один законопроект – об отмене смертной казни. Впрочем, законом документ так и не стал: Государственный совет в итоге его не утвердил.

Одновременно с указом о роспуске Первой Думы Николай II подписал указ о назначении премьер-министром (с сохранением должности министра внутренних дел) Петра Столыпина…

Часть перводумцев собралась в Выборге и оттуда обратилась к русскому народу с воззванием (официально оно называлось «Народу от народных представителей»). К чему? Не платить налогов, не давать рекрутов, не выполнять правительственных распоряжений.

«Граждане! Стойте крепко за попранные права народного представительства, стойте за Государственную Думу. Ни одного дня Россия не должна оставаться без народного представительства. У вас есть способ добиться этого: Правительство не имеет права без согласия народного представительства ни собирать налоги с народа, ни призывать народ на военную службу. А потому теперь, когда Правительство распустило Государственную Думу, вы вправе не давать ему ни солдат, ни денег».

Это был не просто призыв к гражданскому неповиновению, в тех условиях это был призыв к гражданской войне.

Правда, ничего из этой затеи не вышло. Петр Столыпин взял курс на стабилизацию ситуации. «Сначала успокоение, потом реформы!» – заявил премьер. Он знал, о чем говорит: 12 августа 1906 года государственную дачу главы кабинета на Аптекарском острове взорвали эсеры-максималисты. От взрыва погибло 27 человек, еще 32 (в том числе 3-летний сын и 14-летняя дочь премьера) были ранены. С революционной вакханалией пора было заканчивать, невзирая на вопли либералов о том, что государство начало наступление на гражданские права. «Россия отличит кровь на руках палачей от крови на руках добросовестных врачей», – полагал Петр Столыпин.

«Государство может, государство обязано, когда оно находится в опасности, принимать самые строгие, самые исключительные законы для того, чтобы оградить себя от распада, – говорил премьер-министр с думской трибуны. – Бывают, господа, роковые моменты в жизни государства, когда государственная необходимость стоит выше права и когда надлежит выбрать между целостностью теорий и целостностью государства».

Документ

1 (3)

Из воспоминаний великого князя Александра Михайловича (1866–1933)

«Чем больше я думал, тем более мне становилось ясным, что выбор лежал между удовлетворением всех требований революционеров или же объявлением им беспощадной войны. Первое решение привело бы Россию неизбежно к социалистической республике, так как не было еще примеров в истории, чтобы революции останавливались на полдороге. Второе – возвратило бы престиж власти. Но во всяком случае положение прояснилось бы. Если Никки [Николай II. – Прим. ред.] собирался сделаться полковником Романовым, то путь к этому был чрезвычайно прост. Но если он хотел выполнить присягу и остаться монархом, он не должен был отступать ни на шаг пред болтунами революции. Таким образом, было два исхода: или белый флаг капитуляции, или же победный взлет императорского штандарта. <…>

Николай II <…> перестал быть самодержцем, несмотря на принесенную им во время коронования присягу в московском Успенском соборе – свято соблюдать обычаи своих предков. Интеллигенция получила, наконец, долгожданный парламент.

Русский Царь стал отныне пародией на английского короля, и это в стране, бывшей под татарским игом в годы Великой хартии вольностей. Сын императора Александра III соглашался разделить свою власть с бандой заговорщиков, политических убийц и провокаторов Департамента полиции. Это был – конец! Конец династии, конец империи! – Прыжок через пропасть, сделанный тогда, освободил бы нас от агонии последующих двенадцати лет!»

* * *
Автор – доктор исторических наук

Буревестник пятого года

февраля 22, 2015

Священник Георгий Гапон был тем самым человеком, который вывел рабочих на улицы Петербурга 9 января 1905 года. Чего хотел добиться Гапон и почему его имя стало нарицательным?

Кто был вождем Первой русской революции? Ответ на этот вопрос не нашли даже сами революционеры. Не случайно в СССР почти не было памятников лидерам революционного движения 1905–1907 годов. Как правило, монументы ставились безымянным баррикадным бойцам, группам восставших масс. Главный образ – стихия мятежа.

burevestnik_1
9 января 1905 года вошло в историю как Кровавое воскресенье. Предоставлено М.Золотаревым

Единого управленческого центра у Первой русской революции действительно не существовало. Но был один человек, которого смело можно назвать буревестником той революции. Георгий Аполлонович Гапон – именно он положил начало открытому противостоянию.

Гапон был необыкновенно популярен. Если бы в те времена пресса выбирала Человека года, в 1905-м и 1906-м он точно стал бы главным кандидатом на победу в данной номинации.

ИУДА ИЛИ БУРЕВЕСТНИК?

Впрочем, в советские «святцы» этот человек вошел как падший ангел, безусловно отрицательный персонаж, Иуда и провокатор. В одном из историко-революционных фильмов роль Гапона впечатляюще сыграл Николай Караченцов. Заглянем в рецензию 1982 года: «Актер в считанные минуты экранного времени сумел обнажить парадоксы предательской психологии». Имя священника, организовавшего шествие рабочих к царю, стало синонимом предательства, кровавой провокации. «Поп Гапон!» – ругательство, да и только. Правда, такую репутацию Георгий Гапон заработал лишь через десятилетия после гибели, а в 1905-м все было иначе…

«Никогда и никто… на моих глазах не овладевал так слушателями, как Гапон, и не на рабочей сходке, где говорить несравненно легче, а в маленькой комнате на немногочисленном совещании, произнося речь, состоящую почти только из одних угроз. У него был истинный ораторский талант, и, слушая его исполненные гнева слова, я понял, чем этот человек завоевал и подчинил себе массы», – писал один из руководителей Боевой организации Борис Савинков, не самый восторженный человек на свете. Тогда он завидовал Гапону. Да и не только он.

burevestnik_2
Священник Георгий Гапон и градоначальник Санкт-Петербурга Иван Фуллон среди рабочих. Предоставлено М. Золотаревым

Между тем придирчивые современники об интеллектуальных способностях Гапона отзывались скептически. Один из членов заграничного комитета Бунда, с которым Гапон встретился в Женеве 17 марта 1905 года, таким запомнил своего собеседника: «Человек он, несомненно, наблюдательный, умеет узнавать людей и знает психологию массы. Кроме того, он хитер, себе на уме и прошел школу дипломатического искусства (правда, довольно элементарного…). Человек он очень неинтеллигентный, невежественный, совершенно не разбирающийся в вопросах партийной жизни. Говорит с сильным малорусским акцентом и плохо излагает свои мысли, испытывает большие затруднения при столкновении с иностранными словами (например, «Амстердам» произносит так: «Амстедерам»…)».

Впрочем, выступая перед рабочими, Георгий Гапон брал не интеллектом, а как раз эмоциональностью и талантом импровизатора.

ЕГО ИМЯ, ИМЯ ВОЖДЯ РЕВОЛЮЦИИ, переходило из уст в уста, от рабочих к крестьянам. Его портреты можно было найти везде: в городе и деревне, у русских, поляков, даже евреев

Революционный проповедник стал востребованной фигурой. Он обладал гипнотической властью над доверчивой паствой. Честолюбец, он подстраивался под запросы общества, пытался оказаться на гребне волны – и оседлал птицу-славу. Его поклонники видели перед собой учителя и собеседника, уверенного в своей правоте. Правдолюбца, едва ли не чудотворца. Сила убеждения ему досталась неукротимая. Как златоуст, он держал в руках аудиторию, заражал своими идеями.

РОВЕСНИК ЛЕНИНА

Гапон – ровесник Владимира Ульянова (Ленина). Он родился в селе Билыки Полтавской губернии в 1870 году. Его отец, потомственный крестьянин, служил волостным писарем. Крестьянский сын окончил училище, а затем и Полтавскую духовную семинарию. Был одним из первых учеников – не больше, но и не меньше. Не избежал скандалов. Добиваясь хороших оценок по догматическому и нравственному богословию, заявил преподавателю: «Если вы мне не выставите «четыре» и я не попаду в первый разряд, то погублю и себя, и вас». Эта дерзость семинариста надолго запомнилась педагогам. Хотя в семинариях вообще царила нервная обстановка, будущих батюшек доводили до изнеможения, и нервные срывы случались нередко.

Гапон еще в училище увлекся толстовством. Один из преподавателей, И.М. Трегубов, познакомил его с запрещенными произведениями графа. Христианство по Толстому вдохновляло тех, кто разочаровался в «казенном» православии. Казалось, вот она, истина – настоящая, евангельская, а не инквизиторская. Иван Трегубов надеялся, что его ученики станут священниками и понесут в народ очищенное Толстым христианство.

Однако долго «вести двойную бухгалтерию» Трегубов не сумел: в 1888-м он решился на открытый разрыв с православием. В его фантазиях возникла эффектная мистерия: народ должен прийти на берега Днепра и, как от идолов, отречься от церковных святынь. Вскоре «свободный христианин» оказался в эмиграции.

Предоставлено М. Золотаревым

Когда Георгия Гапона догонит мировая слава, Иван Трегубов опубликует в парижском журнале либеральной оппозиции «Освобождение» свои страстные заметки о знаменитом ученике: «За последнее время я не имел о нем сведений, но организованная им на религиозной почве мирная, безоружная стачка петербургских рабочих показала мне, что он остался верен тем идеям, которые сроднили нас 15 лет тому назад и которые, как я знаю по своему личному опыту, с необыкновенной жаждой воспринимаются русским народом. Русское правительство поспешило удалить меня за пропаганду в ссылку, а теперь, вероятно, оно пошлет туда же, если не на тот свет, и Гапона. Но да будет известно этому дикому, отжившему свой век правительству, что, кроме Гапона, в России есть и другие подобные ему священники и не священники и что рано или поздно при их помощи наконец организуется такая всеобщая стачка, которая и сметет с лица земли никому не нужный, кроме горстки негодяев, остаток варварства – самодержавие. А ты, дорогой друг Гапон, знай, что твое дело вызвало во всем мире всеобщий восторг и любовь к тебе у всех тех, которые, подобно тебе, хотят освободить рабочий народ от всех его угнетателей, и помни, что твое дело не умрет».

ОТЕЦ ГАПОН

Георгий Гапон тоже подумывал порвать с Церковью, но в 1896 году был рукоположен в священники. Считается, что на это он пошел под влиянием молодой жены – купеческой дочки. По решению епископа Полтавского Илариона, покровительствовавшего Гапону, отец Георгий начал служение в бесприходной церкви Всех Святых при городском кладбище в Полтаве. Храм не пустовал. На проповеди молодого священника приходили сотни людей. Казалось, он рождает образы прямо на глазах паствы. Это притягивало. К тому же Гапон демонстрировал бескорыстие. Он бесплатно совершал требы для голодранцев и горемык. Отзывчивая душа, настоящий служитель Христов…

Новый век застал Гапона в столице. Он проповедует Христа в рабочей среде, участвует в благотворительных миссиях, помогает беднякам. Первое его начинание называлось цветисто – «Общество ревнителей разумного христианского проведения праздничных дней».

К тому времени семинаристы уходили в революцию уже практически полстолетия. Кого-то разочаровывал церковный бюрократизм, других подкупало обаяние материалистической философии. Гапон отличался от тех, кто покидал церковные стены, увлекшись трудами материалистов. Откровенных антихристианских мотивов у него не было. В глазах поклонников он оставался батюшкой – и сознательно использовал этот ореол. Другое дело, что охранитель- но-монархический дух Церкви Гапону был чужд, и он от него дистанцировался. Его привлекали идеи христианского социализма. Его паствой стали рабочие.

ГАПОН – «ЧЕЛОВЕК ОЧЕНЬ НЕИНТЕЛЛИГЕНТНЫЙ, НЕВЕЖЕСТВЕННЫЙ, совершенно не разбирающийся в вопросах партийной жизни, но, несомненно, наблюдательный, умеет узнавать людей и знает психологию массы»

Пролетарское сообщество – это большие коллективы, где легко вести пропаганду. С небольшими консервативными сельскими общинами их не сравнить. Для проповедника, пропагандиста и агитатора рабочая среда как золотые копи. «Рабочий класс – коллектив такой мощности, каким в качестве боевого средства революционеры не располагали ни во времена декабристов, ни в период хождения в народ, ни в моменты массовых студенческих выступлений», – писал прозорливый начальник Особого отдела Департамента полиции С.В. Зубатов.

В чиновничьем кругу той поры Сергей Зубатов был звездой первой величины и, как положено ярким личностям, знавал взлеты и падения. Его путь чем-то схож с гапоновским. С гимназических лет он увлекался неблагонадежными авторами: взахлеб читал Чернышевского, Дарвина, Маркса. Дружил с народовольцами, поддался их влиянию, сам агитировал молодых товарищей. А потом – выбрал судьбу секретного сотрудника сыскного отделения и принялся вживаться в революционную среду уже с особым заданием. Именно он подал идею образования легальных рабочих профсоюзов, которые находились бы под опекой полиции. Пожалуй, это была наиболее эффективная тактика борьбы с бунтарскими настроениями. «Давить и не пущать» было бессмысленно.

Георгий Гапон приобретал невероятную популярность в рабочих кругах и в этом качестве заинтересовал Зубатова. И факт в том, что Гапон пошел на сотрудничество с полицией и взял деньги, «контакт был налажен». Но продался ли он с потрохами? Гапон никогда не согласился бы с таким вердиктом – не только на судебной сессии, но и перед самим собой. Да, Сергей Зубатов помог ему создать организацию, но отец Георгий считал, что опека полиции (административные няньки) только вредит делу. Они спорили, но не рассорились. В 1903 году карьера Зубатова рухнула, а Гапон лишь набирал высоту.

«ДАВАЙ НАРОД ИСКУСНО ВОЛНОВАТЬ…»

Гапоновское «Собрание русских фабрично-заводских рабочих Санкт-Петербурга» к 1905 году стало наиболее мощной негосударственной политической силой в России. Пожалуй, ни за кем после Емельяна Пугачева с таким воодушевлением не шли массы.

Гапон вступал в силу. Крамольные идеи овладевали все более широкими кругами. И в студенческой, и в рабочей среде верноподданничество было не в чести. И Георгий Гапон понимал: чтобы стать властителем дум, нужно призывать к кардинальным переменам. Как там у Пушкина? «Давай народ искусно волновать…». Но представлять Гапона эдаким лицемерным и властолюбивым провокатором – значит упрощать картину. Ему не нравился мир, в котором дворцы соседствуют с хижинами. Он считал, что сложившаяся система есть отступление от христианского идеала и вполне искренне боролся «за правду». А уж какими средствами – это, похоже, его мало интересовало.

Роковые дни наступили в конце 1904 года. Четырех членов общества «Собрание русских фабрично-заводских рабочих Санкт-Петербурга» уволили с Путиловского завода. Гапоновцы своих в беде не бросали – встали на их защиту. Профсоюзное давление на капиталистов не помогло, стачка – тоже. Следующая инстанция – царь.

Соратник революционного батюшки Николай Варнашев вспоминал, что именно Гапон был инициатором выступления 9 января. «Народу мешают чиновники, а с царем народ сговорится», – его слова в те дни. Он уверял паству, что, если обратиться к государю «всем миром», от петиции не посмеют отмахнуться.

Надо сказать, что массовый самовольный поход к императору – даже с хоругвями – воспринимался тогда как нечто небывалое, дерзновенное. Тут впору вспомнить про московский Медный бунт, когда шли к царю Алексею Михайловичу. Не менее дерзким было и главное требование – созыв Учредительного собрания, в котором народные представители могли бы отстаивать права рабочих, иными словами, от царя требовали ограничить самодержавие…

Оценки Гапоном царя и всей ситуации в целом в те нервные дни резко колебались, в том числе он не исключал кровавой развязки событий: «Будут стрелять. Расстреляют идею царя! А жертвы – так и этак неизбежны! Предупредить – кто боится, не пойдет, а умирать – так умирать с музыкой!»

Предоставлено М. Золотаревым

Предоставлено М. Золотаревым

КРОВАВОЕ ВОСКРЕСЕНЬЕ

9 января он был на площади у Нарвских ворот, уверенно шагал вместе со всеми. А на улицу вышли 150 тыс. рабочих – пятая часть трудоспособного населения Петербурга! «Вперед, товарищи, свобода или смерть!» – кричал вождь шествия. И вместе со всеми Гапон ужаснулся выстрелам. Уцелел: кто-то из оказавшихся рядом с ним был убит и, падая, свалил его на мостовую, прикрыл своим телом.

Вместе с эсером Петром Рутенбергом перебежками они добрались до ближайшей подворотни. Рутенберг потом писал: «Двор, в который мы вошли, был полон корчащимися и мечущимися телами раненых. «Нет больше Бога! Нет больше царя!» – прохрипел Гапон, сбрасывая с себя шубу и рясу». На него быстро напялили отданные кем-то пальто и шапку и скорее увели подальше от места расстрела. Уже в другом дворе, прямо у поленницы, Гапона остригли (волосы его были подобраны рабочими и хранились некоторыми почти как реликвия). К вечеру Петр Рутенберг отвел его на квартиру Максима Горького.

На следующий день, не без участия Рутенберга, Георгий Гапон написал свою первую революционную «листовку»: «Зверь-царь… так отомстим же, братья, проклятому народом царю и всему его змеиному отродью, министрам, всем грабителям несчастной русской земли. Смерть им всем!»

Гапон был потерян. Его увезли в деревню, где он должен был ждать, пока ему не изготовят поддельный паспорт. Но нервы не выдержали: он перешел границу и отправился в Женеву. «Переезд через всю Европу без языка и с боязнью быть узнанным и арестованным закончился тем, что он не нашел лица, к которому я его направил. Два дня он ходил по городу беспомощный и измученный. Отправился, наконец, к Плеханову[1]», – вспоминал Петр Рутенберг.

ЕВРОПЕЙСКОЕ ТУРНЕ

Лидеры революционной эмиграции встретили Гапона с восторгом. Явно находясь под впечатлением январских событий в Петербурге, они стали наперебой предлагать ему свою дружбу и сотрудничество. Расстрел шествия не разрушил его репутацию, наоборот, после того трагического дня авторитет Гапона поначалу только возрастал. «Все факты говорят в пользу его честности и искренности, так как в задачу провокатора никак уже не могла входить такая могучая агитация за дальнейшее продолжение восстания», – отмечал Владимир Ленин. В 1905 году тот видел в нем не конкурента, а почтенного демона революции. Пожалуй, и он подпал под обаяние Георгия Гапона.

Близость тактических воззрений Ленина и Гапона была подкреплена возникшей между ними взаимной симпатией. Гапон, которого Владимир Ленин еще в начале февраля честил «рыжим уродом», к весне 1905-го превратился в «преданного революции, инициативного и умного» человека, а организатор шествия рабочих к царю, за глаза называвший лидеров социалистических партий «узколобыми болтунами», делал исключение только для Ленина, своего сверстника, которого почитал как человека «хорошего и умного».

На пике славы отец Георгий видел себя во главе движения, которое отомстит за Кровавое воскресенье. Амбициозный «черненький, сухонький, невысокий попик с быстро бегающими насмешливыми глазками» возомнил себя вождем всей русской революции, вел себя вызывающе, и, несмотря на восторженный прием, отношения с эмигрантскими центрами у него все-таки не заладились. К осени его авторитет в заграничных революционных кругах упал до нуля.

Бешеное же честолюбие не позволяло ему жить спокойно, никого и ничего не возглавляя. «Не обладая широким объективным умом и не имея надлежащей научной подготовки, – вспоминал один из его бывших соратников, – Гапон не умел понять настоящего своего положения и отводил слишком большое место своей особе в рабочем движении». Впрочем, рабочие его по-прежнему боготворили. Борис Савинков так говорит о настроениях 1905–1906 годов: «Его имя, имя вождя революции, переходило из уст в уста, от рабочих к крестьянам. Его портреты можно было найти везде: в городе и деревне, у русских, поляков, даже евреев. Он первый всколыхнул городской пролетариат. Он первый решил стать во главе поднявшихся рабочих. Ни всеобщая забастовка 1905 года, ни даже декабрьские баррикады не могли заслонить образ этого человека, от которого ждали новых выступлений, ждали, что если он начал революцию, то он и закончит ее».

«ОН БЫЛ ТИПИЧНЫМ ОДИНОЧКОЙ»

После 17 октября 1905 года Гапон вновь оказался в России. «Ни о чем другом, кроме бомб, оружейных складов и т. п., он теперь не думает, – записал один из близких ему людей. – После Кровавого воскресенья он все время твердил, что от компромиссов пора перейти к действиям, не выказывал прежней надежды на царя и правительство, пытался возродить свое “Собрание фабрично-заводских рабочих”».

burevestnik_3
Опознание трупа Гапона в присутствии властей на даче Звержинской в Озерках. Предоставлено М.Золотаревым

Однако параллельно Георгий Гапон постоянно вел тайные переговоры с влиятельными сановниками, включая председателя Комитета министров С.Ю. Витте. Правительство снова рассчитывало использовать пламенного священника для удержания рабочих от участия в вооруженной борьбе. Чтобы укрепить позиции Гапона в рабочей среде, Сергей Витте выделил ему 30 тыс. рублей.

Георгий Гапон пытался наладить контакт с партийными лидерами, но занять место в их иерархии не умел. И на вторых ролях себя не видел. Даже в бунтарской революционной среде отец Георгий казался порывистым, неуправляемым. «Он был типичным одиночкой. Как демагог, непостоянный в своих лейтмотивах, он не мог, физически был не в состоянии участвовать в общей, «мирской» выработке тактической линии поведения, спеваться с другими как с равными и затем координировать свои действия с действиями товарищей. Партийное дело – хоровое дело. А Гапон, если бы он даже совершенно искренно дал обещание придерживаться такой-то линии поведения, все равно не смог бы сдержать его до конца», – рассуждал Виктор Чернов, лидер эсеров, хорошо знавший Гапона.

НЕ ПАРТИЙНОЕ ДЕЛО

Знаменитому революционному попу было 36 лет – подходящий возраст для авантюриста.

Но судьба распорядилась иначе.

28 мая 1906 года на даче в Озерках под Петербургом его ждали представители партии эсеров. У них были неопровержимые доказательства: Гапон ведет двойную игру. Петр Рутенберг, спасавший Гапона в январе 1905-го и помогавший ему потом обустроиться в Европе, вызвал недавнего друга на откровенную беседу. Тот, не подозревая, что их подслушивают спрятавшиеся в соседней комнате рабочие, предложил эсеру Рутенбергу 25 тыс. рублей в обмен на выдачу группы однопартийцев полиции…

«Будут стрелять. Расстреляют идею царя! А жертвы – так и этак неизбежны! Предупредить – кто боится, не пойдет, а умирать – так умирать с музыкой!»

Тело Гапона обнаружат только через месяц: его то ли удавили, то ли повесили. Хоронили несостоявшегося вождя революции со всеми почестями. Активисты требовали мести: соратники не верили в предательство своего лидера и обвиняли охранку в убийстве. Эсеры не брали на себя ответственности за «казнь» Гапона. «Центральный комитет, ссылаясь на свое постановление, отказался признать это дело партийным», – подчеркивал Борис Савинков.

Неумолимый «приговор истории» огласили гораздо позже, в 1938-м, в «Кратком курсе истории ВКБ(б)»: там он – провокатор, перед которым была поставлена задача вызвать расстрел мирной демонстрации и «в крови потопить рабочее движение». Это упрощение: агентом охранки Георгий Гапон не был – он вел свою игру сразу на нескольких досках и рискованно использовал связи с полицией в собственных целях. Уж таково сумасшедшее революционное время, когда даже православный священник может переквалифицироваться в азартного и нечистого на руку политического игрока.

[1]Плеханов Г.В. (1856–1918) – теоретик марксизма, философ, видный деятель социалистического движения. Во время революции 1905– 1907 годов был в эмиграции.

ЧТО ПОЧИТАТЬ? Кавторин В.В. Первый шаг к катастрофе: 9 января 1905 года. Л., 1992

Никто не хотел убивать

февраля 22, 2015

Что только не писали о причинах Кровавого воскресенья. Революционеры откровенно демонизировали самодержавие, приписывая ему осознанное намерение «в крови потопить» рабочий протест. Либералы представляли самодержавный строй отжившим, а царскую власть – панически боявшейся политических перемен конституционного характера, которые повлекли бы за собой ее ограничение, а в случае отказа от уступок – свержение. По их мнению, власть готова была пойти на кровопролитие ради сохранения своей незыблемости. Монархисты считали трагедию 9 января 1905 года «меньшим из зол», ссылаясь на катастрофические последствия возможного безвластия. Кто же прав?

L0497_mini

«НА ТО ВОЛЯ БОЖЬЯ!»
Началу революции предшествовало падение Порт-Артура. Известие о его сдаче было получено царем, когда он возвращался на поезде в Царское Село после поездки по западным губерниям, и произвело на Николая II тяжелое впечатление. Надежд на военную победу заметно поубавилось. 21 декабря 1904 года император писал в дневнике: «Получил ночью потрясающее известие от Стесселя[1] о сдаче Порт-Артура японцам ввиду громадных потерь и болезненности среди гарнизона и полного израсходования снарядов! Тяжело и больно, хотя оно и предвиделось, но хотелось верить, что армия выручит крепость. Защитники все герои и сделали более того, что можно было предполагать. На то значит воля Божья!»

В этих словах проступают не только горечь поражения, но и подавленность случившимся, и фатализм, и определенное незнание реального положения дел. Полученное известие оказалось для императора «потрясающим», падение Порт-Артура им «предвиделось», но ему «хотелось верить» в благополучный исход. Подобные суждения заслужили бы похвалу за неравнодушие к происходящему, появись они в записях обывателя-интеллигента. Но в дневнике главы государства Российского они не могут не вызывать недоумения в силу их созерцательности…

31 декабря 1904 года Николай II оставался в Царском Селе, ездил «в Софийский собор на панихиду по убитым и погибшим в Порт-Артуре». Встретив новый, 1905 год, 1 января высказал по этому случаю свои благие пожелания: «Да благословит Господь наступивший год, да дарует Он России победоносное окончание войны, прочный мир и тихое и безмолвное житие!» Но ожидание победы после недавней потери Порт-Артура было, похоже, лишь оборотом речи и упованием на чудо, а мечта о тихом и безмолвном житии – благодушной утопией.

ОПАСНОЕ ВОДОСВЯТИЕ1 января 1905 года в большевистской газете «Вперед» вышла статья Владимира Ульянова (Ленина) «Падение Порт-Артура» с призывом к непримиримой борьбе с царизмом после его «позорного поражения» в Порт-Артуре. Ленин писал: «Русский народ выиграл от поражения самодержавия. Капитуляция Порт-Артура есть пролог капитуляции царизма».

До начала революционных событий оставались считанные дни. Однако ни забастовка, стартовавшая на оборонном Путиловском заводе 3 января, ни ее разрастание в последующие три дня, когда она охватила все стратегически важные предприятия столицы, такие как Обуховский завод, Невский судостроительный, Франко-русский, Механический, Железопрокатный, Вагоностроительный и многие другие, и когда разговорами о стачке лихорадило весь Петербург, не изменили спокойного и размеренного уклада жизни царя.

Первой неприятностью для Николая II в новом году стало происшествие во время церемонии освящения воды на Иордани (вырубленной в виде креста проруби) на Неве, возле Зимнего дворца, в праздник Крещения. В тот же день, 6 (19-го по новому стилю) января, император не преминул дать описание этого события, едва не закончившегося трагически: «Вышли к Иордани в пальто. Во время салюта одно из орудий моей 1-й конной батареи выстрелило картечью с Васильев[ского] остр[ова] и обдало ею ближайшую к Иордани местность и часть дворца. Один городовой был ранен. На помосте нашли несколько пуль; знамя Морского корпуса было пробито».

Однако Николай II так торопился в Царское Село, что сразу же отмел версию о покушении, признал выстрел картечью вместо холостого оплошностью и простил виновных. В 4 часа пополудни государь и императрица «уехали в Царское», где «обедали вдвоем и легли спать рано». 7 января, когда стачка в Петербурге уже стала всеобщей, Николай II, судя по его дневнику, не уделил этой угрозе особого внимания и продолжал радоваться «тихой, солнечной» погоде «с чудным инеем на деревьях».

Снимок экрана 2015-02-22 в 19.32.13

«ВЫ ХОТИТЕ ОГРАНИЧИТЬ САМОДЕРЖАВИЕ!»

До 7 января столичные власти не вмешивались в ход забастовок, посчитав, что конфликты рабочих с владельцами предприятий будут улажены сами собой. Очевидно, они полагались на обнадеживающие заверения священника, основателя общества «Собрание русских фабрично-заводских рабочих Санкт-Петербурга» Георгия Гапона, который всячески давал понять, что ситуация находится под контролем. Однако утром 7 января начальник штаба войск гвардии и Санкт-Петербургского военного округа генерал Н.Ф. Мешетич объявил градоначальнику И.А. Фуллону, подпавшему в предшествующие месяцы под влияние Гапона, о намерении царя ввести в столице военное положение. Фактически власть переходила в руки главнокомандующего войсками гвардии и Санкт-Петербургского военного округа великого князя Владимира Александровича, отвечавшего за спокойствие в городе лично перед императором, а «главноначальствущим по подавлению беспорядков» был назначен командир гвардейского корпуса князь С.И. Васильчиков.

Вероятно, распоряжение монарха о передаче власти в столице в руки военных было устным. Не отразив его даже в дневнике, Николай II, по-видимому, не придал ему значения. Между тем военное положение позволяло войскам силой подавлять массовые выступления.

Георгия Гапона, призывавшего рабочих рассказать «о своих нуждах» царю, вызвали к министру юстиции Н.В. Муравьеву, который был хорошо знаком с ходом составления петиции на высочайшее имя. Теперь, когда министр сравнил ее последний вариант, принесенный мятежным священником, с первоначальным, он воскликнул: «Вы хотите ограничить самодержавие!» Это был поворотный момент. Гапон, долго втиравшийся в доверие к правительству и охранке, вдруг понял, что в одночасье стал не просто чужим, а врагом. Он смутился и униженно просил Николая Муравьева не допустить, «чтобы шествие закончилось трагедией».

Директор департамента полиции А.А. Лопухин, покровительствовавший отцу Георгию, также был встревожен радикализацией рабочего движения в столице, считая недопустимым требование петиции об «ограничении самодержавия». «Всякие демонстративные сборища», с его точки зрения, подлежали разгону военной силой.

Но, утратив доверие властей, Георгий Гапон в то же время превратился в кумира рабочих масс и в считанные часы вновь осмелел. 7 января он был вызван и к епархиальному начальству, но не явился, а вместо этого стал добиваться разговора с министром внутренних дел. В письме к министру он дерзко требовал, чтобы царь вышел «с мужественным сердцем к своему народу» для принятия петиции. П.Д. Святополк-Мирский не пожелал общаться с Гапоном.

ПАРАДОКСАЛЬНАЯ СИТУАЦИЯ

7–8 января 1905 года в Петербурге сложилась парадоксальная ситуация. В столице начались массовые волнения, назрел кризис, обсуждалось введение военного положения, а глава государства оставался в своей загородной резиденции и фактически самоустранился от дел. Решать судьбу России пришлось никем не назначенному и не имевшему властных полномочий совещанию высших сановников и представителей генералитета под председательством министра внутренних дел Петра Святополк-Мирского. Последний, надо отметить, после отклонения императором его главной идеи реформ – включения выборных лиц в состав Государственного совета – уже выхлопотал у Николая II согласие на свою отставку, однако та была временно отложена, и Святополк-Мирский, образно говоря, сидел на чемоданах. Координация деятельностью совещания, игравшего такую важную роль, была сосредоточена в руках практически уволившегося министра.

Вечером 7 января 1905 года П.Д. Святополк-Мирский пригласил Н.В. Муравьева, министра финансов В.Н. Коковцова, товарища министра внутренних дел К.Н. Рыдзевского, а также А.А. Лопухина и И.А. Фуллона. Сославшись на тезис рабочей петиции об «ограничении самодержавия», Николай Муравьев назвал Гапона революционером – этим он подразумевал необходимость введения военного положения. Но другие участники совещания не согласились с министром юстиции. Владимир Коковцов посетовал, что введение военного положения обрушит курс русских ценных бумаг на европейских биржах. Была также отвергнута идея арестовать Георгия Гапона, поскольку высокие лица опасались увеличить «недовольство рабочих». Решили подготовить «усиленную» встречу демонстрантам. Поздним вечером того же дня Иван Фуллон с князем Васильчиковым и генералом Мешетичем разработали план совместных действий войск и полиции на воскресенье 9 января. С вечера 7 января Петербург был разбит на восемь секторов, во главе каждого был поставлен командир. В столицу ввели войска.

Вопрос о принятии петиции не рассматривался, хотя для приема прошений на высочайшее имя существовала специальная канцелярия. Наличие в тексте требований, выполнение которых означало бы ликвидацию действующего государственного и общественного строя, заставляло рисковать карьерой любое должностное лицо, которое отважилось бы принять эту петицию.

Снимок экрана 2015-02-22 в 19.31.39

«БЫЛО МНОГО ДЕЛА»

8 января Николай II все-таки всерьез озаботился вопросом о всеобщей стачке в столице. В дневнике он записал: «Было много дела и докладов… Со вчерашнего дня в Петербурге забастовали все заводы и фабрики. Из окрестностей вызваны войска для усиления гарнизона. Рабочие до сих пор вели себя спокойно. Количество их определяется в 120.000 ч[еловек]. Во главе рабочего союза какой-то священник – социалист Гапон. Мирский приезжал вечером для доклада о принятых мерах». Начавшееся выступление рабочих стало для царя полной неожиданностью, а о «священнике-социалисте» император явно слышал впервые. О прежнем сотрудничестве «какого-то» Гапона с властями и охранкой он, разумеется, ничего не знал и самой личностью мятежного попа не заинтересовался.

Утром 8 января Петр Святополк-Мирский приехал в Царское Село и без труда получил от монарха согласие не вводить в столице военное положение. Отменяя свое приказание, Николай II, как заметил министр, был «совершенно беззаботен». Легко отбросив собственное недавнее решение, государь вновь отдал инициативу без пяти минут бывшему министру внутренних дел и руководимому им совещанию.

Вечером 8 января Святополк-Мирский собрал совещание в расширенном составе, пополнив его товарищем министра внутренних дел П.Н. Дурново, товарищем министра финансов В.И. Тимирязевым и генералом Н.Ф. Мешетичем. Сведения о том совете чрезвычайно отрывочны и противоречивы. По некоторым данным, Петр Святополк-Мирский, верный своему либерализму, предложил допустить рабочих на Дворцовую площадь при условии избрания ими депутации. Но против этого резко выступил Николай Муравьев. Он вновь назвал Гапона революционером и социалистом и требовал его ареста. Владимир Коковцов поддержал Муравьева. Иван Фуллон отказался арестовывать организатора шествия, но возражал и против допуска рабочих на Дворцовую, что могло, предупреждал он, привести к новой Ходынке.
Было решено выставить военные кордоны, которые преграждали бы демонстрантам путь к центру города, и разместить часть войск на Дворцовой площади на случай прорыва толпы. При этом многие из собравшихся, по-видимому, искренне верили, что дело не дойдет до кровопролития. Тактика действий войск на совещании почти не затрагивалась.

Один только Петр Дурново обронил мысль, что толпу можно запросто разогнать с помощью нагаек. Но эту идею пропустили мимо ушей. Другие сановники и генералы, возможно, рассчитывали, что рабочие, увидев перед собой цепь солдат, молча разойдутся.

Поздно вечером 8 января министр внутренних дел вновь прибыл в Царское Село и доложил монарху «о принятых мерах». Ключевой вопрос об аресте «какого-то священника Гапона» Николаем II не поднимался, а сам Святополк-Мирский колебался. По его приказанию Георгия Гапона должны были арестовать в ночь на 9 января, но подчиненные министра отказались выполнить его волю ввиду опасности потерь среди полицейских.

«ВОЙСКА ДОЛЖНЫ БЫЛИ СТРЕЛЯТЬ»

Итогом царского благодушия и беспечности стала катастрофа 9 января 1905 года. О ней Николай II узнал, по-прежнему пребывая в Царском Селе. События в столице ужаснули монарха, оказавшегося в странной роли стороннего наблюдателя. 9 января император писал: «Тяжелый день! В Петербурге произошли серьезные беспорядки вследствие желания рабочих дойти до Зимнего дворца. Войска должны были стрелять в разных местах города, было много убитых и раненых. Господи, как больно и тяжело!»

Расплывчатая фраза Николая II «войска должны были стрелять» не объясняет, кто именно отдал приказ открыть огонь по демонстрантам. Но с большой долей уверенности можно считать, что это был не царь. Во всяком случае, Петр Святополк-Мирский не получал от монарха подобных распоряжений. Вечером 9 января, собрав у себя очередное «частное» совещание, он и задал Ивану Фуллону вопрос, достоверного ответа на который мы не знаем и 110 лет спустя: кто приказал стрелять?

Взволнованный градоначальник поспешил снять с себя ответственность, возложив ее на военных, в руки которых перешла вся реальная власть в столице, и сразу же подал прошение об отставке (примеру Фуллона вскоре последовал и Святополк-Мирский, его отставка была принята 18 января). Петр Дурново назвал ошибкой вызов пехотных частей, так как при столкновении с безоружной толпой «можно было обойтись нагайками» или рассеять ее «кавалерией».

Впрочем, затем удалось пролить свет на таинственный вопрос о виновнике кровопролития. Начальник штаба гвардии и Санкт-Петербургского военного округа Мешетич резко заявил участникам совещания, что войска и оружие были подобраны со всей тщательностью, что диспозицию составлял он лично и что огонь был открыт как нечто само собой разумеющееся. «Что же касается стрельбы, – сказал он, – то это естественное следствие вызова войск. Ведь не для парада же их вызывали!»

Чтобы это сомнительное пояснение не выглядело как оправдание хладнокровного расстрела множества мирных и безоружных людей, Николай Мешетич уточнил: «Если толпа, несмотря на неоднократные предупреждения, не желает расходиться, а напирает на войска, даются определенные сигналы, а затем стреляют…» Иными словами, рабочие шествия были обречены на жестокую расправу при первой же попытке прорваться через военные кордоны в центр города.

ВОЕННЫЙ ДИКТАТОР

Участники совещаний во главе с министром внутренних дел, сами не принимавшие решения о стрельбе по демонстрантам, были поставлены перед свершившимся фактом. А причина трагического недоразумения была нелепа, но невероятно проста. За рамками этих «частных» совещаний случайно оказался… главный военачальник столицы – великий князь Владимир Александрович. Человек очень образованный и способный, но одновременно высокомерный, бестактный и грубый, он пренебрегал общением с министрами, чиновниками и полицейскими начальниками, считая их ниже своего уровня.

Приняв по приказанию царя «заботу о поддержании общественного порядка» в Петербурге, Владимир Александрович возомнил себя полновластным военным диктатором. Он говорил, что, как знаток Французской революции, «не допустит никаких безумных послаблений». По откровенному признанию великого князя, «верным средством для излечения народа от конституционных затей является повешение сотни недовольных в присутствии их товарищей».

Надо полагать, заявление генерала Николая Мешетича, который присутствовал на совещаниях у министра внутренних дел вместо своего непосредственного начальника – великого князя Владимира Александровича, вполне отражало позицию командующего Санкт-Петербургским военным округом. Кроме того, объявляя себя противником «безумных послаблений», великий князь явно имел в виду либеральные замыслы Петра Святополк-Мирского – политику «доверия к общественным силам». Расстрел демонстрации 9 января 1905 года поставил крест на дальнейшей политической карьере министра-конституционалиста.

ПАРТИЯ ВИТТЕ

Но настоящим победителем в придворной игре после событий Кровавого воскресенья стал прагматичный и очень амбициозный С.Ю. Витте. В 1903 году, после 11 лет, проведенных на посту министра финансов, он вступил в должность председателя Комитета министров – высшего административного органа Российской империи, не обладавшего, правда, никакими властными полномочиями, но зато имевшего громкое название, наподобие европейских «кабинетов». По заведенной в верхах традиции, эта должность представлялась всего лишь почетным местом для самых заслуженных сановников, завершавших государственную службу. Сергей Витте желал быть исключением из правил, мечтал о роли премьера, однако буквально накануне трагедии 9 января пережил неприятное унижение, целиком связанное с его синекурой.

8 января Николай Муравьев в конце разговора с Сергеем Витте сказал: «Сегодня вечером увидимся». Витте поинтересовался: «Где?» – и услышал в ответ: «У Мирского, там будет совещание о том, как поступить завтра с рабочими, которые под предводительством Гапона решили явиться на Дворцовую площадь и просить Государя принять от них петицию». Председатель Комитета министров недоумевал: «Я никакого приглашения не получил». Но Муравьев настаивал: «Наверное, получите. Я в особенности указывал Мирскому на необходимость вас пригласить, так как вы близко знаете рабочий вопрос, всю жизнь имея с ним соприкосновение». После этого объяснения Сергею Витте было вдвойне обидно так и не дождаться «никакого приглашения». Как потом стало известно, специально «просил Мирского не приглашать» его, как защитника «интересов рабочих», тогдашний министр финансов Коковцов.

Но вечером того же дня именно к Витте, не застав Святополк-Мирского, отправилась депутация столичной демократической интеллигенции: литераторы М. Горький, Н.Ф. Анненский и К.К. Арсеньев, редактор журнала «Право» И.В. Гессен, адвокат Е.И. Кедрин, публицист А.В. Пешехонов, историки Н.И. Кареев, В.И. Семевский и В.А. Мякотин. Все они призвали Сергея Витте, «чтобы избегнуть великого несчастья, принять меры, чтобы Государь явился к рабочим и принял их петицию, иначе произойдут кровопролития».

Чиновник, волей случая оказавшийcz не в курсе высоких решений по поводу событий в Петербурге, отвечал: «Дела этого совсем не знаю и потому вмешиваться в него не могу; кроме того, оно до меня, как председателя Комитета министров, совсем не относится». Гости, конечно, остались недовольны «формальными доводами» уклонившегося от прямых ответов вельможи. Сразу после их ухода Витте «по телефону передал Мирскому об этом инциденте».

Но в итоге-то Сергей Витте, оскорбительным образом не допущенный на совещание к министру внутренних дел, был чудом избавлен от ответственности за страшное кровопролитие! Наступил его звездный час. Витте критиковал верховную власть за отсутствие единства в управлении страной и осуждал расстрел рабочих, который способствовал разжиганию «еще большего возмущения народа».

Своим коллегам он заявлял, что «стрелять совсем не нужно было», а во французскую печать анонимно (от имени некоего «бывшего министра») вбросил рассуждения о том, как рабочих Петербурга «дико, нелепо» расстреляли вместо принятия их петиции кем-нибудь из генерал-адъютантов царя. Обвиненный журналом либеральной оппозиции «Освобождение», что «умыл руки» перед Кровавым воскресеньем, Сергей Витте, беседуя частным образом с представителями общественности и молодежи, объяснял свой поступок невозможностью ехать ночью в Царское Село, чтобы разбудить государя и «поставить себя в фальшивое положение», если бы «решили ничего не делать». Он жаловался на свое бесправное положение в Комитете министров, сравнивая этот рутинный орган с тюрьмой.

Сергей Витте смело формировал собственный образ дальновидного и прозорливого политика и даже перестал скрывать свои премьерские амбиции. Николай II, надо сказать, неохотно уступал напору ловкого царедворца. Но портсмутский триумф Витте в августе 1905-го – подписание более-менее сносного мира с Японией, положившего конец неудачной войне, а также новый подъем революции и кризис власти осенью того же года, временным выходом из которого стал написанный Витте Манифест 17 октября, вынудили императора поставить его во главе правительства как первого в истории России премьер-министра.

Что ж, получается, события Кровавого воскресенья, ставшие возможными из-за беспечности и бездействия верховной власти и сопровождавшиеся придворными интригами и подковерными схватками разных вельмож, оказались просто разменной монетой в жестокой политической войне, которую вели против исторической русской государственности революционные и либерально-оппозиционные силы. По официальным данным, в этот день было убито более 100 и ранено более 300 человек. По неофициальным, погибло более 1,2 тыс., было ранено – свыше 5 тыс…

[1] Стессель А.М. (1848–1915) – генерал русской армии, комендант крепости Порт-Артур во время Русско-японской войны.

* * *
Автор – доктор исторических наук