Archives

Преодоление Смуты

октября 29, 2015

Что мы празднуем в День народного единства?

LissnerИзгнание польских интервентов из Московского Кремля в 1612 году. Худ. Э.Э. Лисснер

Десять лет назад, 4 ноября 2005 года, Россия впервые отметила свой самый новый праздник – День народного единства. Споры о нем не утихают в обществе до сих пор, и главный вопрос, который чаще всего задают: что мы отмечаем в этот день?

Противники введения нового праздника, как правило, отвергают его по формальным основаниям. В этой среде царит редкое для свободно мыслящих людей единодушие. По их мнению, отмечать в этот день толком нечего, ведь 4 ноября 1612 года ничего особенного не случилось: подумаешь, началось изгнание польского гарнизона из центра Москвы, но ведь Смута-то продолжалась, и подлинное умиротворение произошло значительно позже. А коль скоро точной даты «дня победы над Смутным временем» не существует, всяческие привязки праздника к реальным событиям начала XVII века не имеют смысла, говорят они.

Интересно, что примерно те же люди, апеллируя к не менее формальным основаниям, выступают и против установления в Москве памятника князю Владимиру: мол, никогда не бывал в столице Российской Федерации святой благоверный князь, значит, и памятник ему тут неуместен. В общем, позиция «формалистов» вполне схожа с той, которую в известном мультфильме занимает Баба-яга, – она «всегда против».

Красный день календаря

Итак, что же произошло 22 октября (4 ноября по новому стилю) 1612 года?

В этот день объединенные силы Второго ополчения и остатков ополчения Первого штурмом взяли укрепления Китай-города, которые защищал польско-литовский гарнизон. В обозе наступавшего русского ополчения находилась чудотворная Казанская икона Божией Матери, заступничеству которой и был приписан современниками успех штурма. Скорее всего, именно заступничество Божией Матери (событие, не поддающееся рациональному объяснению, но имевшее существенное значение для людей того времени) и сделало этот день особым в глазах современников. Именно помощь Богородицы, а не капитуляция польского гарнизона, обессилевшего от голода и спустя пять дней – 27 октября – покинувшего Кремль, стало для современников Смуты ключевым событием и отмечалось впоследствии соответствующим образом – молебнами и торжественным крестным ходом с участием царя и патриарха.

Нижегородские послы у князя Дмитрия Пожарского. Худ. В.Е. Савинский. 1882

Почему именно 22, а не 27 октября стало праздником для участников событий и их потомков? Как справедливо полагает один из крупнейших знатоков эпохи Смуты Сергей Шокарев, «несомненно, главная причина иррациональна – чудо… Однако можно предположить и рациональную основу». Дело в том, отмечает исследователь, что «22 октября Китай-город был взят в бою, и этот бой стал последним столкновением с неприятелем. Он окончательно лишил польско-литовский гарнизон воли к сопротивлению и предопределил сдачу Кремля 27 октября».

Президент РФ возложил цветы к памятнику Минину и Пожарскому в День народного единства

Таким образом, «праздник с исторической точки зрения вполне корректен и имеет свою традицию, восходящую непосредственно к участникам этих событий», делает вывод историк.

Между тем вопрос о смысле праздника вполне уместен.

Победа над хаосом

Если коротко – мы празднуем преодоление Смуты.

По Владимиру Далю, смута – это «общее неповиновение, раздор меж народом и властью». Социальная эпидемия, в гибельной атмосфере которой царили полное смущение умов, утрата нравственных координат, потеря чувства самосохранения – как у отдельных индивидуумов, так и у общества в целом. Понятия чести и совести стали расплывчатыми, неоднозначными…

Что поделать, России все это время катастрофически не везло. Загадочная гибель царевича Димитрия Угличского в 1591 году. Смерть в 1598 году царя Федора Иоанновича и последовавшее за этим пресечение старшей линии династии Рюриковичей. Страшный голод 1601–1603 годов, погубивший репутацию Бориса Годунова, изо всех сил старавшегося найти выход из ситуации. Появление харизматического и пользующегося поддержкой внутри и вне страны самозванца. Наконец, смерть царя Бориса в 1605 году, так и не смогшего утвердить на троне новую династию.

Почти 10 лет гражданской войны, в которой, как во всякой гражданской войне, практически не осталось «чистеньких». Запачкались все: князья, бояре, «слуги государевы», присягавшие то одному, то другому «государю», а потом предававшие их. Русь не смогли уберечь даже те, кому это положено было «по штату». Дворянство и его высшая элита – боярская аристократия, не сумевшие сделать выбор между верностью государю и государству и феодальной самостийностью (а от такой самостийности до предательства и вероотступничества – один шаг), первыми ступили на этот сомнительный путь…

Запутались и посадские люди, и крестьяне, которые, перекрестившись, взялись за кистень. Не лучшим образом повели себя и многие лица духовного звания, благословлявшие тогдашних политиков и вершителей народных судеб в их метаниях из стана в стан, от одного самозванца к другому.
Русь ослабла, потеряла волю, саму себя потеряла… Кризис системы управления, отсутствие царской династии, иностранная интервенция – эти несчастья поставили Московское государство на грань гибели.

Сохранит ли Русь независимость, сохранится ли православное Московское царство – вот вопросы, которые стояли на повестке дня.

И если рассматривать события 4 ноября (22 октября) в этом драматическом контексте, исчезнут всякие сомнения в том, что начало изгнания поляков стало для страны началом преодоления нестроения – хаоса, заключенного прежде всего в самих себе, хаоса, поставившего Русь на грань выживания.
В этом смысле это был именно праздник преодоления Смуты, победы над безвластием и разрухой, которая, по словам одного из исследователей, «царила тогда в головах, сердцах и душах не в меньшей степени, чем в системе управления государством».

Герои Смутного времени

Победа над Смутой была бы невозможна без тех, кто раньше других осознал гибельность положения и встал на путь борьбы.

Среди самых ярких вождей сопротивления следует назвать прежде всего двух церковных иерархов. Это патриарх Гермоген и архимандрит Дионисий, игумен Свято-Троицкого Сергиева монастыря: славная обитель стала неприступной крепостью для войск гетмана Яна Сапеги, выдержав почти 16-месячную осаду.

Из светских персон прославились два Рюриковича: на первом этапе – воевода князь Михаил Скопин-Шуйский, а в решающие месяцы борьбы – воевода князь Дмитрий Пожарский. Великим гражданином показал себя купец Кузьма Минин. Остался на скрижалях истории и крестьянин Иван Сусанин, ставший символом спасения юного царя. Имена этих людей, в первую очередь, символизируют собравшую свои силы в кулак Русь.

Страна явила миру урок выдающейся самоорганизации буквально «у бездны на краю». В кровавом зареве пожаров Смутного времени родилось осознание того, что под угрозой гибели оказалось само Московское царство. И это не риторическое преувеличение: шведы захватили Новгород и рвались к Пскову, король Речи Посполитой Сигизмунд III взял Смоленск и усадил свой гарнизон в царствующем граде, бояре которого фактически признали своим государем его сына – польского королевича Владислава.

Не будет преувеличением сказать, что в сложившихся обстоятельствах народ взял судьбу страны в свои руки. Второе ополчение Минина и Пожарского стало подлинным примером народного единства. В его составе оказались представители всех сословий Московского государства, бросившие распри, забывшие обиды, личные и родовые амбиции, вспомнившие наконец о гибнущей на глазах стране. Эти люди самоорганизовались для исполнения общего дела. И в итоге победили.

Академик Сергей Платонов (1860–1933)

«Они представляли собой общественную середину»

По очереди, в порядке сословной иерархии, брались за дело государственного восстановления разные классы московского общества, и победа досталась слабейшему из них.

Боярство, сильное правительственным опытом, гордое отечеством и кипящее богатством, пало от неосторожного союза с иноверным врагом, в соединении с которым оно искало выхода из домашней смуты. Служилый землевладельческий класс, сильный воинской организацией, потерпел неожиданное поражение от домашнего врага, в союзе с которым желал свергнуть иноземное иго. Нижегородские посадские люди в начале своего дела были сильны только горьким политическим опытом, да еще тем, что от патриарха Гермогена научились бояться неверных союзников больше, чем открытых врагов.

Их «начальники», вместе с гениальным «выборным человеком» Кузьмою Мининым, подбирали в свой союз только те общественные элементы, которые представляли собой консервативное ядро московского общества. Это были служилые люди, не увлеченные в «измену» и «воровство», и тяглые «мужики» северных городских и уездных миров, не расшатанных кризисом XVI века.

Они представляли собой общественную середину, которая не увлекалась ни реакционными планами «княжеского» боярства, ни тем исканием общественного переворота, которое возбуждало крепостную оппозиционную массу. Объявив прямую войну «воровскому» казачеству и называя «изменниками» всех тех, кто был заодно с польской властью, руководители ополчения 1612 года обнаруживали вместе с тем большую гибкость и терпимость в устройстве своих отношений.

Их осторожность не переходила в слепую нетерпимость, и тот, кто принимал их программу, получал их признание и приязнь. Казак, пожелавший стать служилым казаком на земском жалованье; тушинец, даже литвин, поляк или иной чужеземец, шедший на земскую службу, не встречали отказа и становились в ряды ополчения. Эти ряды стали приютом всем, кто желал содействовать восстановлению национального государства и прежних общественных отношений.

Определенность программы и вместе с тем широкое ее понимание дали успех ополчению 1612 года и позволили его «начальникам» после завоевания Москвы, сохранив за собой значение общеземского правительства, обратиться в прочную государственную власть.

С появлением этой власти Смута нашла свой конец, и новому московскому царю оставалась лишь борьба с ее последствиями и с последними вспышками острого общественного брожения.

Платонов С.Ф. Очерки по истории Смуты в Московском государстве XVI–XVII вв. М., 1995. С. 363–364

Арсений ЗАМОСТЬЯНОВ, Владимир РУДАКОВ

Гражданин и князь

октября 29, 2015

Памятник Кузьме Минину и Дмитрию Пожарскому – не просто главный монумент героям Смутного времени, но и во всех смыслах слова первый памятник Москвы.

Памятник Минину и ПожарскомуИван Мартос в своей скульптурной композиции облачил героев 1612 года – Минина и Пожарского – в древнеримские одежды, но в то же время добавил русские порты

В течение многих столетий в России не было скульптурных памятников. Великие имена и великие события, как правило, увековечивались не менее великими постройками, в первую очередь храмами. Отношение к скульптуре изменилось в петровские времена: в XVIII веке по европейскому образцу в новой столице были созданы памятники ее основателю. Это конная статуя императора работы Бартоломео Карло Растрелли, долгие годы незаслуженно простоявшая в забвении у Троицкого моста и установленная около входа в Михайловский замок только Павлом I, и знаменитый «Медный всадник» скульптора Этьена Мориса Фальконе, возведенный Екатериной II. В 1801 году на Марсовом поле был открыт памятник фельдмаршалу Александру Суворову.

Интерес к скульптурным монументам в начале XIX века проявила и старая столица: москвичи явно не хотели отставать от петербуржцев. Так, первым в Москве стал памятник героям 1612 года – гражданину Минину и князю Пожарскому.

Долгая дорога до Москвы

История создания этого знаменитого монумента оказалась весьма длинной и сопровождалась многочисленными географическими «зигзагами». Начало ему было положено вовсе не в Москве, а в Санкт-Петербурге, когда в 1802 году ученикам Императорской академии художеств в качестве темы для работы предложили эпоху Смутного времени и героизм Минина и Пожарского. Через год эту идею подхватило Вольное общество любителей словесности, наук и художеств, образованное выпускниками гимназии при Академии наук. В частности, с инициативой возвести памятник руководителям Второго народного ополчения выступил писатель, поэт и переводчик Василий Попугаев – один из наиболее деятельных членов этого общества.

Парад при открытии памятника Минину и Пожарскому. Гравюра XIX века

Интересно, что он тогда предложил создать монумент не только Минину и Пожарскому, но и другим героям Смутного времени, и прежде всего патриарху Гермогену, который был заключен под стражу и умер от голода в оккупированном поляками Кремле, однако не перешел на сторону интервентов и поддержал движение за освобождение Москвы. Еще раз идея увековечить память о Гермогене в Первопрестольной возникнет в 1913 году, когда патриарх был причислен к лику святых. Об этом было официально объявлено во время празднования 300-летия династии Романовых, но вскоре началась Первая мировая война, затем революция… И лишь в 2013 году в Александровском саду был установлен памятник Гермогену, созданный по проекту скульптора Салавата Щербакова.

Однако вернемся к Минину и Пожарскому. В 1804 году Иван Мартос, один из известнейших на тот момент скульпторов России, по своей инициативе выполнил модель монумента героям 1612 года и представил ее на суд публики, которая оценила его работу весьма благосклонно. Мартос, родившийся в городке Ичне Черниговской губернии в семье обедневшего помещика и ставший воспитанником только что открывшейся Академии художеств в возрасте 10 лет, в то время был уже ее адъюнкт-ректором. Он окончил академию с малой золотой медалью и потому был отправлен для продолжения обучения в Италию. По возвращении в Россию Мартос прославился многими работами, среди которых надгробия для представителей знатных фамилий, ему довелось принять участие и в создании Казанского собора в Санкт-Петербурге. Начало XIX века – время расцвета в его творчестве. Он сформулировал общую идею будущего двухфигурного памятника героям ополчения: «Минин устремляется на спасение Отечества, схватывает своей правой рукой руку Пожарского – в знак их единомыслия – и левой рукой показывает ему Москву на краю гибели».

Памятник патриарху Гермогену в Александровском саду в Москве

Однако после создания модели обсуждение идеи установки памятника на некоторое время почему-то прекратилось. Новый толчок ей был дан в 1808 году, когда жители Нижнего Новгорода объявили подписку, изъявив желание открыть памятник Минину и Пожарскому в своем городе, ведь именно здесь с призыва Кузьмы Минина в 1611 году началось формирование Второго народного ополчения. Надо сказать, что еще в конце XVIII века историк Николай Ильинский, писавший биографию Минина, с горечью отмечал, что на могиле героя в Нижнем нет не только памятника, но даже надписи.

С одобрения императора Александра I был объявлен конкурс, в котором конкуренцию Мартосу составили многие знаменитые в России скульпторы: В.И. Демут-Малиновский, С.С. Пименов, Ф.Ф. Щедрин, И.П. Прокофьев. Тем не менее победа досталась проекту адъюнкт-ректора Академии художеств. Только вот работа над памятником опять была приостановлена – на сей раз в связи с финансовыми проблемами. А вскоре решение о выборе города для монумента изменилось: в 1811-м, когда по подписке было собрано 15 тыс. рублей, предполагаемым местом для установки памятника по проекту Мартоса оказался уже не Нижний Новгород, а Москва, так как основные события, явившие подвиг Минина и Пожарского, разворачивались именно в Первопрестольной.

Справедливости ради стоит отметить, что Нижний не остался без памятника своим героям: в 1828 году в Нижегородском Кремле был возведен обелиск в честь Минина и Пожарского, спроектированный архитектором Авраамом Мельниковым, зятем Мартоса. А соавтором этого проекта стал сам Иван Мартос: барельефы для монумента сделаны по его эскизам, то есть он «не обидел» и нижегородцев. Кроме того, уже в наши дни скульптор Зураб Церетели выполнил для Нижнего Новгорода копию (чуть меньшего размера и без указания года создания в надписи на пьедестале) московского памятника Минину и Пожарскому. Торжественное открытие этого монумента состоялось 4 ноября 2005 года, когда впервые на общегосударственном уровне отмечался День народного единства. Тогда же и площадь в Нижнем, на которой он был установлен, переименовали в площадь Народного единства.

«Памятник обеих достославных эпох»

В 1812 году работа над памятником Минину и Пожарскому была в третий раз прервана – теперь по причине событий, так напоминавших происходившие тогда, 200 лет назад. На Москву двигались иноземные захватчики, шла Отечественная война. После ее победного завершения создание монумента героям 1612 года обрело новое значение, став данью памяти всем защитникам Отечества. Работы возобновились.

По предложению Мартоса местом для установки памятника в Москве оказалась уже не Тверская застава, как предполагалось вначале (позднее тут будет сооружен другой памятник победе в Отечественной войне – Триумфальная арка), а Красная площадь. Тем самым монумент превращался во всероссийский символ патриотизма. «Бедствие 1812 года оживило в памяти бедствия 1612 года, и монумент сей будет служить потомству памятником обеих достославных эпох» – так писал участник Отечественной войны 1812 года Иван Гурьянов, автор книги «Москва, или Исторический путеводитель по знаменитой столице государства Российского».

В мастерской Академии художеств в Петербурге мастер Василий Екимов работал над отливкой монумента. Восковые фигуры 45 раз обмазывались жидкой смесью из толченого кирпича и пива, а их внутренность заполнялась составом из толченого же кирпича и алебастра. В течение месяца вытапливали воск. 1100 пудов меди для монумента плавилось на протяжении десяти часов. Наконец, 5 августа 1816 года произошла непосредственно отливка, занявшая девять минут, причем весь монумент (кроме меча, шлема и щита) был отлит целиком за один раз – впервые в истории России! А архитектурную часть памятника выполнил Авраам Мельников. Поначалу он планировал использовать для постамента сибирский мрамор, но затем сделал выбор в пользу красного гранита, добытого в Выборгской губернии, – пьедестал памятника появился благодаря известному камнетесу Самсону Суханову.

Но как же доставили монумент из новой столицы в старую? Железных дорог тогда еще не существовало, а везти на лошадях такой массивный груз весьма затруднительно. Выход был найден: фигуры и постамент отправили в Москву по воде, через Мариинскую систему, на судах, сконструированных специально для этого случая. Проплыв через Рыбинск, затем по Волге до Нижнего Новгорода, где его встречал буквально весь город, а далее по Оке и Москве-реке, 2 сентября 1817 года памятник прибыл в Первопрестольную.

От благодарной России

Открытие памятника Минину и Пожарскому назначили на 20 февраля 1818 года. В Москву съехались многочисленные гости, и в первую очередь императорская фамилия во главе с Александром I и Елизаветой Алексеевной, вдовствующей императрицей Марией Федоровной и братьями царя Константином, Николаем и Михаилом.

Торжественная церемония состоялась при огромном стечении народа, причем желающие увидеть празднество не только заполнили всю Красную площадь, но и оккупировали крышу здания Верхних торговых рядов и даже башни Кремля. На церемонии была исполнена оратория композитора Степана Дегтярева «Минин и Пожарский, или Освобождение Москвы», а затем по площади прошли сводные гвардейские полки, прибывшие из Петербурга.

Памятник Минину и Пожарскому на Красной площади. 1971 год

Новый памятник установили в самом центре Красной площади, напротив главного входа в здание Верхних торговых рядов – таким образом, сформировалась гармоничная композиция. Выбор этого места не случаен: Кузьма Минин, обращаясь к раненому князю Дмитрию Пожарскому, рукой указывает на Кремль, где находятся иноземные захватчики. В движениях Минина, его жестах, в мече, который он подает князю Пожарскому, читается призыв возглавить народное ополчение и изгнать поляков из Москвы. Пожарский опирается на щит с ликом Спаса Нерукотворного и готовится встать.

Любопытно, что Мартос облачил героев в древнеримские одежды, но в то же время добавил русские порты – это и дань моде на все античное, существовавшей тогда в скульптуре и архитектуре, и указание на эпоху, когда разворачивались изображаемые события. Два барельефа на постаменте представляют ключевые эпизоды истории освобождения России от интервентов в 1612 году: на лицевой стороне – сцена сбора пожертвований на Второе ополчение, на задней стороне – наступление русского войска и разгром поляков. На пьедестале надпись: «Гражданину Минину и князю Пожарскому благодарная Россия. Лета 1818». Тогда памятник был окружен ажурной решеткой с четырьмя фонарями, и рядом стояла будка с охранявшим его гренадером.

В том же 1818 году была выпущена книга «Историческое описание монумента, воздвигнутого гражданину Минину и князю Пожарскому в столичном городе Москве»: помимо рассказа о торжестве на Красной площади она содержит внушительный список людей, давших средства на возведение памятника. Перечисление открывается именем императора Александра I, пожертвовавшего 20 тыс. рублей, после следуют представители всех бывших в то время сословий – это дворяне, купцы, мещане, крестьяне со всех уголков России. Размер пожертвований колеблется от 50 копеек до 5 тыс. рублей. Это была живая иллюстрация, утверждающая народный статус памятника Минину и Пожарскому: он по праву может именоваться таковым, так как построен на средства всего народа, многих подданных Российской империи.

Храмы-памятники

Москва сохранила совсем немного исторических памятников, связанных с окончанием Смутного времени и его героями. Известно, что князь Дмитрий Пожарский еще в первой четверти XVII века, следуя традиции возведения храмов в честь великих событий, пожертвовал средства на расширение церкви Зачатия Анны, что в Углу, и тогда-то и построили каменный придел во имя великомученика Мины Котуанского. Выбор князем святого не был случайным: в день памяти великомученика, 11 ноября, в 1480 году завершилось Стояние на реке Угре, ознаменовавшее окончательное освобождение Руси от ордынской зависимости. Тем самым значимость изгнания поляков из Москвы подчеркивалась сравнением с победой над татарами. Кроме того, князь Дмитрий Михайлович выкупил и вернул в храм его колокол. Церковь Зачатия праведной Анны сохранилась до наших дней, она находится на Москворецкой набережной.

Церковь Зачатия Анны в Москве, 1994 годЦерковь Зачатия Анны, что в Углу

Особое почитание получил в древней столице каменный собор, построенный в 1635–1636 годах на углу Красной площади и Никольской улицы также при участии князя Пожарского. Он был освящен во имя Казанской иконы Божией Матери – главной святыни Второго народного ополчения. Этот красочный одноглавый собор с горкой кокошников строился по образцу Малого собора Донского монастыря, что символично: последний был возведен в память о победе над крымскими татарами в 1591 году и тоже в честь чудотворной иконы Божией Матери – Донской.

К1882Казанский собор после перестроек начала XIX века. 1882 год

На освящении Казанского собора присутствовали патриарх Иоасаф I и царь Михаил Федорович. В начале XIX века этот храм существенно перестраивался, а в 1936-м был снесен. В 1990–1993 годах его воссоздали по обмерам реставратора Петра Барановского, проводившего реконструкцию собора практически накануне сноса.

Князь Дмитрий Пожарский жил в Москве на Лубянке, в палатах, принадлежавших еще его отцу.

ДПДом, в котором жил князь Дмитрий Пожарский

Это здание, хотя и сильно перестроенное, все же частично сохранилось, в своей основе оно было возведено в начале XVI века. Впоследствии им владели Голицыны, затем в нем сменилось немало госучреждений (вплоть до Монетного двора), а накануне Отечественной войны 1812 года там поселился новый главнокомандующий Москвы – граф Федор Ростопчин. В связи с событиями 1812 года этот дом упоминается в романе Льва Толстого «Война и мир». Позднее здесь жил и герой Отечественной войны Василий Орлов-Денисов. Перешедший после революции в ведение ВЧК, дом оставался у органов госбезопасности до 1990-х, пока указом президента Бориса Ельцина не был передан в собственность частному банку. После банкротства последнего здание оказалось заброшено и вот уже много лет пустует, медленно разрушаясь.

Площадь Воровского

Неподалеку от этого дома находилась приходская церковь князя Дмитрия Михайловича – церковь Введения во храм Пресвятой Богородицы. Построенная в начале XVI века, она усилиями Пожарского получила придел в честь святой Параскевы Пятницы – по тезоименитству его жены, княгини Прасковьи Варфоломеевны, которую позднее здесь же и отпевали. Важно еще, что до возведения Казанского собора на Красной площади именно в этой церкви хранился тот самый список с Казанской иконы Божией Матери, который сопровождал Второе ополчение. Наконец, и князя Дмитрия Михайловича отпевали здесь в 1642 году (похоронен в Спасо-Евфимиевом монастыре в Суздале). Церковь Введения была полностью перестроена в XVIII веке, а в 1924 году снесена (один из первых случаев сноса храма в столице при большевиках). На ее месте появилась площадь Воровского.

На новом месте

В начале ХХ века Красная площадь выглядела уже иначе, чем в момент открытия памятника: появилось новое здание Верхних торговых рядов, на месте небольшого Земского приказа вырос огромный Исторический музей, а кроме того, по площади был пущен трамвай. Несмотря на это, памятник Минину и Пожарскому сохранял свое изначальное местоположение.

К 1930-м годам ситуация изменилась: на Красной площади возникло интенсивное автомобильное движение, но главное – теперь во время парадов здесь проходили огромные толпы народа, а монумент оказывался у них на пути. В связи с этим в прессе появлялись даже «смелые» предложения памятник Минину и Пожарскому уничтожить, переплавить его в какой-нибудь новый монумент, более соответствующий героике новой эпохи. К счастью, эти планы так и не были осуществлены. Однако оставить все как прежде власти не могли: тут помимо помех для автомобилей и участников парадов был еще один немаловажный момент. Памятник приобрел не вполне «удобный» подтекст, ведь, по замыслу Мартоса, как уже говорилось, Минин указывал на Кремль, в котором засели захватчики.

А теперь он указывал и на Мавзолей Ленина! Новые интерпретации относительно расположения монумента, распространявшиеся в виде слухов среди москвичей, властям явно не нравились…

ОТЛИВКА ПАМЯТНИКА МИНИНУ И ПОЖАРСКОМУ ЗАНЯЛА ДЕВЯТЬ МИНУТ, причем весь монумент был отлит целиком за один раз – впервые в истории России!

Согласно воспоминаниям Лазаря Кагановича, бывшего в то время первым секретарем Московского комитета ВКП(б), решение о новом месте для памятника Минину и Пожарскому принял лично Сталин. Архитектор Иван Жолтовский рассказывал, что сам Каганович, мечтавший, между прочим, избавиться – ни много ни мало – от храма Василия Блаженного, был одернут именно Сталиным, приказавшим собор «поставить на место», – разговор происходил у макета Кремля и Красной площади. Видимо, тогда же генсек озаботился и судьбой монумента героям 1612 года. Из протокола Моссовета от 3 августа 1931 года: «слушали об ассигновании средств на перенесение памятника» и постановили предоставить в распоряжение коменданта Кремля 30 тыс. рублей «из фонда непредвиденных расходов Горисполкома Моссовета». В том же году памятник и «переехал» с середины площади к храму Василия Блаженного, где находится по сей день. Теперь Минин словно указывает князю Пожарскому на их прежнее местоположение.

В начале XXI века монумент, не знавший ранее полномасштабной реставрации, оказался в опасном положении: металл его корпуса с годами истончился, в нем образовались дыры, сильной коррозии подверглись и металлические прутья каркаса. Работы, проведенные в 2010–2011 годах, позволили укрепить памятник. Однако о возвращении Минина и Пожарского на первоначальное место речи не было. Возможно, сегодня это и не очень актуально: не стоит подвергать монумент новой опасности, с которой неизбежно связано его перемещение. Лучше сохранить памятник там, где он стоит, тем более что он уже вписался в новый «пейзаж» и органично смотрится на фоне храма Василия Блаженного. Пусть два памятника национального значения создают неповторимый ансамбль.

Никита Брусиловский

«Юноша-герой»

октября 29, 2015

Кто стоял за загадочной смертью выдающегося полководца князя Михаила Скопина-Шуйского и почему долгие годы его имя находилось в забвении?

Князь Михаил Васильевич Скопин-Шуйский. Парсуна XVII века

Еще на рубеже XIX и XX веков фольклористами были названы два основных персонажа народных песенных сказаний и плачей из числа реальных исторических героев – это атаман Стенька Разин и молодой воевода Михаил Скопин-Шуйский.

С первым все ясно. Отчего же так притягателен был второй, наоборот боровшийся с вольницей Ивана Болотникова?

Думается, что этих фактов его биографии коллективная народная память вообще не хранила. Для народа «герой-юноша» (выражение Н.М. Карамзина) Скопин-Шуйский был жертвой царского коварства. «Гений Отечества» (еще одно выражение Карамзина), спаситель державы и веры православной, злодейски отравленный взамен благодарности, кто, как не он, соответствовал легенде о добром, но загубленном предателями-боярами «царе»? Песни о Скопине-Шуйском пелись по всей России – от Терека до Онеги…

А и тут боярам за беду стало,
В тот час оне дело сделали:
Поддернули зелья лютова,
Подсыпали в стокан, в меды сладкия…
«А и ты съела меня, кума крестовая,
Молютина дочи Скурлатова!
А зазнаючи мне со зельем стокан подала,
Съела ты мене, змея подколодная!»

История загадочной смерти Скопина-Шуйского (отравленного, как уверяют сказания, дочерью Малюты Скуратова Екатериной Шуйской) чем-то напоминает не менее таинственную смерть другого Михаила – знаменитого полководца Скобелева. Оба имели слишком много явных противников и тайных завистников и оба могли двинуть историю России по иному пути…

Портрет без ретуши

Рюрикович в двадцать втором колене, четвероюродный племянник царя Василия Шуйского, Михаил Васильевич Скопин-Шуйский появился на свет в ноябре 1586 года под звон колоколов в честь праздника Собора Архистратига Божия Михаила и прочих Небесных Сил бесплотных. Произошло ли это в Москве, или в Новгороде, где в тот год его отец был наместником, или, может быть, в родовой Кохомской волости под Шуей – точно неизвестно.

Князь с молоком матери впитал славу своих предков. Его род вел происхождение от Андрея Ярославича, великого князя владимирского в 1248–1252 годах, младшего брата Александра Невского. Князь суздальский и нижегородский Василий Кирдяпа стал родоначальником Шуйских, а один из его потомков – Иоанн Васильевич Скопа – дал начало ветви Скопиных-Шуйских. Хотя происхождение фамилии увязывается с расположением его вотчины в рязанских местах, где водилось большое количество одноименных хищных птиц семейства ястребиных и где позже возникнет Скопинская слобода (ныне город Скопин), родовое прозвище как нельзя лучше соответствовало образу его правнука-полководца. Долгое кружение вокруг и около противника, хорошо продуманный выбор цели, внезапный удар и разгром врага – такова была типичная тактика Михаила Скопина-Шуйского.

Иван Болотников перед царем Василием Шуйским в 1607 году

Его отец Василий Федорович, воевода Сторожевого полка во время похода в Ливонию, в 1577 году был пожалован в бояре. С 1579-го он был воеводой в Пскове и в 1581–1582 годах вместе с князем Иваном Петровичем Шуйским возглавлял знаменитую оборону этого города, осажденного армией польского короля Стефана Батория. Храбрость и стойкость боярина были прославлены автором воинской повести, посвященной этим событиям. В 1584-м Василий Скопин-Шуйский получил назначение наместником в Новгород – эту должность спустя четверть века наследует его сын. Еще раз новгородским наместником он будет назначен в тревожном 1591 году, в самый разгар обострения русско-шведских отношений. Василий Федорович имел боевые столкновения с Понтусом Делагарди, сын которого станет не просто соратником, но и другом Михаила Скопина-Шуйского…

Князь Василий скончался в 1595 году, приняв схиму с именем Ионы. Погребен он был, как и его отец, в Суздале, в семейном склепе в соборной церкви Рождества Богородицы. После смерти Василия Скопина-Шуйского наставником Михаила стал дядя последнего, князь Борис Петрович Татев. Оба они (молодому князю был пожалован чин мечника) в мае 1606 года участвовали в Москве в венчании Лжедмитрия I с Мариной Мнишек. Поляк Станислав Немоевский запомнил юного Михаила «с мечом наголо, долгим и широким, в парчовой шубе, подшитой неважными соболями». Мы видим его и на картине, хранимой в Вишневецком замке, с мечом в руках стоящим позади жениха-самозванца, с бородой, совсем не похожего на хрестоматийное изображение на известной парсуне.

Свадьба, как мы знаем, вылилась в кровавое похмелье… Когда вооруженная толпа ворвалась в покои самозванца, тот хватился меча, «который всегда находился рядом с ним, но в ту ночь его не оказалось на месте». «Молодой мечник, скорее всего, тоже оказался участником заговора» – к такому выводу пришел историк В.Н. Козляков.

Скопин-Шуйский vs Болотников

Известный миф о Скопине-Шуйском гласит, будто бы он не проиграл ни одного сражения. Положим, в отношении крупных сражений под его началом так оно и есть. Но на заре полководческой карьеры отдельные бои князь все же проигрывал.

Боевое крещение он получил 23 сентября 1606 года. В жестокой сече под Калугой, при впадении Угры в Оку, отрядами болотниковцев был нанесен серьезный урон войскам во главе с царскими братьями Дмитрием и Иваном Шуйскими. Едва унес ноги и Скопин-Шуйский со своим дядей.

Чуть позже, взяв Серпухов, Иван Болотников впервые столкнулся с юным полководцем. Собрав резерв и умело используя артиллерию, тот сумел удержать занятый рубеж. Как только противник отступил, Скопин-Шуйский пытался было перекрыть Коломенскую дорогу, но в итоге ему снова ничего не оставалось, кроме как отходить к Москве. Михаилу Васильевичу, назначенному воеводой на «вылазке», пришлось вести бои на подступах к Замоскворечью.

Разгромив авангарды болотниковцев у деревни Котлы, Скопин-Шуйский блокировал основное расположение их сил в Коломенском и приступил к мощному артобстрелу укреплений повстанцев. В этом сражении применялась такая техническая новинка, как сочетание «огненных» (зажигательных) ядер с разрывными бомбами. После трехдневного обстрела Болотников был вынужден отступить. За эти отличия царь пожаловал Михаила Васильевича боярским достоинством.

В начале лета 1607 года 20-летний Скопин-Шуйский был назначен первым воеводой Большого полка. 12 июня в кровопролитном бою на реке Вороньей он прорвал оборону повстанцев у Малиновой засеки, обеспечив начало осады Тулы. Она продолжалась до 10 октября и закончилась строительством запруды на реке Упе, затоплением города, а потом и сдачей Болотникова со товарищи на милость победителя в лице самого Василия Шуйского.

За доблесть под Тулой Скопин-Шуйский получил в награду волости Чаронду и Вагу, бывшие прежде во владении Годуновых. По традиции весьма доходные важские (шенкурские) земли жаловали лицам, особенно близким к царю.

17 января 1608 года 57-летний Василий Шуйский обвенчался с дочерью покойного белгородского воеводы Марией Буйносовой-Ростовской. На свадьбе молодая княгиня Александра Скопина-Шуйская (в девичестве Головина) была одной из двух больших свах невесты, сам же князь Михаил – одним из двух дружек царя Василия. Отсюда потом в его титуловании появилось определение «ближней приятель» государя.

С Делагарди против Тушинского вора

В апреле 1608 года из Орла на Москву выступили отряды Лжедмитрия II.

«Новый летописец» сообщает: «Послал царь Василий против Вора боярина князя Михаила Васильевича Шуйского Скопина да Ивана Никитича Романова. Они же пришли на речку Незнань и начали посылать от себя воинские отряды. Вор же пришел под Москву не той дорогой».

Осада Троице-Сергиева монастыря поляками в 1608 году

Дело в том, что основное войско самозванца, подойдя к Москве с запада, разбило лагерь в селе Тушине, тогда как Скопин-Шуйский ожидал противника за Окой по Каширской дороге. 25 мая князю пришлось вступить в бой с тушинцами на речушке Ходынке. Битва шла с переменным успехом, но в итоге Большому полку удалось отогнать неприятеля за речку Химку. Главным исходом сражения стал отказ Лжедмитрия от намерения взять Москву «кавалерийским наскоком».

Началась долговременная осада города тушинцами, у которых появились не только собственные Боярская дума и двор, но и своя царица (прибывшая в начале сентября Марина Мнишек, вдова первого самозванца) и свой патриарх (привезенный в середине октября из Ростова Филарет).

Скопина-Шуйского к тому времени уже не было в столице. В августе 1608 года он во главе небольшого конного отряда выехал из Москвы окольными путями и сумел добраться до Новгорода. Основной целью его поездки стал сбор ратных людей с новгородских пятин и переговоры со шведами о военном союзе. Михаил Васильевич успешно справился и с той и с другой задачей.

11 марта 1609 года, после подписания Выборгского договора послами-представителями Карла IX и Михаилом Скопиным-Шуйским, шведы выступили в поход.

p0023Лжедмитрий II. Из лондонского издания 1698 года

Экспедиционный корпус возглавил главнокомандующий королевскими войсками в Финляндии 25-летний граф Якоб Понтус Делагарди, уже имевший репутацию опытного воина. 24 апреля армия Делагарди прибыла в Новгород. По разным оценкам, она насчитывала от 4 тыс. до 12 тыс. человек, включая наемников из Ганзейских городов, Англии, Шотландии и Ирландии, Австрии, Бельгии, Нидерландов, Дании и Франции. Имя одного из «шкотцких немец» широко известно: это юный шотландец Георг Лермонт, от которого затем пошел род российских дворян Лермонтовых.

От Торжка до Калязина

27 июня 1609 года объединенные силы Скопина-Шуйского и Делагарди дали решающее сражение за Торжок, в результате которого войска тушинцев отступили к Твери. В яростной битве за Тверь 21–23 июля союзники овладели городскими стенами, за которыми скрывались оборонявшиеся. На протяжении 40 верст наступающие преследовали противника, отходившего к Клину и Волоколамску… И лишь бунт иностранных наемников по причине невыплаты жалованья побудил Михаила Васильевича вместо броска на Тушино двинуться в направлении Троицкого Калязина монастыря.

Подкрепленные кашинскими дворянами передовые части Скопина-Шуйского, пришедшие раньше основного войска со стороны Твери по Бежецкой дороге, выбили полк тушинцев из обители.

Калязинский монастырь был превращен в хорошо укрепленный военный лагерь. На правом берегу Волги, в устье реки Жабни, в Никольской слободе были построены деревянный острог и шанцы с выставленными против конницы штакетником и рогатками. В Калязин со всех сторон начали стекаться крупные силы ополченцев. На берегах Жабни 28–29 августа 1609 года была одержана победа, которая стала огромным моральным стимулом для русских воинов.

Ставка Скопина-Шуйского в Троицком Калязине монастыре действовала в течение нескольких недель. По свидетельству «Нового летописца», «и приехали из всех городов с казною и с дарами к князю Михаилу Васильевичу в Калязин монастырь». Здесь принимали иностранных послов, подписывали новые договоры со шведами. Сюда вернулся из-под Новгорода Делагарди, сюда же прибыл королевский секретарь из Стокгольма Карл Олофсон. Но самое главное – князю удалось собрать значительную земскую армию численностью до 20 тыс. человек. Должно быть, именно тут в совете с воеводами был выработан план полководца по освобождению Москвы.

10 сентября Семен Головин, шурин Скопина-Шуйского, взял приступом Переславль, а в ночь с 19 на 20 октября – Александровскую слободу, потопив до сотни тушинцев в реке Серой. В Александровской слободе произошло долгожданное соединение сил Скопина-Шуйского и боярина Федора Шереметева, двигавшегося с боями из Астрахани. С 29 октября по 4 ноября возле села Каринское, на холмистой местности на подступах к новой ставке полководца, союзники противостояли войскам гетмана Яна Петра Сапеги, вышедшим им навстречу от осажденного Троице-Сергиева монастыря. Сапежинцы были вынуждены отойти на исходные позиции. А в январе 1610 года остатки войск Сапеги ушли и 16-месячная осада обители преподобного Сергия была снята. Мат в этой шахматной партии поставили князь Борис Лыков-Оболенский и воевода Давид Жеребцов, довершившие разгром войск гетмана в Дмитрове, вследствие чего тушинский лагерь распался, а самозванец бежал в Калугу.

Смерть Самсона-Гектора-Ахилла

Полки Скопина-Шуйского и Делагарди торжественно вступили в спасенную Москву 12 марта 1610 года. Автор «Повести о победах Московского государства» свидетельствовал: «Царь же Василий Иванович сильно возрадовался приходу его. И послал государь встречать его боярина своего князя Михаила Федоровича [Кашина. – Я. Л.], велел его с большим почетом встретить. Люди же города Москвы, узнав о приезде боярина, от малого до старого все возликовали сердцем, преисполнились радости несказанной и от великой радости не могли удержать слез. И все с радостью пошли встречать его, желая видеть Богом посланного воеводу, государева боярина князя Михаила Васильевича Шуйского-Скопина, благородством, и мудростью, и разумом украшенного. <…> И выйдя из города Москвы, все люди появления боярина ожидали, словно после кромешной тьмы свет увидеть желая и от многих страданий и печали утешения ожидая. <…>

P1406Свидание князя Михаила Скопина-Шуйского со шведским полководцем Делагарди

«ЕГО РАЗУМ ПРЕВОСХОДИЛ ЕГО ЛЕТА. ЕГО СОВЕТЫ БЫЛИ НЕМНОГОРЕЧИВЫ, и более сначала давал другим говорить и толковать, но когда он свой [план] объявлял, то было точное заключение, так как редко находилась причина оспорить, за что его как русские, так и чужестранные сердечно любили», – писал В.Н. Татищев

И была в городе Москве радость великая, и начали во всех церквах в колокола звонить и молитвы к Богу воссылать, видя великую Божью милость и приход боярина».

Царь пожаловал князю Михаилу палаш, украшенный золотом, серебром и драгоценными камнями (к слову, в 1647 году князь Семен Прозоровский передал палаш вместе с саблей Дмитрия Пожарского Соловецкому монастырю, а ныне это оружие хранится в Государственном историческом музее в Москве). Не забыли и о союзниках: 18 марта в Грановитой палате Кремля был дан торжественный обед в честь «воеводы Карлуса короля свисково Якова Понтусова», то есть в честь Делагарди.

Однако торжества сменились подозрениями. По утверждению В.Н. Татищева, Василий Шуйский «вскоре же после прибытия Скопина, призвав его к себе, неожиданно стал ему говорить, якобы он на царство подыскивается и хочет его, дядю своего, ссадив, сам воспринять и якобы он уже в том просящему его народу обещание дал». Князь Михаил прямодушно обвинения отрицал. Татищев был убежден, что монарх, «притворясь», вел «беседу» с дальним родственником «весьма умильно», но на самом деле «жестоко на него тайною злобою возгорелся». Даже «Делагарди, сие видя, что Скопин в великой опасности был, непрестанно ему говорил, чтоб он немедля из Москвы ехал, объявляя ему тайные на него умыслы», писал историк.

На страницах «Дневника похода Сигизмунда III под Смоленск» в записи от 3 мая 1610 года содержится самое раннее известие о кончине Скопина-Шуйского, произошедшей 23 апреля: «…жена Дмитрия Шуйского отравила его на крестинах, каким образом, это еще неизвестно, но он болел две недели и не мог оправиться». Сведения были получены поляками от перебежчиков – двоих московских детей боярских, прибывших из Можайска. Почти все источники и апокрифы указывают на отравление молодого полководца на пиру у князя Ивана Воротынского по случаю крестин его сына Алексея, восприемниками которого были сам князь Михаил и свояченица Бориса Годунова, жена Дмитрия Шуйского Екатерина Григорьевна, урожденная Скуратова-Бельская.

Y1114Внезапная смерть постигла Михаила Скопина-Шуйского в 1610 году

В «Повести о победах Московского государства» читаем: «И был по всему царствующему городу Москве крик и шум и плач неутешный стенавших от горя православных христиан – от малого до старого все плакали и рыдали. И не было такого человека, который бы в то время не плакал о смерти князя и о его преставлении. Все его воины из русских полков и все москвичи рыдали и от всего сердца вздыхали, горюя и недоумевая, что сделать».

«МЫ, БОЛЬШЕВИКИ, ВСЕГДА ИНТЕРЕСОВАЛИСЬ ТАКИМИ ИСТОРИЧЕСКИМИ ЛИЧНОСТЯМИ, КАК БОЛОТНИКОВ, РАЗИН, ПУГАЧЕВ…» – заявил Сталин. Этого оказалось достаточно, чтобы на имя Скопина-Шуйского было наложено негласное табу

С кем только не сравнивали покойного современники – от Александра Македонского и «Ектора и Ахила» (Авраамий Палицын) до Иисуса Навина, Гедеона, Варака и Самсона («Писание о преставлении и о погребении князя Михаила Васильевича Шуйского, рекомого Скопина»). Заметим: к гибели одного из упомянутых выше, а именно победителя филистимлян ветхозаветного Самсона, была причастна коварная Далила.

Человек и пароход

С конца 1890-х годов волгари любовались красавцем пароходом «Скопин-Шуйский», построенным обществом «Самолет». В 1908 году на нем совершит путешествие от Твери до Нижнего Новгорода сам великий князь Константин Константинович (поэт К. Р., президент Императорской академии наук в Санкт-Петербурге) с детьми и сестрой – королевой эллинов Ольгой Константиновной.

Постараемся разобраться с историей забвения и попытками реабилитации князя-героя. Ведь прежде чем в его честь назовут пароход, доброе имя Михаила Скопина-Шуйского не раз хотели поставить под сомнение.

В среде тушинской знати, как отмечал историк С.Ф. Платонов, «первое место принадлежало Филарету Романову». Боярин, насильно постриженный в монахи Борисом Годуновым и в будущем отец первого царя из династии Романовых, не только Лжедмитрием II был признан патриархом, но и сам признал «царика». Тем самым Филарет (в миру Федор Никитич) поспособствовал и политическому, и духовному двоевластию. «Нет сомнения, что в подлинность этого царя Филарет не верил, – продолжал Платонов, – но и служить Шуйскому он не хотел. Он не последовал за Вором, когда тот из Тушина бежал в Калугу; но он не поехал и в Москву, когда мог бы это сделать, при распадении тушинского лагеря. Как сам Филарет, так и тушинская знать, которая вокруг него группировалась, предпочли вступить в сношения с королем Сигизмундом». Однако тушинскому патриарху не удалось принести немедленную присягу польскому королевичу Владиславу, поскольку по дороге в Смоленск в мае 1610 года он был взят под стражу людьми, посланными Шуйским наперехват, и привезен в столицу.

Неблаговидная роль Филарета в Смутное время и сохранение в правящей элите Московского государства позавчерашних тушинцев и вчерашних участников ненавистной Минину и Пожарскому Семибоярщины в царствование Михаила Федоровича никак не могли способствовать возведению на пьедестал героя разгромившего сторонников Лжедмитрия II полководца Скопина-Шуйского. А после возвращения Филарета в 1619 году из Речи Посполитой, нового возведения его в патриархи и совмещения им высшего духовного сана с титулом великого государя лишнее напоминание о лаврах главного воеводы Василия Шуйского было и вовсе невозможно. Историк Л.Е. Морозова предположила, что намечавшееся прославление Скопина-Шуйского, в связи с чем и писались его житие и образы (по недоразумению причисляемые к светскому портрету), было остановлено именно Филаретом.

Реабилитация полководца, начатая Татищевым и Карамзиным и продолженная Нестором Кукольником в драме «Князь Михаил Васильевич Скопин-Шуйский», Алексеем Хомяковым в трагедии «Димитрий Самозванец», Александрой Ишимовой в «Истории России в рассказах для детей» и Олимпиадой Шишкиной в романе «Князь Скопин-Шуйский, или Россия в начале XVII столетия» (основой для этих сочинений послужил прежде всего 12-й том карамзинской «Истории государства Российского», увидевший свет почти через три года после смерти историка, в 1829-м), вернула ему достойное место в историографии и художественной литературе.

Популярный писатель Михаил Загоскин, роман которого «Юрий Милославский, или Русские в 1612 году» (1829) многократно переиздавался огромными тиражами, упоминал о Скопине-Шуйском вскользь, но зато какими словами! «Милославский был свидетелем минутной славы Отечества; он сам с верными дружинами под предводительством юноши-героя, бессмертного Скопина громил врагов России…» – рассказывает романист о своем герое. А жирный восклицательный знак поставил скульптор Михаил Микешин, поместивший фигуру Михаила Скопина-Шуйского по соседству с фигурами других выдающихся деятелей русской истории (гражданином Мининым и князем Пожарским, Иваном Сусаниным, Ермаком Тимофеевичем и т. д.) в многосложной композиции памятника «Тысячелетие России» в Великом Новгороде.

«Мы, большевики…»

Казалось бы, эта память уже на века, но вышло совершенно иначе. В беседе с немецким писателем Эмилем Людвигом Иосиф Сталин произнес: «Мы, большевики, всегда интересовались такими историческими личностями, как Болотников, Разин, Пугачев…»

Этого оказалось достаточно, чтобы на имя Скопина-Шуйского было наложено негласное табу. Появилась и «Повесть о Болотникове» Георгия Шторма (1930), известность которой принесла оброненная Сталиным фраза: «Хорошая книга». Сразу в нескольких городах, включая освобожденные Скопиным-Шуйским Москву и Тверь, улицы были названы в честь разбитого когда-то полководцем предводителя восстания. А когда историку И.И. Смирнову за монографию «Восстание Болотникова» была присуждена Сталинская премия за 1949 год, Скопин-Шуйский и вовсе был записан в реакционеры.

Y1110Обложка книги «Любимый воевода русского народа князь М.В. Скопин-Шуйский». Изд. товарищества И.Д. Сытина, 1905

Так в сталинском пантеоне причудливым образом соединились бунтарь Чапаев и охранитель Суворов, Александр Невский и Иван Грозный, но для Скопина-Шуйского в нем места не нашлось. Неудивительно, что в книге Натальи Кончаловской «Наша древняя столица», написанной к 800-летию Москвы, о князе не было ни строчки, тогда как «крестьянскому революционеру» Болотникову там отведена целая глава. Наступило второе забвение князя.

И лишь в наши дни снова происходит возвращение его имени в историю. Первый памятник Скопину-Шуйскому работы скульптора Владимира Суровцева был установлен в октябре 2007 года напротив западной монастырской стены в поселке Борисоглебском под Ростовом Великим. Второй монумент, автором которого стал тверской ваятель священник Евгений Антонов, был торжественно открыт в Калязине 29 августа 2009 года, в 400-летнюю годовщину самого значительного сражения князя. Наконец, в городе Кохме, по соседству с Ивановом, был заложен камень в основание будущего памятника выдающемуся земляку, сбор средств на который продолжается.

Y1132В 1930-е героем был объявлен Иван Болотников

Впрочем, как и прежде, несмотря на проведение ежегодных торжественных панихид в Архангельском соборе Московского Кремля (первая из них состоялась в 2010 году, ровно через сто лет после того, как в 1910-м была отслужена таковая по случаю 300-летия кончины Скопина-Шуйского), доступа к его гробнице в южном приделе Зачатия Иоанна Предтечи нет. Возможно, уже пришло время открыть дорогу к гробнице национального героя?

Ярослав Леонтьев, доктор исторических наук

Выбор тринадцатого года

октября 29, 2015

Было ли восшествие Михаила Романова на престол исторической случайностью? И чего больше достойны Романовы по итогам своего 300-летнего царствования в России – восхищения или порицания?

P1786Призвание Михаила Федоровича Романова на царство 14 марта 1613 года. Худ. Г.И. Угрюмов. Не позднее 1800

В 1913 году массовым тиражом была выпущена юбилейная монета – серебряный рубль с изображениями царей Николая II и Михаила Федоровича, помещенными рядом, лицом к лицу. Держава праздновала 300-летие монархического правления Романовых, даже не подозревая, что через год грянет Первая мировая, через четыре – Романовы потеряют престол, а через пять лет всю императорскую семью расстреляют в Екатеринбурге. И никто, ни один человек не мог вообразить себе, до какой степени дойдет глумление над родом Романовых после того, как их виднейшие представители будут уничтожены, а их власть растоптана.

Земский собор

Осенью 1612 года земское ополчение приняло капитуляцию у польского гарнизона Кремля и отбросило иноземных захватчиков от Москвы. Начало зимы 1612–1613 года прошло в хлопотах, связанных с созывом Собора. Люди съезжались медленно, съезжались трудно. Земский собор открылся лишь в начале января 1613 года. Его заседания проходили в Успенском соборе Кремля.

P0735Миниатюра из книги «Избрание на царство Михаила Федоровича Романова». С экземпляра, находящегося в Главном архиве МИД в Москве

Съехались многие сотни «делегатов» от городов и земель России. По некоторым сведениям, число представителей превышало тысячу, но большинство историков придерживаются мнения, что в Москве собралось тогда от 500 до 700 человек. Точных данных на сей счет нет. В итоговой грамоте Собора стоят подписи и упомянуты имена лишь части «делегатов». По этому документу устанавливаются личности менее 300 участников Собора. Из него же ясно, что их было намного больше, но сколько именно – определить невозможно. В целом ряде случаев один человек подписывался за целую группу «выборных» от какого-либо города или земли, а численность всей группы при этом не указывалась.

Собрали тех, кто сумел прибыть: иные опустевшие земли и послать-то никого не могли. К тому же страна была переполнена шайками «воровских» казаков и бандами авантюристов всякого рода. А тех, кто смог приехать, ждали голод, холод и разруха послевоенной Москвы. Осенью 1612 года там даже ратники земского ополчения порой умирали от голода. Так что само появление на Соборе уже было актом гражданского мужества.

Y1103

Юбилейный серебряный рубль «300 лет дома Романовых». 1913

Те же «выборные», кто добрался до столицы, представляли огромную территорию и потому имели право совокупным своим голосом принимать решение за всю державу. Среди них были выходцы из разных социальных групп – аристократии, дворянства, стрельцов, казаков, купцов, ремесленников, духовенства. Затесалось даже небольшое число крестьян, которых в документах Собора именовали «уездными людьми».

«Кого Бог призовет»

Монархический выбор, совершенный в 1613 году, отражает настроения если не всех «выборных», то во всяком случае абсолютного большинства. «А без государя Московское государство <…> не строится и <…> воровство многое множится», – справедливо считали участники Собора.

Однако определение наилучшего претендента на трон проходило в спорах и озлоблении. «Делегаты» решили эту задачу нескоро и отнюдь не в согласии. «Многое было волнение людям: каждый хотел по своему замыслу делать, каждый про кого-то [своего] говорил, забыв писание: «Бог не только царство, но и власть кому хочет, тому дает; и кого Бог призовет, того и прославит». Было же волнение великое», – сообщает летописец. Иначе говоря, борьба мнений, агитация сильных «партий», посулы и тому подобные прелести избирательного процесса не обошли стороной и Собор 1613 года.

МИХАИЛ ФЕДОРОВИЧ, ЧИСТЫЙ ОТ ВСЕХ ГРЕХОВ СМУТЫ, СТОЯЛ НАМНОГО ВЫШЕ ИНЫХ ПРЕТЕНДЕНТОВ НА ЦАРСТВО – столпов Семибоярщины, тушинских бояр и откровенных слуг польской власти

Земскими представителями было выдвинуто больше дюжины кандидатур на царский трон.

Легче всего оказалось отвести предложения, относившиеся к иностранным правящим домам: довольно скоро ушел из поля зрения собравшихся польский королевич Владислав, а позднее пропал из обсуждения герцог Карл-Филипп, сын шведского короля.

Идея самозванчества потускнела в глазах всей русской земли. Стало ясно, что царь должен быть истинный – по крови и по божественному изволению. Все прочие варианты несут неминуемое зло. Поэтому быстро отказались от кандидатуры Марины Мнишек и ее малолетнего сына, прозванного Ворёнком, – а значит, и от мира с атаманом Иваном Заруцким, поддерживавшим их силою казачьих сабель. Марина Мнишек в 1605 году была возведена Лжедмитрием I в русские царицы, но раз «государя», приведенного самозванческой интригой на трон, признали ложным, то и царица его – ложная.

Отказ от этих предложений был единодушно высказан на Соборе и зафиксирован в грамотах, рассылавшихся от имени его участников по городам и землям.
Все склонялись к тому, чтобы выбрать царя из представителей высшей русской аристократии. По разным источникам известны лица, которых участники Собора выдвигали на царство.

Самый длинный список претендентов содержит «Повесть о Земском соборе 1613 года». Вот как в ней изложен порядок избрания: «Князи ж и боляра московские мысляще на Росию царя из вельмож боярских и изобравше седмь вельмож боярских: первый князь Феодор Ивановичь Мстиславской, вторый князь Иван Михайловичь Воротынской, третей князь Дмитрей Тимофиевичь Трубецкой, четвертой Иван Никитин Романов, пятый князь Иван Борисовичь Черкаской, шестый Феодор Ивановичь Шереметев, седьмый князь Дмитрей Михайловичь Пожарской, осмый причитается князь Петр Ивановичь Пронской, но да ис тех по Божии воли да хто будет царь и да жеребеют. А с казаки совету бояра не имеющи, но особь от них».

Позднее казаки все же назовут своего кандидата, а точнее, кандидата, подсказанного им частью московского боярства: «атамань же казачей глагола» так – отрок Михаил Федорович Романов, отпрыск старинного боярского рода.

«Повесть о Земском соборе» в общих чертах передает обстановку, сложившуюся при избрании государя. Правда, в ней названы далеко не все претенденты. Другие источники сообщают, что в списке кандидатов на русский престол звучали также имена князя Дмитрия Мамстрюковича Черкасского, знатного аристократа, популярного среди казаков, князя Ивана Васильевича Голицына, не менее родовитого вельможи, и князя Ивана Ивановича Шуйского, томившегося в польском плену.

«Не ведаше лести их казачей»

Кандидатом на трон номер один являлся князь Трубецкой. Ему принадлежало формальное первенство в объединенной земской освободительной армии, а до того Дмитрий Тимофеевич признавался старшим из военачальников Первого народного ополчения – его имя писали на грамотах ополчения первым. Да и грамоты из городов при обращении к руководству Первого ополчения тоже начинались с его имени. В октябре 1612 года именно его подчиненные взяли штурмом Китай-город. Когда к Москве подошли отряды короля Сигизмунда III, Трубецкой вместе с Пожарским отбросил их от города.

Однако Трубецкой проиграл. Одна из повестей о Смутном времени рассказывает: «Князь же Дмитрей Тимофиевичь Трубецкой учрежаше <…> пиры многая на казаков и в полтора месяца всех казаков <…> зазывая к собе на двор по вся дни, чествуя, кормя и поя честно и моля их, чтоб быти ему на Росии царем и от них бы казаков похвален же был. Казаки же честь от него приимающе, ядяще и пиюще и хваляще его лестию, а прочь от него отходяще в свои полки и браняще его и смеющеся его безумию такову. Князь же Дмитрей Трубецкой не ведаше лести их казачей».

Дмитрий Тимофеевич тяжело переживал свое поражение на выборах. «Лицо у него ту с кручины почерне, и [он] паде в недуг, и лежа три месяца, не выходя из двора своего», – свидетельствуют современники. Почему же так вышло? Видимо, Трубецкой оказался в странном положении: он никому не был до конца своим, хотя и до конца чужим его тоже никто не считал.

C2130Князь Дмитрий Тимофеевич Трубецкой (ум. 1625) – один из руководителей Первого ополчения, глава Земского правительства (1611–1613), кандидат на царский престол в 1613 году

Свой для казаков? Не вполне. Ведь князь возвысился прежде всего как глава дворянской части Первого ополчения. Дворянской, а не казачьей. Свой для дворян? Но он не сумел защитить их от казачьего буйства и, наверное, в глазах дворян выглядел предателем своего круга, заигрывающим с социально чуждой стихией. Свой для аристократии? Да, верно! Однако молодой вельможа в аристократической среде был всего лишь одним из игроков, причем не самым знатным, не самым опытным по части интриг и не самым авторитетным из царедворцев. Трубецкой «играл в свою пользу» и достаточного для победы числа союзников не нашел.

Кроме того, предводителя земцев подвело еще одно обстоятельство. Дело в том, что Шуйские, Мстиславские, Романовы, Черкасские, Глинские, Сабуровы и некоторые другие роды знатнейших людей царства соединены были с династией московских Рюриковичей-Калитичей брачными узами. А Трубецкие нет! Ни одного брака, который связал бы напрямую Трубецких с Московским монаршим домом, заключено не было.

Самый знатный аристократ

Из прочих претендентов особого внимания заслуживает князь Федор Иванович Мстиславский. Он происходил из Гедиминовичей, причем своей знатностью безусловно превосходил даже других князей Гедиминовичей, выставлявшихся на выборах, – Голицына и Трубецкого. Мстиславские были связаны брачными узами и с московскими Рюриковичами: один из предков Федора Ивановича женился на внучке Ивана III Великого! Словом, в начале XVII столетия князь Федор Иванович Мстиславский считался самым знатным аристократом в России.

Если бы при выборах на русский трон главную роль играла кровь, то есть высота происхождения, Мстиславский определенно стал бы победителем. Однако знатность была только одним из факторов, учитывавшихся участниками Собора. Ее, разумеется, брали в расчет: так, недостаток знатности отвел от престола нескольких кандидатов, среди которых князь Дмитрий Михайлович Пожарский, Федор Иванович Шереметев, а также Иван Никитич Романов (последний приходился дядей Михаилу Федоровичу Романову, но Михаил был сыном старшего из братьев Никитичей – Федора, а Иван Никитич – пятым из сыновей Никиты Романовича Захарьина-Юрьева, прародителя Романовых, что, по местническим счетам, резко снижало уровень его знатности).

Между тем не меньшее значение при выборе царя имели позиция и действия претендентов в эпоху Смуты. Например, князь Петр Иванович Пронский, высокородный Рюрикович, не замечен был ни в большом добре, ни в большом зле. Смута как будто прошла мимо него, сформировавшегося, взрослого человека. Он был пассивен. Князь Дмитрий Мамстрюкович Черкасский показал себя скверным полководцем. Но все это маленькие грехи. А вот князь Мстиславский открыл полякам ворота Кремля. Он возглавлял Семибоярщину, и именно он привел Россию к униженному положению. Дать ему царское звание после этого означало ни во что поставить подвиг земского ополчения.

Древнее боярское семейство

У Михаила Федоровича Романова было родство с прежними царями Рюриковичами, но не кровное: сестра его деда, Анастасия Романовна, стала первой женой Ивана IV Грозного. А сам дед, Никита Романович, женился на Евдокии Александровне Горбатой-Шуйской. Князья Горбатые-Шуйские являлись высокородными Рюриковичами, потомками великих князей из Суздальско-Нижегородского дома. Впрочем, к истинным Рюриковичам Романовы оказались в лучшем случае «прислонены». А для титулованных потомков Рюрика и Гедимина естественнее было бы, конечно, покоряться монарху, более тесно связанному с одним из великих царственных домов.

И все же выдвижение юного Романова в претенденты на трон никоим образом не являлось случайностью.

P0246Один из моментов избрания Михаила Федоровича на царство. Сцена на Красной площади

Михаила Федоровича выдвигала на престол сильнейшая аристократическая партия. Что такое Романовы? Это ветвь древнего боярского семейства Захарьиных-Юрьевых. В их жилах не было ни капли царской крови, они всегда являлись слугами московских государей. Но их предки находились при московских государях как минимум с середины XIV века; родоначальником этого семейства и нескольких других являлся крупный великокняжеский служилец Андрей Кобыла. На протяжении всего XVI века предки Михаила Федоровича оказывались в Боярской думе, ходили в чинах окольничих и собственно бояр, воеводствовали в больших городах, водили в бой полки и целые армии. Отец Михаила Федоровича, Федор Никитич Романов, в результате опалы утратил место при дворе, вынужден был принять иноческий постриг и монашеское имя Филарет. Но он считался настолько крупной фигурой, что в годы Смуты поднялся из простых монахов до митрополита Ростовского. Воцарившийся сын сделал его патриархом.

Романовы и их предки – Юрьевы, Захарьины, Кошкины – высокий род, пусть и род слуг княжеских, а не князей. И вместе с ними роль таких же слуг, не имеющих царской крови, играли многочисленные старинные роды московского боярства: Салтыковы, Сабуровы, Пушкины, Шереметевы, Шеины, Морозовы, Плещеевы, Вельяминовы, Бутурлины. Все эти роды и множество других, не столь именитых, составляли социально близкую Романовым среду. Как видно, именно они в нужный час собрали деньги для казаков, мобилизовали собственных бойцов, проявили дипломатические способности и нажали на недовольных…

Князья боролись разрозненно, всяк за себя. Нетитулованная же знать выставила всего два рода на выборы, а когда Шереметевы решили поддержать Романовых, вся ее мощь сконцентрировалась в единой точке. Общими усилиями наладили связи с властями Троице-Сергиева монастыря, богатейшими купцами и казачеством. Троицкие власти предоставили сторонникам Михаила Федоровича московское подворье обители для совещаний. Купцы дали средства на ведение «предвыборной кампании». Казачьи атаманы обеспечили военную силу, поддержавшую эту «партию».

3«Редкостный портрет царя Михаила Федоровича». Открытка. Издание И.С. Лапина в Париже. 1905–1917

В итоге Михаил Федорович, чистый от всех грехов Смуты, оказался намного выше столпов Семибоярщины, тушинских бояр и откровенных слуг польской власти. А они составляли большинство среди выдвинутых кандидатур. Итак, Михаил Федорович победил по трем основным причинам. Во-первых, за ним стояла самая сильная аристократическая коалиция; во-вторых, его поддержала Церковь. А в-третьих, и это главное, страна возрождалась из руин, из грязи, из пепелища, начинала жить с чистого листа. И в такой ситуации лучшим оказывался тот претендент на царство, которого никто не имел оснований упрекнуть в неблаговидных деяниях смутных лет. Михаил Федорович был чист, и чистота его внушала добрую надежду.

Романовы и Церковь

Что принесла стране династия Романовых?

Прежде всего надо сказать, что династия эта выглядит достойно в ряду современных ей монархических династий Европы и мира. Романовы правили огромной державой в течение 304 лет, при них территория государства значительно расширилась, его население умножилось, вес в мировой политике существенно вырос. Романовы приняли разоренную, обезлюдевшую, едва живую страну, а привели к страшному революционному рубежу одно из величайших государств в мире.

Не все, разумеется, складывалось гладко. Так, например, в отношениях династии с Церковью было несколько резких поворотов.

Тяжело приходилось Русской церкви в XVIII столетии, когда Московское государство превратилось в Петербургскую империю.

K1307Введенская церковь Новинского монастыря в Москве. В XVIII столетии правящая династия проявляла в отношении Церкви чудовищную бесцеремонность. В частности, в 1764 году Екатерина II упразднила Новинский монастырь, превратив его Введенский храм в приходской

При Петре I Русская церковь стала частью государственной машины. С 1721 года она лишилась духовного главы – патриарха. Церковным организмом теперь правил Синод – фактически «коллегия по делам веры», госучреждение. Надзирал за его деятельностью обер-прокурор (светский чиновник). Порой он назначался из персон, бесконечно далеких не только от православия, но и от любой разновидности христианства. Пять лет, с 1763 по 1768 год, обер-прокурором числился крупный и весьма энергичный масон Иван Иванович Мелиссино. Потом еще шесть лет, с 1768 по 1774-й, – Петр Петрович Чебышёв, не только масон, но еще и открытый проповедник безбожия. Позднее, при Александре I, в обер-прокуроры был поставлен князь Александр Николаевич Голицын – «веселый эротоман», по отзывам современников, и сторонник идеи «универсального христианства».

Петр I запретил учреждать новые монастыри, строить скиты, постригать во инокини женщин моложе 50 лет, ограничил число монахов произвольными штатами. При Анне Иоанновне издевательство над русским монашеством продолжалось: обители «вычищались» от «лишних» иноков, дабы у правительства появились новые работники на рудниках и новые солдаты. По закону запрещалось постригать во иночество кого-либо, кроме вдовых священников. Екатерина II отобрала у храмов и монастырей землю. Без малого 600 обителей предполагалось упразднить, и действительно, в результате екатерининской реформы множество монастырей просто исчезло, оказавшись без источников пропитания.

На заре XVIII века в России было около 1200 обителей. Число их сокращалось стремительно. К середине 1760-х осталось 536 монастырей. Из них содержание от государства получали только 226, а прочим 310 позволялось влачить существование на пожертвования. К началу XIX века общее число обителей уменьшилось приблизительно до 450.

Можно констатировать, что в XVIII столетии правящая династия проявляла в отношении Церкви чудовищную бесцеремонность, причем это принималось за норму, как нечто само собой разумеющееся.

В XIX веке дела русского духовенства несколько выправились. В то время среди Романовых были государи благочестивые, ставшие для Церкви истинными благодетелями. При Николае I из церковного управления был вычищен масонский дух, нанесший большой урон духовному состоянию русского общества во второй половине XVIII – начале XIX столетия. Тогда же правительство позволило монастырям приобретать большие участки ненаселенной земли. Николай Павлович – первый русский монарх после Петра I, в царствование которого возобновился устойчивый рост монашества.

В годы правления императора Александра III началось настоящее возрождение православия. Все 13 лет своего царствования он покровительствовал Церкви и сделал для ее блага исключительно много. Обнищавшее донельзя православное духовенство получило от правительства вспомоществование, позволившее несколько поправить дела. Одна за другой выходили «народные книжки», разъяснявшие простым людям христианский этический идеал. Церковь, тяжело переживавшая эпоху нигилизма и воинствующего атеизма, бушевавших у нас в 60-х и 70-х годах XIX века, наконец-то ощутила сочувствие власти, ее готовность помочь и защитить. При том же Александре III велось обширное церковное строительство, на которое щедро выделяла средства казна.

Возрождение православия продолжилось при следующем монархе – Николае II. Тогда появилось около 300 новых монастырей. Представляют интерес такие факты. В начале XVIII века установилась норма: если Церковь считала кого-либо достойным канонизации, то окончательное решение принимал Синод, а утверждал его император. И за все столетие только две персоны удостоились причисления к лику святых… Николай II унаследовал трон в 1894 году. На протяжении почти целого века – до начала его правления – Церковь смогла провести канонизацию еще трижды. А за 20 лет царствования этого благожелательного к православию государя появилось семь новых святых!

P0748Въезд Петра I в Москву после Полтавской битвы. Худ. А.А. Афанасьев. 1890-е

Отец Иоанн Кронштадтский за несколько лет до смерти сказал о Николае II: «Царь у нас праведной и благочестивой жизни. Богом послан ему тяжелый крест страданий, как Своему избраннику и любимому чаду». Пророческие слова. Государю российскому еще предстояло принять вместе с семьей горчайший крест; Николай II нес его достойно, как добрый христианин, вплоть до последнего срока…

Между Романовыми и Церковью на закате времени, отпущенного династии, возникли принципиально новые отношения. Идеал христианского государя возвращался в политическую реальность. Между монархией и духовенством открылся доброжелательный диалог. Правящие особы повернулись к православию и показали свою преданность ему.

Миф о слабом царе

Русская монархия времен Романовых являлась стержнем всего государственного строя. Она обладала значительными преимуществами по сравнению с набирающим силу в Европе и Америке республиканством и парламентаризмом.

Y1108Коронация императора Александра III и императрицы Марии Федоровны. Худ. Жорж Беккер. 1888

В 1917 ГОДУ РУССКАЯ МОНАРХИЯ БЫЛА УНИЧТОЖЕНА ИМЕННО В ТОТ МОМЕНТ, когда она уже нащупывала новую социальную базу и могла получить перспективу массовой поддержки

Прежде всего, русский царь не испытывал зависимости от политических партий и финансовых домов, оказывающих им поддержку. Так, независимая политика Александра III вывела империю из тяжелого финансового кризиса именно благодаря тому, что монарх имел возможность вести ее как самостоятельный игрок.

Монарх мог не опасаться «потерять место» на следующих выборах, даже если он проводил непопулярные, но при этом жизненно необходимые меры, такие, например, как строительство флота при Петре I, освобождение государственных крестьян при Николае I и частновладельческих – при Александре II.

В большинстве случаев русского царя готовили к деятельности у кормила власти с детства. Он получал не только ориентированное особым образом образование, но и наставления от членов семьи, давно погруженных в дела большой политики и имеющих опыт военной и административной работы. Со второй половины XVIII века на российском престоле не было людей необразованных или не подготовленных к трудам правителя. В отличие от наследственной монархии республиканская парламентарная система могла привести на высоту верховной власти человека случайного, не имеющего систематических знаний, злонамеренного демагога, слабовольную марионетку. В силу этого Российской империей на протяжении полутора веков никогда не управляли столь слабые по части способностей к государственной работе, сомнительные и даже прямо скандальные люди, как, скажем, президенты США Ратерфорд Хейс и Уоррен Хардинг.

В 1917 году русская монархия была уничтожена именно в тот момент, когда она уже нащупывала новую социальную базу и могла получить перспективу массовой поддержки. Церковь, как уже отмечалось, обрела помощь по целому ряду важных вопросов как при Александре III, так и при Николае II. Столыпинские преобразования создавали слой крупных земельных собственников крестьянского происхождения, и реформы должны были найти продолжение. Отношения государственного промышленного заказа вкупе с протекционистским курсом могли привязать набирающих вес отечественных предпринимателей к высшей светской власти. Таким образом, слабеющее, «разбавленное» русское дворянство передало бы роль главной опоры трона классу предпринимателей. Но в экстремальных условиях войны, давления извне, оказываемого в том числе и путем искусственного раздувания революционного движения, а также подкупа элиты, позитивная перспектива для русской монархии была разрушена.

Роль же самого Николая II, последнего монарха из династии Романовых, в судьбах империи очень хорошо передана в рассуждении историка Г.А. Елисеева: «Ни у кого не вызывает ни протестов, ни сомнения правомочность канонизации сына и дочерей последнего российского императора. Не слышал я возражений и против канонизации государыни Александры Федоровны. Даже на Архиерейском соборе 2000 года, когда речь зашла о канонизации царственных мучеников, особое мнение было высказано только относительно самого государя. Один из архиереев заявил, что император не заслуживает прославления, ибо «он государственный изменник <…>, он, можно сказать, санкционировал развал страны». И ясно, что в такой ситуации копья преломляются вовсе не по поводу мученической кончины или христианской жизни императора Николая Александровича. <…> Его подвиг как страстотерпца вне сомнений. Дело в другом – в подспудной, подсознательной обиде: «Почему государь допустил, что произошла революция? Почему не уберег Россию?» Или, как чеканно высказался А.И. Солженицын в статье «Размышления над Февральской революцией»: «Слабый царь, он предал нас. Всех нас – на все последующее».

Миф о слабом царе, якобы добровольно сдавшем свое царство, заслоняет его мученический подвиг и затемняет бесовскую жестокость его мучителей. Но что мог сделать государь в сложившихся обстоятельствах, когда русское общество, как стадо гадаринских свиней, десятилетиями неслось в пропасть?

Изучая историю николаевского царствования, поражаешься не слабости государя, не его ошибкам, а тому, как много он ухитрялся сделать в обстановке нагнетаемой ненависти, злобы и клеветы.

И в самом деле, династия Романовых, три века стоявшая во главе Русского дома, достойна почтительного отношения. Тот несуразно обвинительный, менторский тон, который в годы советской власти был взят историками по отношению к представителям династии, в наши дни стал анахронизмом и должен быть окончательно отброшен.

Дмитрий Володихин, доктор исторических наук

Предки новой династии

октября 29, 2015

Династия Романовых правила страной от смуты до смуты – от Смутного времени начала XVII века до трагического для России 1917 года. Откуда произошел этот старинный боярский род?

Великая княгиня Софья Витовтовна на свадьбе великого князя Василия Темного в 1433 году срывает с князя Василия Косого пояс, принадлежавший некогда Дмитрию Донскому. Худ. П.П. Чистяков. 1861

Романовы принадлежали к числу древних родов московского боярства. Первый известный нам по летописям предок этой фамилии – Андрей Иванович, носивший прозвище Кобыла. В 1347 году он находился на службе у московского и великого владимирского князя Семена (Симеона) Ивановича Гордого, старшего сына и наследника Ивана Калиты.

Посольство Андрея Кобылы

В 1347 году в Тверь отправилось посольство, сватавшее княжну Марию, дочь тверского князя Александра Михайловича, за Симеона Гордого. Князь собирался жениться в третий раз. В свое время Александр Михайлович трагически погиб в Орде, пав жертвой интриг Ивана Калиты. И вот теперь дети непримиримых врагов должны были соединиться узами брака. Посольство возглавляли двое московских бояр – Андрей Кобыла и Алексей Босоволков. Так на исторической арене появился первый достоверно известный нам предок Михаила Федоровича Романова, давшего начало новой царской династии в России.

Посольство добилось успеха. Но неожиданно возникли препятствия этому браку: митрополит Феогност отказался благословить молодых и даже, по словам летописца, перед князем «церкви затвори». Такая позиция была, видимо, вызвана фактическим разводом Симеона Гордого с его предыдущей женой, дочерью смоленского князя (через год после свадьбы муж отослал ее обратно к отцу).

Надо сказать, что Симеон от своего намерения не отступил: он отправил щедрые дары константинопольскому патриарху и получил от него разрешение на брак. Великий князь мечтал о наследнике, и этим многое объяснялось. Об Андрее Кобыле мы больше ничего не знаем, но его дети и внуки продолжали служить московским князьям.

Жеребец, Кошка, Ёлка и другие

Как сообщают родословные книги более позднего времени, потомство Андрея Кобылы было обширным – пятеро сыновей, которые стали родоначальниками многих прославленных дворянских фамилий. Сыновей звали: Семен Жеребец, Александр Ёлка, Василий Ивантей (или Вантей), Гаврила Гавша (интересно, что Гавша – это то же имя Гавриил, только в уменьшительной форме) и Федор Кошка.

Кроме того, в родословных указан и младший брат Андрея Кобылы – Федор Иванович Шевляга, от которого произошли такие фамилии, как Мотовиловы, Трусовы, Воробьины и Грабежевы. Кстати, прозвища Кобыла, Жеребец и Шевляга («кляча») по смыслу очень похожи, что совсем неудивительно, поскольку бытовала некая традиция, согласно которой члены одной семьи нередко носили семантически близкие прозвания.

Но каково же было происхождение самих братьев – Андрея и Федора Ивановичей?

Родословные XVI – самого начала XVII века ничего не говорят об этом. Но чуть позже, уже в первой половине XVII столетия, то есть когда Романовы укрепились на русском престоле, и начала складываться, судя по всему, легенда об их далеких предках.

Многие дворянские роды возводили себя к выходцам из других стран и земель. Это стало своеобразным обычаем русского дворянства, которое в результате едва ли не в полном своем составе оказалось имеющим «иностранное» происхождение. Причем наибольшей популярностью пользовались два «направления»: или «из Немец», или «из Орды».

«Прусское» происхождение

Под «немцами» подразумевались не только жители Германии, но и вообще все европейцы. Легенды о «выездах» дворянских родоначальников носили стандартный характер. Как правило, некий «муж честен» со странным, непривычным для русского слуха именем приезжал, часто с дружиною, к кому-либо из великих князей на службу. Здесь он принимал крещение, и его потомки попадали в круг русской элиты. От них-то и возникали дворянские фамилии.

Причины создания таких легенд вполне понятны. Придумывая себе иноземных предков, аристократы тем самым оправдывали свое руководящее положение в обществе. Они удревняли свои роды, конструировали высокое происхождение, поэтому сегодня выделить исторические факты за напластованиями домыслов и мифов довольно непросто.

Сотворение родовой легенды Романовых взяли на себя представители тех семей, которые имели единых с ними предков: Шереметевы, уже упоминавшиеся Трусовы, Колычёвы. Когда в 1680-х создавалась официальная родословная книга Московского царства, которая потом из-за своего переплета получила условное название Бархатной, дворянские семьи подавали в ведавший этим делом Разрядный приказ свои родословные. Представили роспись своих предков и Шереметевы, и тогда оказалось, что, согласно их сведениям, русский боярин Андрей Иванович Кобыла на самом деле был князем, происходившим из Пруссии.

Безусловно, «прусские» истоки были очень характерны для древних знатных фамилий. А как быть с Андреем Кобылой?

Легендарная родословная

На рубеже XV–XVI веков, когда сформировалось единое Московское государство и московские князья стали претендовать на царский титул, появилась известная концепция «Москва – Третий Рим».

shema

Москва оказывалась наследницей православной традиции Второго Рима – Константинополя, а через него и имперской власти Первого Рима – Рима императоров Августа и Константина Великого. Преемственность традиций и власти обеспечивалась браком Ивана III с Софьей Палеолог, поддерживалась легендой о дарах Мономаха – императора Византии, якобы передавшего на Русь своему внуку Владимиру Мономаху венец и другие регалии царской власти, и, наконец, подтверждалась принятием в качестве государственного символа византийского двуглавого орла. Зримым доказательством величия нового царства стал построенный при Иване III и Василии III великолепный Московский Кремль.

КАК СООБЩАЮТ РОДОСЛОВНЫЕ КНИГИ, ПОТОМСТВО АНДРЕЯ КОБЫЛЫ БЫЛО ОБШИРНЫМ – пятеро сыновей, которые стали родоначальниками многих прославленных дворянских фамилий

Поддержание этой концепции было обеспечено и на генеалогическом уровне: именно тогда возникла легенда о происхождении правившей в то время династии Рюриковичей. Варяжское происхождение Рюрика не могло вписаться в новую идеологию, поэтому основатель великокняжеской династии стал потомком в четырнадцатом поколении некоего Пруса, родственника самого императора Августа.

Прус якобы был правителем древней Пруссии, населенной когда-то славянами, а его потомки пришли княжить на Русь. И так же, как Рюриковичи оказались преемниками прусских королей, а через них римских императоров, так и потомки Андрея Кобылы придумали себе «прусскую» легенду.

Александр Васильевич Сухово-Кобылин (1817–1903) – философ, драматург, переводчик, автор пьесы «Свадьба Кречинского»

В наиболее полном виде этот рассказ был оформлен стольником Степаном Андреевичем Колычёвым, назначенным Петром I герольдмейстером. В 1722 году Колычёв возглавил созданную императором Герольдмейстерскую контору при Сенате – особое учреждение, занимавшееся вопросами геральдики, ведавшее учетом находившихся на государственной службе дворян и охранявшее их сословные привилегии.

Теперь происхождение Андрея Кобылы приобрело новые черты. В 373 (или даже в 305-м) году, когда еще существовала Римская империя, прусский король Прутено отдал королевство брату Вейдевуту, а сам стал верховным жрецом своего языческого племени в городе Романове. Город этот вроде бы находился на берегах рек Дубиссы и Невяжи, при слиянии которых рос священный вечнозеленый дуб необыкновенной высоты и толщины. Перед смертью Вейдевут разделил королевство между 12 сыновьями. Четвертым его сыном был Недрон, потомки которого владели самогитскими (то есть жмудскими, одна из частей Литвы) землями. В девятом поколении потомком Недрона был Дивон. Он жил уже в XIII веке и вынужден быть защищать свои земли от вторжения рыцарей-меченосцев. Наконец, в 1283 году сын Дивона – Гланда Камбила – приехал на Русь служить московскому князю Даниилу Александровичу. Здесь он крестился в православие, а диковинное его имя превратилось в прозвище Кобыла. Согласно другим вариантам, Гланда в 1287-м принял крещение с именем Иван. Андрей Кобыла был его сыном.

Искусственность этого рассказа очевидна. В нем все фантастично, и многочисленные попытки историков проверить его подлинность оказались безуспешными. Тем не менее «прусская» легенда стала очень популярной и была официально зафиксирована в «Общем гербовнике дворянских родов Всероссийской империи», составленном уже при Павле I.

Петр Дмитриевич Боборыкин (1836–1921) – писатель и журналист, автор романов «Дельцы», «Китай-город»

Конечно, по мере развития исторической науки исследователи не только критически относились к легенде о происхождении Кобылы, но и пытались обнаружить в ней какие-либо реальные исторические основы. Однако приходится признать, что она может представлять интерес лишь для понимания общественного сознания русского дворянства XVII–XVIII веков, но никак не годится для выяснения вопроса об истинном происхождении царствовавшего рода. Такой блестящий знаток русской генеалогии, как А.А. Зимин, писал, что Андрей Кобыла «происходил, вероятно, из коренных московских (и переславских) землевладельцев». Во всяком случае, как бы то ни было, именно Андрей Иванович является и остается первым достоверным предком Романовых.

От сыновей Андрея Кобылы

Вернемся к реальной родословной его потомков. Старший сын Андрея Кобылы – Семен Жеребец – стал родоначальником Лодыгиных, Коновницыных, Кокоревых, Образцовых, Горбуновых. Из них наиболее яркий след в русской истории оставили Лодыгины и Коновницыны.

Лодыгины – дворянский род, происходящий от сына Семена Жеребца – Григория Лодыги («лодыга» – древнерусское слово, означавшее «подножие», «подставка», «щиколотка»). К этому роду принадлежал знаменитый инженер Александр Николаевич Лодыгин (1847–1923), который в 1872 году изобрел в России лампу накаливания.

Коновницыны берут начало от внука Григория Лодыги – Ивана Семеновича Коновницы. Больше всех в этом роду прославился генерал граф Петр Петрович Коновницын (1764–1822), герой многих войн конца XVIII – начала XIX века, и прежде всего Отечественной войны 1812 года. Он участвовал в боях при Островне, Смоленске, Валутиной горе, при Бородине командовал 2-й армией после ранения князя П.И. Багратиона, отличился в сражении за Малоярославец, а также в Битве народов под Лейпцигом.

От второго сына Андрея Кобылы – Александра Ёлки – пошли роды Колычёвых, Сухово-Кобылиных, Стербеевых, Хлуденевых, Неплюевых. Старший сын Александра – Федор Колыч (от слова «колча», то есть «хромой») – стал родоначальником Колычёвых. Из представителей этой фамилии наиболее известен митрополит Филипп (в миру Федор Степанович Колычёв, 1507–1569). Из-за открытого обличения зверств Ивана Грозного он был сначала лишен сана и отправлен в заточение, а спустя время убит одним из главарей опричников Малютой Скуратовым.

Сухово-Кобылины происходят от другого сына Александра Ёлки – Ивана Сухого (то есть «худощавого»). Наибольшую славу этой фамилии принес драматург Александр Васильевич Сухово-Кобылин (1817–1903), автор трилогии «Свадьба Кречинского», «Дело» и «Смерть Тарелкина».

Младший сын Александра Ёлки – Федор Дютка (Дюдка, Дудка или даже Детко) – стал основателем рода Неплюевых. Здесь нельзя не упомянуть об Иване Ивановиче Неплюеве (1693–1773) – государственном деятеле и дипломате, с 1721 по 1734 год бывшем русским послом в Константинополе, а затем наместником Оренбургского края, сенатором и конференц-министром.

Потомство Василия Ивантея, еще одного сына Андрея Кобылы, пресеклось на его сыне Григории, умершем бездетным.

От четвертого сына Андрея Ивановича – Гаврилы Гавши – пошли Боборыкины. Этот род дал талантливого писателя Петра Дмитриевича Боборыкина (1836–1921), автора известных романов «Дельцы», «Китай-город» и среди прочих, кстати, «Василия Тёркина» (кроме имени, данный литературный персонаж не имеет ничего общего с героем А.Т. Твардовского).

Наконец, пятый сын Андрея Кобылы – Федор Кошка – стал одним из прямых предков Романовых. Он служил Дмитрию Донскому и неоднократно упоминается в летописях в числе его приближенных. Возможно, именно ему великий князь поручил защищать Москву во время войны с Мамаем, закончившейся знаменитой победой на Куликовом поле. Перед смертью Федор Кошка принял постриг и был наречен Феодоритом.

Бдительный Захарий Иванович

Потомки Федора Кошки от его старшего сына последовательно носили в качестве родовых прозваний фамилии Кошкиных, Захарьиных, Юрьевых и собственно Романовых. Иван Федорович Кошкин был боярином Василия I.

Вскоре после смерти великого князя Василия I Дмитриевича – в начале 30-х годов XV века – на Московской земле началась жестокая усобица: его сыну Василию (который останется в истории под именем Темный) и его вдове Софье Витовтовне, ставшей регентшей при сыне, противостояла семья его брата – Юрия Дмитриевича, звенигородского князя. Юрий и его сыновья, Василий Косой и Дмитрий Шемяка, претендовали на московское княжение.

Палаты Романовых в Москве на Варварке

Оба Юрьевича в 1433 году прибыли на свадьбу князя Василия Темного в Москву. Именно здесь произошел знаменитый исторический эпизод, давший новый виток их непримиримой борьбе за власть. Увидев на Василии Косом золотой пояс, когда-то принадлежавший Дмитрию Донскому, великая княгиня Софья Витовтовна сорвала его, решив, что тот достался звенигородскому княжичу не по праву.

Одним из инициаторов этого скандала выступил сын Ивана Федоровича Кошкина – боярин Захарий Иванович, опознавший пояс. Оскорбленные Юрьевичи покинули свадебный пир. А вскоре началась война…

Захарьины, Юрьевы, Романовы

От сыновей Захария Ивановича род разделился еще на три ветви. Младшая – это Ляцкие (Лятские): они уехали на службу в Литву, где их след затерялся. Старший сын Захария – Яков Захарьевич (ум. 1510) – был боярином и воеводой при Иване III Великом и его сыне Василии III. Потомки Якова образовали дворянский род Яковлевых. Прославилась эта фамилия ее «незаконным» представителем: в 1812 году у богатого помещика Ивана Алексеевича Яковлева и дочери мелкого чиновника из немцев Луизы Ивановны Гааг (их брак не был оформлен) родился сын – Александр Иванович Герцен (фамилию придумал отец, Герцен – «сын сердца»).

Средний сын Захария – Юрий Захарьевич Кошкин (ум. 1505?), также боярин и воевода при Иване III, как и его старший брат, – захватил Дорогобуж и участвовал в битве у реки Ведроши в 1500 году, когда русские полки наголову разбили литовцев. Его женой была Ирина Ивановна Тучкова, представительница известного рода.
Фамилия «Романовы» произошла от одного из сыновей Юрия Захарьевича – окольничего и воеводы Романа Юрьевича Захарьина (ум. 1543). И именно здесь род Романовых пересекся с царской династией Рюриковичей. 3 февраля 1547 года 16-летний Иван IV, за полмесяца до того венчавшийся на царство в Успенском соборе Московского Кремля, женился на дочери Романа Юрьевича – Анастасии.

Женитьба Ивана Грозного на Анастасии Романовне выдвинула ее родственников на авансцену московской политики. Особенной популярностью при дворе пользовался брат царицы – Никита Романович Юрьев (ум. 1586). Он прославился как талантливый полководец во время Ливонской войны, дослужился до боярского чина и был одним из близких соратников Ивана IV. Остался он в ближайшем окружении и царя Федора Иоанновича, приходясь ему родным дядей. А жил Никита Романович в палатах на Варварке, где уже в середине XIX века был открыт музей. Незадолго до смерти боярин принял постриг с именем Нифонта.

svadba_Ivana__

Иван Васильевич и Анастасия Романовна

Царица Анастасия подарила Ивану Грозному троих сыновей и трех дочерей. Правда, некоторые их дети, как это часто бывало в те времена, умерли в младенчестве. Так, дольше всех из их дочерей прожила царевна Евдокия: она умерла, когда ей было два года.

Старший сын Дмитрий погиб семи месяцев от роду. Когда царская семья совершала паломничество в Кириллов монастырь на Белоозере, взяли с собой и маленького царевича. При дворе существовал строгий церемониал: младенца несла на руках нянька, а под руки ее поддерживали двое бояр, родственники царицы Анастасии. Путешествие проходило по рекам на стругах. Однажды нянька с царевичем и боярами ступила на шаткие сходни струга, и, не удержавшись, все упали в воду. Дмитрий утонул. Позднее Иван Грозный назовет тем же именем своего младшего сына от последнего брака с Марией Нагой.

Непростым характером обладал второй сын царя от Анастасии – Иван Иванович. Жесткий и властный, он мог стать полным подобием отца. Но в 1581 году 27-летний царевич был смертельно ранен разгневанным отцом во время ссоры. После смерти наследника преемником Грозного стал его третий сын от Анастасии – Федор. В 1584 году он взошел на престол, а с его смертью в 1598-м московская ветвь династии Рюриковичей пресеклась.

Своим добрым, мягким характером Анастасия сдерживала жестокий нрав царя. Она умерла в августе 1560 года. После ее смерти начался новый этап в жизни Ивана Грозного и всей страны – эпоха опричнины и беззаконий…

Царь Борис и Никитичи

Семеро сыновей и пять дочерей Никиты Романовича продолжили историю этой боярской семьи. Старший сын Никиты Романовича – Федор Никитич, отец первого царя из династии Романовых, – родился от брака отца с Варварой Ивановной Ховриной (из рода Ховриных-Головиных). Ховрины, предки Варвары Ивановны и, следовательно, всего царского дома Романовых, происходили из торговых людей крымского Судака и имели греческие корни.

Федор Никитич служил полковым воеводой, участвовал в походах на города Копорье, Ям и Ивангород во время удачной Русско-шведской войны 1590–1595 годов, защищал южные рубежи России от набегов крымских татар. Кроме того, заметное положение при московском дворе обеспечили Романовым также брачные связи с другими известными тогда родами: князьями Сицкими, князьями Черкасскими и Годуновыми (Ирина Никитична, в девичестве Романова, была замужем за Иваном Ивановичем Годуновым, родственником Бориса). Но все это не спасло Романовых от опалы после смерти их благодетеля царя Федора Иоанновича.

С восшествием на престол Бориса Годунова все переменилось. Ненавидевший всю романовскую семью, боявшийся их как потенциальных соперников в борьбе за власть, новый царь одного за другим убирал своих противников. В 1600–1601 годах на Романовых обрушились репрессии.

Федор Никитич был насильно пострижен в монахи с именем Филарета и отправлен в далекий Антониево-Сийский монастырь в Архангельском уезде. Такая же участь постигла его жену Ксению Ивановну, в девичестве Шестову: постриженная под именем Марфы, она была разлучена с детьми и сослана в Толвуйский погост в Заонежье. Ее малолетние дочь Татьяна и сын Михаил (будущий царь) оказались в заточении где-то вблизи Белоозера вместе с теткой Анастасией Никитичной, ставшей впоследствии женой видного политического деятеля эпохи Смуты князя Бориса Михайловича Лыкова-Оболенского.

Судьба не пощадила Романовых. Боярина Александра Никитича сослали по ложному доносу в одну из деревень Кирилло-Белозерского монастыря, где он был убит. В заточении сгинул и другой брат – окольничий Михаил, отправленный из Москвы в глухое пермское село Ныроб. Там, сидя в оковах в яме, он умер от голода. Еще один сын Никиты Романовича, стольник Василий, скончался в не менее далеком Пелыме, где его с братом Иваном долгое время держали прикованными цепями к стене, чтобы они не могли подходить друг к другу. Василий тогда был болен. А их сестер Ефимию (в иночестве Евдокию) и Марфу отправили в ссылку вместе с мужьями – князьями Сицким и Черкасским. Из них в заточении выжила лишь Марфа. Таким образом, почти весь род Романовых был разгромлен. Из всех братьев чудом уцелели лишь сам Федор и Иван Никитич Романов, по прозвищу Каша.

ЧТО ПОЧИТАТЬ?

Зимин А.А. Формирование боярской аристократии в России во второй половине XV – первой трети XVI в. М., 1988

Станюкович А.К., Звягин В.Н., Черносвитов П.Ю., Ёлкина И.И., Авдеев А.Г. Усыпальница дома Романовых в Московском Новоспасском монастыре. Кострома, 2005

Щуцкая Г.К. Бояре Романовы. К 400-летию воцарения Михаила Федоровича Романова. М., 2013

Великий государь, святейший патриарх

Но династии Годуновых не суждено было долго править на Руси. Уже разгорался пожар Великой смуты, и в этом бурлящем котле Романовы выплыли из небытия. Деятельный и энергичный Федор Никитич при первой же возможности вернулся в «большую политику»: Лжедмитрий I не забыл своего благодетеля и сделал его митрополитом Ростовским. Дело в том, что когда-то Григорий Отрепьев жил в доме Романовых, был у них боевым холопом, то есть военным слугой. Существует даже версия, будто Романовы специально готовили честолюбивого авантюриста к роли «законного» наследника московского престола.

Как бы то ни было, Филарет занял заметное место в церковной иерархии. Новый «карьерный скачок» он совершил благодаря следующему самозванцу – Лжедмитрию II, Тушинскому вору. В 1608 году при взятии Ростова митрополит Филарет попал в плен к тушинцам и был доставлен в их лагерь. Там его нарекли патриархом Московским. Когда тушинский табор развалился, Филарету удалось вернуться в Москву, где он принимал участие в свержении царя Василия Шуйского. В состав водворившейся в Кремле после этого Семибоярщины входил младший брат Филарета, Иван Никитич Романов, возвращенный из ссылки Отрепьевым и получивший боярство в день венчания того на царство.

Портрет патриарха Филарета (в миру Федора Никитича Романова). Худ. Н.Л. Тютрюмов

Как известно, боярское правительство решило пригласить на русский престол сына польского короля – Владислава. Оно заключило соответствующий договор с гетманом Станиславом Жолкевским, а чтобы уладить все формальности, из Москвы под Смоленск, где находился король Сигизмунд III, выдвинулось «великое посольство» во главе с Филаретом. Но переговоры с Сигизмундом зашли в тупик, и послы были арестованы и отправлены в Польшу. Там, в плену, Филарет пробыл до 1619 года и лишь после заключения Деулинского перемирия и окончания многолетней войны вернулся в Москву.

Русским царем к тому времени был уже его сын Михаил. Филарет стал патриархом Московским и оказывал весьма существенное влияние на политику молодого государя. Как патриарх, Филарет заботился о чистоте православия и усилении патриаршей власти. Его двор был устроен по образцу царского, а для управления земельными владениями было образовано несколько специальных патриарших приказов. Радел он и о просвещении, возобновив в Москве после разорения печатание богослужебных книг. Большое внимание Филарет уделял вопросам внешней политики, он даже является создателем одного из шифров для дипломатических бумаг.

Портрет инокини Марфы (в миру Ксении Ивановны Романовой). Неизвестный художник

Жена Федора-Филарета Ксения Ивановна происходила из древнего рода Шестовых. К их родовым вотчинам относилось, кстати, и костромское село Домнино, где некоторое время жили инокиня Марфа (Ксения) и ее сын Михаил после освобождения Москвы от поляков. Староста этого села Иван Осипович Сусанин прославился тем, что ценой собственной жизни спас юного царя от гибели.

После восшествия сына на престол великая старица Марфа помогала ему в управлении страной, пока не вернулся из плена его отец, Филарет. Она обладала добрым характером, всегда помнила о живших в монастырях вдовах предыдущих царей Ивана Грозного, Василия Шуйского и царевича Ивана Ивановича и посылала им подарки. Часто ездила на богомолья, отличалась строгой религиозностью, но не чужда была и радостей жизни: так, в Вознесенском женском монастыре в Московском Кремле была организована золотошвейная мастерская, где делали красивые ткани и шили одежды для царского двора.

Евгений Пчелов, кандидат исторических наук

Первый избранник России

октября 29, 2015

В Музеях Московского Кремля открылась выставка «Борис Годунов – от слуги до государя всея Руси». Заместитель генерального директора Музеев Кремля Ольга Дмитриева считает этого правителя одним из лучших в истории России

Репутация Бориса Федоровича Годунова в русской истории не самая лучшая. И обязан он ей своим политическим противникам, пришедшим к власти после его смерти, а также Александру Сергеевичу Пушкину, решившему сделать Годунова не только героем одноименной драмы, но и главным ее злодеем…

_X4N7524

«Мы хотим выйти за рамки избитой темы: убивал или не убивал»

– Позвольте начать с хрестоматийного вопроса: Борис виновен в смерти царевича Димитрия или все-таки нет?

– В принципе этот вопрос уже решен в серьезной академической историографии ХХ века. Нет никаких оснований полагать, что Борис был заинтересован в смерти царевича. Скорее всего, он к этому непричастен, как указывается и в материалах следственного дела, подписанных, кстати, Василием Шуйским – одним из главных политических соперников Бориса.

_X4N7327

МЫ ХОТИМ ПОКАЗАТЬ ИСТИННОЕ ЗНАЧЕНИЕ БОРИСА ГОДУНОВА как одного из самых одаренных политиков своей эпохи, одного из лучших правителей Российского государства

На самом деле смерть Димитрия не сулила Годунову особых выгод. В ту пору, когда это произошло, Борис находился, как он сам это называл, «во властодержательном правительстве» при царе Федоре Иоанновиче, и укрепление его позиций было связано с продолжением рода самого Федора. У царского шурина была забота о том, чтобы у Ирины Годуновой, его сестры, появился наследник, а мальчик, рожденный Иваном Грозным в неофициальном шестом браке, не признанном церковью, не представлялся ему сколько-нибудь серьезной угрозой.

– Этой истории на выставке уделено большое внимание?

– Да, на нашей выставке есть раздел, посвященный трагедии царевича Димитрия, но мы все же хотим вывести проблематику, связанную с Борисом Годуновым, на совершенно другой уровень, за рамки этой избитой темы: убивал – не убивал, виноват – не виноват, мучила его совесть или нет. Выставка построена как раз так, чтобы постараться переосмыслить стереотипы, сложившиеся в историческом сознании во многом благодаря литературной традиции и традиции музыкальной, поскольку и в драме Пушкина, и в трагедии Алексея Толстого, и в опере Мусоргского все-таки эксплуатируется одна и та же проблема – нечистая совесть правителя, который пришел к власти, узурпировав ее. Мы хотим показать зрителям подлинного, как мы считаем, Бориса Годунова, продемонстрировать его истинную значимость как одного из самых одаренных политиков своей эпохи, одного из лучших правителей Российского государства. И надо сказать, что те артефакты, которые представлены на выставке, позволяют это сделать. Мы пытаемся разрушить стереотипы и клише и открыть действительно абсолютно новые аспекты личности и деятельности Бориса Годунова.

«Сейчас бы назвали его популистом»

– Судьба у Бориса и правда удивительная – от мелкого придворного чина до государя всея Руси…

– Мы обращаем внимание не только на это, мы подчеркиваем, что он был первым избранным царем. Кстати, вот вам еще один стереотип. В нашем общественном сознании закрепилось представление, что первый избранный царь – это Михаил Романов. А это неверно! Первый избранник России – Борис Годунов.

Да, мы бы хотели, чтобы наша публика увидела, что этот человек, пусть и благородного происхождения, но не самого знатного рода, сумел пробить косную систему власти, которая противостояла ему как выскочке. Он пробил сопротивление князей, родовитой боярской аристократии и доказал, что может править Россией.

Выбор в его пользу был совершен Земским собором, и серьезные историки сегодня склонны рассматривать Собор как реальное волеизъявление по крайней мере политической элиты общества. Демонстрируя грамоты об избрании Бориса, подписи под этими грамотами, под так называемой Утвержденной, или Избранной, грамотой, мы хотим напомнить зрителям, что это был первый в России опыт выборов правителя, что уже само по себе делает личность Бориса чрезвычайно интересной.

Годунов был очень умным стратегом и политиком. Во время венчания на царство он одним из первых произносит то, что в традициях политической культуры Европы называется коронационной присягой: «Никто в моем государстве не будет нищ и голоден». Это настолько удивительное обещание народу, что летописцы прокомментировали его так: «Произнес глагол высок». Этот «высокий глагол» – нечто принципиально новое для нашей политической культуры.

– Почему был избран именно Годунов?

– Я бы сказала, что всей своей предыдущей деятельностью он доказал, что достоин этой власти. Прежде всего, он был одним из самых опытных политиков. И не просто потому, что прошел школу выживания в эпоху опричнины, которая делала человека хитрым, сервильным, наверное, коварным, нет, он обладал еще и другими качествами.

Будучи человеком своего времени, он умел оперировать таким понятием, как общественное благо, всемерно подчеркивал, что заботится о народе, о служилых, посадских людях, гостях торговых, то есть умел показать, что заинтересован и в благополучии этих людей, и в связанном с ними процветании государства. И его социальная политика – это масштабные строительные проекты, это раздача милостыни, это огромные пожалования церкви.

Псалтирь Годуновская. Москва. 1591 год. Писец Софроний

Сейчас бы мы назвали его популистом. Он очень умело использует эту лексику и действует, демонстрирует принципы такой политики.

Нам хотелось показать созидательную роль Годунова в истории Русского государства. Так, один из разделов выставки рассказывает об учреждении патриаршества, которое состоялось не просто в эпоху правления Бориса, но в значительной степени его усилиями. Подготовка этого крайне важного акта, многомесячная тяжелая работа была проделана Борисом Годуновым и Андреем Щелкаловым – дьяком Посольского приказа.

На выставке есть и раздел об освоении Сибири во времена Бориса. Несмотря на то что первые казачьи отряды проникли туда в эпоху Ивана Грозного, все-таки систематическое освоение этого края началось в тот период, когда правителем был Годунов. Строительство острогов, крепостей на этом направлении, основание крупнейших сибирских городов – все это его достижения.

Парсуна «Царь Федор Иоаннович». Москва. XIX век (с оригинала XVII века)

Также нужно сказать об укреплении юго-восточных рубежей, защите волжского пути от крымских татар, возведении таких мощных крепостей, как астраханская, появлении новых городов – Царицына, Воронежа, Белгорода и других. Разве это не заслуги? И мы стараемся продемонстрировать их через очень интересные артефакты – это, в частности, первые чертежные книги Сибири и, конечно, знаменитая «Годуновская карта», выполненная при участии царевича Федора Борисовича, о которой упоминает и Пушкин. Эта карта – интереснейший памятник, свидетельство того, что наши правители были вполне в русле европейской политической культуры того времени, что картографирование государства становилось тогда очень мощным орудием освоения пространств и администрирования.

И наконец, еще одна чрезвычайно интересная для нас тема. Когда мы собрали все артефакты, которые так или иначе связаны с семейством Годуновых, – это их богатейшие вклады в ведущие российские монастыри, это те заказы, которые выполняли для них лучшие ювелиры, златокузнецы, златошвеи, вышивальщицы, мы увидели, какую великую роль сыграло это семейство просвещенных людей в развитии русского изобразительного и прикладного искусства. Они были, как мы бы теперь сказали, меценатами (в русской традиции их называли ктиторами – покровителями церковных искусств), они как заказчики сыграли поразительно важную роль.
Не случайно у искусствоведов в ходу понятие «годуновское искусство». Оно связано с периодом пребывания у власти и Бориса, и членов его семьи. Речь в том числе и о мастерских царицы Ирины, где создавались удивительные, совершенные образцы вышивки, жемчужного шитья и так далее.

Годуновы придавали очень большое значение книге. На выставке представлены истинные шедевры рукописного книжного искусства, псалтыри, иллюстрированные великолепными миниатюрами к каждому псалму. Абсолютно уникальные произведения. И в то же время Годуновы – покровители книгопечатания.

«Он прорубил сразу два окна в Европу»

– А как Годунова воспринимали современники?

– Иностранные наблюдатели, мемуаристы, в частности Джером Горсей, подчеркивали его обходительность, красноречие, умение нравиться людям, заботливость.
Борис Годунов, по словам иностранных наблюдателей, был удивительно открыт к общению с ними. Был достаточно толерантен, его не слишком волновало, что они придерживаются иной веры, католической или протестантской.

Он был открыт и всевозможным новациям. Годунова очень интересовали достижения европейцев в науке, технике, технологиях, его окружало множество европейских ученых, медиков, алхимиков (ведь любой ученый того времени – это часто алхимик). Борис приглашал иноземцев в качестве военных специалистов. И роль его в модернизации российской жизни тоже должна быть оценена.

Годунов вошел в историю как государь, который очень хотел устроить в России университеты по западноевропейскому образцу, а когда сделать это не получилось, он первым отправил на учебу за границу своих подданных – молодых дворян.

– Они ведь потом не вернулись, да?

– Не вернулись те, кого отправили в Англию. Про остальных мы просто не имеем сведений.

– Если уж заговорили об иностранцах, то как бы вы охарактеризовали внешнюю политику Бориса Годунова?

– Он получил в наследство от Ивана Грозного серьезные проблемы: неудачные итоги Ливонской войны, при Федоре Иоанновиче мы продолжили воевать со Швецией за Балтику. При Борисе наступает сравнительно мирный период, и благодаря его дипломатии, его умению лавировать Россия закрепляется на Балтике: Ивангород становится портом, через который ведется торговля с Западной Европой, пусть и в ограниченных масштабах. Расцветает Архангельск: идет активнейшая торговля с Англией, Голландией, начинает расширяться торговля с Францией, на севере России появляются итальянцы.

Международный престиж Российского государства растет. У нас на выставке представлены уникальнейшие экспонаты: это и грамоты от королевы Англии Елизаветы I, и дипломатические дары от шаха Аббаса I – знаменитый иранский трон, и регалии, которые, скорее всего, были заказаны русскими дипломатами у ювелиров императора Священной Римской империи Рудольфа II. Здесь же переписка с Габсбургами, переписка с Ганзейскими городами – все это свидетельства того, что Россия эпохи Годунова – серьезный игрок на международной арене, и личная заслуга царя в этом очень велика.

– Получается, что не Петр I, а Борис Годунов прорубил пресловутое «окно в Европу»?

– Более того, он сделал многое, чтобы у нас появилось сразу два таких окна – это Ивангород на Балтике и Архангельск на Белом море. Уже при Иване Грозном в Холмогоры пришли английские купцы, которые потом претендовали на открытие этого пути. Политика Бориса в данном вопросе сводилась к тому, что нельзя давать монополию никому – нужно больше иностранных купцов, из разных государств. Он своими грамотами стимулировал появление здесь голландских судов, которые довольно быстро начали доминировать, а это очень важно, потому что голландцы в ту пору – самые крупные участники посреднической мировой торговли. Они могли привезти товары из Юго-Восточной Азии, Индии, Европы. Жемчуг, кубки из кокосового ореха, китайский фарфор – все это наряду с оружием поставляли именно голландцы.

_X4N7341Экспонаты выставки

При Борисе Фердинанд I Тосканский заключил с Российским государством договор о торговле. Она, правда, не приобрела широких масштабов, но сам по себе этот факт крайне важен: мы начали торговать с Италией. Приходили в Архангельск и французские суда.

Таким образом, Годунов всеми силами стремился развивать торговлю с Европой.

И завершая этот разговор об открытости европейцам, надо отметить, что, по свидетельству современника, именно при Борисе начали входить в русский обиход иностранные моды, что «юноши и старцы бороды свои постригли». Мы все знаем, как это было при Петре, а при Борисе то же самое делалось не под давлением, а по собственному желанию людей, которые захотели вдруг следовать иноземной моде.

Приобщение к этим привычкам происходило без какого-то особого насилия. Да, деятели церкви часто в связи с этим упрекали Годунова и обвиняли его в любви к «латинствующим» или, наоборот, к протестантским «еретикам». Но это не выливалось в какое-то противостояние или серьезное сопротивление. Борис в этом смысле, мне кажется, воплощает идею о том, что Русское государство имеет свои традиции – и культурные, и религиозные, и духовные, но прививка модернизации ему не повредит.

В инструкциях своим послам, как оценивать его правление, сам Годунов писал, что со всеми государями мы в мире, а если кто решит на нас напасть, мы сумеем отразить нападение.

«Историческая наука в долгу перед Борисом»

– С ваших слов рисуется образ удивительно талантливого человека, способного государственного деятеля. Но почему же тогда он не смог удержать страну? Почему началась Смута?

– Знаете, это интересный вопрос. Начнем с того, что он умер. И умер, кстати сказать, будучи правителем России. Никто не застрахован от смерти.

– Да, но гражданская война началась при его жизни.

– Последние годы царствия Годунова омрачены огромным количеством несчастий и бедствий. Неурожаи – и неимоверный голод, который постиг страну. Сотни тысяч голодных устремлялись в Москву, потому что слышали, что царь открывает для них закрома и раздает большие милостыни. Толпы людей гибли по дороге, не добравшись до столицы. Политические противники обратили это все против Бориса.

Что же касается казачьих волнений и самозванца, к которому казаки примыкают, то здесь, на мой взгляд, начала работать ментальность, глубинные установки людей. Царя же избрали, а к тому времени существовала уже довольно долгая традиция наследования власти от законного царя его сыном – они помазанники Божии. Вот на фоне всех этих бедствий и встал вопрос: а есть ли божественное благословение на Борисе? А легитимен ли он? А достаточно ли было избрания, чтобы он стал истинным царем в глазах Господа?

Седло. Москва, мастерские Кремля. Конец XVI века. Принадлежало Борису Годунову

Соответственно, когда вдруг дела в Российском государстве пошли плохо, возникла мысль, что царь-то ненастоящий. Отсюда и ожидания, что, может, появится подлинный царь и исправит положение, потому что он будет богоугоден, легитимен, будет истинным помазанником Божиим. Все это очень помогло Лжедмитрию. Легенда о том, что он уцелевший сын Ивана Грозного, сыграла роковую роль в судьбе не столько Бориса, сколько царя Федора Борисовича – его сына и преемника. Так трагически закончилась история династии, которая могла бы открыть для России блестящие перспективы развития, но Годуновым не было отпущено для этого достаточно времени.

– Но ведь и потомки относились к царю Борису без особого пиетета?

– Ну, здесь как раз все просто: противники его пережили. И в историографии XVII века фигуру Бориса Годунова представляли исключительно они. Это те, кто был в лагере самозванца, кто был потом в лагере Василия Шуйского, – они создали черную легенду о Борисе как об узурпаторе и убийце. Это и Романовы, кстати. Они не могли простить Годунову, что он очень эффективно отодвинул их от власти, отправил в ссылку представителей этого семейства, кого-то заставив постричься в монахи. Так началось формирование негативного образа царя Бориса в официозной исторической литературе, который сохранялся впоследствии долгие-долгие годы.

Например, у нас есть портреты Годунова, которые украшали сначала дворцовые покои в Петербурге, а потом были перевезены в Москву, – они созданы уже в XVIII столетии, а под медальоном там написано: «Сие неже есть царь, а сей тиран». Искусственно сотворенная легенда о Борисе-узурпаторе была развенчана, в общем-то, не ранее ХХ века, когда были опубликованы материалы следственного дела и деяния Годунова подверглись непредвзятому анализу. Но даже и теперь в общественном сознании доминирует его литературный образ.

Выдающийся историк рубежа XIX–XX веков Сергей Платонов говорил о том, что историческая наука в долгу перед Борисом Годуновым, не все она сделала для того, чтобы восстановить его оболганную репутацию. И мы надеемся, что выставка отчасти сыграет в этом свою позитивную роль.

– А как быть с отменой Юрьева дня, то есть еще большим закрепощением крестьянства?

– Тут вот что интересно. Специалисты, которые занимаются аграрной и вообще социальной историей, давно указывают на такой факт: нет никакого подписанного Борисом документа, который бы отменял этот Юрьев день. То есть сама отмена, конечно, имела место: крестьяне действительно лишились права переходить к другим господам. Но, как сегодня очень аккуратно формулируют серьезные историки, это было то, к чему стремилась земельная аристократия, то, чего хотели помещики. Процесс шел, но мы не можем утверждать, что Борис инициировал его законодательное оформление. То есть опять же это не вполне достоверный стереотип.

– Итак, получается, что царь-то – настоящий?

– Безусловно. Один из лучших правителей России.

ВЫСТАВКА «БОРИС ГОДУНОВ – ОТ СЛУГИ ДО ГОСУДАРЯ ВСЕЯ РУСИ»

открыта до 31 января 2016 года
Адрес: Москва, Кремль, Выставочный зал Успенской звонницы и Одностолпная палата Патриаршего дворца
Режим работы: с 10:00 до 17:00 (кассы с 9:30 до 16:30); выходной – четверг

Беседовал Дмитрий Пирин

Прирожденный враг или злой сосед?

октября 29, 2015

Вместе со Смутой пришла эпоха предрассудков на национальной почве и зловещих стереотипов. Что было движущей силой антимосковской пропаганды Польши и Литвы?

Осада Пскова польским королем Стефаном Баторием в 1581 году. Худ. К.П. Брюллов. 1839–1843

В традиционном понимании негативный образ России и ее жителей в европейском общественном сознании имеет глубокие польско-литовские корни и предстает румяным детищем пропаганды времен Ягеллонов, Стефана Батория и династии Ваза.

Однако при таком понимании не учитывается влияние (особенно на Священную Римскую империю) сведений, приходивших из Ливонии, а также подлинных и вымышленных известий из самой Москвы, пользовавшихся огромной популярностью на «рынке прессы» в эпоху Ивана Грозного по причине своей экзотичности. И все же воздействие польско-литовской пропаганды в это время на самом деле весьма значительно, а первый опыт в этом отношении был получен после битвы под Оршей 8 сентября 1514 года.

«О памятном разгроме московских схизматиков»

Победа объединенных литовско-польских сил под командованием князя Константина Острожского (заметим, что Польша официально не была стороной конфликта) не принесла королевскому двору ощутимых стратегических выгод, потому что не была достигнута главная цель всей кампании – взятие Смоленска. Но сражение с московским войском под Оршей весьма пригодилось в предпринятом с беспримерным размахом пропагандистском наступлении, призванном сорвать намечавшийся союз Москвы и Габсбургов, смертельно опасный для Ягеллонов в условиях прогабсбургской ориентации папского престола.

Усилия дипломатии Сигизмунда I сосредоточились на двух направлениях: Европу убеждали, с одной стороны, в отсутствии пользы от связей с разгромленным и «варварским» московским монархом, а с другой – в огромной важности усилий польского короля по защите латинского мира от «врагов римской церкви».

Видное место в пропагандистской работе заняла литература. Уже в 1514-м краковские типографии успели напечатать сочинения Анджея Кшицкого, Кшиштофа Сухтена, Валентия Эка и Яна Дантышека, написанные по свежим следам битвы под Оршей. Все эти латиноязычные труды вошли в изданный в следующем году в Риме примасом Польши Яном Ласким том «Песни о памятном разгроме московских схизматиков», пропагандистское предназначение которого не вызывает ни малейших сомнений. Том пополнился еще и новыми, специально заказанными работами Бернарда Ваповского, Транквилла Андроника и папского легата в Польше Якова Пизона.

Отдельную категорию пропагандистских материалов составили изданные в Кракове, Риме, Нюрнберге и Лейпциге брошюры и «летучие листки» на латыни и немецком языке. Впрочем, негативный образ России был тогда нацелен не против нее самой, а против тогдашней политики Габсбургов…

Образ «варварского московита»

Достигнув своих неотложных дипломатических целей в сношениях с венским двором, польская пропаганда по мотивам битвы под Оршей приложила руку к распространению, а затем и укреплению в представлениях значительной части европейского общества негативного образа «варварского московита», который стал одним из важнейших стимулов к появлению теории об «угрозе с востока».

Еще сильнее было влияние этой пропаганды на само польское общество, которое до сих пор пребывало на значительном удалении от московских проблем.
Оршанская же битва стала ведущей темой трудов польских историков не только в XVI, но и в XVII веке, кроме того, она нашла отражение в художественной литературе и изобразительном искусстве. Творцом легенды о беспримерном успехе под Оршей выступил сам король Сигизмунд I: в своих письмах к папе и многим европейским монархам он обращал их внимание на огромную численность побежденной московской армии. В доказательство приводились данные о пленных во главе с воеводой Иваном Челядниным, часть из которых в качестве живого трофея отправили к монаршим дворам и в Рим. Правда, успех этой акции был существенно ограничен императором Максимилианом I, который в январе 1515 года велел задержать польское посольство неподалеку от Инсбрука и освободил 14 русских пленных, которых затем переправили на родину морем. Примечательно, что захваченные под Оршей московские знамена оказались в католических храмах в Вильно и Ченстохове.

СТЕФАН БАТОРИЙ ЦЕНИЛ ЗНАЧЕНИЕ ПРОПАГАНДЫ НАСТОЛЬКО ВЫСОКО, что во время войны с Иваном Грозным имел в своем обозе невероятную для той эпохи полевую типографию

Впрочем, размах и результативность ягеллонской пропаганды вплоть до Люблинской унии 1569 года не стоит демонизировать: коронная (польская) шляхта до этого времени мало интересовалась восточными делами, рассматривая конфликт с Москвой как внутреннюю проблему Великого княжества Литовского (далее – ВКЛ). В Литве же предназначенные для Европы пропагандистские аргументы, прежде всего цивилизационная и религиозная враждебность, имели ограниченное хождение.

Дело в том, что «политические классы» по обе стороны московско-литовской границы были во многом похожи друг на друга и пользовались близким понятийным аппаратом, причем как юридическим, так и историческим (достаточно сравнить место наследия Киевской Руси и роль самого города на Днепре в политической идеологии России и ВКЛ), а также идентичным арсеналом дипломатических средств. И война, несмотря на присущее ей ожесточение, до 1569 года велась только между Москвой и Литвой и хорошо вписывалась в многовековую традицию соперничества между Рюриковичами и Гедиминовичами.

Пропаганда Стефана Батория

Исконный противник еще не стал тогда «прирожденным» или «наследственным» врагом, потому что один из возможных путей урегулирования конфликта заключался в брачном союзе между представителями обеих династий, который должен был стать прелюдией к окончательной договоренности, «вечному миру». Однако эффект от реализации подобных планов, воплотившихся в браке Александра Ягеллончика с дочерью Ивана III Еленой Ивановной, оказался более чем скромным и даже использовался как дополнительное условие для возобновления войны.

Но и далее затяжной характер соперничества порой приводил московских и литовских политиков к идее персональной унии между двумя государствами. Так было и после 1569 года: уже в ходе московских переговоров в 1570-м эта идея обсуждалась ввиду бездетности Сигизмунда II Августа, а затем во время трех выборов монарха Речи Посполитой (в 1573-м, 1575-м и 1587-м) московская кандидатура считалась одной из важнейших, несмотря на Ливонскую войну и ее последствия.

Эти проекты возведения Рюриковича на польско-литовский трон тем более интересны, что они возникали на фоне не только кровавых сражений за Ливонию, но и весьма результативной пропагандистской акции, предпринятой в 1577–1581 годах Стефаном Баторием – монархом, который ценил значение пропаганды настолько высоко, что во время войны с Иваном Грозным имел в своем обозе невероятную для той эпохи полевую типографию. После этого следовало ожидать откровенно неприязненной позиции по отношению к «московскому фараону» и «азиатской деспотии».

ostrojskiyКнязь Константин Острожский (1460–1530) – военный и государственный деятель Великого княжества Литовского

Свидетельствами, компрометировавшими царя и Москву, тогда пользовались часто и со знанием дела: достаточно вспомнить хотя бы судьбу памфлета попавшего в плен и ставшего переводчиком царского лекаря Альберта Шлихтинга, который сумел бежать в Речь Посполитую осенью 1570 года.

Его откровения были использованы ягеллонским двором в политической игре против Ивана IV на фоне намечавшихся контактов между царем и Ватиканом, что в полной мере раскрывает переписка папского нунция в Польше Винченцо даль Портико. В сентябре 1571 года папский дипломат сообщил кардиналу Джованни Франческо Коммендоне, руководившему внешней политикой Ватикана, о том, что он получил трактат об «Ивановых злодеяниях», автор которого до написания сего сочинения был в Москве при царском лекаре – «мастере Арнольде». Присланные нунцием материалы произвели на берегах Тибра большое впечатление: в ноябре 1571 года папа Пий V поручил своему представителю прекратить все попытки установить отношения между Римом и Москвой – тем самым одна из основных целей польской дипломатии была достигнута.

Впрочем, подчеркивая пропагандистскую направленность действий польской дипломатии в эпоху Сигизмунда II Августа и Батория, не стоит забывать, что главным источником аргументов становились не беглецы и не агенты, а сам «государь Иван Васильевич», поступки которого говорили сами за себя.

«Чудовище стереотипа»

Однако были ли характерны в то время для самих польско-литовских элит какие-либо стереотипные представления о восточном соседе? Источники свидетельствуют, что на протяжении почти всего XVI века политическое соперничество, нередко переходившее в войну, пока не приводило к распространению однозначно негативного образа противника.

Противоборствующие стороны много в чем обвиняли друг друга, не гнушаясь и пропаганды, но это ужасное, согласно определению Ролана Барта, «чудовище стереотипа» еще только дремало в умах подданных и советников монарха из Вильно и московского царя, хотя с течением времени сон этого монстра становился уже не таким беспробудным.

ПОСЛЕ БИТВЫ ПОД ОРШЕЙ ПОЛЬСКАЯ ПРОПАГАНДА ПРИЛОЖИЛА РУКУ К ФОРМИРОВАНИЮ НЕГАТИВНОГО ОБРАЗА «ВАРВАРСКОГО МОСКОВИТА» в глазах европейского общественного мнения и появлению теории об «угрозе с востока». В итоге элиты обоих государств отдалились друг от друга почти полностью

Столетие взаимной борьбы принесло с собой новый опыт – уменьшилось значение аргумента «единства веры», а с 1569 года активное участие польской стороны в формировании восточной политики Речи Посполитой очень быстро заставило усомниться в прежней модели литовско-русских отношений. В итоге на пространстве, пожалуй, одного поколения элиты обоих государств отдалились друг от друга практически полностью: вскоре проблемой в их взаимоотношениях станет даже вопрос языка. И тем не менее, несмотря на исторические наслоения и драматический опыт текущего момента (эпоха Ивана IV сыграла существенную роль в формировании образа России у польской элиты, до Люблинской унии не имевшей с ней тесных контактов), несмотря на все четче намечавшееся чувство превосходства по отношению к соседу, воздействие всего этого даже частично не казалось столь чудовищным, как это следовало из антимосковских пасквилей и «летучих листков», написанных в конце Ливонской войны для западноевропейского употребления.

В поисках «наследственного» врага

Характерно, что вплоть до Смутного времени, а точнее до появления в Речи Посполитой целой волны политических сочинений, призывавших к войне, чаще всего трактуемой как справедливая месть за «кровавые московские годы», понятие «естественного», «прирожденного» или «наследственного» врага относительно редко появляется в литературном наследии ВКЛ (в том числе в переписке вельмож) и уж тем более Польской Короны, не так сильно погруженной в восточные проблемы.

Стефан Баторий (1533–1586) – польский король и великий князь литовский

Примечательна поразительная обмолвка одного из самых выдающихся представителей клана Радзивиллов – Николая Христофора Сиротки, который в 1575 году советовал виленскому воеводе Николаю Радзивиллу Рыжему отравить «мерзавца москвичина», то есть царского посланника Ельчанинова, ссылаясь при этом на благо государства. Но уже во время выборов короля в 1587 году тот же склонный к экзальтации и переменам настроения вельможа не только сразу поддержал кандидатуру русского царя, а даже связывал с ним надежды на золотой век (aurea saecula) для Литвы. Как видим, прагматика все еще брала верх над пропагандой и стереотипами…

Однако это не значит, что стереотипов не было вовсе: все отчетливее обозначалась принадлежность к двум разным традициям европейской культуры – восточной и западной, нарастали различия в области материальной культуры, а прежде всего – росло всемогущее влияние печати, которая становилась, пожалуй, самым эффективным средством распространения стереотипов.

«Летучий листок» 1561 года, изданный в Нюрнберге. У картинки подпись: «Весьма мерзкие, ужасные, доселе неслыханные, истинные новые известия, какие зверства совершают московиты с пленными христианами из Лифляндии, мужчинами и женщинами, девственницами и детьми, и какой вред ежедневно причиняют им в их стране»

Тем не менее эти различия порой пробуждали и умеренный интерес и наверняка не были причиной комплексов или ксенофобских предубеждений. В конце концов, реальное знакомство с этими различиями произошло только после 1569 года, когда – как последствие унии – начался процесс ускоренных перемен и в самой Литве.
Раньше, независимо от характера взаимоотношений, ВКЛ представало в глазах «московитов» одновременно как исконный соперник и постоянный политический партнер, оно было им хорошо известно: можно сказать, свои люди – сочтемся. Не случайно и впоследствии элиты обоих государств время от времени старались найти мирный выход из изнурявшего обе стороны конфликта, усматривая этот шанс в новых планах династических браков (например, одной из сестер Сигизмунда II Августа и Ивана Грозного, Сигизмунда III Вазы и Ксении Годуновой) или в очередных выборных кандидатурах царей на польско-литовский трон. Эта позиция оказалась весьма живучей в политической традиции ВКЛ: последним и весьма драматичным ее проявлением стали переговоры в Немеже в 1656 году, проводившиеся на фоне Шведского потопа – вторжения шведов в Речь Посполитую.

«Мы с вами славяне, одного народа»

Одним словом, беспрерывная череда столкновений XVI века не привела в среде польско-литовской и российской элит к возникновению какой-то особенной враждебности между обоими соперничавшими за гегемонию в Восточной Европе государствами.

Иван Грозный (1530–1584)

Несмотря на кровавый исход Ливонской войны, несмотря на нарастающие конфессиональные противоречия, хватило неполных двадцати лет относительного замирения, чтобы в правящих кругах Речи Посполитой дождалась довольно большой популярности идея польско-литовско-московской унии, а в Московском государстве нашла относительно живой отклик польская кандидатура на царский трон.

Сигизмунд I (1467–1548) – польский король и великий князь литовский

В этом плане характер политического манифеста приобретают слова литовского канцлера Льва Сапеги – политика, воспитанного еще в эпоху Батория. В стихотворном виде они были произнесены во время переговоров в Кремле с Боярской думой 4 декабря 1600 года.

Мы с вами славяне, одного народа,
Бога с вами славим в Троице единого.
И одинаковую честь, славу Ему воздаем.
Мелочи ссорят, когда мы что-то не понимаем.
Правильнее тогда, когда мы сводим своих монархов
В вечной дружбе, их государства к тому приводим,
Чтобы они между собой и любви, и вечного согласия достигли.

Так говорил царским приближенным литовский вельможа, который в традиционной российской историографии нередко представляется главным виновником вовлечения Речи Посполитой в Смуту. Тем не менее у нас нет повода сомневаться в искренности его деклараций во время московских переговоров: эти взгляды хорошо вписываются в традицию XVI века, которая характерна для отношения к Москве немалой части литовских элит. Но вскоре это положение вещей подверглось решительному изменению: опыт Великой смуты привел к утрате актуальности прежних оценок. Наступала эпоха предрассудков на национальной почве и зловещих стереотипов.

«Гордость их укротить»

Здесь стоит подчеркнуть, что в первые годы Смуты пропагандистские усилия «партии войны» оказались не слишком результативными: «московскую авантюру» критиковали самые большие авторитеты в государстве, ей противилось подавляющее большинство шляхты и т. д.

Владислав IV (1595–1648) – польский король и великий князь литовский

Кардинальное изменение позиции принесли известия о драме гостей на свадьбе Лжедмитрия I и Марины Мнишек и об оскорблении, нанесенном тогда посольству Речи Посполитой, превратившемуся затем в заложников. В конце концов перевесили политические доводы: союз царя Василия Шуйского со Швецией, с которой Речь Посполитая уже несколько лет находилась в состоянии войны, дал серьезный формальный повод к войне.

Именно тогда антимосковская пропаганда, умело управляемая канцелярией Сигизмунда III, разгулялась по стране, приобретая, впрочем, совершенно новое содержание: помимо призывов к возмездию теперь указывалось еще и на огромные выгоды, которые может принести шляхетскому сословию завоевание России. Прежние мечты о тройственной унии сменились риторикой экспансии. В одном из тогдашних сочинений читаем: «Их землю взять богатой, гордость их укротить, веру и злые обычаи обратить к лучшему» (Павел Пальчовский, 1609). Как видим, тогда во всем блеске проявился своеобразный «цивилизационный императив»: польско-литовская экспансия должна была принести завоеванному народу благо…

SONY DSCЯн Лаский (1455–1531) – примас Польши

Реальность же оказалась совершенно иной, а добытые выгоды (перемирие в селе Деулино) получились несоизмеримыми с ожиданиями и понесенными издержками. Вскоре волна антимосковской риторики значительно ослабла, а шляхетское общественное мнение переключилось на другие направления внешней политики (войны со Швецией и Турцией, казацкие восстания).

«Как два ливанских кедра…»

Симптоматично также, что даже полвека спустя – несмотря на огромное количество пролитой крови и новые взаимные обиды и обвинения («кровавые московские годы» на фоне пожара Москвы; судьбы осажденных в Смоленске русских на фоне участи польского гарнизона в Кремле) – все еще возможен был поиск согласия и апелляция к общим христианским и славянским корням.

В этом плане характерно посольство Адама Киселя (1647), хлопотавшего от имени короля Владислава IV o польско-московском альянсе против Турции и Крыма. «Великий посол» Речи Посполитой изложил тогда идею общей родословной обоих народов весьма красноречиво: «Великое Королевство Польское <…> и Великое Государство Русское, как два ливанских кедра, из одного корня происходящие, так и из одного народа славянского Всемогущая Божья рука оба государства собрала и основала. <…> Оба государства из единых начал народов и крови славянской происходят». Кисель, лидер православной шляхты в Польско-Литовском государстве, наверняка произносил эти слова с искренним убеждением, которое чуть позже побудит его ввязаться в неудачное посредничество между Речью Посполитой и запорожским казачеством.

СИМПТОМАТИЧНО, ЧТО, НЕСМОТРЯ НА ОГРОМНОЕ КОЛИЧЕСТВО ПРОЛИТОЙ КРОВИ И ВЗАИМНЫЕ ОБИДЫ, все еще был возможен поиск согласия и апелляция к общим христианским и славянским корням

Интересно, что фактическим вдохновителем его миссии был несостоявшийся «государь Владислав Жигимонтович», который искренне верил в прочность заключенного в 1634 году Поляновского «вечного мира». Там он окончательно отрекся от своих претензий на шапку Мономаха; именно на Поляновском мире он выстраивал идею христианской реконкисты в Юго-Восточной Европе. К сожалению, в Речи Посполитой совершенно не отдавали себе отчета в величине травмы, которой стала для русского общества Смута, не понимали всей глубины чувства обиды и национального унижения и того, что за этим следует безусловное ожидание реванша.

Стоит также заметить, что, даже когда за осквернение Москвы русская армия совершила кровавое возмездие в столице ВКЛ (взятие Вильно в 1655 году имело широкий резонанс в общественном мнении всей Европы, причем на сей раз без участия пропаганды Речи Посполитой, занятой войной на два фронта – с Россией и Шведским потопом), это отнюдь не привело к какому-то перелому во взаимном восприятии.

Обе стороны конфликта были так измотаны и обескровлены, что не помышляли теперь ни о возмездии, ни о пропагандистском наступлении. Слезы, которые очевидцы заметили на глазах у Алексея Михайловича во время московской церемонии ратификации заключенного в 1667 году Андрусовского перемирия, были наверняка искренними, и это была не только радость по поводу одержанной победы. Дело в том, что на сцене появился новый могущественный противник для обеих договаривающихся сторон – Оттоманская Порта, которая предъявила свои претензии на украинские земли. В новой ситуации прежние соперники вынуждены были обратиться к давнему замыслу Владислава IV и превратиться в союзников.

Характерно, что теперь, во второй половине XVII века, несмотря на проигранную России войну, польская пропаганда чаще обращалась к общности интересов и христианскому единству, нежели распространяла негативный образ своего российского соседа. По всей видимости, немалую роль в этом сыграла и тогдашняя открытость России влияниям Запада, в том числе и польской культуре. Неведомое становилось знакомым и соседским и утрачивало ореол таинственности, а на границе царило спокойствие…

Иероним Граля, доктор исторических наук, профессор Варшавского университета (Польша) – специально для «Историка»
Перевод с польского Юрия Борисёнка