Archives

Спаситель Отечества

июля 11, 2017

Фельдмаршала Михаила Илларионовича Голенищева-Кутузова еще при жизни называли Спасителем Отечества. Мало кто удостаивался такой чести.

М.И. Кутузов на командном пункте в день Бородинского сражения. Худ. А.П. Шепелюк. 1951

Есть известное латинское выражение – cunctando restituit rem (буквально – «промедлением спас дело»). Так писал римский поэт Энний про консула Фабия Максима, который, уклоняясь от сражений с Ганнибалом, сумел почти без боев ослабить грозную карфагенскую армию. Светлейший князь Смоленский, заставивший Великую армию Наполеона «лошадиное мясо есть», – герой именно такого склада.

Потомок Кутуза

Легенды сопровождают всю жизнь Кутузова. Одна из них гласит, что род Голенищевых-Кутузовых (именно так звучит фамилия полководца) происходит от Гаврилы Олексича, знаменитого дружинника Александра Невского. Хотя, скорее всего, начало роду положил другой Гаврила, который, согласно семейной легенде, в XIII веке приехал из Пруссии. Его правнук Александр получил прозвище Кутуз, что в переводе с тюркского означает «бешеный», а уже внука Александра, Василия Ананьевича, прозвали Голенищем – отсюда и пошла фамилия. Есть, правда, версия, что Александра окрестили Кутузом за тучность, ведь слово это имело и еще одно значение – «подушечка для плетения кружев».

Веками представители рода не занимали видного положения: честно служили и тихо жили в своих поместьях. Только отец фельдмаршала, военный инженер Илларион (Ларион) Матвеевич, вышел в отставку в высоком чине генерал-поручика. Среди реализованных его проектов – Екатерининский канал (ныне канал Грибоедова) в Санкт-Петербурге, построенный для спасения столицы от наводнений.

В биографии самого князя Михаила Голенищева-Кутузова-Смоленского, как и в его родословной, тоже хватает белых пятен. В частности, до сих пор не утихают споры по поводу года его рождения. Принятая ранее дата – 5 сентября (здесь и далее даты приводятся по старому стилю) 1745 года – теперь вызывает сомнения: у современных историков есть серьезные основания полагать, что Кутузов родился позже – 5 сентября, но только 1747 года.

Место рождения полководца также доподлинно неизвестно. Мы знаем лишь, что он вырос в псковском имении отца, которого за ум и рассудительность называли «разумною книгою». Сын пошел в него: родные утверждали, что Михаил «начал ходить и говорить на первом еще году своего возраста». Нанятые Илларионом Матвеевичем педагоги обучили мальчика чтению, письму, немецкому и французскому языкам: к слову, много лет спустя очарованная русским генералом баронесса де Сталь уверяла, что он говорит по-французски лучше, чем корсиканец Бонапарт. К концу жизни полководец знал семь языков, включая татарский и турецкий.

О матери Кутузова тоже почти ничего неизвестно – разве только то, что она принадлежала к дворянскому роду Беклемишевых (или Беклешовых) и рано умерла, успев родить четверых детей. Михаил был старшим.

Большую роль в его воспитании сыграл двоюродный брат отца – будущий адмирал Иван Логинович Голенищев-Кутузов. Он желал сделать из юноши моряка, но романтика дальних плаваний оказалась Михаилу Илларионовичу чужда: по одной версии, из-за морской болезни, по другой – из-за скудости флотского рациона. Вкусно поесть Кутузов любил с детства и к 30 годам уже обзавелся солидным брюшком. Настоящий гастроном, где бы ему ни доводилось бывать, он всегда спешил оценить искусство местных поваров. В походах возил с собой фургон с продуктами, где помещался и начищенный до блеска медный самовар-бочонок – все военные советы по приказу Кутузова сопровождались чаепитием. Заботился он и о солдатах, требуя, чтобы провиант им поставлялся вовремя и в надлежащем качестве.

Когда родился светлейший князь?

Долгие годы считалось, что Михаил Кутузов родился в 1745 году. Однако в последнее десятилетие историки на два года «омолодили» полководца.

В большинстве справочных изданий разного времени, включая Энциклопедический словарь Брокгауза и Ефрона, изданный в начале XX века, и Большую советскую энциклопедию, год его рождения обозначен как 1745-й. Эта же дата указана на памятниках полководцу, а также на его могиле в Казанском соборе Санкт-Петербурга.
Доказательства тому, что она неверна и что на самом деле Кутузов родился двумя годами позже, нашли исследователи Военно-исторического музея артиллерии, инженерных войск и войск связи, изучившие архивные документы. «Почему во всех источниках XIX века бытовал 1745 год как год рождения Кутузова, пока не установлено, церковные книги не сохранились. Дату рождения полководца пришлось определять по косвенным данным, которые указывают на 1747 год», – рассказал руководитель научно-экспозиционного отдела этого музея Александр Новосёлов. По его словам, ученые опирались, в частности, на «покорнейшее донесение» инженер-полковника Лариона Кутузова, отца Михаила Илларионовича, от 17 апреля 1759 года, которое было подано на имя генерал-фельдцейхмейстера графа Петра Шувалова и касалось определения Кутузова-младшего в артиллерийский корпус.

В документе говорится: «Имею я сына Михаила одиннадцати лет, который на первый указанный срок, имея тогда от роду седьмой год, Правительствующего сената в герольдмейстерской конторе явлен». Указания на год рождения будущего фельдмаршала содержатся также в рапорте генерал-майора Муравьева Петру Шувалову. Как отмечает Новосёлов, уточненная информация уже внесена в 16-й том Большой российской энциклопедии.

«Он будет у меня великим генералом!»

Но это будет потом. А пока 11-летнего Михаила по сложившейся тогда практике записали на службу. В 1762-м, в неполных 15 лет, будущий фельдмаршал, уже в офицерском чине, был отправлен в Ревель (ныне Таллин) адъютантом военного губернатора. Там он познакомился с родственником последнего, коим являлся сам император Петр III, и его супругой Екатериной, сразу отметившей «расторопность» Кутузова. После совершенного ею переворота губернатор-голштинец лишился своего поста, а его адъютанта определили командовать ротой в Астраханский пехотный полк. Так состоялось еще одно важнейшее для него знакомство – с полковником Александром Суворовым.

Лагерь екатерининских солдат. Худ. А.Н. Бенуа. 1912

Кутузов служил старательно, императрица не забыла его, да и суворовское покровительство значило немало. Молодому офицеру поручались важные миссии. В 1764-м он получил боевое крещение в Польше, подавляя антироссийское восстание шляхты. Через три года стал переводчиком в Уложенной комиссии, разрабатывавшей новые законы. Но для успешной карьеры требовалось участие в большой войне, и вот она началась.

В 1770 году Кутузова отправили на турецкий фронт, в армию Петра Румянцева. Под его началом (и вместе со своим отцом) будущий фельдмаршал участвовал в победных сражениях при Рябой Могиле и Ларге, за отличие в которых был произведен в майоры, а вскоре, в 1771-м, и в подполковники. Он выделялся не только храбростью на поле боя, но и тем, что щедро угощал товарищей и веселил их разными шутками. На этом и погорел: однажды кто-то донес Румянцеву, что Кутузов очень смешно – и обидно – передразнивает его. В гневе генерал-фельдмаршал отослал пересмешника прочь, в армию Василия Долгорукова, находившуюся в Крыму.

Там и случилась трагедия, едва не стоившая Кутузову жизни. В июле 1774-го турки внезапно высадили десант, захватив Алушту, и молодого офицера во главе батальона гренадер отправили отбивать крепость. В разгар боя турецкая пуля, «ударивши его между глазу и виска, вышла напролет в том же месте на другой стороне лица». Врачи удивлялись: чудом не был задет мозг и даже горячка, почти неизбежная в этом случае, раненого миновала.

Екатерина приказала отправить героя на воды в Европу, будто бы добавив: «Нужно беречь Кутузова, он будет у меня великим генералом!» За границей он пробыл почти два года: не только лечился, но и путешествовал, встречаясь со знаменитостями вроде Гёте и короля Фридриха Великого, а между делом еще и вступил в масонскую ложу.

«Езда в остров любви»

Когда он вернулся домой, война давно кончилась, и предстояло налаживать свою жизнь – прежде всего найти жену. На примете у него была 22-летняя Екатерина Ильинична Бибикова, свояченица его покровителя Ивана Голенищева-Кутузова. Михаил Илларионович знал ее с детства, она восхищалась его героизмом… Но могла ли полюбить?

Он никогда не был красавцем, после ранения начал полнеть, к тому же возле глаза остался уродливый рубец. Конечно, можно было жениться без всякой любви, но Кутузов слишком нежно относился к милой Кате. Он начал осаждать ее по всем правилам фортификации: обнес насыпью подарков, обстреливал ливнем комплиментов. «Можно сказать, что Кутузов не говорил, но играл языком: это был другой Моцарт или Россини, обвораживающий слух разговорным своим смычком, – писал его сослуживец Сергей Маевский. – Никто лучше его не умел одного заставить говорить, а другого – чувствовать, и никто тоньше его не был в ласкательстве и в проведении того, кого… обворожить принял он намерение».

Портрет Е.И. Голенищевой-Кутузовой, жены полководца. Худ. Э. Виже-Лебрен. 1797

Невеста была увлечена литературой, и Кутузов разделил это увлечение. Им нравились чувствительные французские романы, особенно «Езда в остров любви» Поля Тальмана, которую они порой читали в лицах. Другой страстью Екатерины был театр, и он познакомил ее со всеми звездами сцены. Против ухаживаний такого кавалера девушка не могла устоять: они обвенчались в апреле 1778 года. Скоро пошли дети. Сына Николая еще в младенчестве «заспала» (то есть во сне придавила до смерти) кормилица, осталось пять дочерей, выросших такими же, как мать, – настоящими красавицами. О красоте Екатерины Ильиничны можно судить по портрету кисти французской художницы Элизабет Виже-Лебрен (она рисовала и Кутузова, созданные ею парные портреты висели в гостиной их дома). Обаяние унаследовала и внучка полководца – знаменитая Долли Фикельмон, подруга Александра Пушкина. Все дочери Кутузова вышли замуж за офицеров, двое из которых погибли, сражаясь под командованием тестя.

Когда полководец служил в столице, его часто посещали гости. Все они, особенно Александр Суворов и Петр Багратион, которым не так повезло в семейной жизни, не жалели комплиментов хозяйке дома. Кроме красоты, она была наделена незаурядной энергией, артистичностью и безупречным вкусом.

К мужу она была привязана всем сердцем, хотя бывали между ними и размолвки. Большую часть времени Кутузов проводил вдали от дома, и недоброжелатели, которых у него хватало, не упускали случая сообщить жене, что он далеко не всегда блюдет супружескую верность. Екатерина Ильинична как-то выразила желание под предлогом заботы участвовать в военных походах вместе с мужем, но он решительно отказал.

М.И. Кутузов в мундире полковника Луганского пикинерного полка. Неизвестный художник. Не ранее 1777 года

Мучась ревностью, она заводила интрижки с гостями дома. Подобные несерьезные «романы», балы, наряды из Парижа – все это было способом отвлечься от грустных мыслей. Причем весьма дорогостоящим: Кутузов не раз мягко порицал жену за мотовство, из-за которого он постоянно влезал в долги.

Впрочем, эти «мелочи», обычные для тогдашнего света, не омрачали всерьез их отношений. Полководец ценил жену как верную подругу и помощницу: именно благодаря ей он получил многие важные должности, поскольку она дружила с любовницей императора Александра I Марией Нарышкиной. Из всех походов Кутузов писал нежные письма близким (и особенно тепло – дочерям): «Как ты, мой друг, обрадовала меня портретами. Я заплакал… Детушки, спасибо, что вы дали себя списать… И теперь вы и маменька стоите передо мною в кабинете». Или еще: «Бедная Дашенька, как мне тебя жаль, что у тебя зубок болит». И так до самой смерти. Поистине, семейная жизнь фельдмаршала, несмотря на отдельные сложности (а у кого их нет?), была настоящей «ездой в остров любви».

Суворов и Кутузов

Фельдмаршала Кутузова часто называют учеником генералиссимуса Суворова. На самом деле это только отчасти так

 М.И. Кутузов перед портретом А.В. Суворова. Неизвестный художник. Первая половина XIX века

Они познакомились, когда едва достигший 15-летнего возраста Михаил Кутузов (еще совсем мальчишка) начинал армейскую карьеру в Астраханском пехотном полку, которым командовал тогда бравый 32-летний полковник Александр Суворов.

«В должности звания своего прилежен и от службы не отбывает, подкомандных своих содержит, воинской экзерциции обучает порядочно и к сему тщание имеет, лености ради больным не рапортовался и во всем себя ведет так, как честному обер-офицеру подлежит, и как по чину своему опрятен, так и никаких от него непорядков не происходит… чего ради по усердной его службе к повышению чина быть достоин», – говорится в послужном списке Кутузова, составленном в феврале 1763 года. Подписи Суворова под этой характеристикой нет, но и по должности, и по командирскому усердию он не мог не иметь к ней отношения.

Под началом Суворова Кутузов служил и в Польше, и в Крыму. А кульминация их совместной службы – штурм Измаила в 1790-м. Суворов назначил Кутузова комендантом крепости еще до окончательной победы. «Генерал-майор и кавалер Голенищев-Кутузов показал новые опыты искусства и храбрости своей, преодолев под сильным огнем неприятеля все трудности, взлез на вал, овладел бастионом, и, когда превосходный неприятель принудил его остановиться, он, служа примером мужества, удержал место, превозмог сильного неприятеля, утвердился в крепости… Он шел на левом фланге, но был моей правой рукой» – так писал Суворов.

При этом Кутузов не входил в узкий круг близких соратников и доверенных единомышленников графа Суворова-Рымникского. Великого полководца настораживала дипломатическая гибкость Кутузова, его умение приспосабливаться к причудам начальства.

Суворов неизменно ценил кутузовскую расторопность и смелость, но при этом говаривал о нем: «Умен, умен! Хитер, хитер! Его и де Рибас [адмирал Осип де Рибас, испанец на русской службе, легендарный основатель Одессы, командовавший под Измаилом гребной флотилией, славился изворотливостью и остроумием. – «Историк»] не обманет!» И даже: «Я не кланяюсь Кутузову, он поклонится раз, а обманет десять раз».

В последние годы правления Екатерины II Кутузов и Суворов оказались в одной придворной партии. Первый стал доверенным лицом фаворита императрицы Платона Зубова, а второй выдал дочь за шталмейстера Николая Зубова – его менее влиятельного брата. Когда Северной Семирамиды не стало, влияние Зубовых обрушилось. Суворов оказался в опале, а вот гораздо более изворотливый Кутузов сумел быстро приспособиться к порывистому характеру императора Павла.

В памяти народа Кутузов остался учеником Суворова, главным продолжателем его дел. На лубочных картинках изображение светлейшего князя Смоленского часто оказывалось рядом с портретом графа Рымникского. Егор Фукс, в разные годы служивший секретарем у обоих полководцев, составил о них такое мнение: «Оба стараются быть непроницаемыми. Суворов прикрывает себя странностями, в которых неподражаем; Кутузов – тонкостию в обращении». То есть оба являлись артистами высокой пробы, но амплуа у них были разные.

Первый кавалер

Михаил Кутузов стал первым из четырех полных георгиевских кавалеров за всю историю этого самого почетного в России военного ордена. Святого Георгия IV степени (или, как тогда выражались, 4-го класса) за № 222 он получил 26 ноября 1775 года «за мужество и храбрость, оказанные при атаке турецких войск, сделавших десант на Крымские берега при Алуште». «Будучи отряжен для завладения неприятельским ретраншементом, к которому вел свой баталион с такою неустрашимостию, что многочисленный неприятель спасался бегством; где он получил весьма опасную рану», – говорилось в наградных документах.

Второй орден Святого Георгия – 3-го класса, за № 77 – был пожалован 43-летнему Кутузову 25 марта 1791 года «во уважение на усердную службу и отличную храбрость, оказанную при взятии приступом города и крепости Измаила с истреблением бывшей там турецкой армии». Третьего ордена Святого Георгия – 2-го класса, за № 28 – он был удостоен меньше чем через год после награждения предыдущим, 18 марта 1792-го, «во уважение на усердную службу, храбрые и мужественные подвиги, коими отличился в сражении при Мачине и разбитии войсками российскими под командою генерала князя Н.В. Репнина многочисленной турецкой армии». Наконец, орденом Святого Георгия 1-го класса за № 10 генерал-фельдмаршал был награжден за несколько месяцев до смерти, 12 декабря 1812 года, «за поражение и изгнание неприятеля из пределов России в 1812 году».

Помимо Кутузова полными кавалерами ордена Святого Георгия впоследствии стали еще три фельдмаршала: Михаил Барклай-де-Толли (в 1813-м), Иван Паскевич и Иван Дибич (оба – в 1829-м).

Миссия в Константинополе

Кутузов часто добивался своих целей не военной силой, а хитростью, не брезгуя и угодничеством, лестью, подкупом. Суворов говорил о нем: «Умен, умен! Хитер, хитер!»

Эти качества понадобились, когда после победной для России очередной русско-турецкой войны его отправили посланником в Константинополь. Еще чуть ли не под Измаилом по примеру Суворова Кутузов начал изучать турецкий язык, «дабы в переговорах с крымцами и турками по охране побережья Крыма все наивозможнейшие пользы извлечь»…

Миссия русского дипломата в Османской империи – дело опасное. Не раз оно оборачивалось тюрьмой, случались и расправы. В то же время не было более ответственной дипломатической задачи, чем подтверждение недавних завоеваний.

Граф Виктор Кочубей не без ревности рассуждал в те дни: «Никто не ожидал подобного выбора, поскольку хотя человек он умный и храбрый генерал, но, однако, никогда его не видели использованным в делах политических». И все-таки Екатерина не ошиблась, разглядев в Кутузове дипломата.

Тут-то и пригодились артистические способности, за которые ему когда-то досталось от Румянцева. Он показал себя мастером непринужденного притворства. А уж в красноречии с ним мало кто мог сравниться.

«Дипломатическая кариера сколь ни плутовата, но, ей-богу, не так мудрена, как военная, ежели ее делать как надобно», – объяснял Кутузов в письме жене. Ему легко давались политические игры. В столице Османской империи посол, производивший впечатление сибарита, стал всеобщим любимцем. И министры, и великий визирь, и даже султан Селим III любили проводить время в его компании. Рейс-эфенди (по-нашему – министр иностранных дел) Рашид-Мустафа считался неисправимым скептиком с вечной маской желчного недовольства на лице, но даже он в обществе Кутузова оттаивал.

Константинополь. Литография начала XIX века

Матерью Селима III была Михришах, дочь православного священника из Грузии, в свое время похищенная и проданная в султанский дворец. Она оказывала заметное влияние на политику, которую проводил ее сын. Михришах говорила по-русски. Кутузов посылал ей щедрые подарки, и «султан внимание сие к его матери принял с чувствительностью», то есть благосклонно. Возникла даже легенда о визитах посланника в султанский гарем… А он обходился без опасных авантюр и умел действовать на расстоянии.

Немалую роль в экономической жизни Османской империи играли купцы-армяне. Как правило, они принимали ислам. Кутузов нашел подход и к ним, и в результате в стамбульских кофейнях (а в те времена они замещали туркам радио и интернет) ощущалось влияние русского посла.

Считается, что именно он подготовил почву для русско-турецкого военного союза против революционной Франции. Османам непросто было смириться с недавней потерей Крыма, но в 1799 году русские и турки под командованием Федора Ушакова вместе штурмовали Корфу.

Кофе для графа Зубова

Успех турецкой миссии приблизил Кутузова к Екатерине, в 1794 году назначившей его главным директором Сухопутного шляхетного кадетского корпуса. Почти ежедневно он навещал стареющую царицу, развлекая ее новостями и шутками. Не обходил вниманием и ее фаворита Платона Зубова, которому по утрам подавал в постель кофе, собственноручно сваренный по особому «гаремному» рецепту. В будуаре императрицы Кутузов провел и последний вечер ее жизни…

Портрет П.А. Зубова, последнего фаворита Екатерины II. Худ. И. Б. Лампи Старший. 1793

Наследник, Павел I, не жаловал любимцев матушки, так что теперь Кутузов был вынужден искать подходы к нему.

В 1800-м под Петербургом шла военная игра. Одним корпусом командовал граф Петр Пален, другим – Кутузов. Павел I находился при штабе Палена. Заметив в подзорную трубу, что Кутузов стоит вдалеке от войск, почти без охраны, император решил взять его «в плен». Во главе эскадрона он скрытно подступил к тому месту, где стоял Кутузов, как вдруг оказался в окружении и был вынужден «сдаться». Будущий фельдмаршал заметил маневр Павла и, вызвав «огонь» на себя, приготовил ему засаду. Император был восхищен и обнял Кутузова, признав его величайшим полководцем. Между ними установились доверительные отношения.

Накануне убийства в Михайловском замке Кутузов навестил императора. Полководец не оставил воспоминаний, но иногда рассказывал приятелям о последнем застольном разговоре с Павлом. До нас эти подробности дошли в пересказе Матвея Муравьева-Апостола. Беседа тогда коснулась темы смерти. И император простился со своим собеседником каламбуром: «На тот свет идтить – не котомки шить».

Взошедший на престол Александр I не слишком доверял Кутузову… Некоторое время он терпел его в должности столичного генерал-губернатора, но вскоре отправил в отставку.

С невеселыми мыслями Михаил Илларионович покидал столицу в 1802 году. Он был уже немолод, жизнь казалась законченной. Чтобы расплатиться с долгами, генерал решил сделать из своего украинского имения Горошки образцовое хозяйство. Выписал из Египта семена высокоурожайной пшеницы и масличных культур, построил мельницу и новые дома для крестьян, хотел даже провести канализацию. И прогорел – в сельском хозяйстве не помогали ни военный натиск, ни дипломатические уговоры. Теплолюбивые культуры погибли от мороза, мельницу уничтожил пожар, управляющий сбежал, прихватив все заработанное. Спасаясь от разорения, Кутузов через жену попросился обратно на службу. К счастью, как раз в это время царю потребовались опытные военачальники: Россия вступила в коалицию против Наполеона.

Медлительный генерал

Направившись с 50-тысячным войском в Австрию, Кутузов сразу оказался один на один с противником: союзники-австрийцы были разбиты и капитулировали. Русскому военачальнику пришлось лавировать и выжидать, что принесло ему латинское прозвище Кунктатор (от глагола cunctare – «медлить»). Потеряв терпение, прибывший в армию Александр I велел атаковать врага, что привело к разгрому при Аустерлице, где сам Кутузов был ранен в щеку. Вдобавок император именно его обвинил в поражении и решил отправить подальше от армии – на сей раз не в отставку, а губернатором в Киев.

Вернуть опытного полководца в войска заставила новая война с Османской империей, и теперь уже Кутузов не медлил: втрое меньшими силами разбил одну турецкую армию при Рущуке, а вторую запер в ловушке и вынудил сдаться.

При этом в Петербурге обсуждали не его блестящие победы, а то, что в Бухаресте военачальник проводил время с юной румынкой Луксандрой Гулиани. «Она очень понравилась Кутузову, и он, хорошо зная валахские нравы, приказал ее мужу привезти ее к нему, что тот и исполнил, – сплетничал граф Александр Ланжерон. – Когда 64-летний старик, одноглазый, толстый, уродливый, как Кутузов, не может существовать без того, чтобы иметь около себя трех, четырех женщин… это достойно или отвращения или сожаления».

Будущему губернатору Одессы вторил сардинский посланник Жозеф де Местр: «Он околдован некой валашкой и проводит с нею дни и ночи, ее же открыто почитают состоящей на содержании у Порты». Вероятно, последняя фраза дает ключ к пониманию Кутузова, который использовал Гулиани и ее семью для «прощупывания» позиций османов в предстоящих переговорах о мире.

О серьезном романе речи не было: так, когда к полководцу в гости собралась дочь Елизавета, он в письме обещал познакомить ее с Луксандрой. «Ты увидишь новые лица, среди прочих женщину, [уже] замужнюю на 14-м году жизни, такую простушку и такую милочку», – сообщал он. Неужели любящий отец приглашал бы дочку полюбоваться своей новой содержанкой? Здесь, как это бывает, личное совмещалось с государственным. Но сплетня о романе старого сластолюбца в свете была известна каждому. Даже Лев Толстой спустя много лет без сомнений отразил ее в романе «Война и мир»: «…два месяца жил Кутузов, проводя дни и ночи у своей валашки».

«Французу отдана»

В мае 1812 года – за месяц до вторжения французов – Кутузову удалось заключить Бухарестский договор, который лишил Наполеона поддержки Турции в будущей войне. Этот успех, стоивший ему немалых усилий, казался финалом карьеры полководца. В расстроенных чувствах он писал жене: «Боюсь проводить дни старости в бедности и нужде, а все труды и опасности молодых лет и раны видеть потерянными; и эта скучная мысль отвлекает меня от всего и делает неспособным».

Никто, включая его самого, не знал тогда, что очень скоро его ждут новые великие дела.

Когда Кутузов стал главнокомандующим русской армией в августе 1812 года, ему потребовалось несколько месяцев, чтобы собрать резервы, организовать сопротивление в растянутом тылу Наполеона и отрезать Великую армию от снабжения.

Позади была Москва. Огромный пустой город мог бы превратиться в капкан для двунадесяти языков. Но сдать Москву без сражения Кутузов не мог. Это был бы убийственный моральный удар, после которого армия разуверилась бы в собственных силах. Это – поражение. Неизбежность генерального сражения была очевидна. Кутузов понимал, что оно не остановит Наполеона – его остановят болезни и голод. Но битва могла и должна была максимально ослабить врага.

НА БОРОДИНСКОМ ПОЛЕ СТОЛКНУЛИСЬ ДВЕ ВЕЛИКИЕ СИЛЫ. И ОБЕ АРМИИ ПОКАЗАЛИ НЕДОСТИЖИМУЮ ДОБЛЕСТЬ. В ИТОГЕ ПОБЕЖДЕННЫХ НЕ БЫЛО

На Бородинском поле столкнулись две великие силы. И обе армии показали недостижимую доблесть. В итоге побежденных не было. Тактическую победу одержали французы. Несомненно, что после Бородинской битвы они продолжили движение на восток и вскоре заняли Москву. Второго генерального сражения у стен Белокаменной Кутузов им не дал, предпочел беречь и сосредотачивать силы. Сам же он всегда считал сражение при Бородине победным. Александр I вряд ли разделял его оптимизм, но был вынужден наградить полководца – хотя бы из пропагандистских целей, чтобы укрепить боевой дух армии. Через три дня после Бородинской битвы Кутузова произвели в фельдмаршалы.

«Знаю, ответственность падет на меня»

Это миф, что все русские полководцы обожали Кутузова и единогласно доверили ему роль лидера в войне с Наполеоном. Все было совсем не так. Отношения Кутузова с его коллегами-военачальниками были далеко не такими безоблачными. Историки собрали целый букет ругательств в его адрес. Вот Петр Багратион: «Кутузов имеет особый дар драться неудачно». Михаил Милорадович: «Низкий царедворец». Дмитрий Дохтуров: «Отвратительный интриган». Дохтуров, как и многие другие, упрекал полководца не за романы, подлинные или мнимые, а за пассивность, заставившую русскую армию сначала отступить к Москве, а потом и сдать ее врагу. Критики забывали, что в тех условиях отступление было единственно возможной тактикой, которой придерживался и предшественник Кутузова на посту главнокомандующего Михаил Барклай-де-Толли.

«С потерею Москвы не потеряна еще Россия… Знаю, ответственность падет на меня, но пожертвую собою для спасения Отечества» – так рассуждал Кутузов в сентябре 1812-го. Въезд в Москву, как он и предполагал, оказался последним успехом Наполеона в той войне. Русский главнокомандующий вроде бы бездействовал, но… Генерал Богдан Кнорринг пошутил афористически: «Каждый час сна этого старца неумолимо приближает нас к победе». Стареющий Кутузов успел проводить французов до западной границы Российской империи и выдворил восвояси остатки Великой армии.

Главнокомандующий русской армией М.И. Кутузов. Раскрашенная гравюра по оригиналу А.О. Орловского

Важно отметить, что фельдмаршалу было тогда 65 лет – немало даже по нынешним понятиям. Немудрено, что он порой засыпал на совещаниях, но при этом сохранял и острый ум, и чувство юмора. Например, писал старшей дочери: «Неприятель бежит из Москвы и мечется во все стороны… Хотя ему и очень тяжело, но и нам за ним бегать скучно». Наполеон, вначале относившийся к «бессильному старику» пренебрежительно, вскоре изменил свое мнение. Прося о переговорах, он отмечал в послании Кутузову: «…мой генерал-адъютант выразит Вам чувства уважения и особого внимания, которые я с давних пор питаю к Вам». Но на фельдмаршала лесть не действовала: он обещал закончить войну полным уничтожением противника и сделал это.

«Мы идем теперь далее»

21 декабря 1812 года в Вильне (ныне Вильнюс) Кутузов подписал главный документ в своей жизни – приказ по армии об окончании Отечественной войны: «Храбрые и победоносные войска! Наконец вы на границах империи, каждый из вас есть спаситель Отечества. Россия приветствует вас сим именем; стремительное преследование неприятеля и необыкновенные труды, подъятые вами в сем быстром походе, изумляют все народы и приносят вам бессмертную славу».

Русская армия вступала в Европу. Кутузов заботился о том, чтобы законное желание отомстить врагу за разоренное Отечество не затмило разум победителей. «Не останавливаясь среди геройских подвигов, мы идем теперь далее. Перейдем границы и потщимся довершить поражение неприятеля на собственных полях его. Но не последуем примеру врагов наших в их буйстве и неистовствах солдата, – призывал он. – Они жгли домы наши; ругались святынею; и вы видели, как десница Вышнего праведно отмстила им за их нечестие. Будем великодушны, положим различие между врагом и мирным жителем! Справедливость и кротость в обхождении с обывателями покажет им ясно, что не порабощения их и не суетной славы мы желаем, но ищем освободить от бедствия и угнетений даже самые те народы, которые вооружились против России. Непременная воля всемилостивейшего государя нашего есть, чтобы спокойствие жителей не было нарушено и имущества их остались неприкосновенными».

Понемногу смолкали голоса его критиков, заглушенные хором похвал. Самый осторожный из русских генералов стал признанным Спасителем Отечества, одержав победу над лучшим полководцем и лучшей армией Европы в кампании, которая вошла в историю как война 1812 года.

Пересмотрел отношение к нему и Александр I. По легенде, когда в апреле 1813-го Кутузов умирал в силезском городке Бунцлау (ныне Болеславец), император приехал, чтобы попросить у него прощения. «Я прощаю, государь, – из последних сил прошептал фельдмаршал, – но Россия вам этого никогда не простит».

На самом деле ничего подобного не было. Император простился со своим главнокомандующим только по возвращении из заграничного похода – у его могилы в Казанском соборе Санкт-Петербурга.

Глаз с повязкой

Кутузов с черной повязкой на лице – не более чем образ, созданный советским кинематографом. Глаз, поврежденный в результате двойного ранения, действительно не видел, но повязку полководец никогда не носил

 

В Крыму, по дороге в Алушту, внимание проезжающих привлекает памятник-фонтан. В июле 1774 года на этом месте будущий светлейший князь Смоленский получил свое первое тяжелое ранение в голову.

В те дни турецкий десант продвигался в глубь Крыма. У деревни Шумы (или Шумны, ныне село Верхняя Кутузовка) трехтысячный русский отряд остановил и разгромил противника. Михаил Кутузов командовал гренадерским батальоном, отважно сражался – до тех пор пока не был поражен вражеской пулей.

«Из числа раненых… Московского легиона подполковник Голенищев-Кутузов, приведший свой батальон, из новых молодых людей состоящий, до такого совершенства, что в деле с неприятелем превосходил оный старых солдат. Сей штаб-офицер получил рану пулею, которая, ударивши его между глазу и виска, вышла напролет в том же месте на другой стороне лица», – писал Екатерине II после сражения командир Кутузова генерал Василий Долгоруков. За этот бой Кутузов получил Георгия 4-го класса и был направлен на лечение в Европу за счет казны.

В следующей русско-турецкой войне, в августе 1788 года, под Очаковом в коротком сражении будущий фельдмаршал получил еще одно пулевое ранение в голову. Пуля прошла почти по следу крымской.

Турецкий отряд тогда совершил вылазку из крепости и атаковал русские позиции. Принц Шарль-Жозеф де Линь, австрийский военачальник, союзник, подозвал Кутузова к амбразуре для наблюдения за действиями неприятеля. Русский генерал-майор сделал несколько шагов навстречу де Линю – и вдруг схватился за лицо. Он даже успел пошутить, пожурив принца: «Что заставило тебя подозвать меня к этому месту в сию минуту?» Лекари признали рану Кутузова смертельной, и многие уже похоронили его. Но он пошел на поправку. И хотя правый глаз его на некоторое время перестал видеть, быстрое исцеление раненого стало медицинской загадкой. Главный армейский хирург Жан Массо тогда удивленно заметил: «Должно полагать, судьба назначила Кутузова к чему-то великому, ибо он остался жив после двух ранений, смертельных по всем правилам медицинской науки».

Наиболее детально описал второе ранение полководца его первый биограф Филипп Синельников: «Пуля прошла навылет из виска в висок позади обоих глаз. Сей опасный сквозной порыв нежнейших частей и самых важных по положению височных костей, глазных мышц, зрительных нервов, мимо которых на волосок чаятельно расстоянием прошла пуля – и мимо самого мозга, – [которая] после излечения не оставила других последствий, как только что один глаз несколько искосило. Все думали, что он умрет, но Кутузов… жив и вылечился скоро».

После таких опасных ранений в голову правый глаз его видел слабо, веко не двигалось. Но никакими повязками полководец глаз не прикрывал – этот аксессуар советские кинорежиссеры позаимствовали, вероятно, у вице-адмирала Нельсона.

Впервые в повязке фельдмаршал появился только… в фильме Владимира Петрова «Кутузов» (1943), а затем – в «Гусарской балладе» Эльдара Рязанова (1962). Замечательные актеры Алексей Дикий и Игорь Ильинский создали колоритный образ одноглазого полководца, который принялись тиражировать и художники.

На самом деле до 1805 года поврежденный глаз Кутузова сохранял зрение. А потом стало хуже. И генерал приказал приготовить ему мазь по какому-то старинному рецепту из лечебника. Доктора отговаривали его, но переспорить не могли. После употребления мази правый глаз вовсе перестал видеть. Но Кутузов не пал духом, а произнес глубокомысленно: «Тем лучше, я только ускорил то, что со временем последовало бы неминуемо».

Французская писательница Жермена де Сталь, знавшая Кутузова в зените его славы, так описывала наружность героя: «Это был старец весьма любезный в обращении; в его лице было много жизни, хотя он лишился одного глаза и получил много ран в продолжение пятидесяти лет военной службы».


Вадим Эрлихман, Арсений Замостьянов

ЧТО ПОЧИТАТЬ?

kiga_chto_pochitat

ТРОИЦКИЙ Н.А. Фельдмаршал Кутузов. Мифы и факты. М., 2002
СИНЕЛЬНИКОВ Ф.М. Жизнь фельдмаршала Кутузова. СПб., 2007
ИВЧЕНКО Л.Л. Кутузов. М., 2012 (серия «ЖЗЛ»)

Кутузов и Наполеон

июля 11, 2017

Как русскому фельдмаршалу удалось переиграть признанного гения полководческого искусства, всесильного императора Франции?

 М.И. Кутузов на Поклонной горе перед военным советом в Филях. Худ. А.Д. Кившенко

Император Наполеон, узнав о назначении Михаила Кутузова главнокомандующим российскими армиями, сказал своим приближенным: «А! Это – старая лисица Севера!» По прибытии к войскам эту новость сообщили Кутузову. По одной версии, он ответил, что «постарается оправдать отзыв великого полководца», а по другой – надменно заметил своему окружению: «Как ему не узнать меня, я старее его по службе…»

Кампания пятого года

Но про себя главнокомандующий, вероятно, не без горечи вспомнил о событиях 1805 года, когда он, предводительствуя Подольской армией, спешил на соединение с союзниками, однако не успел: до прибытия русских главные силы австрийцев под командованием генерала Карла Мака капитулировали перед Наполеоном под Ульмом на границе с Баварией. Кутузов оказался тогда лицом к лицу с грозным неприятелем, но ему удалось спасти и малочисленную русскую армию, и остатки союзных войск от неминуемого поражения. Более того, в бою при Кремсе (Дюренштейне), едва ли не первый в Европе, Кутузов доказал, что русские могут побеждать войска Наполеона.

Победе предшествовал показательный диалог военачальника с молодыми сослуживцами, которым претила осторожность полководца «времен Очаковских и покоренья Крыма». «Кутузов подходит к ним и с… любезною простотою спрашивает их: «О чем, братцы, поговариваете?» – «Мы разговариваем, – отвечали офицеры, – как бы поскорее подраться с французами». – «Так должны отвечать все русские офицеры, – сказал Кутузов, – и мы подеремся, только не теперь. Если неприятель опередит нас хотя часом, мы будем отрезаны, если же прежде его поспеем к Кремсу, мы его побьем»», – вспоминал один из участников того похода.

И действительно, побили корпус маршала Эдуара Мортье на глазах у Наполеона, пребывавшего на другом берегу Дуная в непривычной для него роли беспомощного свидетеля поражения собственных войск. «Все, что было сделано Кутузовым… нельзя не назвать блистательно проведенным отступлением в самых сложных условиях, а с точки зрения стратегии все его действия абсолютно правильными», – признает известный петербургский исследователь Олег Соколов, восторженно относящийся к Наполеону. Если бы потом, накануне битвы при Аустерлице, где союзники потерпели сокрушительное поражение, Кутузова фактически не отстранили от командования войсками, то кампания 1805 года, вероятно, закончилась бы к его славе. На военном совете перед битвой он убеждал императоров Александра I и Франца II: «…чем далее завлечем Наполеона, тем будет он слабее, отдалится от своих резервов, и там, в глубине Галиции, я погребу кости французов». По мнению современного западного исследователя Кевина Кайли, если бы к словам Кутузова тогда прислушались, «противник оказался бы в западне». «Незавидная судьба Мака вполне могла бы тогда постигнуть самих французов», – считает он.

Время импровизации

В 1812 году судьба снова свела «екатерининского орла» с Наполеоном, дав ему возможность проверить правильность своих взглядов на «большую стратегию».

Главная сложность состояла в том, что эту войну уже нельзя было «перенести в пространство», на территорию союзников, – Кутузов принял командование, по его же словам, в самом сердце России. По замыслу военного министра Михаила Барклая-де-Толли, автора «Записки о защите западных пределов России» (1810), неприятеля предполагалось остановить гораздо раньше: русская армия должна была «сопротивляться в бывших польских провинциях», на землях, присоединенных к России в XVIII веке, а Двина и Днепр должны были «составлять навсегда вторую оборонительную линию».

Как ни парадоксально, на это же рассчитывал французский император в начале «русской кампании», надеясь разбить противника в приграничных сражениях где-нибудь в Литве или Белоруссии. Овладев Смоленском, войска Наполеона перешли Днепровско-Двинский рубеж, после чего для обеих сторон настало время импровизации.

ФРАНЦУЗЫ, ПРОСЛАВИВШИЕСЯ ГРОМКИМИ ПОБЕДАМИ В СОКРУШИТЕЛЬНЫХ БИТВАХ, ПОНАЧАЛУ ПОСМЕИВАЛИСЬ НАД СТАРЫМ ПОЛКОВОДЦЕМ, «ПРИВЫКШИМ ПОБЕЖДАТЬ ТУРОК»

По мнению немецкого военного писателя-теоретика Карла Клаузевица, под Смоленском у русского командования оставалась последняя, хотя и сомнительная, возможность прибегнуть не к прямой, а к косвенной обороне Москвы, отступив на Тулу или Калугу. Однако соединенные российские армии, преследуемые неприятелем, двинулись к Москве, где под Гжатском (ныне город Гагарин) их встретил Кутузов. В азарте преследования Наполеон все сильнее растягивал коммуникацию, все более отдаляясь от своих баз снабжения. Его традиционная решимость определить исход кампании, одержав победу в генеральном сражении, столкнулась с не менее твердой решимостью русского полководца избежать подобного сценария…

Измор или сокрушение?

Полководческий почерк Кутузова сложился в XVIII столетии, в эпоху споров о двух стратегиях ведения войн – «стратегии сокрушения» и «стратегии измора», которые отнюдь не стали праздными во времена Наполеона.

Уже в 1805 году Кутузов сознавал, что преимущество Бонапарта перед его противниками, достигавшееся за счет стремительного передвижения войск, основывалось на принципе «кормиться с земли», но этот принцип быстро превращался из преимущества в свою противоположность, когда военные действия приобретали затяжной характер. В рамках двух стратегических концепций решался и вопрос о роли генерального сражения.

Активный поиск сражения как кратчайшего пути к миру оправдывал себя в определенных условиях: в Европе Наполеон достигал быстрого результата на ограниченных территориях, загнав неприятеля либо к реке, либо к горному перевалу, либо к границе соседнего государства. В России, где, по меткому выражению Клаузевица, «можно было играть с противником в прятки», надежда на сокрушение неприятеля становилась призрачной. План Кутузова отличался от плана Бонапарта. Замысел русского полководца соответствовал афоризму его давнего соратника фельдмаршала принца Шарля-Жозефа де Линя, утверждавшего: «Лучше разбить неприятеля зимою, нежели самому быть разбиту летом». Кутузов полагал, что в истории все повторяется, поэтому следует умело извлекать из нее уроки.

Но главнокомандующий не мог не понимать, что его определение на высокий пост связано с ожиданием «большого сражения». Как вспоминал впоследствии сподвижник Кутузова генерал Карл Толь, «мысль отдать столицу неприятелю без сражения ужасала каждого русского», и потому, не обладая численным превосходством и не имея сведений о резервах, полководец решился на оборонительное сражение при Бородине по двум причинам. Первая из них была «нематериального» характера: затянувшееся отступление влияло на моральное состояние армии. Вторая причина стала для Кутузова очевидной по прибытии в войска: следовало оторваться от упорного преследования неприятеля.

Кутузов точно уловил настроение противника: любой ценой занять Москву. В планах Наполеона сформулированная им самим главная цель войны как «уничтожение массы неприятельских войск» незаметно подменилась стремлением вступить в древнюю столицу России, что, по аналогии с другими войнами, должно было принести ему мир. Кутузову же важно было сберечь армию до прибытия резервов, чтобы продолжить военную кампанию. Стойкость русских воинов, искренно считавших, что они спасают Москву, позволила реалистично мыслящему полководцу реализовать при Бородине свой замысел, в то время как «расточительные фронтальные атаки» не дали Наполеону желаемого результата: он не смог «проломить» оборону противника. Русская армия, оттесненная на 1,5 км, удержала позицию между двумя Смоленскими дорогами (Новой и Старой) и, главное, не была разбита и беспрепятственно покинула поле битвы.

«Он продолжил свой марш»

Отступление русской армии через Москву вызвало критику современников. По мнению генералов Михаила Барклая-де-Толли и Леонтия Беннигсена, следовало предпринять движение в обход древней столицы. Неожиданным защитником стратегии Кутузова здесь выступил сам Наполеон, впоследствии рассуждавший так: «Вообще действия, имеющие целью прикрыть столицу или другой пункт фланговыми маневрами, требуют выделения особого корпуса и влекут за собою все невзгоды, сопряженные с раздроблением сил при действиях против сильнейшего неприятеля. <…> Он [Кутузов. – Л. И.] продолжил свой марш и прошел через Москву, попавшую в руки победителя. Если бы вместо того он отступил к Киеву, то увлек бы за собой французскую армию, но в таком случае ему пришлось бы отрядить особый корпус для прикрытия Москвы; ничто не помешало бы французам послать против этого корпуса другой, сильнейший, что заставило бы его эвакуировать эту важную столицу. <…> Рассуждать догматически о том, что не проверено на опыте, – есть удел невежества. Это все равно что решать с помощью уравнения второй степени задачу из высшей математики, которая заставила бы побледнеть Лагранжа и Лапласа. Все такие вопросы из области высшей тактики суть неопределенные физико-математические задачи, которые допускают несколько решений, но только не посредством формул элементарной геометрии». Таким образом, Наполеон признал за русским полководцем способность решать задачи из «высшей математики».

На военном совете в Филях Кутузов обратился к соратникам со словами: «Вы боитесь отступления через Москву. Я смотрю на это как на Провидение. Москва всосет неприятеля как губка». Без сомнения, он отдавал себе отчет в последствиях этого решения. Армия могла отказать ему в доверии, а государь – сместить с высокого поста, после чего у него уже никогда не было бы шанса оправдаться ни перед ним, ни перед Отечеством, ни перед потомством. «2 сентября наступил для Москвы в продолжение веков и для Кутузова на пределах жизни самый страшный их день, – рассуждал очевидец. – Кутузов оставлял Москву на жертву ослепленному завоевателю… в глубокой горести не видел парящего над собою гения России с венком бессмертия за подвиг великой решимости. Конечно, легче было, уступая общему порыву, дать под Москвой сражение…»

«ДЕМОРАЛИЗАЦИЯ НАПОЛЕОНОВСКОЙ АРМИИ БЫЛА ВЫЗВАНА ПРЕВОСХОДСТВОМ РУССКОЙ СТРАТЕГИИ УКЛОНЕНИЯ ОТ БОЯ НАД ФРАНЦУЗСКОЙ СТРАТЕГИЕЙ ПРЯМЫХ ДЕЙСТВИЙ»

Между тем, заняв Москву, Наполеон действительно не смог организовать преследования русской армии. Если накануне и после Бородина для Кутузова было очевидно, что генеральное сражение не даст ему «настоящей безошибочной центральной операционной линии», откуда потом он сможет с выгодой действовать против неприятеля, то теперь эта возможность у него появилась. Сам ли полководец наметил сделать переход с Рязанской на Калужскую дорогу или принял хороший совет – не имеет значения, потому что выбор и ответственность все равно лежали на нем, а не на советчиках. Оценивая исход своей кампании в России в разговоре с генералом Константином Полторацким, попавшим в плен в 1814 году в сражении при Шампобере, Наполеон заметил: «А ваша хитрая лиса Кутузов ловко поддел меня своим фланговым движением».

«Отступать, уклоняться от боя»

Более «энергичные» соратники упрекали Кутузова и за то, что «он избегал дать сражение для разбития авангарда французской армии и в такое время, когда это было плодом самых глубоких размышлений и соображений его», как писал служивший при штабе полководца князь Александр Голицын. Но действительно, частная победа над авангардом противника ранней осенью 1812-го могла принести больше вреда, чем пользы. Главнокомандующий ограничился «малой войной с большими преимуществами», направляя партизанские партии в тыл неприятеля.

«Отступать, уклоняться от боя, действовать на сообщения противника – все во имя сохранения армии – вот программа дальнейших операций. <…> Великая заслуга Кутузова и состояла в том, что он сумел возвыситься над событиями, истолковать верно все, что произошло до него, и заключить в одну формулу все последующее», – считали военные специалисты в начале XX столетия. В чем эта «формула»? В максимализме, присущем Кутузову и идейно сближавшем его с известным французским полководцем Морицем Саксонским, которого почитали старшие наставники нашего главнокомандующего – фельдмаршалы Петр Румянцев и Григорий Потемкин. Так, Мориц Саксонский писал: «Я всегда отмечал, что одна кампания уменьшает армию по меньшей мере на треть, а иногда наполовину и что кавалерия к концу октября находится в таком жалком состоянии, что не способна вести военные действия. Я бы предпочел дать войскам отдохнуть на квартирах или в казармах, беспокоя противника вылазками одиночных отрядов, а к концу длинной осады напасть на него со всеми своими силами. Полагаю, что этим я совершил бы выгодную сделку, заставив врага задуматься об отступлении, ибо ему было бы нелегко противостоять хорошо организованным и укомплектованным войскам. Вероятно, он был бы вынужден оставить свое снаряжение, пушки, часть кавалерии и все повозки».

Отступление Наполеона из России. Худ. Е. Коссак. 1927

Мориц Саксонский был уверен в следующем: «Природа бесконечно сильнее человека; почему же этим не воспользоваться?» Еще до прибытия в Тарутинский лагерь, где армия получила подкрепления и долгожданный отдых, Кутузов направил письмо калужскому городскому голове Ивану Торубаеву с объяснением, что его цель состоит не в сражениях, а в полном уничтожении армии неприятеля. Письмо датировано 22 сентября 1812 года. Наполеон еще находился в Москве, а Кутузов уже определенно заявлял: «Истребление сил его, недостаток в продовольствии и совершенная гибель предстоят ему неизбежно».

«За полным истреблением неприятеля»

Долгое ожидание мира, обещанного Наполеоном своим войскам, явилось для него гнетущим «психологическим» фактором. Он первым нарушил молчание, прислав к Кутузову генерала Жака де Лористона. «Ловкий дипломат», Кутузов принял французского «голубя мира» вопреки запрету императора Александра – с целью задержать неприятеля в Москве под предлогом переговоров, что и привело в конечном счете Великую армию к отступлению в зимнее время по разоренной Смоленской дороге, где не было ни жилья, ни продовольствия.

Русские войска вступали в бой по мере необходимости: следствием сражения при Тарутине явилось оставление неприятелем Москвы, сражение при Малоярославце заставило Наполеона свернуть на Смоленскую дорогу… В обоих случаях Кутузов вовремя прекращал столкновения, невзирая на неудовольствие сослуживцев. В рапорте императору, упрекнувшему его в уклонении от решительных действий под Вязьмой, полководец объяснил: «…при Вязьме не был он [неприятель. – Л. И.] еще в таковом расстройстве, имел еще почти всю артиллерию, и тех знатных потерь в людях еще сделано им не было, которые он понес ретирадою до Смоленска».

«Когда Наполеон уходил из Смоленска, – писал военный теоретик Генрих Жомини, – части его армии отделял друг от друга целый дневной переход. Он совершил тем самым огромную ошибку, потому что противник не следовал за его арьергардом, а двигался по боковой дороге, которая приводила его, почти перпендикулярно, к самой середине разделенных французских корпусов. Три роковых дня у Красного [3–6 ноября 1812 года. – Л. И.] стали результатом всего этого». В дружеской беседе с пленным полковником Луи де Пюибюском Кутузов сказал: «Я не сходил с места четыре дня, и вот ваша гвардия и все корпуса, следовавшие за Наполеоном, постепенно мимо нас проходили, каждый для того, чтобы оставить половину своих солдат с нами. Поверь, что спаслось под Красным, то с великим трудом пройдет Оршу!» Таков был результат «параллельного преследования», которое Клаузевиц считал вершиной военного искусства. Вероятно, Александр I не верил осенью 1812-го в «радикальный вариант» зимней кампании, которого добивался Кутузов. Однако в декабре, когда царь приехал в Вильну (ныне Вильнюс) «по коридору из мертвых тел», требовать от фельдмаршала отчета, почему он не разбил этого неприятеля под Малоярославцем или Вязьмой, было уже неактуально…

Французы, прославившиеся громкими победами в сокрушительных битвах, поначалу посмеивались над старым полководцем, «привыкшим побеждать турок». Суровая правда жизни открылась им, когда Великую армию «соединенных сил Европы» постигла та же участь, что и армию великого визиря на Дунае за год до нашествия Наполеона на Россию. В обоих случаях Кутузов окончил войну «за полным истреблением неприятеля». Известный британский историк Бэзил Лиддел Гарт, подводя итоги «русской кампании», писал: «Гибельные результаты последующего отступления французов от Москвы объяснялись не столько суровыми морозами… сколько деморализацией французской армии. Эта деморализация была вызвана превосходством русской стратегии уклонения от боя над французской стратегией прямых действий, рассчитанной только на активные боевые действия. Стратегия русских, в свою очередь, была средством для осуществления целей военной политики, или, иначе говоря, целей большой стратегии непрямых действий».


Лидия Ивченко,
кандидат исторических наук

Провал «наполеоновских планов»

июля 11, 2017

О геополитических интригах, которые сделали неизбежной войну России с наполеоновской Францией, и о том, благодаря чему Кутузову удалось одержать итоговую победу, «Историку» рассказал доктор исторических наук, заведующий научно-экспозиционным отделом Государственного исторического музея Виктор БЕЗОТОСНЫЙ.

Отечественная война 1812 года, начавшись с катастрофического, как многим казалось, отступления русской армии и потери Москвы, в конечном счете обернулась грандиозным триумфом России, сыгравшей ключевую роль в разгроме Наполеона. Главным архитектором этого триумфа был генерал-фельдмаршал Михаил Илларионович Кутузов.

«Вынужденная» интервенция

– В массовом сознании Отечественную войну 1812 года склонны сравнивать с Великой Отечественной: такое же вероломное нападение с Запада, да еще в двадцатых числах июня… Это так или не так?

– Я бы не сказал, что в 1812 году вторжение Наполеона было таким уж вероломным. Предположение, что война стала неожиданностью для той или другой стороны, – это как минимум преувеличение, являющееся отголоском советской историографии, в которой ситуацию действительно рассматривали по аналогии с 1941 годом.

Но если обратиться к документам, то я, будучи специалистом по истории российской разведки (а она официально возникла как раз в 1812-м), могу констатировать, что примерно с 1810 года обе империи приняли твердое решение воевать и вели полномасштабную подготовку к боевым действиям. Для нападения на Россию Наполеон собрал около 600 тыс. человек со всей Европы. Только вдумайтесь: два года он выстраивал коммуникационную линию, готовил тыловое обеспечение. И ни у кого в нашей стране – во всяком случае ни у кого из представителей правящего класса – не было сомнений, что все это делается ради того, чтобы развязать войну против нас. Кстати, перед двенадцатым годом огромное количество молодых дворян шло в армию, сознательно шло, понимая, что война неизбежна. Это было абсолютно очевидно!

Впрочем, в современной французской историографии расхожим является тезис о том, что Бонапарт был вынужден вторгнуться в Россию, так как опасался вторжения русских.

– А эта идея имеет под собой основания?

– Парадокс в том, что наполеоновская разведка и сам Наполеон и впрямь были уверены, что русские нападут первыми. И такие планы в наших штабах действительно разрабатывались, ведь в этом и состоит задача штабов – продумывать различные сценарии. Есть документы 1811 года, в которых ставится вопрос о том, чтобы мы начали наступление. Но Россия отказалась от этих планов, поскольку, согласно данным разведки, первый эшелон французской армии насчитывал 450 тыс. человек, а первый эшелон нашей армии на западной границе едва превышал 220 тыс. Надо быть, извините, полным профаном в военном деле, чтобы полезть в эту ловушку! Наполеон-то именно на это и надеялся. Однако на войне как раз очень важно понимать, чего хочет противник, и действовать наоборот. Мы предпочли дождаться, когда французы начнут наступление.

Тем не менее до апреля 1812 года нашими стратегами разрабатывались наступательные операции и русская армия готова была перейти границу. Занимался этим вопросом непосредственно Александр I вместе с военным министром Михаилом Барклаем-де-Толли. Они, собственно, в итоге и приняли решение не ввязываться в войну первыми.

– Какие цели ставил перед собой Наполеон, готовя кампанию против России?

– На протяжении многих лет главным противником Наполеона была не Россия, а Британия. Цель политики французского императора заключалась в том, чтобы любым способом поставить англичан на колени. Он решил прибегнуть и к экономическим мерам. Так возникла континентальная блокада Англии: под давлением Бонапарта вся Европа перестала торговать с этой «мастерской мира». Наполеон рассчитывал, что таким образом английская экономика захлебнется. В 1807 году после подписания Тильзитского мира Россия была вынуждена присоединиться к континентальной блокаде и даже объявить Великобритании войну, хотя война и оказалась фактически «бездымной», поскольку ни одна из сторон не стремилась к активизации боевых действий.

Но как раз с 1810 года Россия начала отступать от основ континентальной блокады, а это было крайне опасно для Наполеона – прежде всего потому, что подрывало его авторитет как общеевропейского лидера. С точки зрения Бонапарта, Россию следовало наказать, ведь если сегодня она откажется от блокады без последствий, то завтра кто-то еще поведет себя точно так же и, если тоже не будет наказан, глядишь, послезавтра вся система французского доминирования рухнет.

Безусловно, ни о какой оккупации России речь не шла. Такой задачи Наполеон не ставил. После разгрома русской армии он хотел заключить мирный договор так, чтобы Россия больше не оказывала влияния на европейские дела. По его представлениям, она должна была следовать в фарватере французской внешней политики. Предполагалось, что одним из условий мирного договора станет совместная военная экспедиция в Индию. Русско-французский экспедиционный корпус мог направиться туда разными путями – либо через Среднюю Азию, либо через Иран (Франция к тому моменту уже договорилась с Ираном о пропуске своих войск). А конечной целью планируемого похода являлась все та же Британская империя, ведь Индия составляла основу ее экономического процветания, это была жемчужина в британской короне. Типичные, что называется, «наполеоновские планы».

АНГЛИЧАНЕ БОЯЛИСЬ, ЧТО ФРАНЦУЗЫ РАЗОБЬЮТ РУССКИХ И ТЕ ВМЕСТЕ С НАПОЛЕОНОМ ОТПРАВЯТСЯ ПОКОРЯТЬ ИНДИЮ

Встреча двух императоров: Александр I и Наполеон в 1807 году. Гравюра по оригиналу Ж.-Б. Дебре

«Нормальное стремление взять реванш»

– Урон, который наносила континентальная блокада интересам России, в самом деле был так велик, что, отстаивая их, она готова была воевать?

– Спор о том, как блокада влияла на российскую экономику, идет до сих пор. Стоит признать, что в какой-то степени она стала импульсом для развития некоторых отраслей промышленности, например сахароварения. Это как сейчас импортозамещение.

Впрочем, в крепостной России подобные факторы не были столь уж важным моментом. Самое главное, чем мы тогда торговали, – пенька, лес, пшеница, чугун (мы, кстати, были первыми в Европе по производству чугуна). Все это было напрямую завязано на Англию, и даже доставку товаров осуществляли в основном не российские, а британские суда. При этом, что интересно, Франция сама нарушала условия установленной ею же блокады: время от времени Наполеон давал разрешение своим коммерсантам приобретать отдельные виды товаров у англичан. Иными словами, вместо тотальной блокады, за которую ратовали французы, получалась монополизация торговли, что, разумеется, очень сильно било по российским интересам.

Если же говорить о более далеких перспективах, то было понятно, что Англией дело в любом случае не ограничится. Представьте: допустим, французы каким-то образом захватывают Британские острова. И что дальше? Куда потом направились бы «французские орлы»? Все равно следующий удар они нанесли бы по России.

12 (24) июня 1812 года. Переправа наполеоновской армии через Неман. Неизвестный художник. 1810-е

Наконец, надо иметь в виду и такой важный фактор, как общественное мнение. Представители российского правящего класса восприняли Тильзитский мир в штыки. Точных сведений об этом нет, но некоторые дипломатические источники смутно упоминают, что в стране «зреет что-то нехорошее», наподобие дворцового переворота, как в 1801 году, когда был убит император Павел. Я думаю, что Александр I, имевший косвенное отношение к заговору против отца, такую угрозу в голове все время держал. Внешне он демонстрировал верность тильзитским обязательствам и дружеское расположение лично к Наполеону. И вместе с тем внутри России расцветало творчество Федора Ростопчина, росла популярность Александра Шишкова, то есть всех тех, кто выступал с резко антифранцузских позиций, и власть этому нисколько не препятствовала. Обычным делом стали офицерские выходки против французов, живших в Петербурге.

– Иначе говоря, в военных планах России значительную роль играли, скажем так, реваншистские настроения?

– Да, в армии царило стремление взять реванш – в нормальном смысле этого слова. Желание отомстить за Аустерлиц и Фридланд.

Кроме того, не надо сбрасывать со счетов и социальные причины. Дворянство боялось, что Наполеон придет и дарует крестьянам свободу, а Россия взбунтуется.

Не будем забывать также об идеологических мотивах. Русские дворяне в тот момент были последовательными монархистами, мечтавшими о полном восстановлении Старого порядка. Разве мог потомственный русский аристократ сидеть за одним столом и считать себе ровней какого-нибудь там сына бочара, как французский маршал Мишель Ней? Такие вещи тоже необходимо учитывать.

Портрет М.Б. Барклая-де-Толли, полководца, военного министра с 1810 по 1812 год. Худ. Дж. Доу. 1829

Имел значение и геополитический фактор. Франция, которая фактически захватила всю Европу, вне всякого сомнения, несла угрозу России. И когда современные русские «бонапартисты» говорят мне, что Александр I действовал вопреки интересам страны, ввязываясь в эту европейскую драку, я отвечаю, что он еще как следовал интересам России!

Почитайте воззвания Наполеона в начале войны, и вам все станет ясно. «Русские – варвары, надо прекратить их столетнее влияние на Европу» – этот тезис постоянно использовался французской пропагандой, направленной в первую очередь на европейскую публику. Бонапарт стремился сделать Россию второстепенной державой, выполняющей волю Запада, который олицетворяла тогда наполеоновская империя. Это абсолютно ясно любому исследователю.

– Когда, с вашей точки зрения, стало понятно, что «дух Тильзита» не сохранить и война неизбежна?

– Думаю, ключевым стал 1809 год. Россия, как союзница Франции, вынуждена была вступить в войну с Австрией. Сорок дней русская армия сосредотачивалась и никак не могла сосредоточиться, чтобы войти в Галицию. И тут генерал-лейтенант Андрей Горчаков, племянник Александра Суворова, написал австрийскому эрцгерцогу Фердинанду, с которым должен был воевать: как, мол, жаль, надеюсь, что в ближайшее время мы будем действовать как союзники, а не как противники. Союзные французам поляки перехватили это письмо, передали его Наполеону, и у того возник закономерный вопрос: как же так? Горчакова, конечно, срочно уволили, и только в 1812-м он возвратился на службу в ранге командира корпуса. Но все – и в Париже, и в Санкт-Петербурге – понимали: позицию Горчакова разделяет подавляющая часть российского правящего класса.

В том же 1809 году Бонапарт искал себе новую жену среди представительниц царствующих династий Европы. От Александра I он получил вежливый отказ на заключение брака с великой княжной Анной Павловной – одной из младших сестер российского императора. Это стало лакмусовой бумажкой будущих отношений: «дух Тильзита», как вы выразились, постепенно выветривался.

«Нужен был человек с русской фамилией»

– Разрабатывая план отступления, то есть фактически завлечения наполеоновской армии в глубь России в 1812 году, понимали ли русские полководцы, какую цену придется за это заплатить?

– Полного понимания, наверное, не было, потому что никто не намеревался отдавать, например, Москву. Сегодня мне известно порядка 40 планов военных действий, которые были поданы русскому командованию, однако большинство из них являлись заведомо невыполнимыми. Они не учитывали массу вещей, но главное – их авторы не знали состояния нашей армии, а заодно и французской.

Единственным человеком, располагавшим достоверными сведениями, был Барклай-де-Толли, который, занимая пост военного министра, получал информацию с мест, имел представление о численности, возможностях русских армий, а также о военно-экономическом потенциале России. Плюс ко всему на него работала разведка, которую он начал создавать с 1810 года. А подытожил эту деятельность подполковник Петр Чуйкевич, составивший аналитическую записку о планах французов. В ней он довольно точно назвал численность наполеоновских войск и день, когда Бонапарт перейдет границу, в связи с чем были разосланы соответствующие приказы командирам корпусов. Он ошибся только с указанием конкретного места, где французы будут переправляться через Неман. Таким образом, в целом разведка сработала очень хорошо.

В этой же записке Чуйкевич предлагал затягивать военные действия до того момента, как наши силы сравняются с силами противника. Такой стратегии и придерживался сначала Барклай, а затем сменивший его на посту главнокомандующего Михаил Кутузов. Проблема состояла лишь в том, что дальше Смоленска отступление, видимо, все-таки не планировалось…

– Это и была причина, по которой Александр I отправил в отставку Барклая?

– Прежде всего, Барклай не пользовался популярностью в высшем обществе в силу того, что был лифляндцем, пусть и шотландского происхождения (при этом он даже не знал шотландского языка). Толковый, умный человек, он не любил бывать в высшем свете, и высший свет его недолюбливал, в отличие от того же Кутузова. Барклай не вызывал у людей личного расположения, в том числе в армии, где его ценили за смелость, но все равно недолюбливали. У него было обидное прозвище «Балтай, да и только». Ко всему прочему, нужен был человек с русской фамилией, «немцу» не простили бы постоянное отступление армии и уж тем более сдачу Москвы.

Пол-Европы Наполеона

 

В первой половине 1812 года наполеоновская империя была на вершине своего могущества. В ее состав в качестве подвластных территорий, помимо собственно французских департаментов, входили Бельгия, Голландия, побережье Северного моря до Гамбурга, Пьемонт и Лигурия, Тоскана, бывшие папские владения, Иллирийские провинции и Каталония. Сателлитами и вассалами Франции являлись все германские государственные образования, входившие в Рейнский союз, включая Баварию, Вестфалию, Вюртемберг, а также Итальянское и Неаполитанское королевства, Испания, Швейцария и Великое герцогство Варшавское. В период наивысшего расцвета империя включала 134 департамента (без учета Иллирийских провинций). Она занимала площадь в 750 тыс. кв. км, единому административному режиму подчинялось более 44 млн человек.

Семья императора французов Наполеона Бонапарта правила половиной Европы: его братья Жозеф и Жером – Испанией и Вестфалией соответственно; маршал Мюрат, женатый на его сестре Каролине, – Неаполитанским королевством; а его пасынок Евгений Богарне – Итальянским. Сестра Элиза была великой герцогиней Тосканской; Камилло Боргезе, муж еще одной сестры Бонапарта – Полины, занимал пост генерал-губернатора заальпийских департаментов Франции; племянник Наполеона носил титул великого герцога Бергского. Прямые вассалы давали империи еще 40 млн подданных. Итого: 84 млн при населении Европы в 170 млн человек.

– Наверное, Кутузов был не единственным носителем подходящей фамилии…

– Я думаю, Александр I в какой-то момент понял, что у него на скамейке запасных фактически никого не осталось. Хотя если проанализировать всю цепочку событий, предшествовавших назначению Кутузова, то становится ясно, что император давно предвидел, что Барклая придется менять. Причем менять именно на Кутузова. На опытного полководца тогда обрушился настоящий поток наград, полномочий, должностей, что должно было, судя по всему, подготовить общественное мнение.

Создали даже специальный комитет, который выбирал главнокомандующего, но из заведомо, если исключить Кутузова, непроходных фигур (то есть Александр как бы демонстрировал, что это не его личная инициатива). Генерал Леонтий Беннигсен считался одним из убийц Павла I, и уже поэтому его кандидатура была неприемлема. Граф Петр Пален являлся организатором заговора против Павла, к тому же с 1801 года он вообще больше не служил. Генералы Дмитрий Дохтуров и Александр Тормасов не имели, по сути, никакой полководческой практики.

Оставался один Кутузов. Ему заранее присвоили титул светлейшего князя. Сделали членом Госсовета. Поручили командование Нарвским корпусом и всеми войсками, находившимися в Петербурге, а также столичным ополчением. И конечно, публика уже жаждала его назначения главнокомандующим.

Высшие чиновники, участвовавшие в упомянутом комитете, тоже понимали, куда ветер дует. Но чтобы они точно не ошиблись с выбором, к ним приехал не кто-нибудь, а председатель Военного департамента Государственного совета Алексей Аракчеев, который зачитал подборку писем, пришедших из армии.

– Успехи Кутузова в войне с турками, случившейся как раз перед нашествием Наполеона, сыграли роль в его назначении?

– Кутузов действительно великолепно провел ту кампанию. До него там было несколько главнокомандующих – никто ничего с турками поделать не мог. Достигали каких-то локальных успехов, потом начиналась зима, и отступали дальше в Молдавию, за Дунай. На следующий год все повторялось снова. Кутузов же, напротив, вперед не пошел, сам заманил турок и разгромил их, оставив тех, кто уцелел, умирать от голода. В результате Османская империя была вынуждена заключить с нами мирный договор, который Кутузов и подписал в Бухаресте.

Тем самым мы защитили свой южный фланг. Наполеон-то надеялся, что турки тоже будут воевать с русскими, а оказалось – нет. Дунайская армия под командованием адмирала Павла Чичагова, который сменил Кутузова, нанесла удар по тылам французов. Она соединилась с 3-й Резервной, или Обсервационной, армией под командованием Тормасова и пошла на Минск, встав на пути отступления Наполеона из России.

Теория «золотого моста»

– Что еще стало неожиданностью для Бонапарта во время «русской кампании»?

– Безусловно, любая война вносит какие-то коррективы. Вообще, Наполеон планировал разгромить русских в приграничном сражении и заключить мир буквально «на барабане». Но это было невозможно даже чисто политически – из-за настроений российского правящего класса, которых французский император не учитывал. И таких просчетов было немало.

Школьный вопрос: кто выиграл в Бородинской битве?

– Понимаете, говорить о том, что мы выиграли при Бородине и после этого победоносно начали отступать на Москву, довольно странно. Но, на мой взгляд, мы и не проиграли. Достойно вышли из этой ситуации. Другое дело, что там была совершена такая масса ошибок!

АЛЕКСАНДР I ДАВНО ПРЕДВИДЕЛ, ЧТО БАРКЛАЯ ПРИДЕТСЯ МЕНЯТЬ. ПРИЧЕМ МЕНЯТЬ ИМЕННО НА КУТУЗОВА

Рескрипт Александра I о назначении М.И. Кутузова главнокомандующим армиями. 8 августа 1812 года

– С чьей стороны?

– С нашей. Если вы посмотрите на расположение русских войск, то увидите, что главные силы находились на правом фланге, на высоком берегу реки Колочи. И на протяжении всего сражения шла постоянная переброска войск с правого фланга на левый, по которому Наполеон наносил основной удар. Кроме того, мы имели преимущество в артиллерии, но не воспользовались им. Многие артиллерийские батареи фактически бездействовали. А Бонапарт, в свою очередь, был великолепным артиллеристом, и удачно расположенные французские батареи просто накрывали русских огнем с разных сторон. Основные потери мы понесли именно из-за артиллерийского обстрела.

– Что вы думаете о теории «золотого моста», согласно которой Кутузов якобы делал все, чтобы Наполеон мог спокойно уйти из России?

– Ее придерживались некоторые современники Отечественной войны, в частности генерал Николай Раевский и английский генерал Роберт Вильсон. Происходившие события и правда очень хорошо вписываются в данную теорию.

Однако это не значит, что Кутузов был пронаполеоновски настроен. Ни в коем случае! Фельдмаршал просто прекрасно понимал, что французская армия – достаточно сильный организм, а свою задачу он видел прежде всего в сохранении русской армии. И коль скоро так хорошо все шло и французы отступали сами, зачем ему было наращивать темп? Кутузов не хотел сражения. Ведь главный вопрос заключался в том, кто с чем подойдет к границе. За пределами России у Наполеона были запасные силы, и, как показали кампании 1813–1815 годов, силы весьма внушительные. Мы же – с этой стороны границы – располагали резервами куда более скромными.

Бородинское сражение. Худ. Петер фон Хесс. 1843. В центре – раненый генерал П.И. Багратион отдает распоряжения генералу П.П. Коновницыну

– Правда ли, что Кутузов был противником заграничного похода?

– Прямых сведений, доказывающих это, нет. Во всяком случае, штабные документы, выходившие за подписью Кутузова, не подтверждают эту версию. Есть свидетельство генерала Вильсона, который негативно относился к русскому главнокомандующему, и есть свидетельство Александра Шишкова. А Шишков, дальний родственник Кутузова, сам не хотел, чтобы наша армия переходила границу. Он всего лишь передавал некие разговоры, по поводу достоверности и интерпретации которых существуют разные мнения.

– Можем ли мы сравнивать полководческий гений Наполеона и Кутузова?

– Безусловно. Давайте смотреть по результатам – по тому, кто в итоге вышел победителем. Понимаете, Наполеон и Суворов – это полководцы одного склада, которые всегда делали ставку на то, чтобы идти вперед, наступать. А Наполеон и Кутузов представляют собой совершенно разные типы военачальников. Вот говорят, что Кутузов – ученик Суворова. Ну да, непродолжительное время он воевал под началом Суворова, но полководческий почерк Кутузова абсолютно отличается от почерка его «учителя». И соответственно, от наполеоновского.

Михаил Илларионович огромное значение придавал фактору времени и некоторым другим, которые обычно не принимались в расчет. Он адекватно оценивал силу и слабость русских войск. Видел стратегическую ситуацию и хорошо ее анализировал, не брал простым наступлением и наскоком. И когда говорят об учениках Кутузова, я прошу назвать хотя бы одного. Их нет! Он выбивается из общего ряда.

«Русские оказались наголову выше Наполеона»

– Вернемся к роли наших союзников, в особенности Англии как главного противника наполеоновской Франции. Ее военная помощь сыграла какую-то роль в 1812 году?

– Британская армия тогда котировалась не слишком высоко. Единственный, кто поднял ее престиж в то время, – это фельдмаршал Веллингтон в 1815 году. Да и то при Ватерлоо большую часть войск, сражавшихся под его знаменами, составляли голландцы и немцы, которых, по сути, научил воевать сам Наполеон, а не англичане.

Теперь про 1812 год. Действительно, Англия помогала деньгами любой антифранцузской коалиции, была спонсором всех военных кампаний против Бонапарта, но как раз в тот период не торопилась оказывать нам финансовую поддержку. Англичане боялись, что получится так же, как в 1807-м, что они деньги дадут, а французы нас разобьют. И потом русские войска вместе с Наполеоном отправятся покорять Индию. В Лондоне не сомневались, что мы проиграем: британская разведка предоставляла исчерпывающие сведения о том, какие мощные силы брошены против России.

Вот после того, как французский император фактически потерпел поражение, англичане начали нам помогать куда более активно. Однако опять же нельзя сказать, что Россия одержала победу благодаря зарубежным деньгам: финансовая помощь приходила из Британии с большим опозданием, да и вооружение оттуда поступало не очень качественное.

В 1812 году. Худ. И.М. Прянишников. 1874

В НАЧАЛЕ ПОХОДА НА МОСКВУ В ИЮНЕ 1812-ГО ВЕЛИКАЯ АРМИЯ НАСЧИТЫВАЛА 578 ТЫСЯЧ ЧЕЛОВЕК. В ДЕКАБРЕ ТОГО ЖЕ ГОДА ПОКИНУТЬ РОССИЮ УДАЛОСЬ ТОЛЬКО ПРИМЕРНО 100 ТЫСЯЧАМ НАПОЛЕОНОВСКИХ СОЛДАТ И ОФИЦЕРОВ

– Но еще раньше в Испании началась фактически партизанская война, которая шла при активной поддержке англичан и с участием того же Веллингтона.

– Да, фактически Наполеон воевал на два фронта, и это, бесспорно, было на руку России. В 1813 году, когда война велась уже на территории Европы, ядро новой французской армии составили ветераны, участвовавшие в испанской кампании.

И тем не менее именно русская армия сыграла решающую роль в сражениях 1813–1814 годов. Если бы мы просто остановились на нашей границе или даже дошли бы до Парижа, но сказали: все, дальше – это ваше европейское дело, а мы уходим, то, вне всяких сомнений, через полгода Бонапарт вернул бы себе былое влияние.

Единственной армией, которая еще до 1812-го сумела оказать действенное сопротивление французам (вспомните все тот же злосчастный для России 1805 год, когда мы потерпели поражение под Аустерлицем), была небольшая армия Кутузова численностью около 40 тыс. человек – армия, успешно отступавшая после того, как союзники-австрийцы сдались, оголив фронт, а сама Австрийская империя фактически рухнула. Тогда Наполеону с его 180-тысячным войском так и не удалось ни догнать, ни разбить Кутузова. Напротив, тот огрызался и наносил ответные удары.

Второй момент: 1806–1807 годы, кампания в Восточной Пруссии. Пруссаки сразу же, в один день, потеряли всю армию при Йене и Ауэрштедте, а мы потом полтора года сопротивлялись французским войскам. Парадокс заключался в том, что ни австрийцы, ни пруссаки не дожидались подхода наших сил, а без нас они терпели поражения, причем катастрофические поражения. Так что единственной армией, которая могла сражаться с французами на равных, была русская армия. А 1812 год показал, что как стратеги русские оказались наголову выше Наполеона.

– Но под Аустерлицем Кутузов все-таки проиграл.

– Проиграл, да. До сих пор ведутся споры, кто же был виноват. Попробуйте представить себя на месте Кутузова: вас вызывают после нескольких лет фактической ссылки и назначают командующим армией. В это время приезжает император, и его молодые генерал-адъютанты требуют наступления, хотя вы против этого. Вы говорите: давайте отступим дальше, Наполеону будет еще хуже. Нет, отвечают вам, давайте наступать, только вперед. Ну вот и получили Аустерлиц. Причем в тот момент у русских войск не было Генерального штаба как такового. Все штабные должности занимали австрийские генералы.

– В чем секрет успехов русской армии?

– Я полагаю, что у нас не исследован вопрос о том, насколько действительно государства так называемого Старого режима, если пользоваться французской революционной терминологией, к тому времени исчерпали свой потенциал. Обычно утверждают, что их возможности были на исходе, но получается, что нет. При этом поднятый Французской революцией национализм обратился против французов, потому что русская армия оказалась куда более монолитной, нежели армия Наполеона, значительную часть которой составляли иностранцы.

Да и кто такие «французы» – большой вопрос. Революция только-только сплотила жителей Нормандии, Бретани и Прованса, только-только они заговорили на одном языке, только-только стали единой нацией. В России происходило нечто похожее, но важную объединяющую роль играла религия. Белорусы, украинцы и русские были православными, поэтому не существовало вопроса, кто ты по национальности, только – кто ты по вероисповеданию. Национальная идентичность была вторична по отношению к религиозной. Православный – значит наш. К лютеранам относились более-менее терпимо, а католиков на дух не переносили…

– А если поставить вопрос наоборот: справилась бы Россия без союзников?

– Нет, конечно. Как самим всю Европу прошагать? Это было невозможно. Ведь пруссаки и австрийцы не могли просто сидеть в тылу и ждать, когда русские дойдут до Парижа. Они или с нами должны были идти, или против нас. Суть заключалась в том, что, по мере того как русская армия продвигалась к Парижу, к ней присоединялись все государства и народы, которые встречались на пути.

– А почему Наполеону не удалось перетянуть Европу на свою сторону? Он же даровал народам свободы, обещанные французской Декларацией прав.

– Да, но оказалось, что дух национализма сильнее. В первую очередь это касается немцев. Они были возмущены своим поражением и жаждали реванша, поэтому, когда в 1813 году наши войска пришли в Пруссию, их встречали с необыкновенным восторгом, как освободителей. Немцев воодушевляла мысль о том, что французы будут наказаны, и они сражались вместе с русскими не за страх, а за совесть.

Россия и Наполеон

 1800 год

Недовольный действиями Британии и Австрии, император Павел I взял курс на сближение с Наполеоном и отозвал русские войска из Европы. Он планировал объединиться с французами для похода в Индию, которая являлась английской колонией.

 

1801 год

Франция и Россия подписали Парижский мирный договор, Россия официально вышла из антифранцузской коалиции.

1804 год

После того как по приказу Наполеона был расстрелян герцог Энгиенский, Россия разорвала дипломатические отношения с Францией и заключила союз с Австрией.

 

1805 год

Французы разгромили русско-австрийские силы под Аустерлицем. 

 

1807 год

Русская армия потерпела поражение от французов под Фридландом. Александр I и Наполеон провели переговоры в Тильзите, где был заключен невыгодный для России мир.

1808 год

Русский и французский императоры встретились на конгрессе в Эрфурте, где подписали новый союзный договор, который в дальнейшем не соблюдался.

 

1812 год

Великая армия Наполеона форсировала Неман, началась Отечественная война.

 

1813 год

Коалиция России, Австрии, Пруссии и Швеции одержала победу над наполеоновскими войсками в Битве народов под Лейпцигом.

 

1814 год

Русская армия с союзниками вошла в Париж. Бонапарт отрекся от престола и отправился в ссылку на остров Эльба. Россия, Франция и другие европейские державы подписали Парижский мирный договор.

 

1815 год

После Ста дней Наполеон вторично отрекся от престола и был изгнан на остров Святой Елены. В Париже был заключен новый мир на менее выгодных для Франции условиях.

Капитуляция Парижа в марте 1814 года. Гравюра неизвестного художника первой четверти ХIХ века


Беседовал Дмитрий Пирин

Битва при Москве-реке

июля 11, 2017

Самые известные, казалось бы, битвы и спустя столетия вызывают нешуточные споры. Спорят и о Бородинской битве – без преувеличения главном сражении Михаила Кутузова.

Конец Бородинского сражения. Худ. В.В. Верещагин. 1899–1900

«День Бородина», 26 августа 1812 года. Двести пять лет прошло с того момента, когда рассеялся дым над Бородинским полем. Однако и сегодня окончательно не решены три связанных между собой главных вопроса сражения:

– кто оказался на поле боя сильнее (то есть имел количественное и качественное превосходство);

– кто в итоге победил;

– какой ценой далась победа (иными словами, какова была численность потерь с обеих сторон).

Лучшие специалисты даже в работах последних лет осторожно констатируют: «в целом вопрос о точной численности сторон является до сих пор предметом научных споров среди историков» (Виктор Безотосный в своей докторской диссертации) или «вопрос о потерях сторон на сегодняшний день является дискуссионным, так же как и ответ на другой вопрос, неизменно возникающий в связи с итогами Бородинской битвы: чья победа?» (Лидия Ивченко в обстоятельном жизнеописании Михаила Кутузова).

Попробуем разобраться.

Кто был сильнее?

Сначала надо представить «туман войны». Кутузов готовился встретить до 165 тыс. наполеоновских солдат (допуская, что их чуть меньше) при 1000 орудий и, соответственно, строил сражение от обороны. Наполеон собирался атаковать, считая, что перед ним 120, от силы 130 тыс. русских. В дальнейшем обе стороны охотно увеличивали численность сил противника и уменьшали свои. На острове Святой Елены Наполеон говорил о 170 тыс. русских, а вскоре ученик Кутузова генерал Карл Толь (при Бородине полковник и генерал-квартирмейстер 1-й армии) «ответил» цифрой в 185 тыс. французов. И до сих пор в науке идут во встречный бой методики подсчета, а с ними рядом – допущения и предположения, заменяющие лакуны в документах.

Наиболее убедительным пока представляется анализ численности сторон, проведенный профессором Борисом Абалихиным. Он подверг сомнению увеличение численности русской армии накануне битвы до 150 тыс. человек и больше (за счет казаков и ополченцев), которое, кстати, отмечается и в некоторых современных учебниках. Историк указал на прямые ошибки своих предшественников, приведшие к завышению численности казаков и ополченцев, и на разные способы вычисления, когда, с одной стороны, учитывались занятые обслуживающей работой русские ополченцы, а с другой – не учитывались выполняющие ту же функцию наполеоновские нестроевые солдаты. Выводы таковы: надо либо брать в расчет только строевых солдат, то есть боевую составляющую армий, либо говорить об общей численности войск, подошедших к Бородинскому полю. В любом случае перевес оказывается на стороне Бонапарта: либо 134–135 тыс. регулярных войск наполеоновской армии против 122–123 тыс. регулярных войск и казаков русской армии, либо 150 тыс. против 132 тыс. соответственно. Русская армия имела преимущество в артиллерии – 624 орудия против 587, но уступала по численности регулярной пехоты.

Вообще говоря, численность сама по себе – лишь цифры на бумаге. Важнейшим является вопрос «качества» войск. Ядро армии – регулярные части, и здесь у Наполеона был и количественный, и качественный перевес. Во-первых, в регулярных частях русской армии значительную долю, до 15% от общего числа, составляли наспех обученные новобранцы, приведенные генералом Михаилом Милорадовичем в качестве пополнения буквально накануне сражения. Во-вторых, при примерном равенстве в коннице по абстрактным «саблям» наполеоновские войска имели колоссальное превосходство в тяжелой кавалерии, мощной ударной силе, – 11 тыс. против 5,5 тыс. (в два раза!). Поэтому, несмотря на героизм русских кавалергардов и конногвардейцев, французские бронированные всадники сыграли важнейшую роль в овладении центром позиции – Курганной высотой (батареей Раевского).

«Компенсацию» по численности представляли собой казаки, но бросать их против кирасиров было шагом самоубийственным. Кутузов попытался использовать легкую кавалерию для флангового рейда – не столько успешного, сколько отвлекшего внимание Наполеона и давшего передышку частям на направлении главного удара.

Что же касается боеспособности ополчения (при всем ограниченном его участии в битве), то она оценивалась армейскими весьма невысоко. И неудивительно: ратники получили на боевую подготовку семь-десять дней; кроме того, большая часть из них, за неимением ружей, была вооружена пиками. Один из офицеров – участников сражения писал: «26 число Московское ополчение стояло в колонне сзади нас на горе; их било ядрами исправно, и даром. Главнокомандующий сделал славное из них употребление: поставил их цепью сзади войска, чтобы здоровые люди не выносили раненых, а убирали бы ополченцы. Сделано славно, но безбожники грабили раненых, что я сам видел, везя патроны в полк, и трем саблею от меня досталось по спинам плашмя. Этими молодцами после сражения укомплектовали дивизию нашу, с оружием, Бог знает каким: кто имел пику, кто бердыш, у иного ружье, пистолет и нож, а кто был с дубиной. К нам дали их офицера в треугольной шляпе, который вскоре и бежал».

«Гора кровавых тел…»

В отношении потерь пересмотр и пересчет цифр и «цыфири» также не прекращается. И по сей день, теперь в виртуальном пространстве историографии, эксперты охотно «убивают» дополнительные тысячи неприятельских солдат и «оживляют» тысячи своих.

Соглашаются только в том, что потери были по тогдашним масштабам не просто большие, а очень большие. Связано это с тем, что сражение велось как прямое лобовое столкновение, в котором обходные маневры сыграли в лучшем случае вспомогательную роль. Густые колонны шли по полю в полный рост под плотным огнем сотен сконцентрированных на узком участке орудий (счет произведенных артиллерийских выстрелов превышает сотню тысяч). Именно по этой причине здесь не действует «всем известное» соотношение потерь атакующих и обороняющихся – 3:1.

Бородинское сражение. Атака лейб-гвардии Литовского полка. Худ. Н.С. Самокиш. 1912

Из «Истории лейб-гвардии Литовского полка»

«Трудно себе представить ожесточение обеих сторон в Бородинском сражении. Многие из сражавшихся побросали свое оружие, сцеплялись друг с другом, раздирали друг другу рты, душили один другого в тесных объятиях и вместе падали мертвыми. Артиллерия скакала по трупам, как по бревенчатой мостовой… Раскаленные пушки не могли выдерживать действия пороха и лопались с треском, поражая заряжавших их артиллеристов; ядра, с визгом ударяясь о землю, выбрасывали вверх кусты и взрывали поля, как плугом. Пороховые ящики взлетали на воздух. Крики командиров и вопли отчаяния на десяти разных языках заглушались пальбой и барабанным боем. Над левым крылом нашей армии висело густое черное облако от дыма, смешавшегося с парами крови; оно совершенно затмило свет. Солнце покрылось кровавою пеленою; перед центром пылало Бородино, облитое огнем, а правый фланг был ярко освещен лучами солнца. В одно и то же время взорам представлялись день, вечер и ночь».

По наиболее достоверным подсчетам (Дмитрий Целорунго, Сергей Львов), в русской армии выбыло из строя (а не было убито, как порой пишут) около 40 тыс. человек – практически треть от общей численности войск. Действительно, «немногие вернулись с поля»! Как вспоминал уцелевший в битве подпоручик Николай Андреев, «скелеты полков нашей дивизии поступили к графу Милорадовичу в арьергард».

По французской армии данные собрать труднее: слишком много документов было утеряно во время бегства Наполеона из России. Давно оспаривается все еще встречающаяся (например, во французской «Википедии») цифра потерь в 28 тыс. человек. Она была принята во французской историографии в антикварные 1840-е годы (когда российские историки тоже исчисляли потери русской армии примерно в 28 тыс.). Цифра сомнительна с точки зрения статистики: в таком случае соотношение точно известного числа убитых и раненых генералов и офицеров с числом потерь среди нижних чинов выпадает из нормы. Кроме того, позднейшие французские же подсчеты показали гигантскую неполноту данных: число убитых при Бородине офицеров, например, оказалось не 269, а не менее 460, причем известных поименно! Впрочем, долго приводившиеся в советских изданиях цифры потерь в 58 тыс. человек тоже поставлены под сомнение, поскольку базируются на недостоверных источниках. Согласно более основательным, хотя и все еще примерным, подсчетам (в частности, Владимира Земцова), потери приближались к 40 тыс. человек.

Парадоксально, но обросшая методиками и даже диссертациями тема как бы сделала круг и вернулась к статистике, представленной в XIX веке в трудах хрестоматийного военного теоретика Генриха Жомини и профессора военного искусства Генриха Леера. Получается, русская и французская армии понесли сопоставимые потери (что корреспондируется с предшествовавшим Бородину боем за Шевардинский редут, где обе стороны потеряли по 5–6 тыс. человек).

Чья победа?

Накануне сражения над Кутузовым парил исполинский орел. Наполеон встречал рассветное «солнце Аустерлица». Обе стороны видели «великие предзнаменования», и обе честь победы в Бородинской битве поначалу приписывали себе.

Кутузов сообщал домой о своем успехе: «Я, слава богу, здоров и не побит, а выиграл баталию над Бонапартием». Михаил Барклай-де-Толли уверял: «Все утешались одержанной победой и с нетерпением ожидали следующего утра». Наполеон писал в Париж, императрице, о своей победе в «битве при Москве-реке» (так ее называют во Франции): «Я вчера разбил русских».

Действительно, к концу сражения все главные опорные пункты русской позиции были заняты французами (впрочем, так же было и в бою под Малоярославцем, с которого началось отступление Великой армии). Более того, после Бородинской битвы наполеоновская армия практически беспрепятственно дошла до Москвы.

Однако в курсах логики предостерегают от типичной ошибки: «после» не обязательно значит «вследствие». Еще в XIX веке Леер отмечал: «Важность каждого сражения измеряется его результатами, насколько последние влияют на изменение стратегического положения обеих сторон. Чем сильнее переворот в последнем, тем сражение важнее. Бородинское сражение никакого переворота в стратегическом положении не произвело, а если и произвело, то скорее в нашу пользу». (Обе армии как двигались на восток, так и продолжали, но русская армия сближалась с источниками комплектования и продовольствия, а наполеоновская от них отдалялась.)

Беда Наполеона была в том, что он не выполнил своей главной задачи. Французский император от самой границы жаждал второго Аустерлица, намеревался так же жестоко разгромить русскую армию в генеральном сражении – но не разгромил. Цель своей армии в битве он озвучил в предрассветном обращении к солдатам: «Победа зависит от вас. Она нам необходима. Она даст нам изобилие, хорошие зимние квартиры и скорое возвращение в отчизну!» Что из этого было выполнено? Сколькие дожили до «скорого возвращения в отчизну»? Сколькие обрели вечные «зимние квартиры»?

Как большое достижение Наполеона при Бородине преподносится тот факт, что его армия оставила поле боя за собой. Между тем участник сражения граф Филипп-Поль де Сегюр писал: «…какая польза была в том, что поле битвы осталось в наших руках? В такой обширной стране, как эта, может ли не хватать русским земли, чтобы сражаться?» По всем правилам военного искусства победитель должен иметь силы преследовать разгромленного противника, гнать и рассеивать остатки его войск. Наполеон три дня после сражения простоял в Можайске: приводил в порядок сильно потрепанную армию (и лечил простуду).

Кутузов разгромлен не был и никуда не бежал. Он изначально собирался провести оборонительное сражение, в котором Бонапарт понесет невосполнимые потери. Сражение для русского полководца было не «последним и решительным боем», не подобием «финального матча на первенство мира», где на кону все или ничего, но лишь частью большого стратегического плана. Его суть он выразил в одном из донесений Александру I: «…дело идет не о славах выигранных только баталий, но вся цель… устремлена на истребление французской армии».

Принимая решение сразиться, он надеялся на то, что русская армия немедленно будет подкреплена обещанными (в том числе лично императором Александром!) резервами, рассчитывал как минимум на 80 тыс. человек. Он знал, что московский генерал-губернатор граф Федор Ростопчин хвалился: «Я скажу: ну, дружина московская, пойдем и мы! И выйдем сто тысяч молодцов, возьмем Иверскую Божию Матерь да 150 пушек и кончим дело все вместе». Однако это были только красивые слова. Ни московский губернатор, ни формировавший резервы князь Дмитрий Лобанов-Ростовский обещанных резервов не прислали, и Кутузов приказал жаждущим нового боя войскам отходить «навстречу свежим воинам, пылающим тем же рвением сразиться с неприятелем».

Вместо «свежих воинов» главнокомандующий получил рескрипт от Александра I с прямым запретом использовать в данный момент резервные войска – ввиду их неподготовленности. «Касательно же упоминаемого вами распоряжения о присоединении… новоформируемых полков, – писал император как раз в бородинские дни, – я нахожу оное к исполнению невозможным по неготовности еще сих полков, а особливо по необходимости иметь устроенное войско для образования и содержания нового рекрутского набора… Нахожу необходимым, дабы вы формируемых полков… в армию не требовали на первой случай, а по мере приуготовления рекрут оные будут немедленно доставляться во вверенные вам армии». Сбылось предвиденное Кутузовым накануне битвы: «Французы переломают над нами свои зубы, но жаль, что, разбивши их, нам нечем будет доколачивать»…

Таким образом, не Бородинское сражение, а отсутствие обещанных резервных полков вынудило главнокомандующего к отступлению, а потом и к решению «пожертвованием Москвы спасти армию», то есть обменять пространство на время для сбора боеспособных войск.

Но не парадокс ли тогда: нужно спасать армию, а Кутузов дал сражение, в котором потерял до трети воинов? Не парадокс. Необходимо было сохранить армию морально боеспособную, ту, которая выдержала испытание огнем и почувствовала, что может как минимум на равных противостоять победителю всей Европы. Да и, как возвышенно говорили потом, нельзя было не принести «искупительную жертву за оставление Москвы».

На Бородинском поле. Худ. Х. В. Фабер дю Фор. 1830-е

Бородинская битва: самый краткий курс

Русская армия перестала отступать 22 августа 1812 года. Наполеона ждали на неидеальной, но наилучшей из отысканных позиций: пространство было достаточно плоским и на 70% открытым («нашли большое поле»), что, с одной стороны, позволяло контролировать маневры противника и издалека вести по нему прицельный огонь, а с другой – с наименьшими препятствиями перемещать в собственном тылу резервы, боеприпасы и раненых. Полосатый верстовой столб указывал: от Москвы 109 верст.

Расположение русских войск напоминало тупой угол, обращенный вершиной на запад, к неприятелю. Вершина эта упиралась в село Бородино, через которое с запада на восток протянулась главная ось позиции (а то и главная ось войны) – большая дорога от Смоленска на Москву (ширина проезжей части – до 56 метров!). Кутузов не мог знать, где именно будет разворачиваться для атаки Наполеон, и равномерно распределил войска по обе стороны этой оси. Справа позиция была прикрыта речкой Колочей – неширокой, но с довольно крутыми лесистыми берегами. Слева подобного естественного препятствия не было, и войскам пришлось возвести (кое-где наспех) полевые укрепления.

24 августа, когда приблизилась наполеоновская армия, за самое выдвинутое из укреплений – редут у села Шевардино – развернулся жаркий бой, шедший до самой ночи. Через день, с рассветом 26 августа, Наполеон направил свой главный удар на русский левый фланг. Днем он занял важнейшие полевые укрепления (Багратионовы флеши – «гроб французской пехоты», по словам Петра Багратиона; и батарею Раевского – «могилу французской кавалерии»), однако перерезать Смоленскую дорогу – артерию войны – не смог. Кутузов отодвигался, но удерживал фронт, перебрасывая части со спокойного правого фланга на подвергавшиеся угрозе участки. К вечеру лобовые сшибки пехоты и кавалерии стали затухать и сменились интенсивной артиллерийской перестрелкой.

«Темнота ночи водворила тишину», – писал Михаил Барклай-де-Толли. К этому времени русская армия отодвинулась на восток вдоль «оси» на версту-полторы, но стояла в боевых порядках, готовая к продолжению сражения. Ночью Наполеон отвел главные силы с изрытого ядрами, полного стонущими ранеными, заваленного трупами людей и лошадей поля. С рассветом 27 августа русская армия организованно, по приказу Кутузова, начала отход к Можайску по удержанной Новой Смоленской дороге. В полдень следом направилась армия Наполеона.

Из книги «Поход в Россию» Филиппа-Поля де Сегюра

«Император объехал тогда поле битвы. Никогда еще ни одно поле сражения не имело такого ужасного вида! Все способствовало угнетающему впечатлению: угрюмое небо, холодный дождь, сильный ветер, обгорелые жилища, разрытая равнина, усеянная развалинами и обломками, а на горизонте унылая и темная зелень северных деревьев. Везде виднелись солдаты, бродившие между трупами и искавшие какого-нибудь пропитания даже в ранцах своих убитых товарищей. Ужасные раны – русские пули были толще наших, – молчаливые бивуаки, нигде ни песен, ни рассказов, унылое безмолвие, царившее кругом, – вот что представляло это поле! <…> Французские солдаты не обманывались. Они изумлялись тому, что так много врагов было перебито, так много было раненых – и так мало пленных! Не было даже восьмисот! А только по числу пленных и судили о победе. Убитые же скорее доказывали мужество побежденных, нежели победу. Если остальные могли отступить в таком порядке, гордые и не упавшие духом, то какая польза была в том, что поле битвы осталось в наших руках? В такой обширной стране, как эта, может ли не хватать русским земли, чтобы сражаться?»

Вот понимание ситуации одним из умнейших русских деятелей XIX столетия Михаилом Воронцовым (он был ранен при защите Багратионовых флешей): «Наша армия была чудовищно ослаблена сражением, но и свежие части каждый день присоединялись к нам, мы далеко не исчерпали своих возможностей, и у нас всего было в достатке. Мы очень хорошо знали, что французская армия, наоборот, будучи в равной степени, если не более, ослабленной после битвы, с каждым днем все заметнее отдалялась от своих подкреплений и запасов, во всем нуждалась и могла в скором времени оказаться на голодном пайке. Одна только жертва Москвы отгоняла всякую мысль о мире или о возможности его, и здесь уже никакая цель или предлог не могли явиться основанием для его заключения».

На трагическую роль Бородинского сражения в судьбе Наполеона в еще более отдаленной перспективе прямо указал один из самых симпатизирующих французскому императору отечественных историков – Олег Соколов. В связи с решением Наполеона не бросать в огонь сражения гвардию историк печально констатировал: «Около трех часов пополудни 7 сентября [по новому стилю. – Д. О.] 1812 года на поле боя при Бородине Наполеон потерял свою корону и Европейскую империю… Конечно, он этого не знал, но зато об этом можно с уверенностью сказать сейчас, когда прошло около двух сотен лет после этих событий». Впрочем, авторитет императора так велик, что уже через несколько строчек тот же автор говорит о его победе, пусть «малоубедительной», пусть «пирровой», пусть «оказавшейся бесполезной»…

Сам Наполеон на закате жизни признавался: «В сражении при Москве-реке было выказано наиболее доблести и одержан наименьший успех». И добавлял: «Французы показали себя достойными одержать победу, а русские заслужили быть непобедимыми».

Кутузов тоже был осторожен в своих официальных высказываниях: «Французская армия под предводительством самого Наполеона… не превозмогла твердости духа российского солдата, жертвовавшего с бодростью жизнью за свое Отечество».

Получается, что на вопрос о том, чья победа была под Бородином в военном плане, наиболее обоснован ответ: «Ничья». Но ничья оказалась в пользу русских, ибо в моральном отношении удача сопутствовала именно им. Если собранная почти со всей Европы армия Наполеона стала терять уверенность в окончательной победе, то русская армия, напротив, поверила в возможность победы над полководцем, который более полутора десятков лет практически не знал поражений. Короче и емче многих результат определил поэт и офицер Федор Глинка: «Русские устояли!»

Три устойчивых мифа о Бородинской битве

МИФ ПЕРВЫЙ

Сражение началось с отвлекающей атаки на село Бородино

Так показалось тем, кто встретил рассвет и битву на центральном участке поля. Впечатление подкрепляло логичное объяснение: ловкий отвлекающий удар. Но такой «ложный» замах был уж слишком очевиден. Сейчас принято считать, что побоище началось с рассветом, около шести утра, с артподготовки и атаки французов на Багратионовы флеши (примерно в 2,5 км к югу от Бородина). К тому времени, когда самые храбрые колонны французов были уже сильно прорежены неожиданным картечным залпом русской артиллерии, наступление на Бородино только развернулось. Так было хитрее: атаковать село (прямо под окулярами подзорных труб Кутузова и его окружения) лишь за началом главного удара. И именно этим сковать боем центр, дезориентировать, заставить подумать, что отвлекающий удар нанесен как раз на левом фланге… Кутузову действительно пришлось разбираться с ситуацией и повременить с переброской резервов на подвергаемый наибольшей угрозе левый фланг.

МИФ ВТОРОЙ

Восемь атак на Багратионовы флеши

Этот образ мерного человеческого прибоя, страшного своей неумолимостью, настолько сильно въедается в «память», что недавние исследования, меняющие традиционные представления о битве, никак не найдут себе места в популярной литературе. Во многих книжках под влиянием старых советских и досоветских работ по-прежнему утверждается, что Багратионовы флеши пали к 12 часам дня в результате восьмой атаки французов. Однако современные историки, сопоставив русские и французские источники, пришли к выводу, что флеши были окончательно потеряны в ходе третьей атаки наполеоновских войск; произошло это к 10 часам утра. Тогда же был ранен князь Петр Багратион. Такая перемена в хронологии воздает должное напору и отваге французов, но прибавляет доблести и русским солдатам, пережившим один из самых серьезных кризисов в битве и удерживавшим следующую оборонительную позицию – за Семеновским оврагом – на два-три часа дольше, чем считалось, и уже до конца боя.

МИФ ТРЕТИЙ

Забытый Кутузовым артиллерийский резерв

Это утверждение о почти половине якобы забытых в тылу орудий – аргумент одновременно и критиков, и сторонников Кутузова. Критики включают довод о 300 «забытых» орудиях в перечень его «грехов». Сторонники же видят здесь резерв в качестве противовеса сохраненной Наполеоном гвардии: «Французы пойдут… и прямо под 300 стволов!» Но уже в далеком 1962 году историк А.П. Ларионов сравнил архивные документы и мемуары участников битвы и доказал, что «главный артиллерийский резерв был израсходован к трем часам дня» и все его 296 орудий приняли участие в сражении. Нарисованный на многих картах большой артиллерийский парк у деревни Псарёво – это отражение ситуации за день до боя. К вечеру 25 августа все орудия были вывезены на позиции. Они в итоге создали плотность огня, остановившую к вечеру продвижение французов; они сыграли роль в отказе Наполеона двигать в бой гвардию – свой последний серьезный резерв. Генерал Жан-Жак Жермен Пеле-Клозо вспоминал: «Наполеон и окружающие его не могли знать, когда истощатся подкрепления, постепенно прибывавшие позади русских линий. <…> Следовало ли вечером двинуть, под страшным огнем, императорскую гвардию, единственный резерв, не введенный в дело? Она могла быть истреблена прежде, чем дошла бы до неприятеля со своим грозным штыком. Она назначалась не для такого боя».

Бой за Багратионовы флеши. Худ. Х. В. Фабер дю Фор. 1830-е


Дмитрий Олейников,
кандидат исторических наук

ЧТО ПОЧИТАТЬ?

kiga_chto_pochitat

Бородино в воспоминаниях современников / Сост. Р.А. Кулагин. СПб., 2001
Бородино. Документальная хроника / Сост. А.М. Валькович. М., 2004
ИВЧЕНКО Л.Л. Бородинское сражение. История русской версии событий. М., 2015

Священная война

июля 12, 2017

Мог ли Наполеон выиграть роковую для себя кампанию в России, если бы пообещал свободу русским крепостным? Этот вопрос активно обсуждался современниками Отечественной войны 1812 года, а позднее – ее исследователями. Однако не менее важен вопрос: приняли бы русские крестьяне свободу из рук такого врага?

 Схватка русского крестьянина с французскими солдатами. Худ. И.Ф. Тупылев. 1813–1814

Судя по многочисленным источникам, в изобилии сохранившимся от той в общем-то не слишком удаленной от нас эпохи, накануне войны обращение императора французов к русским крестьянам с вестью об освобождении рассматривалось как вполне реальная возможность по обе стороны будущего фронта. Этот шаг охотно обсуждали в окружении Бонапарта, и о нем не без тревоги говорили дворяне в России. Например, генерал Николай Раевский писал супруге: «Я боюсь не врага, но прокламаций и вольности, которую Наполеон может обещать крестьянам». Впрочем, как мы знаем, французский император на такой шаг не пошел, чем и обеспечил плодородную почву для непрекращающихся спекуляций в жанре альтернативной истории.

«Безмолвствующее большинство»

Любопытно, что во всех рассуждениях на эту тему, звучавших как до войны 1812 года, так и после нее, совершенно не принималась и не принимается во внимание точка зрения самих крестьян. Почему-то представляется очевидным, что свободу из рук Наполеона они приняли бы с радостью, если бы только он решился ее «даровать». Однако прежде чем рассматривать различного рода альтернативные сценарии, хорошо было бы поинтересоваться сначала мнением главной заинтересованной стороны обо всем тогда происходившем.

Насколько осуществима подобная задача? Несмотря на обилие оставшихся от той эпохи письменных источников, все они вышли из-под пера людей грамотных, в основном дворян и мещан, а следовательно, эти документы отражают представления достаточно узкого слоя общества, ибо более 85% населения России начала XIX века грамоты не ведало. Как же тогда узнать, что думало то «безмолвствующее большинство», которое само письменных текстов не производило, но чьими усилиями собственно и была приведена в действие прославленная Львом Толстым «дубина народной войны»?

Бесценным источником для историка здесь является фольклор – тексты устной литературы, создававшиеся народом и отражавшие его мировосприятие. По счастью, их письменная фиксация была поставлена на регулярную основу российскими этнографами именно в первой половине XIX века, когда еще живы были очевидцы наполеоновского нашествия. Соответственно, в нашем распоряжении имеются многочисленные записи фольклорных текстов о войне 1812 года, полученных от ее современников. Обратившись к произведениям устного народного творчества, мы и попытаемся понять, как сами крестьяне воспринимали приход на их землю Великой армии.

Наполеон против Ильи Муромца

Знакомясь с такими текстами, быстро обнаруживаешь, что война 1812 года, как, впрочем, и предшествовавшие ей события русской истории, отложились в памяти народа весьма специфическим образом – без сколько-нибудь жесткой привязки к исторической конкретике. Безымянные авторы фольклорных произведений описывали наполеоновское нашествие в тех же самых образах и при помощи тех же самых топосов, которые их предшественники использовали для изображения неприятельских вторжений далекого прошлого.

Так, в исторической песне о Бородинском сражении при рассказе о перестрелке между русскими и французами возникает образ покатившихся с плеч голов, который был вполне органичен при описании средневековых сражений вроде Мамаева побоища, но в батальной сцене эпохи огнестрельного оружия выглядит уже довольно странно.

Как ударили из пушек, братцы,

Из винтовочек –

Покатилися с могучих плеч

Головушки…

Фольклорные произведения о войне 1812 года изобилуют подобными анахронизмами: Наполеон предваряет вторжение в Россию таким же письмом русскому императору, какое «татарский» Калин-царь пишет былинному князю Киева; реакция Александра I на вражеское нападение описывается в тех же выражениях, что и поведение в аналогичной ситуации Владимира Красно Солнышко, а генерал Матвей Платов повторяет подвиги Ильи Муромца.

Такое смешение примет и сюжетов разных времен вполне объяснимо. С предшествующего неприятельского вторжения на территорию собственно России (в период Смуты) минуло уже два столетия. Русские крестьяне начала XIX века не имели до 1812 года личного опыта соприкосновения с иноземными завоевателями (а часто и с иностранцами вообще), а потому воспринимали французов через тот образ пришедшего на их землю врага, который издревле бытовал в устной традиции. При описании событий этой войны анонимные авторы новых исторических песен использовали привычные и хорошо знакомые топосы устной литературы.

Разбойники, людоеды и нехристи

Существовавший к тому времени в русском фольклоре образ иностранного неприятеля, вобравший в себя за многие столетия черты различных иноземных захватчиков, носил собирательный, синкретичный характер. Он не имел сколько-нибудь ярко выраженной этнической идентичности: в разных вариациях одного и того же произведения врагов могли именовать и «татарами», и «панами», и «литвой», и «турками». Словом, в очень похожих текстах встречаются этнонимы, характеризующие народы, с которыми русские воевали в разные времена.

Вместе с тем фольклорный образ врага обладал рядом вполне определенных, повторявшихся из произведения в произведение характеристик. В первую очередь всегда подчеркивалась грабительская, разбойная сущность захватчиков. Во всех произведениях устной литературы иноземцы, приходящие войной на Русь, неизменно жгут и грабят, убивают и насилуют.

Другая характерная черта фольклорного образа врага – утрированная жестокость, обнажающая нечеловеческую природу завоевателей. Иноземные захватчики сжигают или поедают русских детей, они способны из корысти выпить кровь собственного ребенка или совершить любое другое самое невероятное злодейство.

И наконец, важнейшей характеристикой завоевателей является их непримиримая враждебность к христианству. Если русские богатыри защищают Святую Русь и веру православную, то их неприятели грозят погибелью тому и другому. Иноземные недруги, изображенные в произведениях русского фольклора, используют любую возможность нанести вред христианской церкви.

«Наступила сила французская…»

Образ солдат Великой армии и самого Наполеона в устной литературе о войне 1812 года в полной мере соответствует этому традиционному архетипу захватчика. Безымянные авторы песен не жалели красок, расписывая хищнические повадки французов:

Ахти горе великое,

Печаль-тоска несносная!

Поднималась туча грозная

Что на матушку Москву.

Наступила сила французская.

Она жжет ее и палит,

Весь народ пленит.

Пожгла ряды с товарами,

Домы барские, купечески…

*     *     *

Француз Москву разоряет,

С того конца зажигает,

В полон девок забирает…

По отношению к французам, так же как и к завоевателям из фольклорных произведений о незапамятной старине, применялся дегуманизирующий их дискурс. Иноземцам приписывалась столь крайняя жестокость, какая для манеры ведения войн в XIX веке была уже практически немыслима.

Француз силу нашу бьет,

Он и силу нашу бьет,

Во полон живых берет,

Во полон живых берет,

Да с живых кожу дерет.

Однако определяющей архетипической чертой фольклорного образа французов как иноземного врага все же является их антихристианская сущность. В воображаемом диалоге Наполеона с русскими казаками предводитель французов обещает:

«Ах вы русские казаки,

Я в ногах вас истопчу,

Да в камену Москву зайду,

С церквей главы сниму,

В церкви коней заведу!»

Любопытно, что некоторыми своими действиями французские солдаты, возможно сами того не подозревая, подтверждали свое сходство с традиционным для русского фольклора образом захватчика.

«По церквам лошадушек заведу…»

Еще в русских былинах безбожная сущность иноземных нехристей обнажалась в описании столь чудовищного святотатства, как превращение храмов в конюшни. Между тем французские солдаты, пришедшие в Россию, действительно часто становились в церквах на постой, вводя туда и своих лошадей. Они не вкладывали в подобные действия какого-либо антирелигиозного смысла, а просто следовали принятой у них практике: во французской армии палатки не использовались, а потому военнослужащие либо устраивали бивуак под открытым небом, либо занимали имевшиеся в наличии нежилые помещения, обычно церкви или монастыри.

Точно так же французы вели себя и во время военных кампаний на территории западноевропейских стран. Однако в 1812 году эти их действия были восприняты в России как наглядное подтверждение той антихристианской сущности неприятеля, которой он собственно и должен был обладать согласно архетипическим представлениям «безмолвствующего большинства» об иноземном завоевателе. Один из офицеров Великой армии позднее с горечью признавал: «Наполеон… не давал должных указаний войскам о сохранении церквей и охране духовенства и тем навлек ненависть народа на французов. В глазах русских они хуже мусульман, потому что обращают церкви в конюшни».

В Успенском соборе. Худ. В.В. Верещагин. 1887–1895. Из серии картин, посвященных Отечественной войне 1812 года

Очевидно, такое поведение французов произвело на русских крестьян чрезвычайно сильное впечатление, поскольку в устной литературе о войне 1812 года мотив превращения церквей в конюшни звучит практически непрерывно. Так, в одной из народных песен император французов хвастается:

«Ай да я добрых коней своих я расставлю

Все по Божьим вот я по церквам…»

Та же тема поднимается и в воображаемом диалоге Наполеона, угрожающего Михаилу Кутузову:

«А российского генерала

Во ногах его стопчу,

Во ногах его стопчу,

Кременну Москву возьму,

По соборам, по церквам

Лошадушек заведу».

Не менее настойчиво звучит в произведениях устного народного творчества мотив преднамеренного разрушения французами православных церквей: именно эту цель вторжения вражеский предводитель обычно провозглашает основной. В одной из песен он угрожает русским генералам:

«Генералы, генералы,

Я возьму вашу Москву,

Я со ваших со церквей

Кресты-главы пособью!»

Широко распространенная и сохранившаяся в многочисленных вариациях песня о пребывании Наполеона в Москве рассказывает о том, как подобные намерения реализовывались.

Направлял француз ружья светлые,

Он стрелял-палил в матушку Москву.

Оттого Москва загорелася,

Мать сыра земля потрясалася,

Все Божьи церкви развалилися,

Златы маковки покатилися.

На защиту православной веры

То, что в фольклорных текстах врагам неизменно приписываются именно такие антихристианские намерения, показывает, что в основе этого вооруженного конфликта, согласно народным представлениям, лежал религиозный мотив. Как говорилось в «Сказке о Палеоне», французский правитель решил идти войной на Россию, «завидуя благочестивой жизни нашего батюшки-государя Олександры Павловича».

Соответственно, поражение Наполеона представало в коллективном воображаемом Божьей карой за совершенные святотатства.

Наперед идут князья, бояре,

Впереди их идет Александра-царь,

Наголо несет он саблю вострую:

«Ты злодей, шельма, Наполеон-король!

Ты зачем приходил в кременную Москву

И разорил ты наши все церкви Божии?

За то на тебя Господь Бог прогневался,

Да и я, государь, рассердился».

При подобном восприятии конфликта нас уже едва ли удивит широкое применение по отношению к французам эпитета «басурмане» в фольклорных текстах, ранее использовавшегося при описании нехристианских вражеских народов, преимущественно мусульманских.

В представлении «безмолвствующего большинства» вторгшиеся в Россию французы оказались в одном ряду с врагами-иноверцами, которые до того приходили войной на Русь и обобщенный образ которых сложился в исторической памяти народа. Причем если характеристику французов как грабителей, насильников и мародеров еще можно объяснить многочисленными реальными фактами личного опыта столкновения с неприятелем тех русских людей, которым выпала такая доля в 1812 году, то восприятие этого вооруженного конфликта как конфликта религиозного не имело под собой никаких объективных оснований и определялось исключительно архетипическим образом врага, укорененным в глубинах коллективной памяти.

Русские мужики поднялись на войну против «нехристей-басурман», в коих видели смертельную угрозу для своей веры. Выступая перед партизанами, их вожак Герасим Курин говорил: «Вы народа веры русской, вы крестьяне православны, вы старайтесь за веру, умирайте за царя. Для чего мы есть крестьяне, чтоб за веру не страдать. Для чего же мы православны, чтоб царю нам не служить».

Вологодские крестьяне в прошении от 2 сентября 1812 года писали: «Мы все, которые в силах, желаем к самому государю идти в воинскую службу за Отечество православной христианской веры с усердием нашим».

Этот разрыв между объективным содержанием конфликта и его восприятием простым людом просвещенные современники отмечали с нескрываемым изумлением. Например, дворянин Л.А. Лесли писал в дневнике, что крестьяне готовились «в полной мере защищать Отечество от нахлынувших врагов-басурман, нехристей, как они сами перетолковывали, хотя им иначе объясняли».

«Продлить страдания басурман»

Для борьбы с недругом, ставшим воплощением традиционного архетипа, вполне подходили те же средства, которые в глубокой древности защитники Святой Руси успешно применяли против ее врагов.

Именно такой экстраполяцией былинных сюжетов на события 1812 года, вероятно, и была обусловлена чрезвычайная популярность в народе песни о допросе Кутузовым (в некоторых вариантах Платовым) французского майора. Там русский генерал сначала расспрашивает пленного, а затем собственноручно избивает его, поскольку полученные показания не устроили допрашивающего. Подобная ситуация, совершенно немыслимая в действительности, оказывалась вполне естественной для коллективного воображаемого, поскольку воспроизводила былинную фабулу о допросе «татарищи» Ильей Муромцем.

Впрочем, придуманными сюжетами дело не ограничивалось. То, как поступали русские крестьяне с захваченными в плен французами, заставляло просвещенных современников вспоминать о самых мрачных страницах средневековой истории. В представлении народа антихристианская и дегуманизированная природа завоевателей ставила их вне сострадания, вне обычных морально-нравственных правил, допуская и даже предписывая по отношению к ним такое поведение, которое с подобными себе христианин вряд ли бы себе позволил.

По свидетельству находившегося в рядах русской армии английского генерала Роберта Томаса Вильсона, крестьяне старались максимально продлить страдания пленников, подвергаемых моральным и физическим мучениям, поскольку быстрая и легкая их смерть стала бы «оскорблением русского Бога Возмездия». Более того, по мнению крестьян, в противном случае они могли бы «лишиться его покровительства».

Интересно, что мотивы такой жестокости народной массы по отношению к врагу были вполне понятны Кутузову. В частности, известен его разговор с французским парламентером генералом Лористоном, состоявшийся 5 октября 1812 года и зафиксированный тем же Вильсоном: «Лористон поначалу жаловался на варварское обращение русских с французами, но ему было указано на невозможность за три месяца цивилизовать нацию, которая почитает неприятеля худшим врагом, нежели грабительская орда Чингисхана. Лористон возразил на сие, что «все-таки здесь есть некоторое отличие». «Может, оно и так, – отвечал Кутузов, – но отнюдь не в понятиях народа»».

Наполеонова гвардия под конвоем старостихи Василисы. Худ. А.Г. Венецианов. После 1812

Идолище Поганое

Впервые за 200 лет столкнувшись с неприятельским нашествием, обитатели русской деревни, до того знавшие о вторжениях иноземных «нехристей» лишь по произведениям устного народного творчества, прибегли в борьбе с противником именно к тем средствам, которыми когда-то пользовались их предки.

Русские мужики не просто подняли, если снова вспомнить образ Толстого, «дубину народной войны», что само по себе уже не сулило неприятелю ничего хорошего, – они подняли ее в конфликте религиозном, со всем присущим ему истребительным, тотальным характером.

Таким образом, анализ представлений «безмолвствующего большинства» о сущности развернувшегося на полях России великого противостояния 1812 года полностью снимает с повестки дня вопрос, открывающий эту статью: мог ли Наполеон выиграть «русскую кампанию», обещав свободу крепостным? Русские крестьяне просто не восприняли бы в качестве своего «освободителя» того, кто был для них «хуже грабительской орды Чингисхана», того, кто стал в один ряд с такими врагами Святой Руси, как Идолище Поганое и Батый Батыевич.


Александр Чудинов,
доктор исторических наук

Усыпальница фельдмаршала

июля 12, 2017

Местом упокоения Михаила Кутузова стал величественный Казанский собор, расположенный в самом центре Санкт-Петербурга, на Невском проспекте. Больше ни один государственный или военный деятель России не был удостоен подобной чести.

Похороны М.И. Кутузова. Гравюра М.Н. Воробьева. 1814

При жизни в новопостроенном Казанском соборе Кутузов побывал лишь однажды – вскоре после своего назначения главнокомандующим русской армией. 11 августа (здесь и далее даты приводятся по старому стилю) 1812 года он присутствовал на молебне перед главной святыней храма – Казанской иконой Божией Матери, которая почиталась как чудотворная. По просьбе военачальника образ был возложен ему на грудь. Выйдя из собора, Михаил Илларионович сказал окружившей его толпе народа: «Молитесь обо мне, меня посылают на великое дело». Это посещение столицы оказалось для него последним…

«Положить для почести в Казанский собор»

Кутузов скончался 16 апреля 1813 года вдали от Петербурга, в маленьком прусском городке Бунцлау (ныне это польский Болеславец). Чтобы перевезти тело полководца в Россию, его забальзамировали и положили в металлический гроб, а сердце, также забальзамированное, поместили в серебряную капсулу. Дорога на родину заняла более месяца. Траурный кортеж с гробом, поставленным на колесницу, запряженную шестью лошадьми, проследовал через Нейштадт, Познань, Торн, Даргейм, Тильзит, Мемель, Митаву, Ригу, Нарву, Ямбург. И в каждом городе процессию ожидал торжественный прием: произносились речи, гремели салюты, путь был усыпан живыми цветами. Однако в Казанском соборе не успели вовремя завершить все приготовления, поэтому гроб с телом Михаила Илларионовича в течение еще 18 дней стоял в церкви Троице-Сергиевой пустыни близ Стрельны, в предместье столицы.

Семья генерал-фельдмаршала ходатайствовала о его погребении в Александро-Невской лавре, находившейся на окраине тогдашнего Петербурга, но император Александр I распорядился иначе: Кутузов должен лежать в самом центре столицы, в городском соборе, чтобы любой человек мог отдать дань памяти Спасителю Отечества.

Поскольку в Петропавловском соборе хоронить кого-либо, кроме членов династии Романовых, было нельзя, а Исаакиевский к тому моменту уже решили полностью перестраивать, выбор пал на Казанский собор на Невском проспекте. «Государь император чрез графа Алексея Андреевича Аракчеева указать соизволил, чтобы тело покойного фельдмаршала светлейшего князя Голенищева-Кутузова-Смоленского положить для почести в Казанский собор, который украшают его трофеями», – извещал главнокомандующего в Санкт-Петербурге Сергея Вязмитинова обер-прокурор Святейшего синода Александр Голицын.

Выбрать место для могилы внутри храма поручили его создателю – архитектору Андрею Воронихину. Наиболее подходящим он посчитал пространство в северном приделе во имя преподобных Антония и Феодосия Киево-Печерских. Также по его указанию перед церемонией погребения стены, пилоны и окна собора были задрапированы черной тканью, а в центре сооружен огромный катафалк.

Наконец, 11 июня в Троице-Сергиевой пустыни прошла панихида, после которой траурная процессия в сопровождении родственников Кутузова, духовенства и множества других людей двинулась в столицу. Перед «печальной колесницей» с прахом генерал-фельдмаршала несли его российские и иностранные награды. На подходе к городу процессию встречали митрополит Новгородский и Санкт-Петербургский Амвросий, главнокомандующий в Санкт-Петербурге генерал от инфантерии Сергей Вязмитинов, министры, сенаторы, военные и гражданские чиновники, представители самых разных сословий. Здесь вновь была отслужена лития, после чего шествие продолжилось. При этом заранее разработанный строгий церемониал оказался нарушен: петербуржцы, едва колесница въехала в город, выпрягли из нее лошадей и дальше повлекли ее сами.

В Казанском соборе гроб установили на высокий катафалк, над которым были развешены трофейные французские и турецкие знамена, а по углам стояли большие канделябры в виде пушек. В течение двух дней люди непрерывным потоком шли проститься с усопшим. Возле гроба все это время несли дежурство 30 офицеров и чиновников военного ведомства.

Портрет архитектора А.Н. Воронихина (1759–1814), автора проекта Казанского собора в Петербурге. Неизвестный художник. 1811

13 июня состоялась церемония погребения, на которую было разослано 650 пригласительных билетов. По завершении прощального обряда снятый с катафалка гроб опустили в могилу под троекратные ружейные и пушечные залпы и закрыли яму гранитной плитой. На колоннах по обеим сторонам могилы закрепили трофейные знамена и штандарты, а также ключи от взятых русской армией крепостей и городов. Позже по рисунку Воронихина (ставшему его последней работой) была изготовлена решетка с атрибутами воинской славы и золоченым гербом Кутузова. Еще один герб вмонтировали в стену у могилы, а выше поместили доску красного мрамора с эпитафией: «Князь Михаил Илларионович Голенищев-Кутузов-Смоленский. Родился в 1745 году, скончался в 1813-м в городе Бунцлау». Над памятной доской висит Смоленская икона Божией Матери с лампадой, которую держит в клюве орел. Завершает композицию большое полотно Федора Алексеева «Праздник Казанской иконы Божией Матери на Красной площади в Москве». Художник изобразил крестный ход в Кремле после изгнания из столицы польских захватчиков в 1612 году. Эта картина стала своеобразным связующим звеном между событиями, которые отделяют друг от друга целых два столетия.

От приходского храма до городского собора

Михаил Кутузов оказался единственным человеком, чей прах захоронен в Казанском соборе, – никто более не был удостоен подобной чести. И это неудивительно: храм на Невском проспекте по своему значению для Петербурга стоит на втором месте после знаменитого Исаакия.

Образ Казанской Божией Матери почитался в России с самого момента его обретения во второй половине XVI века. В начале XVII столетия перед списком с этого образа князь Дмитрий Пожарский молился об освобождении Москвы от поляков, а впоследствии построил на свои средства Казанский собор на Красной площади – в благодарность Богу за победу над интервентами. Безусловно, Казанская икона Божией Матери стала особо почитаемой среди представителей династии Романовых. По одной из версий, список с нее в 1710 году привез с собой в Петербург Петр I, чтобы Богородица благословила и защитила новый город. Согласно другой – это сделала царица Прасковья Федоровна, вдова Ивана V, старшего брата Петра. Образ хранился в небольшой деревянной часовне, возле которой в дальнейшем прошел Невский проспект, – так было выбрано место для будущего храма.

При императрице Анне Иоанновне, дочери Прасковьи Федоровны, деревянную постройку сменила каменная церковь Рождества Богородицы, освященная в 1737 году. Ее крупный купол и высокая колокольня с длинным шпилем, делавшим церковь похожей на собор Петропавловской крепости, стали доминантой всего района, поскольку здания на Невском проспекте в то время были невысокими и скромными. Тогда же храм начали называть Казанским – по находившейся в нем чудотворной иконе. Именно здесь в 1745 году великий князь Петр Федорович (будущий император Петр III) обвенчался с принцессой Софией Фредерикой Августой Анхальт-Цербстской (будущей Екатериной II), а позже – и их сын великий князь Павел Петрович (будущий Павел I) со своей первой женой.

При Екатерине II появилась традиция служить в храме благодарственные молебны по случаю успехов русской армии – взятия Очакова, победы при Кагуле, заключения Кючук-Кайнарджийского мира. Возможно, эта связь Богородице-Рождественской церкви с воинской славой России повлияла на решение Павла I, в 1799 году объявившего конкурс на проект строительства нового храма взамен обветшавшего.

Памятник фельдмаршалу М.И. Кутузову в Петербурге. Скульптор Б.И. Орловский / РИА Новости

Император намеревался возвести не скромный приходской храм, а обширный собор, способный сравниться с шедеврами европейской архитектуры. Свои проекты предложили знаменитые мастера эпохи классицизма: Чарлз Камерон, Пьетро Гонзаго, Джакомо Тромбаро, Жан-Франсуа Тома де Томон. Однако победителем стал русский самородок, выходец с Урала, бывший крепостной графа Александра Строганова – Андрей Воронихин. Благодаря Строганову он не только обрел свободу, но и получил отличное образование в России и за границей, а впоследствии ему было пожаловано дворянство. Его учителями, по некоторым предположениям, считаются выдающиеся зодчие екатерининской эпохи Василий Баженов и Матвей Казаков. В 1790-х годах Воронихин осуществил перестройку Строгановского дворца на Невском проспекте, а в 1800-м представил проект новых колоннад в Петергофе, у фонтана «Самсон», за что удостоился звания академика архитектуры. В это время на него и обратил внимание Павел I. 14 ноября 1800 года государь утвердил разработанный Воронихиным проект Казанского собора.

Император потребовал, чтобы главный фасад нового собора был ориентирован на Невский проспект, протянувшийся с запада на восток. По православной же традиции алтарь храма должен располагаться на востоке, а вход, соответственно, на западе, в связи с чем собор мог быть обращен к проспекту лишь боковым фасадом. Эту проблему архитектор мастерски решил при помощи широкой полукруглой колоннады, состоящей из 96 колонн. Благодаря ей северный – боковой – фасад стал парадным, кроме того, она зрительно увеличила здание и придала ему сходство с собором Святого Петра в Риме. Интересно, что Воронихин планировал сделать точно такую же колоннаду и с противоположной, южной стороны, но этот замысел остался нереализованным. Сам храм получил форму креста, с куполом на средокрестии, что еще больше роднит его с главным католическим собором мира.

1 января 1811 года Воронихин был награжден орденом Святого Владимира IV степени, а 15 сентября, к 10-летию коронации Александра I, его детище освятил митрополит Амвросий. Несмотря на то что архитектор построил немало зданий в Северной столице и ее окрестностях, ни одному из них не удалось превзойти Казанский собор – не случайно именно его изображение высечено на надгробии Воронихина, похороненного на Лазаревском кладбище Александро-Невской лавры.

Памятники Кутузову в Польше 

В польском городе Болеславце, до 1945 года носившем название Бунцлау, сохранился дом майора Фридриха фон Марка, где скончался Михаил Кутузов. До начала 1990-х в этом особняке располагался музей, посвященный знаменитому русскому военачальнику.

В 1813 году после отправки тела фельдмаршала в Петербург его внутренние органы (кроме сердца), не подлежавшие бальзамированию, были запаяны в цинковый ящик и захоронены на старом деревенском кладбище неподалеку от Бунцлау в присутствии адъютанта Кутузова Карла Монтрезора и других офицеров штаба. На месте захоронения установили памятник в виде круглой колонны с отбитым верхом, что символизирует безвременную кончину. Квадратный трехступенчатый цоколь колонны опирается на четырехгранный постамент с надписями на русском и немецком языках.

В самом Бунцлау по предложению жителей и на средства прусского короля также был возведен памятник Кутузову. Его торжественное открытие состоялось в 1821 году. На чугунном обелиске золотыми буквами снова на двух языках выбито описание жизни, подвигов и наград полководца. Надпись в нижней части монумента гласит: «До сих мест довел князь Кутузов-Смоленский победоносные российские войска. Но здесь положила смерть предел славным дням его. Он спас Отечество свое. Он открыл путь к избавлению народов. Да будет благословенна память героя. Ему посвятил сей скромный памятник Фридрих Вильгельм III». У подножия обелиска находятся фигуры четырех лежащих львов.

В 1945 году, после взятия Бунцлау Красной армией, командующий 1-м Украинским фронтом маршал Иван Конев приказал выставить почетный караул у памятника Кутузову на деревенском кладбище. А вскоре по решению Военного совета фронта там был сооружен Кутузовский мемориал. Рядом с могилой фельдмаршала захоронили останки советских воинов, в том числе 42 Героев Советского Союза, погибших в боях за освобождение Силезии от фашистов. У входа на территорию кладбища появились изваяния двух русских солдат – гренадера 1813 года и красноармейца 1945 года.

Памятник воинской славы России

После погребения Кутузова собор приобрел новое значение, став местом главных торжеств по случаю военных побед Российской империи. Во время Заграничных походов русской армии 1813–1814 годов сюда свозились знамена и полковые штандарты французских войск, ключи от взятых городов, здесь даже оказался личный жезл наполеоновского маршала Даву. В начале ХХ века в соборе хранилось более ста знамен (47 немецких, 41 французское, 11 польских, 4 итальянских), ключи от 8 крепостей и 17 городов, в том числе от Варшавы, Лейпцига, Гамбурга, Брюсселя, Утрехта, Марселя.

Через два десятилетия после окончания Отечественной войны, в 1830-е, главный иконостас собора был облицован трофейным серебром, захваченным у отступающей армии Наполеона и награбленным французами в основном в русских храмах и монастырях. Отбитое донскими казаками у неприятеля серебро Кутузов лично отправил митрополиту Амвросию в декабре 1812 года, причем в письме главнокомандующий просил использовать его именно для Казанского собора в Петербурге. Еще позже серебром покрыли и два других иконостаса.

Могила М.И. Кутузова в Казанском соборе Петербурга

У могилы фельдмаршала дважды в год проходила панихида – в день тезоименитства полководца и в день его кончины. К 25-летию победы в войне 1812 года перед храмом были установлены памятники Михаилу Кутузову и Михаилу Барклаю-де-Толли, выполненные по моделям скульптора Бориса Орловского. Их открытие состоялось 25 декабря 1837 года в присутствии императора Николая I. Монументы органично вписались в архитектурный ансамбль, созданный Воронихиным, и завершили образ Казанского собора как памятника русской воинской славы.

После революционных потрясений 1917 года храм еще некоторое время продолжал действовать. 24 мая (6 июня) 1917-го путем «свободного голосования клира и мирян» здесь избрали правящего архиерея Петроградской епархии: большинство голосов выборщиков получил епископ Гдовский Вениамин, будущий новомученик. Он же спустя четыре года освятил «пещерный» зимний придел во имя священномученика Гермогена, патриарха Московского и всея Руси. Но в 1922-м в рамках кампании по изъятию церковных ценностей храм понес значительные потери: среди прочего отсюда был вывезен серебряный иконостас, который отправили на переплавку. По решению властей в 1932-м собор Казанской иконы Божией Матери закрыли для верующих, а к концу того же года в нем начал работать Музей истории религии и атеизма.

Годом позже по указанию первого секретаря Ленинградского обкома и горкома ВКП(б) Сергея Кирова специальная комиссия произвела вскрытие могилы Кутузова. В гробу были обнаружены останки полководца и серебряный сосуд с забальзамированным сердцем – это раз и навсегда опровергло распространенную легенду о том, что сердце фельдмаршала покоится на территории Польши (по православным канонам сердце как вместилище души не может быть погребено отдельно от тела). Процесс эксгумации сопровождался фотосъемкой, после всех исследований останки полководца вновь были захоронены на том же месте.

В годы Великой Отечественной войны Казанский собор уцелел. Возле него принимали присягу красноармейцы, уходившие на фронт. В музее на время свернули антирелигиозную экспозицию и вместо нее осенью 1941 года открыли новую выставку под названием «Героическое прошлое русского народа», а затем, в 1942-м, – выставку «Отечественная война 1812 года». Тогда же вновь был разрешен доступ к могиле Кутузова. А горожане верили, что, пока бомба или снаряд не заденет стоящие около собора памятники Кутузову и Барклаю-де-Толли, немцы Ленинград не возьмут. Так и получилось: в период блокады на Невском проспекте было разрушено немало зданий, пострадали многие памятники, но эти монументы остались невредимыми.

До начала 1990-х в храме продолжал работать Музей истории религии и атеизма, его собрание насчитывало более 150 тыс. экспонатов, среди которых находились и уникальные предметы. В 1991 году возобновились богослужения в левом приделе Казанского собора, а полностью он был возвращен верующим только в 1998-м (музею при этом выделили новые удобные помещения на Почтамтской улице). С 2000 года храм стал кафедральным собором Санкт-Петербурга. Традиция служить панихиду на могиле Михаила Кутузова также была возрождена.


Никита Брусиловский

ЧТО ПОЧИТАТЬ?

kiga_chto_pochitat
АНТОНОВ В.В., АСПИДОВ А.П., БОВКАЛО А.А., ШУЙСКИЙ В.К. Казанский собор. Исторический очерк строительства и церковной жизни. СПб., 2001
ГУСАРОВ А.Ю. Памятники воинской славы Петербурга. СПб., 2010