Archives

Последний рыцарь самодержавия

июля 10, 2016

Будущий император Николай I родился ранним утром 25 июня (6 июля) 1796 года. В тот же день младенца показали его бабке Екатерине Великой. Это был уже девятый ребенок и третий сын в семье цесаревича и великого князя Павла Петровича. А значит, потенциальный наследник.

Y1602Портрет императора Николая I в парадной форме лейб-гвардии Конного полка. Худ. В.Д. Сверчков. 1856

«Голос у него бас»

Рыцарем, а также богатырем его впервые назвала Екатерина. «Экий богатырь!» – якобы воскликнула она при виде внука. «Сегодня в три часа утра мамаша родила большущего мальчика, которого назвали Николаем. Голос у него бас, и кричит он удивительно; длиною он аршин без двух вершков [61 см. – П. А.-Д.], а руки немного менее моих. В жизнь мою в первый раз вижу такого рыцаря. Если он будет продолжать, как начал, то братья окажутся карликами перед этим колоссом», – писала императрица одному из своих постоянных корреспондентов барону Фридриху Мельхиору Гримму.

На крещение младенца Гавриил Державин откликнулся одой, в которой, как оказалось, прозвучали пророческие слова.

Се ныне дух Господень
На отрока сошел;
Прекрасен, благороден
И, как заря, расцвел
Он в пеленах лучами:
Дитя равняется с царями.

«Дитя равняется с царями»… Впрочем, тогда, за несколько месяцев до смерти Екатерины II, вряд ли кто-то мог предположить, что Николай воплотит державинское предначертание. Он был четвертым в очереди на русский трон: впереди него значились отец Павел Петрович (которого, правда, Екатерина не жаловала и поэтому, по слухам, хотела лишить прав престолонаследия) и двое старших братьев – Александр и Константин. При этом шанс на царствование у Николая появлялся лишь в случае, если каждый из венценосных братьев умрет бездетным. Кто бы мог тогда подумать, что примерно так оно и произойдет?!

Y1648Император Павел I с семьей. Худ. Герхард фон Кюгельген. 1800. Маленький великий князь Николай Павлович прислонился к коленям матери-императрицы Марии Федоровны

Павел I был убит в ночь с 11 (23) на 12 (24) марта 1801 года. Николай Шильдер, один из лучших биографов императора Николая I, так передает последний разговор пятилетнего великого князя с отцом, состоявшийся накануне гибели Павла. В тот вечер Николай Павлович заинтересовался: «Отчего императора называют Павлом Первым?» – «Потому что не было другого государя, который носил бы это имя до меня», – объяснил отец. «Тогда меня будут называть Николаем Первым!» – воскликнул мальчик. «Если ты еще вступишь на престол», – услышал в ответ. Больше они не виделись: на следующий день императором стал Александр I

Первый Николай

Вдовствующая императрица Мария Федоровна позаботилась о том, чтобы великого князя Николая обучали лучшие европейские и отечественные профессора. «Николаю Павловичу постарались дать хорошее образование; его, во всяком случае, учили и дольше, и лучше его старших братьев», – отмечал историк Юрий Готье. Между тем больше всего великого князя интересовали военно-инженерные дисциплины. Позже он сам признавался: «Одни военные науки занимали меня страстно, в них одних находил я утешение и приятное занятие, сходное с расположением моего духа». «Мы, инженеры…» – до конца дней любил повторять Николай.

Он из тех, кто «опоздал» на Отечественную войну: в сражениях 1812 года, как и в последовавших затем Заграничных походах русской армии, молодому великому князю участвовать не довелось. Но Берлин и Париж по разрешению Александра I прибыть к армии он все-таки посетил и произвел на окружающих благоприятное впечатление.

Тогда же, в 1814-м, Николай встретил свою будущую супругу. Много лет спустя он вспоминал: «Тут, в Берлине, провидением назначено было решиться счастию всей моей будущности: здесь увидел я в первый раз ту, которая по собственному моему выбору с первого раза возбудила во мне желание принадлежать ей на всю жизнь». «Он мне нравится, и я уверена, что буду счастлива с ним. Наша духовная жизнь схожа; пусть мир движется, как ему хочется, мы создадим наш собственный мир в наших сердцах», – писала прусская принцесса, которая вскоре после встречи с великим князем Николаем стала его невестой.

Ключевыми для Николая Павловича были понятия «ответственность» и «долг». А долг требовал от него беспрекословного подчинения Ангелу (так в семье звали императора Александра) и службы на благо Отечества.

Молодой великий князь был назначен генерал-инспектором по инженерной части. Он взялся за дело, по его собственным словам, «в высшей степени ответственно»: был требовательным до жесткости, строгим до безжалостности. Декабрист Андрей Розен отмечал впоследствии в воспоминаниях: «Служба была строгая. <…> Его высочество был взыскателен по правилам дисциплины и потому, что сам не щадил себя…»

Крутой нрав, помноженный на крайнюю безапелляционность, – кому такое понравится? «Он был необщителен и холоден, весь преданный чувству долга своего. В исполнении его он был слишком строг к себе и другим. В правильных чертах его белого, бледного лица видна была какая-то неподвижность, какая-то безотчетливая суровость. <…> Скажем правду: он не был любим» – так описывал «инженера» Николая Павловича известный мемуарист Филипп Вигель.

Однако помимо страсти к инженерии и к службе в целом окружающие замечали в Николае абсолютно непоказное, искреннее благородство. Екатерининское определение «рыцарь» закрепилось за ним именно в эту пору…

«Конец моему счастливому существованию»

Жизнь складывалась счастливо и предсказуемо. Первые признаки того, что так не будет продолжаться вечно, появились летом 1819 года. Тогда с Николаем, уже ставшим отцом маленького Александра (будущего императора Александра II) и вновь ожидавшим прибавления в семействе, о возможном наследовании престола заговорил старший брат.

Как вспоминал Николай, в приватной беседе с ним и его женой Александрой Федоровной император сообщил, что сам «он решился, ибо сие считает долгом, отречься от правления с той минуты, как почувствует сему время», а наследник Константин, «имея природное отвращение к сему месту, решительно не хочет ему наследовать на престоле». Поэтому, давал понять Александр, рано или поздно Николаю Павловичу придется взойти на трон.

08114162Портрет Александра I верхом на коне. Худ. Ф. Крюгер. 1837

«Мы сидели словно окаменелые, широко раскрыв глаза, и не были в состоянии произнести ни слова. <…> Нас точно громом поразило; будущее показалось нам мрачным и недоступным для счастья» – таким запомнился этот день Александре Федоровне. «Кончился сей разговор; государь уехал, но мы с женой остались в положении, которое уподобить могу только тому ощущению, которое, полагаю, поразит человека, идущего спокойно по приятной дороге, усеянной цветами и с которой всюду открываются приятнейшие виды, когда вдруг разверзается под ногами пропасть, в которую непреодолимая сила ввергает его, не давая отступить или воротиться. Вот совершенное изображение нашего ужасного положения», – писал позже Николай I о том впечатлении, которое произвело сообщение брата.

Правда, ни о конкретных сроках ухода императора на покой, ни об официальном подписании Константином отречения от престола речь не шла… Все закончилось неожиданно. 27 ноября 1825 года в Петербург пришла весть из Таганрога о кончине Александра I. «Конец моему счастливому существованию…» – такими словами встретил Николай печальное известие.

14 декабря 1825 года

Уже в два часа пополудни того же 27 ноября был вскрыт конверт с секретным завещанием Александра I и отречением от престола Константина Павловича. Бумаги передали для прочтения Николаю. Устно добровольное решение цесаревича Константина подтвердила мать-императрица Мария Федоровна. Однако страна об этом не знала и уже присягала Константину. В этой ситуации Николай Павлович не посчитал возможным занять трон в обход старшего брата. «Дорогой Константин, я только что принес моему императору присягу, которую должен был принести, так же как и все, кто окружал меня в церкви в тот момент, когда нас сразило худшее из несчастий. <…> Богом заклинаю, не покидайте нас, не оставляйте нас одних! Ваш брат, преданный Вам до гробовой доски», – писал Николай Константину, находившемуся тогда в Варшаве. Но тот править отказывался и в Петербург не спешил.

Николай просил брата, которому присягнула уже вся Россия, прибыть в столицу и отречься публично. Великий князь Михаил, четвертый, самый младший сын Павла I, курьером метался между Санкт-Петербургом и Варшавой. Наконец в столицу доставили подписанный Константином текст отречения. Николай понимал, что судьба самодержавия теперь в его руках: «Послезавтра поутру я – или государь, или без дыхания». Историограф Николай Карамзин и Михаил Сперанский, который в будущем возглавит работы по составлению Свода законов Российской империи, подготовили текст манифеста. Была назначена новая присяга – новому императору. «Что до меня касается, если я хоть час буду императором, то покажу, что этого достоин», – сказал тогда Николай.

Доказать это ему пришлось тотчас: выступление декабристов, пытавшихся использовать возникшее при переходе власти замешательство, стало начальной точкой николаевского правления. После долгих раздумий (трижды он просил: «Подождите!») Николай Павлович приказал открыть огонь по мятежникам. Заговор был подавлен, заговорщики схвачены. Вечером Николай писал старшему брату: «Дорогой, дорогой Константин! Ваша воля исполнена, я – император, но какой ценой, Боже мой! Ценой крови моих подданных».

Узнав о планах заговорщиков уничтожить всю царскую семью, окружение нового императора призвало его к максимально суровому наказанию виновных. Но Николай I миловал многих из приговоренных: на виселице оказалось всего пятеро мятежников – самых яростных, он был в этом уверен, врагов. Сто лет спустя в России будут только мечтать о подобной «жестокости».

Не забыл Николай I и о семьях осужденных: «Да не дерзнет никто вменить их родство кому-либо в укоризну. Сие запрещает закон гражданский, а более того, закон христианский». Сразу после казни император писал доверительно князю Александру Голицыну: «Все кончено, остаются вдовы. <…> Дайте мне знать о бедной Рылеевой и скажите ей, что я прошу ее располагать мною при любом случае и надеюсь, что она не откажется всегда сообщать мне о том, что ей необходимо. Равно узнайте, прошу Вас, что делают Муравьева и Трубецкая. Да будет благословен Господь, что все это закончилось». А в 1828 году после кончины матери Николай смягчит долю тех, кто был отправлен на каторгу: «Пусть с них снимут кандалы…»

Поэт и жрец

«Революция стоит у ворот империи, но клянусь, что она не проникнет сюда, пока я дышу». Во многом эти слова Николая – ключ к его политической философии.

Он не позволил европейским странам вмешиваться во внутренние дела России. Еще во время декабрьского мятежа Николай осек представителей иностранного дипкорпуса: «Эта сцена – дело семейное, и в ней Европе делать нечего!»

Он не дал Европе впасть в безумие революций. Император чтил заветы брата Александра. Но делал все на свой лад – жестко и недвусмысленно. «Мы, инженеры…»

Внутри страны он, что называется, закручивал гайки: революция и правда «стоит у ворот империи». При этом Николай до поры сохранял за Польшей все привилегии, в том числе дарованную ей Александром Конституцию. Но когда поляки подняли восстание и изгнали из Варшавы Константина, он без колебаний решился порвать Конституцию в клочья. Впрочем, не забыв указать: «Однако не испытывайте злых чувств по отношению к полякам. Помните, что они наши братья по крови».

ПЃава•в Ґ•Ђ®™Ѓ£Ѓ ™≠пІп КЃ≠бв†≠в®≠† П†ҐЂЃҐ®з†, ≠•®ІҐ•бв≠л© ег§Ѓ¶≠®™Портрет великого князя Константина, второго сына Павла I и Марии Федоровны, считавшегося до самой смерти старшего брата Александра I наследником российского престола. Неизвестный художник

Разумеется, он знал себе цену. Когда король Франции Карл уступил трон «королю французов» Луи Филиппу и тот пытался в письмах называть российского императора «государь, кузен мой», Николай такого «кузенства» не потерпел: только – «ваше величество». А после свержения, в свою очередь, Луи Филиппа резюмировал: «Луи Филипп вышел через ту же дверь, что и вошел».

Когда Австрийская империя захлебывалась в крови Венгерского восстания и молодой император Франц Иосиф взывал о помощи, Николай отправил к австрийцам 150-тысячную армию генерала Ивана Паскевича. Восстание было подавлено, угроза революции устранена, Николай – на вершине славы.

К 25-летию правления – в 1850-м – ему вручили адрес со словами: «Везде, где пошатнулся трон или общество ослабло, подточенное революционными идеями, смогли почувствовать, сколь могущественна рука вашего величества».

Все кончилось в тяжелые для императора дни Крымской войны. Союзники, на которых рассчитывал Николай, подвели. В первую очередь австрийцы, Франц Иосиф – тот, кто был обязан ему троном. Война показала уязвимые места Российской империи, которую Николай до последнего тащил на себе, полагая своим долгом во что бы то ни стало отладить ее несовершенный механизм. «Николай I – фанатический жрец и вместе с тем своеобразный поэт неограниченной власти государя», – писал о нем в начале ХХ века Юрий Готье. Империя надорвалась. Жрец и поэт в одном лице надорвался вслед за ней. У Дон Кихота самодержавия пошатнулось здоровье: он оказался вовсе не тем «железным жандармом», каким изображали его на европейских карикатурах. 18 февраля (2 марта) 1855 года император Николай I умер. Его последние слова были обращены к наследнику: «Держи все! Держи все!»


Петр Александров-Деркаченко,
председатель Московского общества истории и древностей русских

«Отче Никола! Мать Катерина!»

июля 10, 2016

Такого имени детям в царской семье раньше не давали. Почему же третьего сына наследника престола Павла Петровича назвали Николаем? Вниманию читателей предлагается одна из версий.

ПЃава•в Е™†в•а®≠л IIЛ†ђѓ®-бв. И.Б.1780Екатерина II троим своим внукам дала необычные для династии имена

Известно, что Екатерина Великая сыграла особую роль не только в воспитании, но и в имянаречении двух своих старших внуков. Выбрав им необычные для царской династии имена – Александр и Константин, она стремилась подобным образом сформировать программу будущего правления наследников.

Программа будущих царствований

Александру (родился в 1777 году), который рано или поздно стал бы российским императором, по мнению Екатерины, могли быть близки образы и Александра Невского, и Александра Македонского. «Вы говорите, – писала императрица барону Фридриху Мельхиору Гримму в 1778 году, – что ему [Александру] предстоит на выбор подражать либо герою [Александру Македонскому], либо святому [Александру Невскому] одного с ним имени, но вы, вероятно, не знаете, что этот святой был человек с качествами героическими. Он отличался мужеством, настойчивостью и ловкостью, что возвышало его над современными ему удельными, как и он, князьями. <…> Итак, по-моему, господину Александру не предстоит свобода выбора, но его собственные дарования направят его на стезю того или другого…»

С именем Константина (родился в 1779 году), которого назвали в честь римского императора Константина Великого, Екатерина связывала надежды на восстановление православной греческой империи со столицей в Константинополе. Однако даже на фоне новых для царской династии имен первых двух внуков имя третьего внука императрицы выглядело чересчур непривычным. Впоследствии, в 1850-х годах, барон Модест Корф специально отметил, что будущего императора нарекли именем, «небывалым в нашем царственном доме». Что повлияло на это? Почему младенца, родившегося у наследника престола за полгода до смерти Екатерины, назвали именно в честь святого Николая Чудотворца?

Поняв отношение к святителю Николаю представителей политической элиты России конца XVIII века, можно попытаться реконструировать то направление мысли Екатерины II, которое привело к включению данного имени в именослов династии.

В честь взятия Очакова

Судя по всему, на выбор императрицей имени для внука в 1796 году повлияло особенное внимание некоторых ее современников к тому, что турецкая крепость Очаков была взята русскими войсками в день памяти святого Николая Чудотворца – 6 декабря (по старому стилю) 1788 года.

Y0323Штурм Очакова 6 декабря 1788 года. Худ. Я. Суходольский. 1853

Данное обстоятельство отмечалось уже участниками (очевидцами) боевых действий, например Романом Цебриковым, состоявшим при походной канцелярии светлейшего князя Григория Потемкина. Игумен Моисей (Гумилевский) – будущий епископ Феодосийский и Мариупольский – в письме от 4 января 1789 года сообщал, что штурм Очакова был предварен всенощным бдением. О взятии Очакова в день памяти мирликийского святителя сам Потемкин говорил в письмах князю Юрию Долгорукову (12 декабря 1788 года) и графу Петру Румянцеву-Задунайскому (8 января 1789 года). Впрочем, тогда светлейший князь, по всей видимости, не придавал этому факту какого-то особого значения: в девяти других посланиях, написанных им с 7 по 12 декабря 1788 года, извещение о штурме никак не соотнесено с празднованием памяти Николая Чудотворца в тот день. Среди этой корреспонденции и донесение императрице, и несколько посланий архиереям.

Осознание сопряженности очаковской победы с именем и образом святителя Николая нашло отражение в сочинениях поэта и драматурга Николая Петровича Николева. «Батюшка Никола» дважды упоминается в его «Оде российским солдатам на взятие крепости Очакова», написанной в начале 1789 года.

С Цареградского престола
Втуне денежки летят;
Был бы батюшка Никола,
Шведа так же закрутят.

Дело в том, что Россия в то время кроме войны с Османской империей вела войну со Швецией (1788–1790), и автор оды выражает уверенность в победах русского воинства и над вторым противником. И далее:

Сколько злоба ни смекала,
Чтобы наших устрашить:
Жар и стужу напускала,
Миной льстилась задушить, –
Но лишь батюшка Никола
Помолился у престола,
Лишь пожаловал свой день –
Все осталися препоны,
Как пустые забабоны,
Злоба в нору; турок в пень.

Эта ода впервые была опубликована как «сочиненная отставным солдатом Моисеем Слепцовым», а позднее даже названа «гудошной песнью». Между тем в другой оде Николева, посвященной этому же событию и адресованной императрице Екатерине II, о святом Николае не сказано ни слова! Не отражает ли изложенное представления поэта о том, что использование образа Николая Чудотворца вполне уместно в сочинениях, соотносимых с народным поэтическим творчеством, и никак недопустимо в официальных придворных стихотворных текстах? Ведь образ святителя отсутствует и в трех одах «на взятье Очакова», опубликованных другими поэтами в самом конце 1788 – начале 1789 года. Не было упоминания о нем и в первой редакции еще одной, третьей «Оды российским солдатам на взятие крепости Очакова», сочиненной Николевым в начале 1789 года. Но в издании 1797 года там уже обнаруживается следующая строфа:

Дело в приказе – вот и причина!
Матушку нашу словом не тронь.
Отче Никола! мать Катерина!
Вам мы в защиту ради в огонь.

«Это вам мое благословение»

Летом 1789 года Потемкин начинает строительство в устье реки Ингул города Николаева и тогда же учреждает в той местности Спасо-Николаевский монастырь. Николаю Чудотворцу был посвящен первый храм в самом Николаеве, а первым построенным в этом городе военным судном стал фрегат «Святой Николай» (1790). Интересно, что в том же году фрегат под таким же названием был заложен и спущен на воду в Кронштадте.

Y1605Николай Чудотворец. Икона начала XIX века

Возможно, выбор имени для кронштадтского корабля был определенным образом обусловлен религиозными настроениями императрицы. Ведь годом ранее Екатерина II благословила иконой святого Николая адмирала Василия Чичагова, незадолго до того назначенного командующим российским флотом на Балтике. Вот как описывает этот эпизод его сын, Павел Чичагов: «…адмирал пошел прощаться с государынею, так как все дела и разговоры были окончены и более важнейшие ожидали его в Ревеле. Когда он вошел и императрица допустила его к целованию руки, то заметил, что на столе лежал образ св. Николая Чудотворца, в золотом окладе и усыпанный бриллиантами. «Это вам мое благословение», – сказала она, указывая на образ. «Благослови, матушка!» – воскликнул адмирал, падая на колени, растроганный сердечным вниманием императрицы. Она взяла образ в руки и трижды перекрестила им седую голову моего отца. Затем, крепко поцеловав адмирала в лоб, она вручила ему икону. «Да хранит вас Чудотворец, ваш покровитель (т. е. моряков)», – сказала императрица. «Это наш Нептун, матушка!» – отвечал, улыбаясь, адмирал. «Почему же?» – спросила императрица. «Он покровительствует морякам, а без ветра, тем паче попутного, флоту счастья не добыть, матушка». Императрица смеялась от души, а адмирал остался доволен, что сумел шуточкой ободрить государыню…»

Итак, к началу 1790-х годов образ Николая Чудотворца оказался тесно связанным с религиозно-идеологическим восприятием отечественной элитой военно-политического утверждения России в Причерноморье. Сама Екатерина II так писала в ту пору о мирликийском святителе: «…этот великий святой дал крепкую пощечину Арию с тем, чтобы и наша рука раздавала удары налево и направо всем врагам мира и, следовательно, рода людского» (письмо Ф. М. Гримму от 9 мая 1791 года). Предположение о влиянии подобных представлений на выбор имени для родившегося в 1796 году у наследника престола третьего сына вполне сопоставимо с хорошо известным подтекстом наречения Константином его старшего брата, появившегося на свет в 1779 году. Мысли о воцарении Константина Павловича в освобожденном Константинополе не покидали Екатерину и в 1790-х годах, уже после заключения Ясского мира. Думается, что соотнесенность одной из важнейших побед в Русско-турецкой войне 1787–1791 годов с образом Николая Чудотворца повлекла за собой соответствующее предпочтение при выборе имени для следующего внука.


Николай Петров,
кандидат исторических наук

Николай I: pro et contra

июля 10, 2016

Николай I – одна из самых противоречивых фигур XIX века. Одни считают его «врагом прогресса» и виновником отставания России от Европы, приведшего к унизительному поражению в Крымской войне. Другие полагают, что Николай, стоявший на страже традиционных устоев русского общества, сумел удержать страну от куда больших трагедий, связанных с проникновением в нее разрушительного нигилизма и идей революционного переустройства. Журнал «Историк» попросил выразить свою точку зрения об этом императоре исследователей, занимающих прямо противоположные позиции, – специалистов по истории русской общественной мысли XIX века Бориса ТАРАСОВА и Оксану КИЯНСКУЮ.

 C4437

Эпоха неустанного труда

Доброе имя Николая I несправедливо оклеветано силами, выступающими против «исторической России», полагает доктор филологических наук, профессор Литературного института имени А.М. Горького Борис ТАРАСОВ.

_DSC1759

Жандарм Европы, Николай Палкин – так и никак иначе именовали Николая I дореволюционная демократическая публицистика и большевистская историческая наука; вторит им и современная либеральная историография. Почему?

«Есть целый ряд оценок Николая, которых мы не слышим»

– Можно ли говорить о том, что у Николая I сложилась «дурная историческая репутация»?

– Да, издавна принято характеризовать его правление как период мрачной реакции, безнадежного застоя, когда повсюду творился произвол, по всей стране водворялся казарменный порядок, установилась «кладбищенская тишина». Такие определения давала не только политическая публицистика, но и научные исследования. «Укротитель революции», «жандарм Европы», «тюремщик декабристов», «солдафон», «исчадие мундирного посвящения» и даже «удав, тридцать лет душивший Россию» – это все из одного ряда.

А второй?

– Оценки второго ряда мы почти не слышим. Так, французский поэт и политик Альфонс де Ламартин говорил: «Нельзя не уважать монарха, который ничего не требовал для себя и сражался только за принципы». Прусский король Фридрих Вильгельм IV, с юных лет знавший Николая, после его кончины также выделял высокие нравственные качества русского императора: «Один из благороднейших людей, одно из прекраснейших явлений в истории, одно из вернейших сердец и в то же время один из величественных государей этого убогого мира». Пушкин, чьи отношения с Николаем нельзя назвать простыми и однозначными, отмечал несомненные достоинства и подлинный масштаб личности этого императора. С большим уважением отзывался о Николае I Федор Достоевский, оказавшийся, как известно, по его воле на каторге за участие в кружке петрашевцев. Константин Леонтьев называл императора «великим легитимистом» и «идеальным самодержцем», призванным задержать «всеобщее разложение». Ну и наконец, по словам Владимира Соловьева, «в императоре Николае Павловиче таилось ясное понимание высшей правды и христианского идеала, поднимавшее его над уровнем не только тогдашнего, но и теперешнего общественного сознания».

Казалось бы, столь высокие оценки глубоких и авторитетных писателей и мыслителей требуют соответствующего осмысления или хотя бы минимального внимания. Однако и в широко популярных, и в сугубо научных трудах, посвященных Николаю, практически невозможно найти ссылки на мнения, события и факты, не укладывающиеся в общепринятые и традиционные рамки.

Николай проявил редкое отсутствие честолюбия

– Николай был только третьим сыном Павла I и вторым по старшинству братом Александра I, то есть престол мог занять лишь по стечению обстоятельств. Готов ли он был встать во главе государства?

– После кончины Александра I возникла ситуация междуцарствия. Оставался неоглашенным составленный еще в 1823 году тайный манифест, который назначал наследником именно Николая. Кроме самого Александра, цесаревича Константина и их матери о манифесте знали только три человека: митрополит Филарет, граф Алексей Аракчеев и князь Александр Голицын, который переписал документ и передал его копии на хранение в Государственный совет, Сенат и Синод. Будущий наследник трона, конечно же, мог догадываться о воле императора, которую тот недвусмысленно выражал брату в интимных беседах, однако точное содержание и смысл манифеста оставались ему неизвестными до смерти Александра I.

И вот в эти дни междуцарствия великий князь Николай Павлович, не в пример многим своим предшественникам, проявил редкое отсутствие честолюбия. Он незамедлительно присягнул Константину, великодушно отказавшись от престола, и, выступая перед членами Государственного совета, заявил:

«Никакого тут подвига нет. В моем поступке нет другого побуждения, как только исполнить священный долг мой перед старшим братом. Никакая сила земная не может переменить моих мыслей по сему предмету и в этом деле».

Константин же, в свою очередь, отказывался от короны в пользу младшего брата. И тогда, по словам Василия Жуковского, началась трехнедельная «борьба не за власть, а за пожертвование чести и долгу троном», чем, собственно, и воспользовались члены тайных обществ. Здесь и берет начало реализация той внутренней готовности исполнить свой долг, которая объясняет оценки Николая I, что я приводил выше.

Каким образом повлияло само восстание на его политику?

– Именно отталкиваясь от того, что он узнал о деятельности декабристов, то есть с учетом их планов и чаяний, император во многом формировал свою концепцию. Почти сразу после событий 14 декабря Николай I поручил секретарю Следственной комиссии Александру Боровкову подробно изложить выводы, вытекавшие из намерений мятежников, которые, помимо прочего, преследовали цели положить конец различным злоупотреблениям, существовавшим в государственной и общественной жизни России, засилью иностранцев в администрации и отсутствию необходимых с их точки зрения свобод.P1470Царствование Николая I началось с восстания декабристов 14 декабря 1825 года

В соответствующей записке делопроизводителя значилось:

«Надобно даровать ясные, положительные законы; водворить правосудие учреждением кратчайшего судопроизводства; возвысить нравственное образование духовенства; подкрепить дворянство, упавшее и совершенно разоренное займами в кредитных учреждениях; воскресить торговлю и промышленность незыблемыми уставами; направить просвещение юношества сообразно каждому состоянию; улучшить положение земледельцев; уничтожить унизительную продажу людей; воскресить флот; поощрить честных людей к мореплаванию – словом, исправить немыслимые беспорядки и злоупотребления».

Первоначально деятельность царя и была направлена именно на устранение этих изъянов, на кропотливую работу по осуществлению, как он не раз подчеркивал, «постепенных усовершенствований», основанных на «христианских правилах».

Царь стремился преодолеть шараханья

– В какой степени Николай наследовал политике старшего брата?

– Он стремился преодолеть непоследовательность политики и неопределенность задач предшествовавшего царствования, покончить с шараханьями между самодержавными началами и либеральными тенденциями.

В манифесте от 13 июля 1826 года по случаю коронации говорилось о том, что «не от дерзостных мечтаний, всегда разрушительных, но свыше… дополняются недостатки, исправляются злоупотребления».

Николай признавался младшему брату, великому князю Михаилу Павловичу:

«Революция на пороге России, но, клянусь, она не проникнет в нее, пока во мне сохраняется дыхание жизни, пока Божиею милостью я буду императором».

В его видении Россия оставалась страной, в которой достаточно целеустремленно культивировалась устойчивая связь государства с народом в свете христианского самосознания, и вот как раз на этой связи и на осуществлении постепенных усовершенствований в духе христианских правил и основывалась его новая концепция, которая отличалась ясностью и заслуживала одобрение, например, Пушкина.

– Какое практическое воплощение находила эта идея?

– Эпоха Николая I – это эпоха неустанного труда во всех сферах жизни. Можно очень много говорить о том, как рос объем промышленного производства, как формировались новые условия для развития науки, искусства и культуры в целом, как создавались обсерватории, какое направление, в частности, получило зодчество и т. д. Этот труд отмечали даже недоброжелатели императора. Не удержался от похвалы, между прочим, и Астольф де Кюстин, известный необоснованной критикой русской жизни при Николае.

«Во мне поднимается, – писал маркиз, – волна почтения к этому человеку: всю силу своей воли направляет он на потаенную борьбу с тем, что создано гением Петра Великого; он боготворит сего великого реформатора, но возвращает к естественному состоянию нацию, которая более столетия назад была сбита с истинного своего пути и призвана к рабскому подражательству». И сам царь, как отмечал французский мемуарист, говорил ему о том, что «надобно еще сделаться достойным править русским народом», а также признавался, что в невзгодах он «старается искать убежища в глубинах России». Это, повторю, мнение Астольфа де Кюстина.

Пушкин разделял намерения императора

– Как складывались отношения Пушкина с Николаем?

– Это очень важный и очень сложный вопрос. В 1828 году Пушкин писал:

Беда стране, где раб и льстец
Одни приближены к престолу,
А небом избранный певец
Молчит, потупя очи долу.

Это, конечно, про их отношения с Николаем. И действительно, далеко не всегда этот император приближал к себе лучших людей, по-настоящему честных, талантливых. Ему недоставало умения различать и использовать их и, судя по всему, легче жилось и дышалось среди порой морально несостоятельного, но привычного казенного верноподданничества. Об этом и сокрушался Пушкин, за которым был установлен тайный надзор, тогда как правительство сделало ставку на Фаддея Булгарина и Николая Греча.

Однако есть и другая сторона: именно Николай I, возможно, вообще первым в России признал за Пушкиным особый статус, увидел в нем национального гения.

P1909А.С. Пушкин в селе Михайловском. Худ. Н.Н. Ге

По словам Дмитрия Николаевича Толстого, прощение поэта императором и возвращение его из ссылки составляли самую крупную новость эпохи. Монаршей милостью начавшийся диалог Пушкина с самодержцем обернулся для поэта заменой обычной цензуры на высочайшую. Кроме того, император попросил Пушкина представить ему записку о народном воспитании. В дальнейшем благосклонность государя к Пушкину сохранялась, и в 1831 году, например, поэт писал Павлу Нащокину: «Царь (между нами) взял меня на службу, то есть дал мне жалования и позволил рыться в архивах для составления «Истории Петра I». Дай Бог здравия царю!»

Вспомним и такой эпизод. Когда в «Северной пчеле» Фаддея Булгарина стали появляться издевательские выпады против Пушкина, Николай повелел главе III Отделения Александру Бенкендорфу призвать к себе издателя и запретить ему отныне печатать какие бы то ни было критические разборы литературных произведений, а если можно, то и закрыть газету. С тех пор Булгарин перестал задевать поэта в своих публикациях. А когда в 1836 году Пушкин задумал издавать журнал «Современник», император дал ему на то разрешение, несмотря на резкие возражения многих влиятельных лиц.

Наконец, в истории последней дуэли поэта царь показал себя беспристрастным и справедливым судьей, приказал позаботиться о материальном обеспечении его семьи, а Дантеса разжаловал в солдаты.

Вот что было со стороны Николая. А со стороны Пушкина отмечалось движение навстречу тем благородным устремлениям императора в решении государственных задач, о которых речь шла выше. Ратуя за союз с правительством, плодотворный для государства и народа, поэт намеревался, как он писал, «пуститься в политическую прозу», вникал в монаршие проекты «контрреволюции революции Петра» – это его определение. «Ограждение дворянства, подавление чиновничества, новые права мещан и крепостных – вот великие предметы», – утверждал Пушкин в письме Петру Вяземскому.

P1498Объявление о коронации императора Николая I в Москве. Литография Л. Куртена

О том, каково было желание поэта участвовать в этой живой истории не только лирой, но и прямой публицистикой, можно судить по таким его словам:

«С радостью взялся бы я за редакцию политического и литературного журнала, то есть такого, в коем печатались бы политические и заграничные новости. Около него соединил бы я писателей с дарованиями и таким образом приблизил бы к правительству людей полезных». Так он писал, давая понять, что разделяет намерения императора.

На Западе привыкли считать Россию варварской

– Но от образа Николая Палкина никуда не деться. Откуда он взялся?

– Этот образ возник из разных источников. Либерально-демократические, а затем и либерально-социалистические догмы со временем набрали силу, начали доминировать в России и стали ведущим направлением общественной мысли. В конце концов они преодолели очень мягкое сопротивление власти, проложили себе дорогу и победили. В соответствии с этими догмами решительно отторгалось все то, что так или иначе было воспитано и взращено православными, государственными, народными традициями и не совмещалось с провозглашаемыми ими новаторской ломкой, политическим эквилибризмом и моральной казуистикой. Вследствие такого целенаправленного отторжения православных устоев, на которых главным образом держалась концепция Николая I (хотя на практике она не всегда осуществлялась как следует), возник тот негативный взгляд на его правление, о котором мы все знаем.

Культивирование отрицания, протеста и насильственных изменений, идущее, условно говоря, от Александра Радищева, через декабристов к революционным демократам, готовило идеологическую почву для будущей беспамятной авангардистско-большевистской идеологии, которая, в общем-то, и создала этот «учебниковый» взгляд на Николая.

«Научно-коммунистические» идеи, разрушающие исторические предания, разрывающие преемственность и подвергающие прошлое принципиальному шельмованию, изначально не согласовывались прежде всего с христианскими традициями. Поэтому неудивительно, что эпоха Николая I с такими ее жизнеутверждающими началами, как «православие, самодержавие, народность», стала излюбленной мишенью для либеральной, а потом и для коммунистической историографии.

Ведь еще Маркс и Энгельс считали русскую монархию одним из самых серьезных препятствий на пути практического и организационного воплощения их теорий. Собственно, эта идеологическая борьба, или, как сейчас сказали бы, пиар-кампания, и сформировала негативный образ Николая I.

Вы упомянули Маркса и Энгельса. Наверное, это не единственные люди на Западе, которым не очень импонировал Николай?

– Разумеется. На Западе, в западной прессе, которая активно использовалась нашими прогрессистами, создавалось определенное общественное мнение. «Нас считают гуннами, грозящими Европе новым варварством, – писал в 1835 году мыслитель Владимир Печорин, один из первых наших диссидентов. – Профессора открыто провозглашают это с кафедр, стараясь возбудить в слушателях опасения против нашего могущества». А вот выводы из отчета III Отделения за 1841 год: «Источником недоброжелательства к русским почесть можно, с одной стороны, предания старинной политики германских народов, с другой – зависть, внушаемую величием и силою нашей империи, и мысль, что ей провидением предопределено рано или поздно привлечь в недра свои все славянские племена, и, наконец, злобу против России партии революционеров, которые беспрестанно появляющимися в Англии, Франции и Германии пасквилями, изображая Россию самыми черными красками, гнусною клеветою стараются вселить к ней общую ненависть народов».

Я специально занимался этим вопросом и могу сказать, что черных красок там не жалели. Подбирали соответствующие своим задачам эпитеты. Для территории России – «бескрайняя степь», «леденящий полярный круг», «Сибирь». Для подданных царя (откровенная ксенофобия!), о казаках, калмыках, киргизах, татарах, башкирах, – «курносые», «узкоглазые». Для оценки правления Николая – «смесь рабства и деспотизма», а самого Николая I – «народоубийца», «лицемер», «персонифицированное зло». Для характеристики русского общества – «варварство», «кнут», «нагайка», «запах сала и дегтя». Наконец, для выражения отношения к соседям – «распластавшийся гигант», «чудовище», «хищная птица», «борьба между светом и тьмой, солнечным пеклом и ледяным холодом».

1Английские и французские карикатуры XIX века изображали Россию дикой и кровожадной страной, наводящей ужас на соседей

Таким образом, долгие годы на Западе велась идеологическая кампания против России под девизом борьбы с деспотией. Объяснялось это необходимостью противостояния культуры варварству. Многие приемы той кампании используются и в наши дни.

Доблесть Николая обернулась против него

Но неужели не было реальных оснований для всех этих негативных оценок? Взять, например, репрессии, хотя бы одну только казнь декабристов.

– Ну, это вряд ли была репрессия. Проводилось разбирательство, решение было принято судом. Можно спорить об адекватности отдельных решений, о справедливости или несправедливости в отношении конкретных людей, но это наказание едва ли можно назвать репрессией, поскольку правительство имело дело с умыслом на цареубийство, нарушением присяги и убийством героя Отечественной войны Михаила Милорадовича.

Хотя нельзя отрицать эксцессов чрезмерной боязни революционного движения. Главным образом, конечно, это касалось идеологической сферы, области развития общественной мысли, отчасти культуры. И ведь что интересно: когда, скажем, запрещали журнал «Европеец» Ивана Киреевского, ставившего своей целью отдать все силы просвещению народа и служению Отечеству, Киреевский был представлен, по словам Пушкина, «сорванцом и якобинцем», тогда как никакие западники и социалисты, по утверждению Ивана Аксакова, не подвергались такому преследованию, как славянофилы. Между тем именно славянофилы-то и мечтали о реализации той христианской политики, которую заявлял Николай I. Все дело в том, что между царем и обществом, между государем и народом постепенно вырастало «бюрократическое, полицейское средостение», которое все искажало и отравляло их отношения. Это и вело к таким последствиям.

Бой на Малаховом кургане в Севастополе в 1855 году. Худ. Г.Ф. Шукаев. Правление Николая I завершилось поражением России в Крымской войне

«Эта тупая среда, – писал философ-славянофил Юрий Самарин, – лишенная всех корней в народе и в течение веков карабкавшаяся на вершину, начинает храбриться и кривляться, а власть делает уступку, но уступку без всякой пользы для общества». И вот эти уступки, эти несовершенства кадровой политики сказались, кстати говоря, и на результатах Крымской войны.

Очевидно, что Крымская война навсегда останется историческим клеймом на Николае как печальный итог его правления.

– Английский историк Алан Тейлор отмечал, что до 1854 года Россия, может быть, пренебрегала своими национальными интересами ради всеобщих европейских. Действительно, оборотной стороной доблести Николая, его верности принципам легитимизма и твердости в отстаивании сложившегося в Европе порядка стало то, что он упускал из виду реальную политику. Его союзники в этом отношении были куда большими реалистами. Николай же действовал прямолинейно, теряя гибкость в отстаивании собственных интересов, хотя видел, как поворачивается дело и как затягивается этот враждебный узел, как Пруссия и Австрия вступают в союз вроде бы со своими противниками – Англией и Францией – против России.

Если бы Россия открыто пообещала независимость порабощенным Турцией народам, это могло бы придать готовящейся войне освободительный характер и обеспечило бы моральную поддержку славян, а также расширение военной базы России. Но русские чиновники, предлагавшие Николаю твердо держаться принципов легитимизма, на это не решились – и война была проиграна.

 

«Он сам разбудил революцию»

 

Николай I был на всю жизнь напуган восстанием декабристов, и его политика во многом определялась этим страхом, считает доктор исторических наук, профессор РГГУ Оксана КИЯНСКАЯ.

_DSC1799

Крымская война показала, насколько был неправ Николай, культивируя особость России и консервируя ее общественное развитие.

Казнь декабристов оставила гнетущее впечатление

– Представляется, что своей негативной исторической репутацией Николай I обязан двум главным факторам: сложному отношению к нему со стороны носителей исторической памяти, то есть русских интеллигентов, и тому, что его правление закончилось крайне неудачной Крымской войной…

– Помня о том, чем закончилось его правление, не забывайте, с чего оно началось – с казни декабристов. А поскольку декабристы для многих поколений образованных людей в России – это почти что «наше всё», то не только первые русские революционеры, но и вся наша интеллигенция в целом простить ему этого не могла, не может и уже, очевидно, не простит. К тому же это была первая казнь за очень-очень долгое время…

Но ведь Николай многим декабристам – почти всем – смягчил наказание, а между тем это были люди, замышлявшие государственный переворот.

– Это сложный вопрос. С одной стороны, в России тогда были совершенно определенные законы. И по этим законам большинство из тех, кто был предан суду, подлежали смертной казни. Если бы действовали по закону, вполне можно было бы повесить не меньше 100 человек. И то, что в итоге были казнены только пятеро, – это, конечно, не что иное, как милость государя. Но с другой стороны, на общество, которое смертной казни давно уже не видело (а большая часть общества не видела вообще никогда), это произвело очень тяжелое, гнетущее впечатление.

Тут целый комплекс проблем. Можно разбираться с каждым конкретным казненным: кого наказали правильно, кого – нет. Ведь среди казненных были и те, кто вообще не участвовал в восстаниях. Вот, например, Павел Иванович Пестель, руководитель Южного общества, – он ведь ни в каком реальном действии не участвовал. Его арестовали раньше, и его вина заключалась в том только, что он мыслил «не так». И за это был повешен.

Справедливо это? С точки зрения закона, может быть, да. Потому что, согласно воинским артикулам, умысел на цареубийство приравнивался к деянию. Но с точки зрения человеческой логики, разумеется, нет. Как минимум потому, что с ним этот умысел разделяла еще куча народу, но всех не повесили, а его повесили.

P1488После смерти Николая I А.И. Герцен начал издавать альманах «Полярная звезда», на обложке которого размещались портреты пяти казненных декабристов

Впрочем, дело даже не в этом, не в каких-то частностях. А в том, что если бы Николай знал, чем обернется эта смертная казнь, то он вряд ли бы на нее пошел. Тот же Александр Герцен писал, что император так и не понял, что сделал из виселицы крест, перед которым будут склоняться поколения. Он сделал из декабристов героев, сделал из них мучеников, превратил их в высокий пример для подражания. И естественно, потом это все привело к очень печальным последствиям, в том числе для династии, для монархии, для его же собственных потомков. Николай разбудил очень серьезные силы, которые загнать обратно уже не удалось.

Получается, что он сам невольно породил революцию…

– Конечно. Ту самую, которой так боялся, с которой всю жизнь боролся. Сначала декабристская легенда распространилась за границей, но в конце его жизни она достигла и России, и он уже ничего не мог с этим поделать.

Царь боялся старшего брата до его смерти

Как отразилось восстание декабристов на правлении Николая?

– Главное – он очень испугался. И удивился, что его не убили, в чем признавался прямо. У его жены нервный тик остался до конца жизни.

Впоследствии Николай пытался в обход дворянства делать ставку на купцов, мещан, русское «третье сословие» – заигрывая с ними, давая разнообразные льготы и т. д. Даже его обращение к крестьянскому вопросу стало следствием все того же страха перед дворянами. С дворянством ведь ничего нельзя было сделать: «Указ о вольности дворянства» никто не отменял.

Между тем высшая знать действительно была настроена против Николая, так как очень многие ее представители пострадали в результате судебного процесса над декабристами. Их родственники, сохраняя внешнюю лояльность, вели тайную переписку с Сибирью, посылали нелегальные посылки – этим занималась масса людей. То есть Николай утратил традиционно главную опору царской власти. От этого страха, этого клейма восстания он так до конца и не сумел освободиться.

А династический кризис, который и создал условия для восстания, был исчерпан?

– В том-то и дело, что нет. Никакого официального отречения от престола цесаревича Константина так и не последовало, и все следующие шесть лет, пока тот был жив, Николай очень нетвердо сидел на престоле, боялся старшего брата и вынужден был править с оглядкой, потому что Константин Павлович в любой момент мог явиться в Петербург и заявить о своих законных правах. Ситуация была на редкость щекотливая.

P1560На подавление Польского восстания 1830–1831 годов Николай I отправил войска под командованием генерала И.И. Дибича

Фактор Константина сыграл свою роль даже во время подавления Польского восстания против российского владычества в 1830–1831 годах. Ведь это была часть России только условно – независимое государство со своей Конституцией, со своим судом, со своей монетой и с собственной армией, которое соединялось с империей только личной унией: русский царь и польский король были едины в одном лице. Так вот Константин Павлович управлял тамошней русской администрацией в качестве наместника царя. Управлял к тому времени уже полтора десятилетия и совершенно ополячился. Польская знать его очень любила, он был женат морганатическим браком на польской графине. И по косвенным данным, у него был план стать полноценным королем польским без России.

Восстание началось с того, что польский сейм провозгласил независимость и предложил Константину корону. В этот самый момент вспыхнул бунт черни, которую сейм, разумеется, не контролировал. Она напала на дворец Константина, были убиты его приближенные, а он сам бежал и вернуться уже не мог.

ЕСЛИ БЫ НИКОЛАЙ I ЗНАЛ, ЧЕМ ОБЕРНЕТСЯ КАЗНЬ ДЕКАБРИСТОВ, он вряд ли бы пошел на этот шаг

Когда начался поход русских войск на Польшу во главе с генералом Иваном Дибичем, тот, будучи достаточно храбрым, известным полководцем, никак, однако, не мог сладить с восставшими. А все потому, что Константин, оставаясь при русской армии, всей душой был на стороне поляков, очень радовался их победам, связывал руки Дибичу и не давал ему разбить противника. Известны письма Дибича к Николаю, где он просит убрать из армии Константина, который ночами напивается пьяным и поет под окнами польский гимн. Но Николай боялся его возвращать в Петербург. Подавить мятежную Польшу удалось лишь после смерти Константина.

Пушкина Николай обманул

– И все-таки казнь декабристов была его единственной казнью, а то, что мы привыкли называть золотым веком русской культуры, пришлось именно на правление Николая, то есть на 30-е годы XIX века.

– Ну, начался золотой век все-таки раньше, в 1820-е, при Александре I. Одним из покровителей литературы той поры был тогдашний министр духовных дел и народного просвещения Александр Николаевич Голицын, впоследствии «съеденный» Алексеем Аракчеевым. При Николае большинство людей, воспитанных Голицыным, остались в литературе. Они впитали либеральные идеи, им было трудно приноровиться к новой власти. И тем людям, которые относили себя к элите, причем не политической и не военной, а, скажем так, духовной, то есть писателям и журналистам, при Николае жилось, конечно, тяжело, особенно если у них были не те взгляды, каких ждало от них правительство. Таких людей было очень много.

Более того, даже искреннее желание подстроиться, попасть в тренд, как мы бы сейчас сказали, ничего не гарантировало. Вот, к примеру, журналист Николай Полевой, издатель «Московского телеграфа». Уж как он старался быть благонадежным и верноподданным! Сам себе организовал дополнительную цензуру III Отделения, чтобы никто не обвинил его в том, что он печатает что-то противное воле государя. Но один неосторожный отзыв о пьесе, которая ему понравилась, но не понравилась Николаю, – и журнал закрыт.

А какого рода репрессии вообще грозили оппозиционерам?

– Безусловно, ничего похожего на сталинские репрессии не было: другой взгляд, другая культура, другая эпоха. Однако могли посадить в тюрьму. Могли запретить печататься. Могли отправить в отставку. Впрочем, нельзя забывать, что большая часть активных деятелей русской культуры, да и вообще русской истории, – это дворяне: они и так могли выйти в отставку, жить себе спокойно в деревне. Между тем это были молодые, социально активные люди, тем более если речь идет о литераторах; а их отлучали от читателя, отлучали от источника существования, и, разумеется, это все воспринималось как несправедливость, как своего рода репрессии. Хотя, повторюсь, массово никого за решетку не бросали.

Взаимоотношениями государства и литературы Николай занимался лично?

– Александр I вообще не касался вопросов литературы. Николай, напротив, живо всем этим интересовался: он литературу пытался «регулировать». Будучи сторонником романтизма, он поддерживал писателей-романтиков, даже когда их биографии могли вызывать сомнения у властей. Допустим, Александру Бестужеву (Марлинскому) – декабристу, попавшему на Кавказ, – было разрешено печататься в столице. Николай I выстраивал отношения с Александром Пушкиным, Николаем Гоголем. Несомненно, такое включение императора в литературный процесс имело свои негативные стороны, поскольку не только Полевой на ровном месте лишился журнала, но и Петр Чаадаев был объявлен сумасшедшим только потому, что Николай его читал. Не читал бы – ничего бы не было.

P1911В московской гостиной в 1840-х годах. Худ. Б.М. Кустодиев. Из издания «Картины по русской истории»

Тем не менее все это не мешало, например, Пушкину «не желать четвертого царя» после Николая…

– Это правда. Действительно, Пушкин был большим сторонником Николая I. Тот вернул его из ссылки, в которую поэта отправили при Александре, и за это он был новому императору благодарен. Более того, при личной встрече в Москве, на которую поэта вызвали из Михайловского, царь обещал амнистию декабристам – друзьям Пушкина. И Пушкин жил этой идеей, этой надеждой и стал одним из самых ярых апологетов николаевского царствования. Знаменитое стихотворение «Во глубине сибирских руд» ведь не про то, что надо снова восстать, только теперь в Сибири, а о том, что близка свобода: «и братья меч вам отдадут», то есть будет амнистия.

Но амнистии так и не было. Получается, царь обманул поэта?

– В общем да, обманул. Потому что был очень злопамятен и очень боялся отпустить сибирских узников по тем причинам, о которых мы говорили выше.

Россию боялись из-за ее отсталости

– Правление Николая завершилось крайне неудачной Крымской войной. Часто говорят, что европейские союзники просто предали русского царя, который за несколько лет до этого защитил их же от революций.

– Эта война начиналась как очередная русско-турецкая, которых с конца XVII века было немало. Сам Николай уже вел в 1828–1829 годах войну против османов, и она была успешной, к тому же отвлекла русское общество от проблем, связанных с декабристами, – небольшая, замечательная, победоносная война. То же самое было бы и в середине 1850-х, если бы Россия и Турция воевали один на один. Но на стороне Османской империи выступила Европа.

Ведь в политике, как известно, нет союзников – есть интересы. И в тот момент оказалось, что никто не заинтересован в сотрудничестве с Россией – с эдаким огромным странным монстром, колоссом на глиняных ногах. Запад пугало то, что свою волю диктовала страна, сильно отстававшая от европейских держав в экономическом смысле, в отношении уровня жизни своих граждан. Крепостничества ведь не было больше нигде в Европе. Пугало то, что страна, не решая собственные внутренние проблемы, пытается навязывать другим свой взгляд на вещи.

Это социально-экономическое отставание и предопределило сокрушительное поражение в войне?

– Прежде всего, когда наши генералы разрабатывали планы боевых действий, они, как водится, готовились к «прошлой» войне. Но конечно, положение усугублялось тем, что в последние годы правления Николая Россия перешла в режим фактической самоизоляции: соответственно, нас не коснулся технический прогресс, который уже бурлил в Европе. Почти не было железных дорог, не было правильно организованного снабжения армии, не было современного вооружения, которое имелось у противников. Был боевой дух, но выяснилось, что эту войну уже невозможно выиграть одним лишь боевым духом – она выигрывается техникой. Это была, пожалуй, первая такая война.

Кроме того, банально выяснилось, что структура русского общества, которая нашла отражение и в армии, что называется, поросла мхом. Не существовало нормальных врачей, нормальных инженеров – были только помещики и крестьяне. А эпоха-то сменилась, и именно поэтому сразу после Крымской войны совершенно переменился образ мысли. И дело не только в крестьянском вопросе, но и в том, что главными становятся профессии учителя и врача – те профессии, что приносят реальную пользу. Возникает «женский вопрос»: могут ли женщины приносить пользу обществу? А если могут и нужны ему, значит, нужно учить и их. Крымская война показала, насколько был неправ Николай, ведя политику обособления, культивируя особость России.

Николай не мог освободить крестьян с землей

– И все же при Николае бурно развивалась экономика, именно тогда начался пресловутый промышленный переворот.

– Она развивалась неплохо исключительно в рамках крепостного права, им же ее развитие было ограничено. Россия почти не знала вольнонаемного труда: куда барин или государство велит – туда крестьянин и отправится. Это обуславливало ситуацию, при которой слабо развивалась промышленность, не создались фабрики и заводы – если только помещик рискнет и решит построить на своей земле какой-нибудь завод. Нормального предпринимательства не было. Не потому, что Николай плохой и не хотел развития промышленности, а потому, что существовало крепостное право.

Однако есть мнение, что как раз при Николае были созданы условия для освобождения крестьян.

– Действительно, при нем существенно улучшился крестьянский быт, крепостных стало гораздо меньше. Но вообще крестьянский вопрос – это самый, пожалуй, тяжелый вопрос российской истории конца XVIII – первой половины XIX века. Об этот вопрос стукались головой многие русские цари: Екатерина хотела отменить крепостное право, Александр I очень хотел его отменить, Николай, конечно, хотел того же. Они все понимали, что торговать людьми безнравственно. Никто не говорил, что это замечательно, давайте и дальше торговать друг другом.

Однако было ясно, что с отменой крепостного права сразу завяжется огромный клубок новых вопросов. Первый и самый главный – о земле. Предположим, крестьяне все стали свободны – а что им есть? Где им работать? Как им вообще дальше существовать? Получается, им надо дать какую-то землю. А тут встает вопрос о частной собственности, потому что земля-то – частная собственность помещиков. Подобного покушения на частную собственность не допустили бы ни помещики, ни сам царь, это было просто невозможно.

ВКЛЮЧЕНИЕ ИМПЕРАТОРА В ЛИТЕРАТУРНЫЙ ПРОЦЕСС ИМЕЛО СВОИ НЕГАТИВНЫЕ СТОРОНЫ: к примеру, Петр Чаадаев был объявлен сумасшедшим потому только, что Николай I его читал

Освобождение же крестьян без земли неминуемо привело бы к люмпенизации, к образованию целых преступных сообществ: бывшие крепостные ринулись бы в города, а там тоже есть нечего – и все завершилось бы народным бунтом, который очень трудно остановить.

Все это Николай I понимал, искал выход, как эту проблему обойти. Было создано в самом деле множество комитетов по крестьянскому вопросу, там заседали талантливые люди, которые пытались подготовить почву, постепенно решить этот вопрос, в частности, в первую очередь речь шла об освобождении некоторых категорий крестьян. Реформированием быта государственных крестьян занимался, например, Павел Дмитриевич Киселев – приближенный еще Александра I, один из самых умных людей николаевского царствования.

P1478Граф П.Д. Киселев (1788–1872) – генерал, министр государственных имуществ, в течение нескольких лет был членом Секретного комитета по крестьянскому делу

 

Но на окончательное освобождение крестьян Николай, как известно, так и не решился. И, забегая вперед, скажу, что Александр II, который все-таки это сделал, тут же столкнулся со всеми перечисленными проблемами. Крестьян освободили без земли, только с маленьким личным наделом, и те решили, что настоящую волю от них утаили, что их обманули. Начались восстания, которые подавляли крестьянские команды. И вот этот вопрос о земле и рванул в 1917 году.

Если бы крестьян освободили не в 1861-м, а в 1831 году, в исторической перспективе это было бы лучше для страны?

– Это было бы лучше в том смысле, что раньше закончилась бы торговля себе подобными в России. Но сами процессы шли бы так же, и последствия освобождения без земли были бы теми же.

Неужели самодержавный монарх, коим был Николай I, не мог нарушить этот принцип частной собственности и наделить крестьян помещичьей землей?

– Конечно же нет. И дело даже не в том, что ему мог грозить не крестьянский, а, наоборот, дворянский бунт, но в том, что действовал «Указ о вольности дворянства», в соответствии с которым земельная собственность признавалась неотчуждаемой.

То есть нельзя сказать, что именно при Николае была пройдена та точка невозврата, после которой революция 1917 года стала неизбежной?

– Нет, мне кажется, что эта точка находится в 1861 году – это освобождение крестьян без земли. С этим они не могли смириться, и избежать бунта было уже невозможно.


Беседовал Дмитрий Пирин

«Он бодро, честно правит нами…»

июля 10, 2016

Царь и Поэт: по поводу их взаимоотношений долгие годы слагались самые настоящие легенды. Однако какими в действительности были отношения Николая I и Пушкина?

1

В течение многих десятилетий господствовало черно-белое восприятие: император Николай представал как абсолютное зло, жестоко подавлявшее свободу гения русской литературы. Но такой взгляд был, конечно, далеким от истины…

Советский миф

В 1937 году в СССР широко отмечалась 100-летняя годовщина со дня гибели поэта. Веяние времени точнее других уловил Демьян Бедный:

«Он не стоял еще… за «власть советов», // Но… к ней прошел он некую ступень».

Пушкина трактовали как борца за «тайную свободу», пророка будущей революции («Товарищ, верь: взойдет она…»). Разумеется, при таком подходе императору Николаю отводилась весьма незавидная роль.

В те годы каждый школьник знал, что Пушкин был убит чуть ли не по приказу царя – как опасный мятежник, предтеча революции. Позже столь наивные толкования вышли из употребления, зато вновь зазвучали намеки на страсть императора к жене поэта. Иными словами, Николай Павлович опять же оказывался заинтересованным в гибели Пушкина.

Популярный фильм 1927 года так и назывался – «Поэт и царь». Подразумевалась дуэль двух антиподов. Среди приверженцев этой трактовки такие таланты, как историк литературы, известный пушкинист Павел Щеголев и писатель, автор книги «Пушкин в жизни» Викентий Вересаев.

В гибели поэта без обиняков обвиняли царизм и даже персонально Николая I. И не только «партийные критики», но и, например, Марина Цветаева, писавшая в 1931 году:

Столь величавый
В золоте барм.
– Пушкинской славы
Жалкий жандарм.

Автора – хаял,
Рукопись – стриг.
Польского края –
Зверский мясник.

Зорче вглядися!
Не забывай:
Певцоубийца
Царь Николай
Первый.

Впрочем, если зачислять императора в стан врагов «нашего всего», придется «сбросить с парохода современности» целый пласт поэзии Пушкина, в которой образ Николая I не дает повода для уничижительных толкований…

Аудиенция в Малом Николаевском дворце

К 1825 году Александр Пушкин уже слыл персоной неблагонадежной – недаром несколько лет провел в ссылке. Но он вовсе не был сторонником слома самодержавной системы, не был убежденным республиканцем. Его идеалом в то время стал Петр Великий – мощный самодержец, неуемно деятельный, сделавший ставку на просвещение. Либеральные друзья поэта еще в 1821 году не приняли пушкинского «Кавказского пленника» с воинственным «Смирись, Кавказ: идет Ермолов!».

И вот 28 августа 1826 года, вскоре после коронации, император Николай, живший тогда в московском Чудовом дворце, прозванном в его честь Малым Николаевским, потребовал доставить к себе Пушкина. Отвечал за выполнение царской воли сам начальник Генерального штаба барон Иван Дибич, будущий полный георгиевский кавалер – один из четырех за всю историю России. В Михайловском, где находился Пушкин, срочный вызов восприняли как арест. Поэт отшучивался, бодрился:

«Царь хоть куды ни пошлет, а все хлеба даст».

В тревоге он за четыре дня проехал больше 600 верст и 8 сентября явился в Кремль, небритый и переутомленный. Император незамедлительно принял его в дворцовых покоях. Они беседовали с глазу на глаз часа два. Все, что мы знаем о том разговоре, – косвенные свидетельства, пересуды, пересказы в мемуарах…

W143Малый Николаевский (Чудов) дворец в Московском Кремле, где 8 сентября 1826 года состоялась встреча А.С. Пушкина с Николаем I

Наиболее известна такая интерпретация воспоминаний самого Николая I:

«»Что сделали бы вы, если бы 14-го декабря были в Петербурге?» – спросил я его между прочим. «Стал бы в ряды мятежников», – отвечал он. На вопрос мой, переменился ли его образ мыслей и дает ли он мне слово думать и действовать иначе, если я пущу его на волю, наговорил мне пропасть комплиментов насчет 14-го декабря, но очень долго колебался прямым ответом и только после длинного молчания протянул руку с обещанием сделаться другим».

Разумеется, эта встреча тут же обросла подробностями мифологического характера, к которым можно отнести и знаменитую реплику царя:

«Присылай все, что напишешь, ко мне; отныне я буду твоим цензором».

А после беседы Николай будто бы заметил своему статс-секретарю Дмитрию Блудову, знавшему Пушкина еще юношей:

«Нынче я говорил с умнейшим человеком в России».

Для императора эта встреча с поэтом стала своего рода постскриптумом к делу о «злоумышленных обществах», устроивших выступление 14 декабря 1825 года, а по большому счету – смотринами будущего певца новой эпохи.

«Его я просто полюбил…»

Царственный цензор оказался придирчивым: и «Борис Годунов», и «Медный всадник» с трудом преодолевали рогатки на пути к печати. К тому же вскоре Николай передоверил «пушкинский вопрос» Александру Бенкендорфу – человеку, лишенному художественного вкуса, зато щедро наделенному полицейской бдительностью. С ним Пушкину приходилось непросто.

Но главное – поэт одобрял политическую линию Николая и не гнушался публично поддерживать даже самые непопулярные его шаги. Вскоре после встречи в Чудовом дворце появились «Стансы».

В надежде славы и добра
Гляжу вперед я без боязни:
Начало славных дней Петра
Мрачили мятежи и казни. 

Но правдой он привлек сердца,
Но нравы укротил наукой,
И был от буйного стрельца
Пред ним отличен Долгорукой. 

Самодержавною рукой
Он смело сеял просвещенье,
Не презирал страны родной:
Он знал ее предназначенье.

Лучшие друзья бранили Пушкина за эти стихи; впрочем, его такая реакция не удивляла. Самое важное в них – исторические ассоциации. Поэт прославляет Петра и сравнивает с ним Николая. Не забывает и о недавнем восстании: понятие «декабрист» тогда еще не утвердилось, но намек на «мятежи и казни» не нуждался в уточнении. Пушкин обладал редкой способностью не просто откликаться на злобу дня, а обозревать события широким взором историка. Кто еще решился бы сравнить казнь декабристов с экзекуциями обожествляемого Петра?

portrait-of-v-a-zhukovskyПортрет поэта В.А. Жуковского. Худ. К.П. Брюллов

Однако Бенкендорф на «Стансы» отреагировал кисло. «Его величество при сем заметить изволил, что принятое Вами правило, будто бы просвещение и гений служат исключительным основанием совершенству, есть правило опасное для общего спокойствия, завлекшее Вас самих на край пропасти и повергшее в оную толикое число молодых людей», – писал он поэту. Пушкин не поверил Бенкендорфу, посчитал, что шеф III Отделения сам придумал за царя столь скептическую оценку просветительской концепции. «Стансы» 1826 года благополучно появились в «Московском вестнике» в 1828-м, а до этого ходили в списках, заставляя кривиться фрондеров. Поэт ответил критикам еще более откровенным программным посланием – «Друзьям».

Нет, я не льстец, когда царю
Хвалу свободную слагаю:
Я смело чувства выражаю,
Языком сердца говорю. 

Его я просто полюбил:
Он бодро, честно правит нами;
Россию вдруг он оживил
Войной, надеждами, трудами.

Эти стихи, верно, так и останутся в веках лучшим памятником Николаю I. А тогда Пушкин представил их на высочайшую цензуру. «Это можно распространять, но это не может быть напечатано», – наложил Николай резолюцию. «Что же касается до стихотворения Вашего под заглавием «Друзьям», то его величество совершенно доволен им, но не желает, чтобы оно было напечатано», – писал Бенкендорф. Кстати, к похожему выводу в 1945 году пришел Сталин, прослушавший песню Александра Вертинского «Он» («Чуть седой, как серебряный тополь, // Он стоит, принимая парад»). «Это сочинил честный человек, но исполнять не надо», – отметил вождь.

«Клеветникам России»

В 1830 году николаевская Россия столкнулась с настоящим бунтом. Польское восстание переросло в масштабную войну. Пушкин снова пошел наперекор оппозиционно настроенным друзьям – и выдал политические манифесты в духе Гавриила Державина и Дениса Давыдова. То есть показал себя явным «охранителем», уже без всяких иронических оговорок.

В те дни собирательному «русскому либералу» – всем тем, кто бурно критиковал правительство за подавление восстания в Польше, – Пушкин посвятил весьма едкие строки. Правда, не для печати, а для себя – стихотворение осталось незавершенным.

Ты просвещением свой разум осветил,
Ты правды \чистый\ лик увидел,
И нежно чуждые народы возлюбил,
И мудро свой возненавидел. 

Когда безмолвная Варшава поднялась
И \ярым\ бунтом опьянела,
И смертная борьба \меж нами\ началась
При клике «Польска не згинела!»

Ты руки потирал от наших неудач,
С лукавым смехом слушал вести,
Когда \разбитые полки\ бежали вскачь
И гибло знамя нашей чести. 

\Когда ж\ Варшавы бунт \раздавленный лежал\
\Во прахе, пламени и\ в дыме
Поникнул ты главой и горько возрыдал,
Как жид о Иерусалиме.

 Неожиданно главный вольнодумец земли русской Петр Чаадаев (сложносочиненный человек!) одобрил пушкинские «шинельные оды»:

«Друг мой, никогда еще Вы не доставляли мне столько удовольствия. Вот Вы наконец и национальный поэт; Вы наконец угадали свое призвание».

И это сказано без иронии. Во Франции в то время раздавались воинственные призывы против России – и поэт, которого в Лицее прозвали Французом, ответил «клеветникам России» эмоционально и панорамно:

Бессмысленно прельщает вас
Борьбы отчаянной отвага –
И ненавидите вы нас…

За что ж? ответствуйте: за то ли,
Что на развалинах пылающей Москвы
Мы не признали наглой воли
Того, под кем дрожали вы?
За то ль, что в бездну повалили
Мы тяготеющий над царствами кумир
И нашей кровью искупили
Европы вольность, честь и мир?..

Известно, что министр просвещения Сергей Уваров, ненадолго позабыв о личных счетах с Пушкиным, сам перевел эти стихи на французский и позаботился об их широком распространении.

Когда же генерал Иван Паскевич занял Варшаву, поэт воспел эту победу в «Бородинской годовщине».

Восстав из гроба своего,
Суворов видит плен Варшавы;
Вострепетала тень его
От блеска им начатой славы!
Благословляет он, герой,
Твое страданье, твой покой,
Твоих сподвижников отвагу,
И весть триумфа твоего,
И с ней летящего за Прагу
Младого внука своего.

Тут уж в вольнодумных кругах не просто кривили рты – тут заговорили о «варварстве» Пушкина, который «огадился как человек». Князь Петр Вяземский бушевал:

«Мне так уж надоели эти географические фанфаронады наши: От Перми до Тавриды и проч. Что же тут хорошего, что мы лежим в растяжку».

Приведем самое мягкое суждение князя о патриотическом развороте Пушкина (из письма Елизавете Хитрово):

«Как огорчили меня эти стихи! Власть, государственный порядок часто должны исполнять печальные, кровавые обязанности, но у Поэта, слава Богу, нет обязанности их воспевать».

Пушкинское перо пригодилось империи. В военной типографии оперативно за государственный счет выпустили брошюру «На взятие Варшавы», куда вошли два вышеназванных стихотворения Пушкина и «Старая песня на новый лад» проверенного монархиста Василия Жуковского. Это была высшая точка пушкинской великодержавной линии. Поэт даже предлагал Бенкендорфу проект политического периодического издания, на страницах которого русские писатели могли бы давать отпор европейской пропаганде.

«Покоя сердце просит…»

За подъемом последовал спад. 22 апреля 1834 года в письме к жене Пушкин набросал изящный мемуар. В наше время эти строки знают назубок даже те, кто никогда не интересовался эпистолярным наследием поэта, – по фильму «Место встречи изменить нельзя»:

«Видел я трех царей: первый велел снять с меня картуз и пожурил за меня мою няньку; второй меня не жаловал; третий хоть и упек меня в камер-пажи под старость лет, но променять его на четвертого не желаю; от добра добра не ищут».

P0114Смерть Пушкина. Худ. Д.А. Белюкин

«Всевидящие глаза» прочитали это письмо раньше Натальи Николаевны. Пушкин непочтительно отзывался о своем камер-юнкерстве, считая столь скромный придворный чин оскорбительным для великовозрастного столбового дворянина, и это вызвало резкое недовольство государя. В кругах могущественных столоначальников к поэту относились как к легкомысленному и ненадежному чудаку, хотя и признавали за ним кое-какие способности.

Пришлось камер-юнкеру втихомолку сетовать в дневнике: «Однако какая глубокая безнравственность в привычках нашего правительства! Полиция распечатывает письма мужа к жене и приносит их читать царю (человеку благовоспитанному и честному), и царь не стыдится в том признаться… Что ни говори, мудрено быть самодержавным». И все-таки даже в крамольном рассуждении Пушкина про «трех царей» о Николае Павловиче говорится не без теплоты – по крайней мере при сопоставлении с отцом и старшим братом. Впрочем, поэт осторожно записал в дневнике и такое мнение (вероятно, ему близкое): «Кто-то сказал о государе: в нем много прапорщика и мало Петра Великого».

Конечно, трудно сохранить благоговейное отношение к правителю, да еще и при коротком знакомстве. И уж тем более обладая пушкинским ироническим складом ума. Власть выглядит внушительнее с почтительной дистанции.

«О жене и детях не беспокойся»

После последней дуэли Пушкина Николай I написал ему:

«Если Бог не велит уже нам увидеться на этом свете, то прими мое прощение и совет умереть по-христиански и причаститься, а о жене и детях не беспокойся. Они будут моими детьми, и я беру их на свое полное попечение». Есть гипотеза, что император даже повысил в чине смертельно раненного Пушкина, произведя его в камергеры.

Василий Жуковский метался тогда между квартирой умирающего друга и царскими чертогами. Он оставил подробные воспоминания о последних днях поэта: «»Жду царского слова, чтобы умереть спокойно», – сказал ему [доктору Николаю Арендту. – А. З.] Пушкин. Это было для меня указанием, и я решился в ту же минуту ехать к государю, чтобы известить его величество о том, что слышал. Надобно знать, что, простившись с Пушкиным, я опять возвратился к его постели и сказал ему: «Может быть, я увижу государя; что мне сказать ему от тебя». «Скажи ему, – отвечал он, – что мне жаль умереть; был бы весь его». <…> Я возвратился к Пушкину с утешительным ответом государя. Выслушав меня, он поднял руки к небу с каким-то судорожным движением. «Вот как я утешен! – сказал он. – Скажи государю, что я желаю ему долгого, долгого царствования, что я желаю ему счастия в его сыне, что я желаю ему счастия в его России»».

Это, конечно, монархическая сказка – слишком пряничная, чтобы поверить в ее достоверность. Вряд ли думы о царе были главным содержанием последних дней Пушкина. Однако он осознанно служил государю почти десятилетие – и готов был остаться в истории литературы в том числе и поэтическим летописцем побед Николая I.

Что до самого императора, то после смерти поэта он распорядился уплатить все долги Пушкина (300 тыс. рублей – огромная по тем временам сумма!); очистить от долга заложенное имение его отца; вдове и дочерям выделить пенсион; сыновей определить в пажи и выдать по 1,5 тыс. рублей на воспитание каждого по вступлении на службу; сочинения Пушкина издать за казенный счет в пользу вдовы и детей; единовременно выдать семье 10 тыс. рублей, а также в последующие 50 лет делать авторские отчисления семье и потомкам с каждого пушкинского издания.

Царь нередко вспоминал о Пушкине, хотя едва ли мог осознавать его истинное значение для России. Как правило, в своей «аналитической» манере он отмечал достоинства и недостатки покойного. Ну а потом, в восприятии потомков, императором стал Пушкин.


Арсений Замостьянов,
кандидат филологических наук

ЧТО ПОЧИТАТЬ?

kiga_chto_pochitat

Летопись жизни и творчества Александра Пушкина. В 4 т. М., 1999
АННЕНКОВ П.В. Жизнь и труды Пушкина. Лучшая биография поэта. М., 2014

«Республика есть утопия»

июля 10, 2016

Самое пространное свидетельство о встрече Александра Пушкина с Николаем I в 1826 году сохранилось в мемуарах польского графа Юлия Струтынского (1810–1878), который приятельствовал с поэтом. Спустя много лет на страницах своих воспоминаний граф воспроизвел услышанный им от поэта рассказ о той высочайшей аудиенции от лица самого Пушкина.

126999439_4842959_Царь и Поэт. Худ. И. Томилов

Помню, что, когда мне объявили приказание государя явиться к нему, душа моя вдруг омрачилась – не тревогою, нет! – но чем-то похожим на ненависть, злобу, отвращение. Мозг ощетинился эпиграммой, на губах играла усмешка, сердце вздрогнуло от чего-то похожего на голос свыше, который, казалось, призывал меня к роли стоического республиканца, Катона, а то и Брута. Я бы никогда не кончил, если бы вздумал в точности передать все оттенки чувств, которые испытал на вынужденном пути в царский дворец. И что же? Они разлетелись, как мыльные пузыри, исчезли в небытии, как сонные видения, когда он мне явился и со мною заговорил. Вместо надменного деспота, кнутодержавного тирана, я увидел монарха рыцарски прекрасного, величественно-спокойного, благородного лицом. Вместо грубых, язвительных, диких слов угрозы и обиды я услышал снисходительный упрек, выраженный участливо и благосклонно.

– Как? – сказал мне император, – и ты враг своего государя? ты, которого Россия вырастила и покрыла славой? Пушкин, Пушкин! Это не хорошо! Так быть не должно!

Я онемел от удивления и волнения. Слово замерло на губах. Государь молчал, а мне казалось, что его звучный голос еще звучал у меня в ушах, располагая к доверию, призывая опомниться. Мгновения бежали, а я не отвечал.

– Что же ты не говоришь? ведь я жду?! – сказал государь и взглянул на меня пронзительно.

Отрезвленный этими словами, а еще больше этим взглядом, я наконец опомнился, перевел дыхание и сказал спокойно:

– Виноват – и жду наказания.

– Я не привык спешить с наказанием! – сурово ответил император. – Если могу избежать этой крайности – бываю рад. Но я требую сердечного, полного подчинения моей воле. Я требую от тебя, чтобы ты не вынуждал меня быть строгим, чтобы ты мне помог быть снисходительным и милостивым. Ты не возразил на упрек во вражде к своему государю – скажи же, почему ты враг ему?..

– Простите, ваше величество, что, не ответив сразу на ваш вопрос, я дал вам повод неверно обо мне думать. Я никогда не был врагом своего государя, но был врагом абсолютной монархии.

Государь усмехнулся на это смелое признание и воскликнул, хлопая меня по плечу:

– Мечтанья итальянского карбонарства и немецких Тугендбундов! Республиканские химеры всех гимназистов, лицеистов, недоваренных мыслителей из университетских аудиторий! С виду они величавы и красивы – в существе своем жалки и вредны! Республика есть утопия, потому что она есть состояние переходное, ненормальное, в конечном счете всегда ведущее к диктатуре, а через нее – к абсолютной монархии. Не было в истории такой республики, которая в трудные минуты обошлась бы без самоуправства одного человека и которая избежала бы разгрома и гибели, когда в ней не оказалось дельного руководителя. Сила страны – в сосредоточенности власти; ибо где все правят – никто не правит; где всякий – законодатель, там нет ни твердого закона, ни единства политических целей, ни внутреннего лада. Каково следствие всего этого? Анархия!

Государь умолк, раза два прошелся по кабинету, вдруг остановился передо мной и спросил:

– Что ж ты на это скажешь, поэт?

– Ваше величество, – отвечал я, – кроме республиканской формы правления, которой препятствует огромность России и разнородность населения, существует еще одна политическая форма: конституционная монархия…

– Она годится для государств окончательно установившихся, – перебил государь тоном глубокого убеждения, – а не для тех, которые находятся на пути развития и роста. Россия еще не вышла из периода борьбы за существование. Она еще не добилась тех условий, при которых возможно развитие внутренней жизни и культуры. Она еще не добыла своего политического предназначения. Она еще не оперлась на границы, необходимые для ее величия. Она еще не есть тело вполне установившееся, монолитное, ибо элементы, из которых она состоит, до сих пор друг с другом не согласованы. Их сближает и спаивает только самодержавие – неограниченная, всемогущая воля монарха. Без этой воли не было бы ни развития, ни спайки, и малейшее сотрясение разрушило бы все строение государства. (Помолчав.) Неужели ты думаешь, что, будучи нетвердым монархом, я мог бы сокрушить главу революционной гидры, которую вы сами, сыны России, вскормили на гибель ей! Неужели ты думаешь, что обаяние самодержавной власти, врученной мне Богом, мало содействовало удержанию в повиновении остатков гвардии и обузданию уличной черни, всегда готовой к бесчинству, грабежу и насилию? Она не посмела подняться против меня! Не посмела! Потому что самодержавный царь был для нее живым представителем Божеского могущества и наместником Бога на земле; потому что она знала, что я понимаю всю великую ответственность своего призвания и что я не человек без закала и воли, которого гнут бури и устрашают громы!

Когда он говорил это, ощущение собственного величия и могущества, казалось, делало его гигантом. Лицо его было строго, глаза сверкали. Но это не были признаки гнева, нет! Он в ту минуту не гневался, но испытывал свою силу, измеряя силу сопротивления, мысленно с ним боролся и побеждал. Он был горд и в то же время доволен. <…>

– Ваше величество, – отвечал я с чувством, – вы сокрушили главу революционной гидры. Вы совершили великое дело – кто станет спорить? Однако… есть и другая гидра, чудовище страшное и губительное, с которым вы должны бороться, которого должны уничтожить, потому что иначе оно вас уничтожит! <…> Эта гидра, это чудовище – самоуправство административных властей, развращенность чиновничества и подкупность судов. Россия стонет в тисках этой гидры поборов, насилия и грабежа, которая до сих пор издевается даже над вашей властью. На всем пространстве государства нет такого места, куда бы это чудовище не досягнуло! Нет сословия, которого оно не коснулось бы. Общественная безопасность ничем у нас не обеспечена! Справедливость – в руках самоуправцев! Над честью и спокойствием семейств издеваются негодяи! Никто не уверен в своем достатке, ни в свободе, ни в жизни! Судьба каждого висит на волоске, ибо судьбою каждого управляет не закон, а фантазия любого чиновника, любого доносчика, любого шпиона! Что ж удивительного, ваше величество, если нашлись люди, решившиеся свергнуть такое положение вещей? Что ж удивительного, если они, возмущенные зрелищем униженного и страдающего Отечества, подняли знамя сопротивления, разожгли огонь мятежа, чтобы уничтожить то, что есть, и построить то, что должно быть: вместо притеснения – свободу, вместо насилия – безопасность, вместо продажности – нравственность, вместо произвола – покровительство закона, стоящего надо всеми и равного для всех! <…>

– Смелы твои слова! – сказал государь сурово, но без гнева. – Значит, ты одобряешь мятеж? Оправдываешь заговор против государства? Покушение на жизнь монарха?

– О нет, ваше величество, – вскричал я с волнением, – я оправдывал только цель замысла, а не средства! Ваше величество умеет проникать в души – соблаговолите проникнуть в мою, и вы убедитесь, что все в ней чисто и ясно! В такой душе злой порыв не гнездится, преступление не скрывается!

– Хочу верить, что так, и верю! – сказал государь более мягко. – У тебя нет недостатка ни в благородных убеждениях, ни в чувствах, но тебе недостает рассудительности, опытности, основательности. Видя зло, ты возмущаешься, содрогаешься и легкомысленно обвиняешь власть за то, что она сразу же не уничтожила этого зла и на его развалинах не поспешила воздвигнуть здание всеобщего блага. Sacher que la critique est facile et que l’art est difficile [«Легко критикующему, но тяжко творцу» – фр.]. Для глубокой реформы, которой Россия требует, мало одной воли монарха, как бы он ни был тверд и силен. Ему нужно содействие людей и времени. <…> Пусть все благонамеренные и способные люди объединятся вокруг меня. Пусть в меня уверуют. Пусть самоотверженно и мирно идут туда, куда я поведу их, – и гидра будет уничтожена! Гангрена, разъедающая Россию, исчезнет! Ибо только в общих усилиях – победа, в согласии благородных сердец – спасение! Что же до тебя, Пушкин… ты свободен! Я забываю прошлое – даже уже забыл! Не вижу перед собой государственного преступника – вижу лишь человека с сердцем и талантом, вижу певца народной славы, на котором лежит высокое призвание – воспламенять души вечными добродетелями и ради великих подвигов! <…> Пиши для современников и для потомства. Пиши со всей полнотой вдохновения и с совершенной свободой, ибо цензором твоим – буду я!Такова была сущность пушкинского рассказа. Наиболее значительные места, глубоко запечатлевшиеся в моей памяти, я привел почти дословно. Действительно ли его позднейшие сочинения получали царское разрешение или обычным путем подвергались критике цензурного комитета, с уверенностью сказать не могу. Мне как-то не пришло в голову спросить об этом Пушкина, и читатель легко поймет, если соблаговолит припомнить, что я тогда был еще очень молод и что мое любопытство привлекали предметы более «важные».


Редакция журнала «ИСТОРИК»

«Не хуже, чем в Германии»

июля 10, 2016

Среди иностранцев, писавших о николаевской России, чаще всего вспоминают маркиза Астольфа де Кюстина, автора резко критической по отношению к Николаю I книги «Россия в 1839 году». Однако имелись и другие оценки. Например, немецкого профессора Александра Петцольда, совсем иначе изобразившего нашу страну в последний год жизни этого императора.

 Y1580Московский университет. Иллюстрация из книги Александра Петцольда «Путешествие по Западной и Южной России в 1855 году», вышедшей в Лейпциге в 1864 году

Российская империя времен Николая I под пером Астольфа де Кюстина оказалась крайне несимпатичной, и именно поэтому сочинение маркиза на Западе пришлось ко двору. В вихре тогдашних информационных бурь сокрушительная критика в адрес нашей страны была очень кстати. И сотворенный де Кюстином стереотип восприятия жив и сегодня. Однако если доверять оценкам французского наблюдателя, то и прочие мемуаристы, издававшие свои труды в Европе, должны были рассказывать нечто похожее и в чем-то дополнять выводы маркиза.

Более того, если в кюстиновской России 1839 года было совсем мрачно, то спустя 16 лет, в конце николаевского правления, «гнилость и бессилие крепостной России», которые позже обнаружит Владимир Ульянов (Ленин), говоря об итогах Крымской войны, совершенно точно можно было бы увидеть буквально невооруженным глазом. К тому же если речь идет о взгляде профессора. Но это не так…

«Место, где хорошо»

Одна из книг немецкого ученого-агронома Александра Петцольда (1810–1889) вышла в Лейпциге в 1864 году. Она называется «Путешествие по Западной и Южной России в 1855 году» (Reise im westlichen und südlichen europäischen Russland im Jahre 1855). В наши дни и эти мемуары, и их автор, уроженец Дрездена, оказались практически забыты. Между тем наблюдения немецкого профессора несомненно представляют большой интерес.

За девять лет до описываемого им в этой книге путешествия, в 1846-м, Петцольда пригласили на работу в Дерптский (ныне Тартуский) университет, и целых 26 лет своей жизни он посвятил преподаванию в этом храме науки в российской Эстляндии. За годы профессорства в Дерпте пытливый знаток сельского хозяйства немало поездил по приютившей его империи, побывав во многих городах не только европейской части страны, но и Западной Сибири, Кавказа и даже Туркестана, тогда недавно присоединенного к России. Всюду ученый живо интересовался фактами повседневной действительности и условиями жизни, собирал исследовательские материалы, сравнивал увиденное с близкими ему германскими реалиями.

Несмотря на свежесть и эксклюзивность взгляда, присущие Петцольду, в наш научный обиход его наследие почти не введено, а книга 1864 года так и вовсе фактически не цитируется. Выводы же, сделанные этим ученым и путешественником, как мы увидим из приведенных ниже фрагментов, совсем не кюстиновские.

Петцольду в России понравилось даже многое из того, что люди пушкинской эпохи во главе с самим Александром Сергеевичем неизменно бранили. Со своей точкой зрения профессор постарался познакомить соотечественников, объясняя мотив для написания новой книги так: «В прошлых работах я вычеркивал все не относящееся к сельскому хозяйству, однако в этот раз я не решился на такую сортировку… Причина – в Германии совсем не знают положения дел в России».

Так какой же увидел Петцольд Российскую империю 1855 года?

Прежде всего гостеприимной и чужестранцев не отторгающей, скорее наоборот. Профессор писал:

«Наконец настало время снова отправляться в путь; пришла пора прощаться с друзьями и с Киевом. Расставаться с местом, где было хорошо, в принципе нелегко, но насколько это оказалось тяжелым здесь, где все вокруг не только ревностно стремились оказать посильное содействие моей научной работе, но и изо всех сил старались сделать мое пребывание приятным, сколь это возможно. В самом деле! Это прекрасная особенность – гостеприимство и доброжелательность к иностранцам; такое гостеприимство и такую доброжелательность можно встретить только в России. Уезжать из российского города, в котором задержался хотя бы на пару дней, не так просто, как это можно представить из опыта, полученного в Германии. Как часто во время своих поездок по Германии я чувствовал себя таким одиноким (немец среди немцев у себя на родине!), каким никогда не был в гостеприимной России. Иностранец здесь везде чувствует себя как дома; повсюду ему протягивают руку, готовы оказать любую услугу, предоставить всякую помощь».

Не только две столицы

Петцольд рассказал в книге 1864 года немало такого, что, в сущности, могло заставить обычного немца сняться с насиженного места, чтобы съездить в Россию и посмотреть ее достопримечательности. Например, обе русские столицы профессору агрономии понравились не меньше привлекательных для него по долгу службы широких российских просторов:

«Хотел бы я посмотреть на человека, который, оказавшись в Москве, равнодушно прошел бы мимо невероятно интересной народной жизни, каковую можно наблюдать на Гостином дворе; который не поддался бы искушению полюбоваться великолепием Кремля и отправиться на правый берег Москвы-реки, даже если туда не нужно по делам, чтобы оттуда полюбоваться видом на новый царский дворец, на Кремль, а также на возвышающийся колосс в византийском стиле храма Христа Спасителя. Я сочувствую каждому, кто был в Москве со здоровыми ногами и упустил бы возможность подняться на колокольню Ивана Великого, с которой открывается вид на златокупольный город, похожий на который не найти на всем земном шаре».

Y1570Горыгорецкий земледельческий институт в городе Горки Могилевской губернии

Воздав хвалу старой столице, ученый немец не уподобился Льву Толстому в стремлении противопоставить два главных города «империи царей». «Ровно так же обстоят дела с Петербургом, – подчеркивал он. – Кто бы не посетил, если бы выдалась такая возможность, Зимний дворец, Исаакиевский собор, Николаевский мост [ныне Благовещенский. – М. Б.]? Известно о семи чудесах света, однако в Петербург едут, чтобы увидеть восьмое, девятое, десятое и одиннадцатое, если лучше не признать сам построенный на болоте Петербург в качестве единого и притом величайшего из всех чудес света. Мне кажется, что Петербург является тем местом, куда следует отправиться, чтобы с легкостью усвоить принцип nil admirari [с лат. – «ничему не удивляться». – М. Б.] (разумеется, только в том, что касается архитектуры); ведь если ты видел Петербург, то больше нечему удивляться».

Симпатичными в описании Петцольда предстают города поменьше; глаз у профессора острый, и кое-какие местные детали вызывали у него искреннее изумление. Вот картинка из жизни губернского центра:

«Витебск, столица одноименной губернии, насчитывает 30 000 жителей, и при этом он кажется намного более внушительным благодаря множеству церквей, количество которых выходит далеко за пределы его потребностей. Город живописно расположен в долинах и на холмах в месте впадения Витьбы в Двину, и я не мог отказаться от возможности использовать время завтрака для того, чтобы обойти город со всех сторон. Поскольку было утро воскресенья, я сперва заглянул в несколько русских и католических церквей, где меня прежде всего поразило церковное пение».

Y1575Работа в поле в Молочанском округе, где находились немецкие поселения

В древнем Полоцке профессор отметил как раз те изменения, которые произошли при императоре Николае I, рассказав читателям об открытии памятника героям Отечественной войны 1812 года и о превращении иезуитского коллегиума в кадетский корпус. «Только около полуночи мы выехали из Дриссы [ныне Верхнедвинск. – М. Б.] и на следующее утро оказались в симпатичном городе Полоцке, насчитывающем почти 12 000 жителей (среди которых много евреев) и известном происходившей здесь в 1812 году битвой и последовавшим взятием города французами. Железный памятник в форме высокого обелиска, возведенный на живописной центральной площади, напоминает о позднейшем изгнании русскими захватчиков. Сам Полоцк был свидетелем многочисленных поворотов истории: так, например, великолепный иезуитский коллегиум, объединенный с семинарией, теперь вместе со всей своей территорией оказался передан кадетскому корпусу», – фиксировал ученый, внимательный к прошлому и настоящему тех мест, в которых ему доводилось побывать.

Y1567Александр Петцольд (1810–1889) – немецкий ученый-агроном, профессор Дерптского университета, проживший в России 26 лет

И повсюду он встречал обходительность и то, что мы сегодня назвали бы высоким уровнем сервиса. Скажем, пребывание в Динабурге (впоследствии Двинск, ныне Даугавпилс) ему показалось комфортнее, нежели остановка в родных германских городах: «Среди жителей Динабурга путешественнику особенно заметны евреи, и именно здесь мы познакомились с «фактором» – так здесь называют еврея, который представляет хозяина перед постояльцами в гостинице. Только с таким «фактором» здесь и имеешь дело; он занимается всем, чем только можно, и притом с расторопностью и пунктуальностью. Христианские «комиссионеры» в отелях получше в больших немецких городах, как правило, настоящие чурбаны, если их сравнить с таким еврейским «фактором»».

Великороссы, малороссы и белорусы

В путешествиях Петцольд охотно предавался и этнографическим наблюдениям. Он не только слышал о существовании «триединой русской нации», но и неплохо разбирался в этом непростом вопросе.

О великороссах профессор писал и ранее, о чем не преминул напомнить читателю в книге 1864 года: «Уже во введении к третьему разделу [«Статьи о глубинке России, прежде всего в отношении сельского хозяйства». – М. Б.], где речь шла о характере великорусского крестьянина, упоминались те ловкость и мастерство, с которыми он выполняет самые разные занятия, – те качества, которые, по моему мнению, глубоко укоренились во внутреннем физическом устройстве всего славянского племени. Русские предстали передо мной в самых разнообразных жизненных ситуациях, и я не могу дать себя переубедить в том, что здесь речь идет о народе, который обладает врожденным пристрастием к земледелию и скотоводству, каковое пристрастие к земледелию признают за германскими, а к скотоводству – за татарскими племенами. Но пожалуй, определяющей является склонность русских к всевозможным промыслам, при этом [крестьянин. – М. Б.] инстинктивно чувствует, что его ловкость, мастерство и находчивость в этих обстоятельствах могут найти более разностороннее и прибыльное применение, чем при занятии земледелием и скотоводством в обычных условиях». Петцольд подчеркивал: «Все, что я сказал в этом и других местах упомянутой книги о русских в целом, относится только к великороссам; малороссов я тогда еще не знал».

Y1571Вид на город Горки Могилевской губернии

Взгляд ученого на жителей Малороссии несколько специфический: «Мне бы хотелось отметить лишь два очень важных аспекта, благодаря которым малоросс отличается от всех остальных соседствующих с ним племен. Во-первых, это земледелец от природы своей, о чем в той же степени нельзя сказать ни об одном другом из соседних племен… Во-вторых, он чистоплотный, и притом в такой степени, что затмевает всех своих соседей, даже татар, которые к нему ближе всего подходят».

По мнению Петцольда, и белорусов, именующихся так из-за необычных головных уборов, отличали особые черты. «Известно, что под Белоруссией понимают Витебскую, Могилевскую и Минскую губернии, земли, которые некогда были зависимыми от Литвы, из чего также следует, что в этих провинциях до сих пор сохраняются самые разнообразные польские и литовские элементы, – считает он. – Один из таких элементов проявляется в большой части населения, которую нельзя отнести ни к латышам, как на севере Витебской губернии, ни к великороссам, как на северо-востоке, ни к малороссам, которые начинают примешиваться на юге, ни к евреям, которые живут по всей стране. Они отличаются особенно острыми, очень напоминающими польские чертами лица, а также своеобразным национальным костюмом и называются белорусами из-за белых или светло-серых красок также очень своеобразных войлочных шапок, которые носят мужчины.

Y1569Александр Петцольд, по долгу службы много путешествовавший по Российской империи, писал: «Как часто во время своих поездок по Германии я чувствовал себя таким одиноким (немец среди немцев у себя на родине!), каким никогда не был в гостеприимной России»

Уже в Дриссе я познакомился с этой особой народностью белорусов, главных жителей этой страны, и неоднократно наблюдал, что они отличаются от латышей как внешне, так и своими обычаями и привычками… Деревни, дворы и жилища белорусов существенно не отличаются от великорусских. Крестьянские дворы, как правило, тесно примыкают друг к другу и вместе образуют либо один длинный ряд вдоль улицы, либо два ряда по обе стороны от нее. Сами здания бревенчатые, с покрытыми соломой крышами, при этом всегда есть печные трубы».

Пушкин был неправ

В чем Петцольд точно оригинален, так это в отстаивании точки зрения, что совершать поездки между Петербургом и Москвой лучше по шоссе, а не по Николаевской железной дороге, построенной в 1851 году.

Опровергая Пушкина, немец хвалил станционных смотрителей и саму систему перемещения с помощью почтовых лошадей. А также замечал, что российские дороги вполне проходимы. Почему же немцу больше понравилось передвигаться по нашим ухабистым трактам, нежели по рельсам? Рассказу об этом он посвящает довольно много строк.

«У меня был достаточно удобный повод, чтобы сравнить эту мою поездку с аналогичной, предпринятой в 1849 году, когда я преодолел то же расстояние по шоссе, поскольку железной дороги в то время еще не существовало; и если сопоставить все достоинства и недостатки обоих способов, то следует признать, что поездка по шоссе доставила мне намного больше удовольствия. Разумеется, чтобы покрыть расстояние примерно в 700 немецких миль, мне тогда понадобилось гораздо больше времени; из-за того что подчас отсутствовали лошади, приходилось делать вынужденные остановки; на маленьких станциях мне досаждали разнообразные вредные насекомые; и я не мог порадоваться такому удобному сиденью, как в поезде; на станциях первого класса накрытый стол меня ожидал лишь в порядке исключения. Однако у меня была возможность изучить страну и людей, что при путешествии по железной дороге невозможно.

В то время как путешествующий по шоссе знакомится со славным Новгородом, из окна вагона нельзя и краем глаза увидеть этот интересный, богатый своей историей город, поскольку железная дорога проходит мимо него примерно в 10 милях; точно так же нельзя увидеть красоты природы Валдайской возвышенности со знаменитым своими колокольными заводами городком Валдаем; в Вышнем Волочке не будет времени, чтобы осмотреть важный канал и шлюзы, с помощью которых Каспийское море соединяется с Балтийским, – несомненно, одна из самых диковинных водных коммуникаций, которые только есть; далее, путешествующий не увидит исключительно симпатичный город Торжок, расположенный на реке Тверце и примечательный своими кожевенными промыслами; он только издалека посмотрит на башни красивой и богатой Твери, раскинувшейся по обе стороны Волги; и, наконец, он будет лишен удовольствия наблюдать многочисленные русские деревни, равно как и развитую и очень интересную уличную жизнь.

Путешествующий на поезде из Петербурга в Москву на всем пути не увидит ничего, кроме безлюдной местности, лесов и болот, и должен радоваться лишь коротким остановкам на роскошных и похожих на дворцы станциях, удобным и уютным местам в спальных вагонах, а также быстроте и дешевизне поездки, взамен чего он отдает все преимущества путешествия по шоссе».

Итак, Великий Новгород, колокольчик, дар Валдая, и удивительные люди в России для Петцольда дороже чудес модернизации, и он приглашает соотечественников все это увидеть собственными глазами. Уроженец Дрездена прижился в России времен Николая Павловича, и его впечатления об империи порой даже можно счесть излишне благостными – но благость эта служит контрастом тому, что писали о нашей стране в Европе долгие десятилетия и что нашему немецкому профессору читать было противно. Та Российская империя, какой ее увидел и описал Петцольд, совсем не похожа на ужасающую страну из книги маркиза де Кюстина. И его взгляд также должен учитываться при обращении к той эпохе.


Михаил Борисёнок

Сергей Соловьев. «Мои записки…»

июля 10, 2016

«Мои записки для детей моих, а если можно, и для других» – так назвал свои мемуары выдающийся русский историк Сергей Михайлович Соловьев (1820–1879), автор многотомной «Истории России с древнейших времен». Нашлось в них место и для эпохи Николая I, и для наступившей после его кончины «оттепели». Впервые отрывки из «Моих записок» были опубликованы в 1896 году, а полностью они увидели свет в 1907-м…

 1939

При Николае воспитание в общественных заведениях было подорвано фальшивостью, двоедушием. С низших классов дети привыкли различать науку казенную от настоящей, которая представлялась им в виде запрещенного плода. Молодые учителя, если не все, то некоторые, желая облегчить для себя скуку, тяжесть преподавания и приобрести популярность, пользовались случаями заявить пред воспитанниками об этой quasi-настоящей и у нас запрещенной науке; отсутствие всяких педагогических правил, системы приготовления больше всего содействовало этому.

«Авторитет был осмеян»

Старый учитель был синонимом негодного учителя; чем моложе был учитель, тем более ценился; он недавно еще слышал в университете новые лекции, последнее слово науки, и не было никому нужды, что он сам еще ребенок, до такой степени неопытный, что пред учениками гимназии готов был выкладывать эти университетские лекции, иногда дурно записанные и все более и более забывающиеся.

Вообще у нас так называемое высшее образование играет жалкую роль. Молодой человек отлично кончит курс в университете, поступит на службу и перестает читать, так что по прошествии известного времени он выходит хуже невежды, ибо сам считает себя образованным и другие считают его таким, а между тем из прежнего образования, не обновляемого и не развиваемого чтением, у него остались какие-то смутные понятия; станет говорить о научных предметах – говорит чепуху, клянется какими-то старыми богами, остались у него одни претензии, не имеющие никакого основания; если он что-нибудь и прочтет, то выхватит наудачу, без связи, или увлечется, восхищается без толку, или вдруг, не понявши, станет без толку ругать прочитанное – и все с видом знатока, особенно если успел попасть по службе в большие чины.

Учителя не составляли в этом отношении исключения. Они поступали на службу, чтоб получить больше удобств в жизни, занимались уроками и были с утра до ночи на уроках. Приедет несчастный с уроков совершенно истомленный, отупевший – где же ему читать! Таким образом, выходит, что если у нас все люди с высшим образованием очень мало читают и поэтому высшее образование является скоро у них в виде каких-то безобразных развалин, то учителя читают меньше всех. В будни некогда, откладывают на вакацию, но тут после томительных экзаменов спешат физически отдохнуть и имеют нужду в отдыхе; идет день за днем в обычных развлечениях в семействе или без семейства, и не видно, как вакация приходит к концу, и книга остается раскрытой на первой странице.

Таким образом, и молодой учитель скоро делается старым задавателем и спрашивателем по учебнику; если же иному хотелось поддержать живость, интерес преподавания, поддержать расположение к себе учеников, то пускался в либеральничанье, позволял себе насмешки над казенными выражениями учебника и подрывал доверение учеников к источнику их знания: каково было ученику зубрить осмеянное, объявленное ложью! Или, прочтя урывком какую-нибудь журнальную статью, учитель с важным видом возвещает о новом взгляде на предмет, тогда как этот новый взгляд – сущий вздор.

Всякий поймет, что я говорю преимущественно о преподавании истории, но история есть единственная политическая наука в среднем образовании, и потому ее преподавание – чрезвычайной важности: от направления ее преподавания зависит политический склад будущих граждан. <…>

Легко понять после этого, с какими возбужденными головами выходили ученики из средних заведений, пропитанные неуважением к авторитетам, ибо книга, руководство должны были являться для них в продолжение всего курса высшим авторитетом, и этот авторитет был осмеян, обвинен во лжи. <…>

«Пахнуло оттепелью, и нечистоты начали оттаивать»

Но вот с 1855 года пахнуло оттепелью; двери тюрьмы начали отворяться; свежий воздух производил головокружение у людей, к нему не привыкших, и в то же время замерзшие нечистоты начали оттаивать и понеслись миазмы.

В то время как люди серьезные, мыслящие, знающие внимательно вглядывались и вслушивались для уяснения себе положения дел, усердно занимались важными вопросами преобразования, – люди, которые знали, что не способны выйти вперед способностями, знаниями, тяжелыми усердными занятиями, выступили в поход первые. У них было огромное преимущество – смелость или дерзость, качества, которые в обществе благоустроенном ведут к виселице, но у нас в описываемое время могли повести только к выгодам.

Первому произнести громкое слово, обругать, проклясть прошлое, провозгласить, что спасение состоит в движении к новому, в движении вперед во что бы то ни стало, было очень выгодно; внимание обращалось на передового человека; он приобрел значение героя, человека, отличавшегося гражданским мужеством, тогда как теперь никакого мужества в этом не было; при Николае его бы сослали куда Макар телят не гонял, да при Николае он бы и не заговорил; он заговорил теперь, когда произошло неправильное поступательное движение по определенному плану, руководимое сильною рукою при помощи многих других сильных рук.

МЃб™ЃҐб™®© г≠®Ґ•аб®в•в б•а•§®≠† 19 Ґ•™†Московский университет при Николае I стал alma mater для многих критиков власти

Началась смута, когда наверху люди ходили как шальные, ничего не понимая, не зная, что хочет самодержец, как ему угодить и где сила, к которой надобно забежать и поклониться. Теперь было безопасно говорить, обличать; заговорила, явилась целая обличительная литература, следствием чего было усиление пагубной привычки к отрицанию, делу чрезвычайно легкому, приходившемуся как нельзя лучше по ленивой натуре неразвитого народа и особенно российского благородного дворянства, привыкшего жить чужим трудом, ничего не делая.

Людьми, способными к труду, производились известные преобразования, но люди, не способные к такому положительному труду, пустились во всю прыть по легкой дороге отрицания, обличения, и остановки им не было никакой. Безнравственная и глупая цензура очумела окончательно при новых условиях – решительно не знала, что делать, что запрещать и что пропускать; заправляли ею люди по-прежнему неспособные и невежественные; в ней господствовал полный произвол: в одно и то же время запрещалась вещь самая невинная, какой-нибудь исторический факт из времен давно прошедших, и допускался явный призыв к восстанию низших классов против высших.

Y1601

Партий не было, которые бы выставили разные знамена, вступили в борьбу друг с другом и этою борьбою сдерживали друг друга, сохраняли равновесие и уясняли взгляд общества на известные вопросы.

Для одних людей, идущих отрицательным путем, труд был легкий и выгодный; толпа их поэтому постоянно увеличивалась; они говорили по невежеству страшный сумбур, ругались друг с другом, но все же у них было единство направления, все же они имели один общий цвет, тогда как люди противоположного направления, люди серьезные и достаточно образованные, были рассеяны, не составляли партии с определенными уже давно принципами; каждый из них занимался одним своим каким-нибудь делом и не мог его оставить; самая серьезность их не позволяла им быстро и дружно выступить против безумных отрицаний всего; они привыкли обдумывать дело прежде начатия, приготовляться, спеваться, тогда как их противники в этом вовсе не нуждались; они выступили налегке, казаками (как и сами себя называли) и заняли местность, утвердились на ней.


Подготовил Владимир Рудаков

Третье Отделение

июля 10, 2016

190 лет назад – 3 июля 1826 года – именным указом Николая I было создано III Отделение Собственной его императорского величества канцелярии, главной задачей которого стал политический сыск.

 Ргбᙆп Иђѓ•а†вЃаᙆп Аађ®п Ґ ™†ав®≠†е ег§Ѓ¶≠®™† Г•°•≠б† А. И. (1819-1888)Чины лейб-гвардии Жандармского полуэскадрона. Худ. А.И. Гебенс

В 1880 году под раскаты народовольческого террора публицист и издатель Михаил Никифорович Катков вынес вердикт III Отделению:

«Что учреждение это было бесполезно, о том громко свидетельствует история последнего времени: оно ничего не предупредило, ничего не пресекло, и зло, с которым оно призвано было бороться, не только не уменьшалось, но возрастало и усиливалось. При ближайшем рассмотрении окажется, что оно не только было бесполезно против зла, но само способствовало его развитию». Тогда, в 1880-м, казалось, все общество с воодушевлением встретило указ об упразднении дискредитировавшего себя ведомства, которое оппоненты власти (например, Александр Герцен) и вовсе называли «центральной конторой шпионажа».

Однако уже в марте 1881 года, через несколько дней после гибели Александра II, обер-прокурору Святейшего синода К.П. Победоносцеву поступил проект воссоздания III Отделения под новым названием – Верховный комитет. Анонимный автор напоминал, что III Отделение «в первые 20 лет своего существования имело обязательный надзор за министрами и делало их de facto ответственными если не перед лицом закона, то перед особой императора».

Реакция на восстание

В последние годы правления Александра I полномочия высшей полиции были делегированы Особенной канцелярии Министерства внутренних дел, что, впрочем, не мешало функционировать и тайной полиции при штабе Гвардейского корпуса, во Второй армии и южных военных поселениях. Кроме того, продолжал действовать учрежденный еще в 1807 году Комитет охранения общей безопасности; наконец, собственными тайными агентами располагали главный начальник Отдельного корпуса военных поселений А.А. Аракчеев и санкт-петербургский военный генерал-губернатор М.А. Милорадович.

Однако, несмотря на обилие секретных служб, деятельность декабристских кружков так и не была пресечена. Поэтому, когда в январе 1826 года, сразу после восстания декабристов, генерал-лейтенант Александр Христофорович Бенкендорф, бывший одним из самых доверенных лиц Николая I, предложил реорганизовать ведомство политической полиции таким образом, чтобы она «подчинялась системе строгой централизации» и «обнимала все пункты империи», молодой император поручил ему составить подробный проект соответствующей реформы. А чуть позже и доверил руководство новым ведомством.

Впоследствии Николай Павлович строго держался принципа единоначалия в делах политического сыска. Так, летом 1828 года, когда государь отправился на театр военных действий с Турцией, министр внутренних дел А.А. Закревский предложил временно возобновить работу Особенной канцелярии МВД, но получил отповедь от Бенкендорфа:

«Государь император отнюдь сего не позволяет, сие противно намерениям его величества и превышает власть министра внутренних дел, и, наконец, государь император, имея высшую полицию под моим начальством, воспрещает образование всякой другой».

Николай I предпочел вывести ведомство тайной полиции за рамки министерской системы. «Высшая полицейская власть в тесном, основном ее смысле должна проистекать от лица самого монарха и разливаться по всем ветвям государственного устройства», – писал тогда ближайший помощник Бенкендорфа, бывший директор Особенной канцелярии Максим Яковлевич фон Фок.

Именной указ об учреждении III Отделения императорской канцелярии последовал 3 июля 1826 года – за несколько дней до казни декабристов.

4310-1В этом здании на Мойке в 1830-х годах располагалось III Отделение Собственной его императорского величества канцелярии

Основу штата нового ведомства (15 из 16 чиновников) составили служащие упраздненной Особенной канцелярии. Бенкендорф был назначен главным начальником, а фон Фок – управляющим III Отделением. К 1842 году штат ведомства вырос до 30 человек, а официальные его расходы превысили 120 тыс. рублей в год. Но организационно III Отделение по-прежнему представляло собой небольшую канцелярию, чиновники которой десятилетиями служили в одной должности и не переходили в другие ведомства.

Экспедиции и «экспедиторы»

Дела в III Отделении велись по четырем экспедициям. Ведению первой подлежали «все предметы высшей наблюдательной полиции», «наблюдение за общим мнением и народным духом», сбор «сведений подробных о всех людях, под надзором полиции состоящих, высылка и размещение лиц подозрительных и вредных». Эта экспедиция должна была предупреждать злоумышления против императора, искать тайные общества; через нее проходили дела по злоупотреблениям в государственных учреждениях, при рекрутских наборах, на выборах в дворянские собрания.

В компетенцию второй экспедиции вошли «известия об открытиях по фальшивым ассигнациям, монетам, штемпелям, документам», наблюдение за сектами, получение сведений о различных изобретениях и усовершенствованиях, рассмотрение жалоб по семейным делам, а также вопросы личного состава III Отделения. Позже ей поручили и надзор за четырьмя тюрьмами для государственных преступников.

Третья экспедиция контролировала пропуск иностранцев в Россию, следила за их пребыванием и занималась вопросами высылки. Наконец, четвертая экспедиция ведала «всеми вообще происшествиями в государстве», то есть представляла на высочайшее усмотрение ежемесячную статистику эпидемий, пожаров, волнений и убийств по губерниям. В 1842 году появилась пятая экспедиция, к которой были отнесены цензурные дела, в основном по театру.

Y0526aПортрет А.Х. Бенкендорфа, главного начальника III Отделения, шефа жандармов, в форме лейб-гвардии Жандармского полуэскадрона. Худ. Е.И. Ботман

Небольшой аппарат чиновников готовил записки главному начальнику III Отделения, а также всеподданнейшие доклады. Число входящих бумаг из других ведомств постоянно росло: со 198 в 1826 году до 2564 в 1840-м, и это не считая многочисленных жалоб и прошений частных лиц, материалов перлюстрации, донесений агентов и жандармских офицеров.

Агентурная сеть III Отделения в николаевское время была неразветвленной: сфера ее внимания ограничивалась преимущественно двумя столицами и Кавказом. Специальных инструкций для агентов не существовало. Незамысловатые методы своей работы чиновник по особым поручениям Н.А. Кашинцев описывал так:

«Постигая возвышенное значение полезных наблюдений, готов с усердием продолжать оное, сообщать все до меня доходящее, докладывая, как и всегда, искренно: что мое – мое, что сообщено – чужое; что правда – правда, что слух – слух. За чужое и за слух не могу отвечать, но если написал, что верно, то верьте, что это верно по происшествию».

Расследования по агентурным донесениям проводились редко. Сам Бенкендорф придерживался мнения, что секретные агенты не могут служить основным источником информации для высшей полиции. В 1832 году он выступил против учреждения секретной агентуры в Варшаве, поскольку «общие способы насчет тайного надзора за нравственностью и поведением людей заключаются в приближении к себе благонравнейших из них и пользующихся общим доверием, которые обыкновенно действуют по означенному случаю не из корысти, а единственно из благородного соревнования к общественному благу».

При этом в николаевское правление была усилена сеть перлюстрационных пунктов при почтовых конторах, существовавшая со времен Екатерины II. Во второй четверти XIX века такие «черные кабинеты» действовали в пяти-восьми городах, выписки же из вскрытых писем стали стекаться в III Отделение.

Корпус жандармов

Наиболее важной составляющей реформы секретного ведомства явилось подчинение руководителю III Отделения военизированной полиции – сформированного в 1826–1827 годах Корпуса жандармов.

В состав корпуса вошли губернские, портовые и крепостные жандармские команды, жандармские дивизионы в Петербурге и Москве, а чуть позже и лейб-гвардии Жандармский полуэскадрон и Жандармский полк (армейская полиция) – всего свыше 4 тыс. строевых чинов. По «Положению о Корпусе жандармов» 1836 года, эти команды занимались поимкой воров, преследованием разбойников, усмирением «неповиновений и буйств», задержанием беглых и дезертиров, сопровождением рекрутов, преступников, арестантов и пленных. Все это не имело прямого отношения к делам высшей полиции, а относилось к традиционным занятиям «классической», наполеоновской жандармерии, по модели которой военизированная полиция в первой половине XIX века была сформирована также в Испании, Италии и некоторых германских государствах.

C1719Портрет генерал-майора Л.В. Дубельта, начальника штаба Корпуса жандармов. Худ. А.В. Тыранов

Между тем одновременно по проекту Бенкендорфа, который в июне 1826 года был утвержден в должности шефа жандармов, европейская часть России была поделена на пять жандармских округов со штабами в Петербурге, Москве, Витебске, Киеве и Казани. К концу 1830-х годов жандармская сеть охватила всю империю, включая Сибирь, Царство Польское и Закавказье, хотя два последних округа подчинялись в первую очередь наместникам. К середине 1830-х в каждую губернию был направлен отдельный жандармский штаб-офицер. Именно на этих чинов и возложили задачи высшей полиции.

В руководство губернским штаб-офицерам Бенкендорф составил две секретные инструкции. Идею учреждения Корпуса жандармов его шеф определил так:

«Утвердить благосостояние и спокойствие всех в России сословий, видеть их охраняемыми законами и восстановить во всех местах и властях совершенное правосудие».

Для этого штаб-офицеру вменялось в обязанность обращать особое внимание на «злоупотребления, беспорядки и закону противные поступки», следить, чтобы права подданных не нарушались «чьей-либо личной властью или преобладанием сильных лиц». И разумеется, штаб-офицеру следовало всегда помнить о главном пожелании шефа:

«Целью вашей должности должно быть прежде всего предупреждение и отстранение всякого зла».

Инструкция – своеобразный «моральный кодекс жандарма» – скоро стала ходить по рукам. Оппозиционно настроенный литератор Михаил Дмитриев вспоминал, как «достал, с большим трудом, инструкцию, которая давалась Бенкендорфом его тайным агентам». «Учреждение имело целию тайно изыскивать виноватых и правых, порочных и добродетельных, дабы первых наказывать, а вторых награждать, особенно же преследовать взяточников, – отмечал мемуарист. – А основано было это право жандармов… на их собственной добродетели и на чистоте их сердца, в том, вероятно, предположении, что всякой, надевающий голубой мундир небесного цвета, тотчас делается ангелом во плоти!»D0346Секретный возок, доставивший двух ссыльных поляков в Иркутск за 6000 верст от Санкт-Петербурга. Худ. Е.М. Корнеев

Со своей стороны, журналист и писатель Фаддей Булгарин, активно сотрудничавший с III Отделением, уже в феврале 1827 года доносил Бенкендорфу: «Инструкция жандармам ходит по рукам. Ее называют уставом Союза благоденствия. Это поразило меня и обрадовало».

Легенда о платке

При этом власть подавала обществу определенный сигнал: жандармских офицеров следует воспринимать как проводников воли императора, стоящих на защите справедливости и призванных помогать всем, чьи права нарушаются. Не случайно широкое распространение получила «легенда о платке», которая сперва бытовала в жандармской среде. История эта красивая:

«Государь на неоднократно повторенную просьбу шефа об инструкции вместо ответа подал ему однажды белый платок, сказав: «Не упускай случаев утирать слезы несчастным и обиженным – вот тебе инструкция»».

Жандармские офицеры также стремились проникнуться духом предстоящей им высокой миссии. Например, в январе 1830 года отставной тогда полковник Леонтий Васильевич Дубельт писал жене:

«»Не будь жандармом», – говоришь ты, но понимаешь ли ты… существо дела. Ежели я, вступая в корпус жандармов, сделаюсь доносчиком, наушником, тогда доброе имя мое, конечно, будет запятнано. Но ежели, напротив, я… буду опорою бедных, защитою несчастных; ежели я, действуя открыто, буду заставлять отдавать справедливость угнетенным, буду наблюдать, чтобы в местах судебных давали тяжебным делам прямое и справедливое направление, – тогда чем назовешь ты меня?.. Не буду ли я тогда достоин уважения, не будет ли место мое самым отличным, самым благородным?»P1804Приемная графа А.Х. Бенкендорфа. Неизвестный художник. Конец 1820-х годов

Сослуживец Бенкендорфа в годы Наполеоновских войн, декабрист князь Сергей Волконский утверждал, что идея создания такой «когорты добромыслящих» посетила Бенкендорфа во Франции. Даже советский историк Натан Эйдельман обратил внимание, что «Бенкендорф звал в свое ведомство едва ли не «всех» и особенно рад был вчерашним вольнодумцам, которые – он знал – умнее, живее своих косноязычных антиподов, да и служить будут лучше, коли пошли».

При подборе жандармских чинов ставка делалась на участников Наполеоновских войн, известных своими боевыми заслугами. Как писал жандармский генерал начала XX века Александр Иванович Спиридович:

«Какая же еще среда могла дать соответствующий контингент лиц для выполнения такой высокой задачи? Только русская армия, в массе своей всегда служившая верой и правдой своим государям».

Компетенция и обязанности губернских штаб-офицеров даже в негласном документе были сформулированы весьма размыто, и потому своеобразным оказалось их служебное положение. Не имея законодательно очерченных полномочий, жандармы не могли отдавать приказы или распоряжения местным властям и даже требовать дела и справки из губернских казенных учреждений. Но через своего шефа они имели прямой канал связи с императором. При этом расплывчатость жандармских полномочий была частью общего замысла «когорты добромыслящих».

«Власть жандармов, – писал Бенкендорф в 1842 году, – по моему мнению, не должна быть исполнительная, – ее действия должны ограничиваться одними наблюдениями, и здесь чем более они независимы, тем более могут быть полезны… Жандармы должны быть… как посланники в иноземных державах: по возможности все видеть, все знать и ни во что не вмешиваться».

Так что если и называть губернских штаб-офицеров политической полицией, то нельзя забывать, что действовали они вполне открыто (отсюда «мундиры голубые») и средств на создание агентурной сети в николаевское время не получали.

Канал обратной связи

Николай I требовал от высшей полиции бдительного надзора за ссыльными декабристами, гвардией, студентами и кружками литераторов. Во второй четверти XIX века через первую экспедицию III Отделения прошли известные дела студентов братьев Петра, Михаила и Василия Критских, кружка Николая Сунгурова, «О лицах, певших пасквильные стихи» (то есть первое дело Александра Герцена и Николая Огарева), о Польском восстании 1830–1831 годов. Подавляющее большинство подобных дел касалось поляков – участников восстания и ссыльных, но в общем ряду архивных папок III Отделения политические дела занимали отнюдь не первое место.

Сфера интересов высшей полиции вырисовывалась постепенно. С годами III Отделение стало своеобразной приемной власти или, как сейчас принято говорить, каналом обратной связи между властью и обществом.

В условиях расширения университетского образования и формирования интеллигенции общественное мнение превращалось в фактор политической жизни. Первый шеф жандармов полагал совершенно необходимым целенаправленное влияние правительства на общественные настроения. «Общественное мнение для власти то же, что топографическая карта для начальствующего армией во время войны», – читаем в первом же отчете III Отделения.

Печатное слово становилось главным каналом вырабатывания общественного мнения, и высшая полиция не могла находиться в стороне от литературного процесса эпохи. Цензурные и даже репрессивные меры III Отделения в этой сфере досконально изучены, однако существовал и другой аспект участия высшей полиции в литературных делах.

Так, секретарем Бенкендорфа являлся прозаик и поэт А.А. Ивановский, а адъютантом Дубельта, ставшего начальником штаба Корпуса жандармов, служил писатель В.А. Владиславлев; чиновниками III Отделения в 1840-х годах были поэт В.Е. Вердеревский, писатель П.П. Каменский, сын директора Императорских театров М.А. Гедеонов. Ведомство на Фонтанке пользовалось услугами «Северной пчелы» Ф.В. Булгарина и Н.И. Греча и активно сотрудничало с целым рядом изданий. Статьи и заметки по заказу III Отделения писали Н.А. Полевой, М.Н. Загоскин, П.А. Вяземский, за финансовой поддержкой в III Отделение в разные годы обращались А.С. Пушкин и Н.В. Гоголь.

Однако «литературная аристократия» стремилась к большей самостоятельности. В 1831 году Пушкин обратился с предложением к шефу жандармов: «С радостью взялся бы я за редакцию политического журнала… Около него соединил бы я писателей с дарованиями и таким образом приблизил бы к правительству людей полезных, которые все еще дичатся, напрасно полагая его неприязненным к просвещению». Но эта идея так и не нашла отклика.

Бенкендорф, одновременно с 1826 года исполнявший обязанности командующего Императорской главной квартирой, сопровождал государя во всех поездках по России и Европе. В таких путешествиях часто подданные Российской империи подавали на высочайшее имя жалобы, прошения и записки. Эти бумаги попадали затем в III Отделение: их сортировали и передавали ответственным ведомствам, а III Отделение контролировало исход дела.

О тонкостях бюрократической системы

Николаю I было ясно, что в наследство от старшего брата ему досталась застарелая проблема – неупорядоченность центрального и местного аппарата управления. Его беспокоило, что укреплявшаяся бюрократия собирала все нити управления в своих руках, тогда как между высшей властью и подданными вырастало «бюрократическое средостение». III Отделение докладывало Николаю о чиновниках:

«Они-то и правят, и не только отдельные, наиболее крупные из них, но, в сущности, все, так как им известны все тонкости бюрократической системы».

В этой ситуации на III Отделение и жандармов легла задача сбора сведений о центральных ведомствах и губернском чиновничестве (особенно в отдаленных губерниях) и надзор за их деятельностью. Наблюдательный «декабрист без декабря» Николай Тургенев отмечал в этой связи, что «потребность в секретном надзоре свойственна почти всем самодержавным государям и объяснить ее можно только полнейшим неведением происходящего вокруг».

В феврале 1832 года все губернские штаб-офицеры получили секретный циркуляр, который предписывал «обратить самое бдительное внимание на тех из господ чиновников, помещиков, купцов и другие сословия, которые своим званием, или богатством, связями, умом, просвещением, или другими достоинствами имеют дурное или хорошее влияние на окружающих и даже на чиновников высшего звания». Ведомости следовало представлять дважды в год: негласный надзор за губернской бюрократией принял систематический характер.

Y1620Помещики-политики. Худ. К.А. Трутовский

В III Отделении собралась огромная картотека: многие жандармские характеристики на чиновников империи позволяют «материализовать» мир гоголевского «Ревизора». Например, председатель ярославской казенной палаты «не довольствуется теми выгодами своего места, какие, так сказать, освящены временем и как бы вошли в постоянный бюджет, но сосредоточил в руках своих всю доходную часть отделений палаты, лишив таким образом советников большей части тех выгод, которыми они могли бы пользоваться». О казанском губернаторе, генерал-майоре Альберте Карловиче Пирхе, император узнал следующее:

«Должного уважения г. губернатор не имеет. Я не смел бы положиться на слухи для столь уважительного лица в губернии, но сам всему очевидец; кроме обедов ежедневных по купечеству, а после обеда в театре, обременен к тому же спячкой. Нельзя успеть при такой жизни в делах».

О случаях злоупотреблений, требовавших немедленной реакции, жандармы докладывали в срочных донесениях. Николай I по докладу Бенкендорфа мог тут же принять административное решение – о переводе, удалении или предании чиновника суду. Но чаще записки передавали в ответственное министерство, после чего возникала длительная межведомственная переписка, итог которой предугадать было сложно. Впрочем, для выяснения всех обстоятельств император мог направить в губернию ревизоров. В результате жандармских донесений в николаевское время было уволено более десяти губернаторов и сотни чиновников разных рангов. Конфликт с местными жандармами стоил должности и более высокопоставленным чинам, в частности генерал-губернатору Восточной Сибири В.Я. Руперту и генерал-губернатору Западной Сибири П.Д. Горчакову.

Характер жандармского надзора иллюстрирует дело оренбургского гражданского губернатора И.Д. Талызина. В 1841 году местный жандармский штаб-офицер обвинил губернатора в многочисленных злоупотреблениях, а также в пьянстве и непристойном поведении. Начальник Казанского жандармского округа, однако, опроверг эти сведения. Тайная полиция оказалась в затруднении. «Будучи поставлен в заблуждение, которому из означенных дошедших до меня сведений, противоречащих одно другому, верить», Бенкендорф запросил мнение оренбургского военного губернатора, генерал-лейтенанта В.А. Перовского.

Перовский принял сторону Талызина, но жандармский офицер представил новую записку о разгульном образе жизни губернатора. Дело было доложено императору. Для выяснения всех обстоятельств Николай I направил в Оренбург сенатора-ревизора, который в итоге обвинил жандарма в распространении нелепых слухов («вместо того чтобы по обязанности жандармского штаб-офицера заботиться об устранении всякого ропота и недоверия к правительству»). Жандарм был немедленно уволен. Годы спустя, уже как частному лицу, ему стали известны факты, подтверждавшие злоупотребления Талызина и указывавшие на предвзятость сенаторского отчета, причем на сей раз новый военный губернатор Оренбурга не стал защищать губернатора гражданского. На полях записки бывшего жандарма сохранилась резолюция Алексея Федоровича Орлова, шефа жандармов с 1845 года:

«Очень жаль, сердце болит, а помочь нельзя».

Хорошо знающий внутреннюю кухню столичных министерств и ведомств, шеф жандармов посредством всеподданнейших докладов и записок оказывал прямое влияние на кадровую политику императора. Бенкендорф стоял за целым рядом важных перестановок, к примеру за отставкой министра внутренних дел А.А. Закревского и министра юстиции А.А. Долгорукова, а также за назначением министром народного просвещения С.С. Уварова.

«Нравственные полицмейстеры»

По результатам наблюдений жандармы передавали в III Отделение и разнообразные проекты – от губернской реформы до реформы винного откупа. Таким образом, в III Отделении скопился уникальный массив сведений о внутреннем состоянии империи. По этим материалам служащие высшей полиции составляли ежегодные всеподданнейшие отчеты, которые давно привлекают внимание историков нетривиальными суждениями о политической и общественной жизни страны (среди них одно из самых известных – «крепостное состояние есть пороховой погреб под государством»).

Стоит отметить, что ведомство политической полиции было наименее бюрократизированным учреждением в системе управления, созданной Николаем I. К примеру, в 1848 году жандармский полковник А.В. Васильев не постеснялся в докладной записке обвинить в злоупотреблениях собственного начальника Л.В. Дубельта. И для Васильева эта выходка осталась без последствий.

Хорошей иллюстрацией служат и опубликованные записки симбирского штаб-офицера Эразма Ивановича Стогова. Ему случалось заниматься примирением жениха с невестой, полюбовно решать истории с картежными проигрышами; однажды он заступился за местного архитектора, которого губернатор вышвырнул из дома. В отношении служащих судебных палат Стогов поступал так:

«…попадались по жалобам секретари, столоначальники, заседатели и тому подобные: берут взятки – бери, Бог с ними, на то они и крапивное семя, а то жадные, возьмет с одного и берет с противника, обиженная сторона жалуется. <…> Приходит виновный, я самым ласковым образом говорю, что затрудняюсь в одном деле и обращаюсь к его опытности; прошу его совета и приглашаю в кабинет, двери на замок – и там уж объяснение, от которого сойдет с головы три мыла! Видя трусость и раскаяние, обещание немедля возвратить деньги и клятву более так не делать, – выходя из кабинета, я вежливо благодарю его за умный и опытный совет. Далее кабинета дело не шло. Не помню случая, чтобы были рецидивисты. Цель достигалась без оскорбления». Сам Стогов именовал себя «нравственным полицмейстером».

Тайной полиции в таком виде не было нигде в мире; непременной чертой ее являлось абсолютное, непоколебимое доверие царя к шефу жандармов – вся система тайного надзора была выстроена «под Бенкендорфа». Так, Василий Андреевич Жуковский после длительного разговора с Николаем I записал в дневнике: император «полагает, что Бенкендорф не может обмануться».

Роль III Отделения снизилась уже при Алексее Орлове, который также был ближайшим другом и правой рукой Николая I, но к делам высшей полиции относился довольно прохладно. А в правление Александра II успело смениться шесть начальников высшей полиции. К этому времени их статус в неформальной придворной иерархии стал несравненно ниже. С послаблением правительственного контроля печати и с земской реформой 1860-х годов тайный надзор III Отделения за губернской администрацией и обществом уже выглядел явным анахронизмом: действительно, представить шефа жандармов эпохи Александра II в роли личного цензора Льва Николаевича Толстого или Федора Михайловича Достоевского было бы крайне затруднительно. Губернские жандармы, в свою очередь, оказались плохо подготовлены к противостоянию подпольным кружкам революционеров.

Возвращаясь к словам Михаила Каткова, стоит упомянуть, что в конце своей инвективы против III Отделения он вполне справедливо добавлял: «Оно имело смысл и могло в своем смысле действовать, когда было частью соответствовавшей ему системы». По большому счету система, о которой писал Катков, рухнула со смертью Николая I. III Отделению так и не удалось выкарабкаться из-под ее обломков.


Григорий Бибиков,
кандидат исторических наук

ЧТО ПОЧИТАТЬ?

kiga_chto_pochitat
СТОГОВ Э.И. Записки жандармского штаб-офицера эпохи Николая I. М., 2003
БИБИКОВ Г.Н. А.Х. Бенкендорф и политика императора Николая I. М., 2009
ОЛЕЙНИКОВ Д.И. Бенкендорф. М., 2009 (серия «ЖЗЛ»)

«Милостивый государь граф Александр Христофорович!» (по материалам ГА РФ)

июля 10, 2016

Дела из архива III Отделения собственной его императорского величества канцелярии, хранящиеся в Государственном архиве РФ, дают возможность взглянуть на деятельность ведомства, возглавляемого всесильным Александром Бенкендорфом, с весьма неожиданной стороны.

second_life_081Брань под Красным (селом). Сцена из лагерной жизни. Худ. П.А. Федотов

Политические вольнодумцы и политические ссыльные, а также разного рода авантюристы и мошенники, цензура печати, религиозные секты, вороватые и просто бестолковые чиновники, крестьянские бунты, жалобы крестьян на помещиков и вообще конфликты между помещиками и крепостными, надзор за приезжавшими иностранцами, различные происшествия… Это более или менее очевидный круг функций политической полиции, но наряду с этим господа жандармские офицеры чем только не занимались.

Через них проходили дела об административной высылке буйных дворян, в том числе за домашнее насилие; нередко им приходилось мирить генералов с женами, если ссора супругов заходила так далеко, что требовала подобного рода разбирательства, или выносить вердикт о невозможности их примирения; улаживали жандармы и прочие семейные конфликты, зачастую вступаясь за обиженных детей. В архиве III Отделения хранится немало таких дел, названия которых – «О притеснениях, делаемых отставным генерал-майором Селифонтовым теще его госпоже Волынской» или «О семейной ссоре между генерал-майором Граббе и женой его» – говорят сами за себя. А то и вовсе речь идет о какой-нибудь чудовищной уголовной истории, которые случались в дворянской среде, как, например, дело «Об умерщвлении и преждевременном погребении оренбургского помещика Таузакова женою его и мужем его воспитанницы Полтевым» или «О чиновнице Холодновской, умершей от сечения ее плетьми священником Добротворениным».

textДело «О крестьянском мальчике Иване Петрове, имеющем необыкновенную силу соображения» из архива III Отделения

Вместе с тем мы видим документы о подвигах, совершенных при пожаре («О спасении 13-летним мальчиком Жаворонковым трех сестер своих во время пожара», «О подвиге казачки Чернушкиной, спасшей во время пожара мать и сына своего», «О дворовом мальчике Фролове, спасшем во время пожара больную крестьянскую девочку» и другие). Встречаются причудливые истории вроде дела «О крестьянском мальчике Иване Петрове, имеющем необыкновенную силу соображения». Столь уникальное явление, как способность 11-летнего неграмотного крепостного мальчика Ивана Петрова великолепно считать в уме, также привлекло интерес III Отделения. Любопытно, что на это обратили внимание (возможно, с подачи помещика) именно жандармы, а не служащие ведомства народного просвещения. Дело кончилось высочайшим распоряжением определить мальчика учиться. Наконец, обладавшим такими широкими полномочиями чинам III Отделения доводилось разбираться и со специфическими мошенниками («О составившейся в С.-Петербурге шайке плутов, называющихся принадлежащими к тайной полиции»).

Кое-что из этого калейдоскопа дел мы предлагаем вниманию читателей.

№ 1. ИЗ ДЕЛА «О БЛАГОДЕТЕЛЬНОМ ВЛИЯНИИ ВЫСОЧАЙШЕГО ПОВЕЛЕНИЯ, ПО КОЕМУ СЕНАТОРЫ ОБЯЗАНЫ СОБИРАТЬСЯ В ПРИСУТСТВИЕ В 9 ЧАСОВ», 1827 Г.[1]

Экстракт из донесения генерал-майора Волкова в III Отделение, октябрь 1827 г.

Генерал-майор Волков доносит из Москвы, что высочайшее повеление, в силу коего г[оспода] сенаторы обязаны являться в присутствие к 9 часам, производит самую благодетельную деятельность; особенно дела, по коим изданы были высочайшие указы, приняли ход, по выражению служащих в Сенате, «на крыльях летящий». Сие возбуждает желание, чтобы такая же быстрота делопроизводства введена была и в прочих судебных местах для прекращения жалоб на медленность правосудия.

ГА РФ. Ф. 109. Оп. 2. Д. 349. Л. 1

№ 2. ИЗ ДЕЛА «ОБ ОТПРАВЛЕНИИ ПОРУЧИКА НЕДЗЯЛКОВСКОГО ЗА ПОРОЧНОЕ ПОВЕДЕНИЕ ПОД НАДЗОР ПОЛИЦИИ В М. АТАКИ», 1827 Г.

Отношение дежурного генерала Главного штаба А.Н. Потапова А.Х. Бенкендорфу, 15 апреля 1827 г.

Жительствующий Бессарабской области в местечке Атаки отставной поручик Недзялковский прислал государю императору письмо, в котором просил вызвать его для некоторых важных открытий. Вследствие сего Недзялковский был привезен в С[анкт]-Петербург и в отобранном от него показании объявил разные доносы, не подкрепленные никакими доказательствами.

Из взятого о нем, Недзялковском, сведения оказалось, что он весьма худого поведения. Он прибыл в Россию в 1804 году по письменному виду, в котором назван австрийским уроженцем и поваром. Три раза был под уголовным судом – за участие в краже лошадей, за принятие в заклад покраденных вещей и по подозрению в краже шкатулки; по первым двум был осужден к месячному аресту и к телесному наказанию, а по третьему признан неуличенным. Быв принят в 1813 году в Польский уланский полк поручиком по представленному от него свидетельству, в коем наименован эмигрантом и польских войск поручиком, перешел в 1815 году в Екатеринославский кирасирский полк, а из сего в 1816 – в Томский пехотный, откуда спустя год был принужден выйти в отставку чрез офицеров, не терпевших предосудительных его поступков. В 1822 году, быв определен в тот же полк, в том же году выключен из службы за дурное поведение. Потом за неосновательные доносы выдержан был в Каменец-Подольском тюремном замке два месяца под стражею и сверх того содержался еще год под арестом до окончания производившегося о нем дела.

[LI8RK_6-05]_[IL_01]-kИллюстрация П.М. Боклевского к комедии Н.В. Гоголя «Ревизор»

Вследствие сего по высочайшему государя императора повелению поручик Недзялковский отправлен отсюда обратно в место его жительства Бессарабской области, в местечко Атаки, и сверх того сообщена высочайшая воля управляющему Бессарабскою областию тайному советнику графу Палену, дабы Недзялковский, как человек порочный и худой нравственности, находился под полицейским надзором[2].

Я нужным считаю уведомить о сем ваше превосходительство.

Дежурный генерал Потапов

ГА РФ. Ф. 109. Оп. 2. Д. 105. Л. 1–2

№ 3. ИЗ ДЕЛА «О ПРИМИРЕНИИ ЧРЕЗ ПОСРЕДСТВО ПОДПОЛКОВНИКА ШУБИНСКОГО ЯРОСЛАВСКОГО ГРАЖДАНСКОГО ГУБЕРНАТОРА С ТАМОШНИМ ГУБЕРНСКИМ ПРЕДВОДИТЕЛЕМ», 1829 Г.

Докладная записка от III Отделения Николаю I, 23 февраля 1829 г.

Из Ярославля начальник 2-го отделения г[осподин] подполковник Шубинский доносит.

О примирении губернатора с губернским предводителем.

Сего февраля 19 числа г[осподину] Шубинскому удалось достигнуть, что ярославский губернатор и губернский предводитель дворянства прекратили между собою неудовольствие и чистосердечно примирились; сколько пользы для губернии, службы и служащих! Это почти ежедневно доказывается на самом опыте.

На докладной записке резолюция рукой Николая I: «Спасибо»[3].

ГА РФ. Ф. 109. Оп. 4. Д. 118. Л. 1

№ 4. ИЗ ДЕЛА «О ДВОРОВОЙ ДЕВОЧКЕ ПОМЕЩИЦЫ БЕЛОКРЫЛЬЦОВОЙ, УМЕРШЕЙ ОТ ПОБОЕВ, ПРИЧИНЕННЫХ ЕЙ ОЗНАЧЕННОЮ ПОМЕЩИЦЕЮ», 1833–1834 ГГ.Справка чиновника III Отделения, без даты[4]

В ведомости о происшествиях по Костромской губернии между прочим показано было, что в Макарьевском уезде дворовая девочка помещицы Белокрыльцовой Осипова 18 июня умерла от побоев, причиненных ей помянутою помещицею. Против статьи сей, помещенной в таблице с 5 по 12 августа 1833 г., его величество изволил написать: «Строжайше исследовать и донести».

ГА РФ. Ф. 109. Оп. 173. Д. 102. Л. 1

Отношение костромского гражданского губернатора А.Г. Приклонского А.Х. Бенкендорфу, 7 ноября 1833 г.

Милостивый государь граф Александр Христофорович!

[…] По вступлении моем в исправление должности гражданского губернатора 4 сего ноября, сообразив сведения, имеющиеся по сему предмету в канцелярии губернатора, и когда по оным открылось, что преступница Белокрыльцова содержится под стражею, а произведенное Макарьевским земским судом об означенном происшествии исследование рассматривается в тамошнем уездном суде, почему сему последнему предписал вместе с тем, чтоб о положении сего дела и об обстоятельствах оного представлено было ко мне с первою почтою подробное сведение с присовокуплением и содержания решения, буде оно последовало; в противном же случае вменил в обязанность уездного суда, чтоб оный обратил особенное внимание на существо сего дела и чтобы преступление открыто было во всей ясности и дело получило немедленно надлежащее окончание.

Почтеннейше донося о сем вашему сиятельству, честь имею присовокупить, что по важности сего дела как на скорейшее окончание оного, равно и на правильность решения я не премину обратить особенное мое внимание.

С глубочайшим почтением и совершенною преданностию честь имею быть, милостивый государь, вашего сиятельства покорный слуга Александр Приклонский.

ГА РФ. Ф. 109. Оп. 173. Д. 102. Л. 3–4

109-1н™б-1834-239-з10-73Документ из архива III Отделения

Отношение костромского гражданского губернатора А.Г. Приклонского А.Х. Бенкендорфу, 18 августа 1834 г.

Милостивый государь граф Александр Христофорович!

В дополнение отношения моего от 28 ч[исла] минувшего июля за № 6451, коим я имел честь довести до сведения вашего сиятельства о представлении в Правительствующий Сенат решенного в Костромской уголовной палате дела о дворовой девочке г[оспож]и Белокрыльцовой Осиповой, умершей от смертельных ран, нанесенных помещицей, ныне имею честь почтеннейше донести вашему сиятельству следующее:

Подсудимая Белокрыльцова по произведенному следствию обличена в том, что 8 ч[исла] июня прошлого 1833 года в нетрезвом виде неизвестно за что хотела, по-видимому, у малолетней крепостной девочки своей Агафьи Осиповой отрезать ножницами косу, но, не отыскавши оных, схватила нож и сделала на голове и шее смертельные раны, отчего она, Осипова, 18 ч[исла] того же июня и померла. В сем поступке хотя Белокрыльцова и оправдывалась помешательством ума своего, случавшимся с нею и прежде того, но при повальном обыске все спрошенные люди, и в том числе семь благородных лиц, того не подтвердили, но объяснились, что ее, Белокрыльцову, почасту видали в пьяном виде, а в помешательстве ума никогда и что она означенный поступок учинила не в беспамятстве, а в совершенном уме, бывши тогда только нетрезвою. Сверх сего, из обстоятельств дела видно, что она сотскому Никите Лукоянову за открытие преступления угрожала взысканием с него 25 рублей, в чем и сама на очной с ним ставке созналась. По каковым обстоятельствам Костромская палата уголовного суда приговорила ее, Белокрыльцову, за бесчеловечный поступок, лишив дворянского достоинства, сослать в Сибирь на поселение. С сим определением, по моему мнению правильным и с законами согласным, и представил я подлинное об ней дело в благоусмотрение Правительствующего Сената.

269714256Квартальный и извозчик. Худ. П.А. Федотов

С глубочайшим почтением и совершенною преданностию честь имею быть, милостивый государь, вашего сиятельства покорный слуга Александр Приклонский.

Резолюция А.Х. Бенкендорфа: «Записку государю».

ГА РФ. Ф. 109. Оп. 173. Д. 102. Л. 7–8

№ 5. ИЗ ДЕЛА «О НЕПОВИНОВЕНИИ КРЕСТЬЯН ДЕЙСТВИТЕЛЬНОЙ СТАТСКОЙ СОВЕТНИЦЫ ДЕНИСЬЕВОЙ», 1833 Г.Донесение начальника 6-го округа корпуса жандармов генерал-майора графа Апраксина А.Х. Бенкендорфу, 30 октября 1833 г.

Саратовской губернии в Балашовском уезде крестьяне генерал-майорши Денисьевой в числе 1000 душ с апреля месяца сего года не токмо уклоняются от повиновения ей и ее управляющему, которому уже делали многие дерзости, но и не признают ее своею помещицей потому будто, что она происходит из дворовых девок графа Разумовского.

Корпуса жандармов майор Быков по важности сего случая в сем октябре месяце отправился в оное имение для дознания настоящих причин неповиновения, и что им будет дознано и учинено – по представлении от него рапорта я не премину донести о том в свое время вашему сиятельству.

Генерал-майор граф Апраксин

ГА РФ. Ф. 109. Оп. 173. Д. 123. Л. 1–1 об.

Донесение начальника 6-го округа корпуса жандармов генерал-майора графа Апраксина А.Х. Бенкендорфу, 6 ноября 1833 г.

От 30-го числа прошлого октября за № 54 я имел честь представлять вашему сиятельству, что корпуса жандармов майор Быков отправился в имение действительной статской советницы Денисьевой для узнания причин неповиновения крестьян ее. А ныне он мне рапортом от 24 октября доносит, что причина того неповиновения точно есть одна только та, как им дознано от самих крестьян, что г[оспо]жа Денисьева происходит из дворовых людей графа Разумовского, почему будто она не вправе ими владеть. За неповиновение сие они состоят уже под судом, и уголовною палатою до 200 человек приговорены к наказанию плетьми, а поверенный их Петленков – кнутом, но дело о них в Правительствующем Сенате еще не кончено.

Крестьяне до того заблуждены в своем мнении, что и доселе не ходят на господские работы, за всем тем что в деревнях их для побуждения к оной находятся при офицере до 100 человек нижних чинов Саратовского гарнизонного батальона.

kalend-31Бунт крестьян. Худ. С.В. Герасимов

Майор Быков, желая способствовать к обращению их в должное повиновение, все меры употреблял убедить их; но они решительно отозвались, что дотоле ни на что не согласятся, пока не возвратятся посланные от них в Петербург в виде поверенных крестьяне Григорий Романов и Михайла Собачнин. Следовательно, по заблуждению их, вся развязка неповиновению их зависит от внушения сим поверенным, что естьли и точно г[оспо]жа Денисьева происходит из дворовых людей, то по замужеству своему она на владение оными крестьянами приобрела законное право. […]

Генерал-майор граф Апраксин

ГА РФ. Ф. 109. Оп. 173. Д. 123. Л. 14–15 об.

Рапорт майора Быкова А.Х. Бенкендорфу, 10 декабря 1833 г.

7 числа сего месяца доставлены ко мне вместе с предписанием вашего сиятельства от 23 минувшего ноября за № 5391 поверенные от крестьян помещицы Денисьевой Григорий Егоров и Михайла Васильев[5], с коими я в тот же день отправился в село Малиновку, где нашел, что вследствие последовавшей высочайшей конфирмации по делу о неповинующихся сей вотчины крестьянах 4 числа сего ж месяца произведена уже экзекуция: начинщик возмущения крестьянин Петленков наказан кнутом 25 ударами с постановлением штемпелевых знаков[6] и ссылкою в каторжную работу; и 12 человек крестьян, по суду найденные более других виновными, прогнаны шпицрутенами чрез пятьсот человек по одному разу, с тем чтобы отдать в военную службу, к какой окажутся годными, совершенно же неспособных по наказании сослать в Сибирь на поселение; а прочие крестьяне села Малиновки и деревни Безлесной, кроме одного, находящегося в бегах, и 8 мужчин и одной женщины, оказавших буйство против военной команды, над коими произведенный военный суд представлен на ревизию к господину начальнику губернии, признали г[оспо]жу Денисьеву за законную свою помещицу и в данной земскому суду подписке обязались ей и кому от ней будут поручены совершенно повиноваться. Но дошедшие до меня на пути следования в Малиновку частные слухи давали некоторым образом заметить, что таковая подписка их не была основана на искреннем сознании собственного заблуждения, а только из одного страха к наказанию и что делу сему положат конец поверенные их, посланные в Петербург для подачи просьбы государю императору.

По сему поводу, руководствуясь вышеизъясненным предписанием вашего сиятельства, приказал я собрать всех домохозяев, которым начально подтвердил монаршую волю о безусловном повиновении помещице своей, потом исчислил подробно все бедствия, которым они подверглись по легкомыслию своему и излишней доверенности к возмутителю Петленкову, и, наконец, объявил им, что по воле государя императора поверенные их с нарочным присланы ко мне и лично подтвердят им общее в сем случае заблуждение. Но на все сие ответствовали каким-то сомнительным безмолвием, показывая, что они от поверенных своих ожидают вовсе тому противного. Но когда поверенные подошли к ним и упали на колена, чем самым в ту же секунду приветствовали их и собранные крестьяне, и когда старейший из них сказал: «Почтенные старики и вся братия, отправляя меня в Петербургу, вы стояли предо мною на коленях и просили добиться до царя; я вашу просьбу исполнил и чрез сие уверился, что мы все обмануты и разорены злодеем Петленковым; теперь я вас прошу, выбросьте все из головы и повинуйтесь своей помещице; а естьли и за сим кто из вас будет думать и говорить иначе, то я первый объявлю Ивану Ивановичу (указывая на управляющего имением); разорению нашему надо положить конец». После чего все в один голос подтвердили обязательство безусловного повиновения своей помещице и ее приказу, а многие из них со слезами говорили, что они детям и внукам своим закажут подобных поступков не делать; потом упали все управляющему в ноги, просили его забыть прошедшее и уверить госпожу, что они усердием и верностию заслужат то огорчение, которое причинили ей слепым своим послушанием к Петленкову, обольстившему их свободою от власти помещичьей; тут же просили управляющего любить их по-прежнему, говоря: «Мы, батюшка, вами всегда были довольны, но нас сбивали Петленков и его сообщники»; на сие управляющий отвечал им, что он, видя теперь истинное их раскаяние, забывает все причиненные ему оскорбления и будет по-прежнему их другом, которым они всегда его называли. После сего крестьяне начали целовать старика поверенного и, как заметно было, пошли по домам с чувствами самодовольствия, а сегодня были почти все у обедни и принесли искреннее благодарение Всевышнему за водворение между ими совершенной тишины и спокойствия. […]

ГА РФ. Ф. 109. Оп. 173. Д. 123. Л. 31–33

№ 6. ИЗ ДЕЛА «О ДЕРЗКОМ ПОХИЩЕНИИ ЧУБУКА ИЗ РУК ЧИНОВНИКА СВИТЫ ТУРЕЦКОГО ПОСЛА НА СТАНЦИИ ГОРОДА ГОРОДНИ», 1833 Г.

Рапорт находящегося в Черниговской губернии подполковника корпуса жандармов Вепрейского А.Х. Бенкендорфу, 16 ноября 1833 г.

Турецкое посольство встречено было 10-го числа сего месяца в г. Чернигове с большим любопытством, после чего слышны в публике разные суждения. Некоторые из читавших иностранную газету («Франкфуртский журнал») причину посольства сего полагают для заключения с Россиею трактата наступательного и оборонительного союза против Англии и Франции; худо понимающие политические дела предсказывают от того войну; а другие находят в таковом союзе благодетельные виды правительства обеспечить государство на долгое время миром.

i_032Сквозь строй: наказание шпицрутенами во времена Николая I

Вслед за тем обнаружилось у всех одинакое негодование, узнав о происшествии, случившемся с турецким посланником в здешней губернии в уездном городе Городне, по прибытии куда во время перемены лошадей на почтовой станции чиновник турецкой свиты нес в комнату для посланника трубку и чубук. Вдруг из окружившей экипажи толпы, по слухам, какой-то дворянин вырывает из рук чиновника чубук, бросает чрез забор и скрывается между народом!! Сопровождавший свиту г[осподин] полковник Золотарев, узнав о сем, приказывает городничему чубук отыскать и отдать при проезде 2-го отделения, но не найден! Другие говорят, что учинивший сие есть весьма молодой человек, канцелярский служитель, показавший в допросе городничему, что он был научен каким-то дворянином сделать таковой нетерпимый в благоустроенном государстве поступок, оскорбляющий каждого имеющего чувства национальной гордости. Впрочем, четвертый день, как происшествие сие здесь составляет общий предмет разговоров, но донесения от городничего г[осподину] гражданскому губернатору по сие время еще никакого не было.

Резолюция А.Х. Бенкендорфа: «Высочайше повелено, дабы подполковник Вепрейский произвел исследование и непременно открыл виновного»[7].

ГА РФ. Ф. 109. Оп. 173. Д. 130. Л. 1–1 об.


Публикацию подготовила главный специалист Центра изучения и публикации документов ГА РФ, кандидат исторических наук
Ольга ЭДЕЛЬМАН

ПРИМЕЧАНИЯ

[1] Речь идет об одной из мер начала царствования Николая I, которая была призвана ускорить решение судебных дел в Сенате. Сенат являлся высшей судебной инстанцией, однако попадавшие туда дела рассматривались невероятно медленно, тянулись годами и десятилетиями.

[2] Позднее Недзялковский снова пытался делать ложные доносы, в 1829 г. «за неспокойный характер и всегдашнюю готовность к ослушанию» был сослан в Вятку, а в 1832 г. – в Архангельскую губернию, где он и умер в 1835 г.

[3] Благодарность императора была сообщена подполковнику Шубинскому специальным письмом А.Х. Бенкендорфа. (Там же. Л. 2.)

[4] Для императора регулярно составляли отчеты о происшествиях. Читая их, Николай I делал на полях разные распорядительные пометы. Затем чиновники III Отделения составляли справки о содержании соответствующего пункта («статьи») отчета и распоряжении императора. Каждая из этих справок становилась отправной точкой расследования, оформленного в дело. Данный документ является примером такой справки.

[5] Разница имен в этом и предыдущем документе объясняется тем, что в то время у крестьян не было устойчивых фамилий, вместо них использовались отчества или разного рода фамильные прозвища.

[6] То есть с клеймением.

[7] Чубук был вскоре найден и отправлен в Петербург. Виновными оказались два мелких чиновника (17-летний канцелярист, сын местного помещика, и 30-летний чиновник), мотивы их поступка из дела неясны.

Вверх и вперед

июля 10, 2016

Каким предстает император Николай I, «последний рыцарь Европы», в произведениях русского изобразительного искусства?

 Y1587Николай I в детстве. Миниатюра. Худ. А.П. Рокштуль

Классический образ Николая, известный всем, – это прямой, высокий, сдержанный, собранный человек с холодным взглядом светлых глаз, открытым лбом, небольшими бакенбардами и аккуратно загнутыми вверх кончиками усов. И непременно в строгой военной форме. В сущности, это образ последнего периода его правления. Бесспорно, он наиболее «военизированный» по сравнению с образами других наших монархов имперской эпохи. В какой мере художникам удалось отразить истинный характер Николая Павловича?

Портреты богатыря

Пожалуй, самые ранние из известных нам портретов богатыря, как окрестила своего третьего внука Екатерина Великая, – это две картины Владимира Боровиковского, написанные им в 1797 году и хранящиеся сегодня в собраниях Павловского и Гатчинского дворцов-музеев. На одной из них совсем маленький великий князь изображен один, а на другой – вместе с сестрой Анной, которая была на год старше его.

Портрет годовалого Николая входил в галерею парадных портретов царской семьи. С младенчества великий князь числился шефом лейб-гвардии Конного полка, и его военное призвание нашло отражение уже на этом полотне Боровиковского. Мы видим ребенка, сидящего на подушках в кресле, спинка которого увенчана императорской короной. Он опирается на воинский шлем с плюмажем и держит в руке ленту ордена Андрея Первозванного, а также знак и ленту ордена Александра Невского – династических орденов, полученных при крещении. Горностаевая мантия, прикрывающая младенца, свидетельствует о его царственном происхождении.

На портрете с сестрой также присутствуют шлем и лента андреевского ордена вместе с его знаком, но здесь Николай обхватывает шлем с плюмажем обеими руками, тем самым как бы утверждая свое воинское будущее. Надо заметить, что маленький великий князь изображен тут в полупрофиль – именно этот поворот головы станет визитной карточкой парадных портретов императора Николая I. И черты лица младенца словно выдают в нем будущего властителя.

Великий князь мальчиком запечатлен на замечательной миниатюре Алоизия Рокштуля по оригиналу Луи Антуана Колла 1806 года. Десятилетний Николай, одетый по моде первой четверти XIX века, с изящно уложенными в романтическую прическу кудрями, смотрит на нас чистым и вдохновенным взором, столь соответствующим «дней Александровых прекрасному началу»…

Выдающийся художник Орест Кипренский написал несколько портретов великого князя в более взрослом возрасте: на них ему двадцать с небольшим. Среди этих работ есть как живописные, так и графические. Похоже, военный мундир к тому времени уже стал обязательным атрибутом изображения Николая Павловича. Легкие бакенбарды, формирующиеся правильные черты лица, задумчивый взгляд, выразительно скрещенные на груди руки – таким предстает юный великий князь в пору своего становления.

Античный профиль красивого молодого человека со светлыми золотистыми волосами при все том же повороте головы в три четверти – Николаю 24 года на изящном акварельном портрете работы Петра Соколова. Между тем законченным образом Николая Павловича доимператорского времени, сконцентрировавшим в себе самые характерные его черты, вероятно, можно считать образ, созданный Джорджем Доу. Высокий, стройный, с тонкими чертами лица молодой человек сдержанно, но очень внимательно смотрит на зрителя с портрета, написанного в начале 1820-х годов. Классический поворот головы и легкая сутулость усиливают ощущение испытующего и недоверчивого, настороженного взгляда – того взгляда, который позже, уже в период царствования, станет предельно серьезным и даже грозным, что найдет отражение на портретах императора. Таким Николай вступил на престол. Таким попытались его показать и создатели фильма «Звезда пленительного счастья», в котором роль царя блистательно исполнил Василий Ливанов.

Классический античный профиль

Портретная галерея императора Николая I не отличается особенным разнообразием. Встречается его изображение на коне, как, например, на полотне работы живописца Александра Швабе, но чаще речь идет о поясных портретах и таких, где царь показан стоящим в полный рост. Он, разумеется, в военной форме, его руки опущены, иногда большой палец левой руки заложен за край ремня или за борт мундира, тогда как остальные пальцы согнуты. Этот жест – рука на мундире – был настолько характерен для императора, что впоследствии его воспроизвел и Петр Клодт фон Юргенсбург – скульптор, создавший знаменитый памятник Николаю в Санкт-Петербурге.

Наибольших успехов в формировании официального, парадного образа государя достигли, как представляется, два художника – это прусский живописец Франц Крюгер и уроженец города Любека Егор Ботман, получивший за один из написанных им портретов Николая I звание академика.

Y1593Портрет Николая I. Худ. Е.И. Ботман

Масштабная личность царя в весьма сдержанной обстановке – как правило, на фоне облачного неба и условного пейзажа – блестяще передана этими мастерами. Характерный взгляд и поворот головы, сам ракурс изображения – все это приметы стиля парадных портретов Николая. Среди творений Ботмана донельзя официальным выглядит портрет, где император изображен на фоне Московского Кремля. Однако этому художнику принадлежит и менее официальная и значительно более интересная композиция. На ней царь показан анфас в Петергофском парке у дворца «Коттедж»: он вышел на прогулку в сопровождении любимой собаки – пуделя Гусара. Примечательно, что даже в этой неофициальной обстановке сохраняются величественная поза и характерный жест человека, привыкшего к военной выправке и строгому исполнению государственной службы.

C4439Великий князь Николай Павлович. Акварель П.Ф. Соколова. 1820

Правильные, словно вычерченные черты лица, классический античный профиль – все это не могло не повлиять на популярность образа императора в скульптуре. Бюст государя, выполненный таким мастером, как Кристиан Даниэль Раух, органично вводит Николая I в круг героев Древнего Рима – в полном соответствии с тем интересом к античности, который был особенно заметен в первой трети XIX века.

Возвращаясь к образу императора в живописи, надо отметить две картины, безусловно выбивающиеся из общего ряда, – композиции прославленного мастера иппического («лошадиного») жанра Николая Сверчкова и выдающегося баталиста Богдана Виллевальде.

У Сверчкова государь едет в санях по заснеженному Петербургу. Маленький экипаж, кучер, никакой охраны, и Николай I в зимней серой шинели и каске, опущенной на глаза. Таким нередко видели своего монарха жители русской столицы. А Виллевальде изобразил реальные исторические эпизоды, связанные с двумя посещениями государем мастерской художника. Есть несколько вариантов композиции на этот сюжет (один из них хранится в Русском музее, другой в Третьяковской галерее), но все они были написаны уже в 1880-х годах, спустя 30 лет после воспроизведенных на них событий.

Y1592Портрет Николая I. Худ. Ф. Крюгер

На картине из собрания Русского музея император представлен в той же классической строгой позе и с тем же поворотом головы в три четверти, как и на большинстве его парадных портретов. Взгляд государя на работу художника, ради которой он приехал в мастерскую, в связи с этим кажется беглым, но тем не менее предельно внимательным. Известно, что Николай, сам прекрасно владевший карандашом и не чуждый батальной графике, дал живописцу определенные рекомендации, поскольку требовал изображения на таких полотнах всех мельчайших деталей обмундирования, экипировки и прочих самых малых, но важных подробностей. Именно этот эпизод (царь с карандашом в руке) запечатлен на картине Третьяковской галереи.

«А где же батюшка?»

После смерти государя-исполина встал вопрос об увековечивании его памяти в монументальной скульптуре. И тут надо сказать, что количество памятников Николаю I, не в пример многим его предшественникам и особенно наследникам, оказалось в итоге довольно скромным. А такие, где присутствовала бы фигура самого императора, и вовсе исчислялись единицами. Из них уцелело только два – памятник в Петербурге и монумент «Тысячелетие России» в Великом Новгороде.

DV029-004Памятник Николаю I в Санкт-Петербурге

Петербургский памятник начали сооружать вскоре после кончины государя по распоряжению его преемника Александра II, поручившего этот проект строителю Исаакиевского собора Огюсту Монферрану. Монферран привлек к работе нескольких скульпторов, архитекторов и инженера, так что этот монумент стал плодом творчества целой группы выдающихся деятелей искусства.

Местом для памятника была выбрана Исаакиевская площадь, ансамбль которой сформировался в период царствования Николая. Пьедестал, имеющий эллиптическую форму, создал сам Монферран, главную скульптуру – Петр Клодт, четыре аллегорические фигуры, украшающие постамент, – Роберт Залеман, а бронзовые барельефы – Залеман и Николай Рамазанов.

Конная статуя императора исполнена подлинного величия. Прямая как стрела фигура государя – Николай I предстает в парадном мундире лейб-гвардии Конного полка, того самого, шефом которого он был с младенчества, и в надвинутой на глаза каске – словно рассекает мощной вертикалью небесное пространство. В отличие от всадника, конь (конной натурой, кстати, послужил скульптору любимый жеребец императора, арабский рысак Амалатбек) устремлен вперед, но поднят на дыбы. Вверх и вперед – вот главный вектор динамики монумента. При его установке была решена сложная инженерная задача: это первая в Европе конная статуя, установленная на две точки опоры – задние ноги коня. До этого лишь один монумент имел подобную конфигурацию – воздвигнутый в 1852 году в Вашингтоне конный памятник президенту Эндрю Джексону.

Y1595Портрет императора Николая I. Скульптор К. Д. Раух. 1820-е

На лицевой стороне в верхней части постамента петербургского памятника размещена надпись: «Николаю I Императору Всероссийскому. 1859», увенчанная государственным гербом империи – двуглавым орлом. С четырех углов пьедестал окружают аллегорические фигуры Силы, Правосудия, Мудрости и Веры, олицетворяющие четыре основания николаевского царствования. Роберт Залеман придал им портретные черты супруги и трех дочерей императора.

Ниже по всем четырем сторонам постамента расположены барельефы, напоминающие о важных событиях той эпохи, в которых государь принял личное участие. Создатели памятника решили, соблюдая хронологическую последовательность, начать рассказ с 14 декабря 1825 года, то есть со дня восстания декабристов. На первом барельефе изображена та минута, когда Николай передает своего сына, великого князя Александра (будущего императора Александра II), под защиту гвардейским саперам. Далее показан момент, когда во время холерного бунта в столице в 1831 году государь в экипаже выехал на Сенную площадь и обратился к возмущенному народу со словами увещевания. Третий барельеф отражает события 1832 года: Николай I награждает Михаила Сперанского орденом Андрея Первозванного за составление Свода законов Российской империи. Наконец, мы видим императора в 1851 году: он приехал с инспекцией к только что построенному Веребьинскому мосту Петербурго-Московской (с 1855 года Николаевской) железной дороги.

Y1597Император Николай I с цесаревичем Александром Николаевичем в мастерской художника в 1854 году. Худ. Б.П. Виллевальде. 1884

Этот памятник был торжественно открыт в день рождения государя – 25 июня 1859 года. Он воистину стал одним из знаковых монументов столицы империи, да и всей России. Интересно, что памятник примечателен также тем, как он расположен по отношению к знаменитому «Медному всаднику» – Фальконетову монументу на Сенатской площади. Даже при поверхностном соотнесении этих двух произведений нетрудно понять общее значение композиции. По замыслу создателей памятника, Николай I обращен лицом в ту же сторону, что и Петр Великий, а разделяет их Исаакиевский собор, что, конечно, тоже не случайно. Собор, освященный во имя святого, в день памяти которого родился первый российский император, свой окончательный вид получил именно при Николае. Таким образом, памятник императору Николаю I как бы следует за памятником Петру, что символически указывает на преемственность власти.

Y1596Николай I в санях. Худ. Н.Е. Сверчков

Впрочем, такое расположение монументов послужило и поводом для сатирических высказываний: например, к скульптуре Клодта обращали весьма язвительные слова «Не догонишь!». Но несмотря на критическое отношение к Николаю I, в полной мере проявившееся уже в советское время, этот памятник не был ни изуродован, ни уничтожен. Спасли его, возможно, уникальное инженерное решение и громкие имена создателей.

Y1598Горельеф на постаменте памятника «Тысячелетие России». Николай I здесь изображен сидящим с гордо поднятой головой (справа)

Второе сохранившееся до наших дней скульптурное изображение Николая I – бронзовая фигура императора в круговом горельефе памятника «Тысячелетие России». Этот монумент был открыт в 1862 году, и, по сути, Николай Павлович стал последним по времени историческим персонажем, запечатленным здесь в череде великих деятелей русской истории. Кстати, первоначально Михаил Микешин, автор проекта знаменитого новгородского памятника, не намеревался включать Николая I в этот ряд, но Александр II, знакомясь с представленными ему рисунками и макетом, недоуменно осведомился: «А где же батюшка?» Микешин попытался оправдаться, заявив, что прошло еще слишком мало времени после кончины государя, чтобы можно было говорить о беспристрастной оценке его деятельности… В итоге на горельефе памятника «Тысячелетие России» мы легко узнаем Николая I: с высоко поднятой головой, он гордо и строго взирает на окружающих.


Евгений Пчелов,
кандидат исторических наук

Царский колокол

июля 10, 2016

По инициативе Николая I Московский Кремль обрел еще одну достопримечательность – знаменитый Царь-колокол. Отлитый во времена Анны Иоанновны гигантский колокол целый век пролежал в глубокой яме. В июле 1836 года его извлекли оттуда и выставили для всеобщего обозрения.

 Царь-колокол

В эпоху Николая I Московский Кремль преобразился: исчезли последние следы французского нашествия 1812 года, появились новые здания Большого Кремлевского дворца и Оружейной палаты. Началась и реставрация исторических памятников. Одним из крупнейших достижений стало решение буквально «проблемы века» – подъема на поверхность земли Царь-колокола.

Его размеры не могут не впечатлять. В свое время парижский «золотых дел мастер, член Академии наук» Жермень, получив предложение от русской императрицы Анны Иоанновны отлить колокол весом в 10 тыс. пудов (более 163 тонн; 1 пуд равен 16,3804964 кг), счел это шуткой: выполнение такого заказа казалось ему невозможным. А вот русский мастер Иван Моторин не только не испугался поставленной задачи, но и значительно этот план «перевыполнил»: отлитый им Царь-колокол весил 202 тонны – свыше 12 тыс. пудов! Неправильно держать такое чудо в земле, рассудил император Николай.

Колокололитейные рекорды

По одной из версий, первый Царь-колокол появился еще в XVI веке, при Иване Грозном: при церкви Иоанна Лествичника висел колокол весом в 1 тыс. пудов (чуть больше 16 тонн), которому и дали столь громкое и почетное название. Другому колоколу по наследству оно перешло уже в эпоху царя Алексея Михайловича: вес колокола, отлитого в 1654 году мастером Александром Григорьевым, составил около 8 тыс. пудов (131 тонна). Согласно преданию, этот Большой Успенский колокол (таким было его официальное название) долгое время никто не решался поднять, и только в 1668 году механику-самоучке, исполнявшему обязанности царского привратника, сложная задача оказалась под силу. Колокол благовестил в звоннице, находившейся неподалеку от колокольни «Иван Великий», до 19 июня 1701 года. Случившийся в тот день пожар, охвативший значительную часть Кремля, не пощадил и колокол: несколько полученных серьезных трещин не могли не повлиять на звучание – звонить в него стало уже невозможно.

МЃ≠д•аа†≠ О. Оѓ®б†≠®• Ц†ам-™ЃЂЃ™ЃЂ† Ґ ́ᙥ• . φஶ, 1840. Аг™ж®Ѓ≠л Аг™ж®Ѓ≠≠л© §Ѓђ _Л®вдЃ≠§Работами по подъему Царь-колокола и водружению его на постамент руководил французский архитектор и инженер Огюст Монферран. Литография из альбома «Описание Царь-колокола в Москве», вышедшего в Париже в 1840 году

Решения своей судьбы он ждал долго, поскольку после перевода столицы в Санкт-Петербург московскими колоколами в течение многих лет никто не интересовался. Лишь в 1730 году его наконец сняли и по приказу Конторы артиллерии и фортификации (она ведала Пушечным двором, где отливали не только пушки, но и колокола) разбили на мелкие кусочки для последующей переливки в новый колокол. Анна Иоанновна, недавно вступившая на престол, задумала явить миру Царь-колокол, который превосходил бы рекорд предшественника, с использованием этих фрагментов. Тогда-то по ее указанию граф Иоганн Эрнст Миних (сын знаменитого фельдмаршала), служивший в российском посольстве в Париже, и обратился к мастеру Жерменю. Правда, француз, оправившись от первоначального удивления, предложил столь сложный и дорогостоящий проект, что императрица сама поспешила от его проекта отказаться.

888 126Подъем Царь-колокола. Чертеж ХIХ века

После неудачи с иностранными специалистами было решено обратить внимание на отечественных мастеров. Выбор пал на Ивана Федоровича Моторина и его сына Михаила – представителей старинной московской династии литейщиков, уже прославленных созданием Воскресенского и Великопостного колоколов для «Ивана Великого», колокола для Набатной башни Кремля, колоколов для ряда больших соборов и известных монастырей России, а также 115 артиллерийских орудий по заказу Петра I во время Северной войны. Чертежи будущего колокола, смету и предварительно отлитую Моториными модель весом в 12 пудов отправили в Петербург для утверждения, и разрешение на продолжение работ было получено.

Кремлевская катастрофа

По предложению мастеров формовку и отливку колокола производили прямо в Кремле, для чего была вырыта яма глубиной в 10 метров на Ивановской площади – между «Иваном Великим» и Чудовым монастырем. Изнутри яму укрепили дубовыми брусьями с металлическими ободьями и обложили кирпичом. А вокруг нее установили четыре плавильные печи, каждая из которых вмещала до 50 тонн металла. Для литья нового Царь-колокола, как уже говорилось, предполагалось использовать расколотые куски григорьевского колокола, пострадавшего при пожаре в 1701 году, но этого материала, естественно, недоставало, и потому из Петербурга были выписаны еще олово и сибирская медь. Что касается состава металла, то проведенные позднее исследования показали, что в сплаве Царь-колокола содержится также примерно 72 кг золота и около 525 кг серебра.

Gilbertson E. - Tsar Bell in the Moscow KremlinЦарь-колокол в Московском Кремле. Худ. Э. Джильбертсон. 1838

Только подготовительные работы, начавшиеся в январе 1733 года, продолжались на протяжении почти двух лет. Не обошлось без проблем, случались и аварии. Так, при первой попытке литья в ноябре 1734 года обнаружилась утечка меди из печей, из-за чего пришлось срочно останавливать плавку и тушить возникший пожар. Для возобновления работ потребовалось время. В августе 1735 года – новый удар: скончался мастер Иван Моторин. Завершал дело уже его сын Михаил. 24 ноября 1735 года Царь-колокол был готов: плавка заняла 36 часов, а непосредственно отливка – всего 36 минут (каждую минуту в форму поступало 7 тонн металла!).

Колокол небывалых размеров украсили богатый орнамент и рельефные изображения: в клеймах наверху – образы Спасителя, Богородицы и Иоанна Предтечи, а также апостола Петра и праведной Анны Пророчицы. Выбор именно этих святых не случаен: прославляются небесные покровители самой императрицы, ее отца (царя Иоанна V) и дяди (императора Петра I). Ниже расположены искусно выполненные портреты Анны Иоанновны и царя Алексея Михайловича в полный рост, а между ними в больших барочных картушах с завитками, ангелами и цветами – две надписи, повествующие об истории создания колокола. Над выполнением деревянных моделей икон, изображений и надписей для Царь-колокола трудилась целая группа специально выписанных из Петербурга мастеров-резчиков – Василий Кобылев, Петр Галкин, Петр Кохтев, Петр Серебряков и Петр Луковников. А вот имя скульптора долгое время оставалось неизвестным. Лишь недавно историкам удалось его установить: Федор Медведев.

После отливки колокол все еще пребывал в яме, поскольку продолжались чеканные работы. Он стоял на железной решетке, основой для которой служили 12 дубовых свай, вбитых в землю. Поднять его на поверхность так и не успели: 29 мая 1737 года грянула катастрофа. В Москве заполыхал грандиозный пожар, какого город не видел уже много лет. Загоревшуюся над колоколом кровлю и падавшие в яму охваченные огнем бревна принялись тушить водой, что и стало роковой ошибкой. Из-за быстрого и неравномерного охлаждения колокол сначала треснул, а потом от него откололся значительный кусок – весом в 780 пудов (11,5 тонны). После этих трагических событий колокол остался лежать в яме – как выяснилось, почти на… 100 лет.

Интересно, что впоследствии, когда в народе стали забываться истинные причины нахождения колокола в земле и приобретения им повреждений, появился целый ряд необычных легенд и мифов с различными версиями о том, как это произошло. Например, московские старообрядцы говорили о падении колокола в связи с реформами Никона и свято верили, что когда-нибудь его звон возвестит о победе сторонников древнего обряда. Не менее популярная легенда связывала произошедшее с именем Петра I. Дескать, вернувшись после победы под Полтавой в Москву, царь приказал звонить во все колокола, но звонари, как ни старались, этот гигантский колокол заставить зазвучать не могли. Тогда-то, утверждали в народе, разгневанный Петр и ударил его дубинкой со словами: «Вот тебе за то, что не хочешь о моей победе звонить!» В месте удара от колокола откололся огромный кусок, а сам он с гулом ушел глубоко под землю… Возможно, возникновение этой легенды обусловлено петровской кампанией по переплавке колоколов в пушки.

ЧТО ПОЧИТАТЬ?

kiga_chto_pochitat
ЗАХАРОВ Н.Н. Кремлевские колокола. М., 1969
БОНДАРЕНКО А.Ф. Московские колокола XVII в. М., 1998

На свет Божий

На самом деле мысли об извлечении Царь-колокола из ямы возникали неоднократно. Императрица Елизавета, изъявившая желание поднять его и заново перелить, нашла составленную на этот случай смету завышенной. Не увенчались успехом и старания Екатерины II, затем ее внука Александра I. Николай I, узнав о новом способе починки колоколов, поначалу хотел его восстановить и соорудить для него особую звонницу, но и этот проект остался лишь на бумаге. В то же время яма с колоколом на Ивановской площади, мягко говоря, не украшала облик Кремля. Чтобы хоть как-то исправить положение, над ней соорудили деревянный помост, имевший дверь, через которую все желающие, взяв ключ у звонарей колокольни «Иван Великий», могли спуститься и увидеть дивный исполинский колокол.

Когда стало ясно, что Царь-колокол уже никогда не будет звонить, император Николай I распорядился установить его в Кремле как памятник, подняв на постамент. В 1836 году было принято окончательное решение о вызволении гигантского колокола из его вековой темницы. Эту работу поручили проверенному специалисту – французскому архитектору и инженеру Огюсту Монферрану, который к тому моменту уже получил известность в России благодаря строительству Исаакиевского собора и сооружению Александровской колонны на Дворцовой площади в Петербурге.

Поднятие Царь-колокола тщательно готовили: прежде всего вынули землю, окружавшую колокол, укрепили стенки ямы, выкачали воду, в течение шести недель возводили строительные леса. Но первая попытка все же обернулась неудачей: при подъеме колокол повлек за собой железную решетку, на которой он был когда-то укреплен, из-за чего деревянная подъемная конструкция затрещала, лопнула часть канатов (Монферран впоследствии предположил, что канаты отсырели при доставке в Москву из Петербурга). Вся проделанная работа была бы напрасной, если бы не смелость одного из рабочих, который бесстрашно спустился в яму и под нависшим над ним колоколом установил подпорку из бревен. Колокол зафиксировали в таком положении, работы на время остановили.

Вторая попытка подъема, для которой было увеличено количество канатов и воротов, наконец оказалась удачной. 23 июля 1836 года за 42 с половиной минуты Царь-колокол извлекли из ямы и водрузили на восьмигранный постамент, установленный возле колокольни «Иван Великий». Монферран увенчал колокол большой державой с позолоченным крестом, подчеркнув таким образом его царское название. С тех самых пор он стоит на своем почетном пьедестале вместе с отколовшимся когда-то из-за пожара куском, припаять который так и не удалось, да и вряд ли теперь эта задача актуальна. Исполинский колокол во время Великой Отечественной войны сослужил добрую службу: в 1941 году в нем размещался узел связи Кремлевского полка.

Царь-колоколу, отлитому русскими мастерами при императрице Анне Иоанновне, без малого 300 лет, но его рекордный вес остается непревзойденным не только в России, но и за ее пределами. Это по-прежнему самый большой колокол в мире.

0_115fb1_27ff83f6_XXXL

Царь-пушка

По повелению императора Николая I в Московском Кремле был установлен и другой памятник царского масштаба – Царь-пушка. Отлитая в 1586 году мастером Андреем Чоховым на Пушечном дворе, она украшена конным портретом царя Федора Иоанновича в короне и со скипетром в руке. Предполагалось, что на поле сражения для пушки будет вырыт специальный окоп, поэтому лафета у нее изначально не было. Впрочем, принять участие в боевых действиях ей так и не довелось: сперва она стояла на Красной площади, а в XVIII веке переехала во двор Арсенала.

В 1835 году по эскизам Александра Брюллова, брата знаменитого художника, для Царь-пушки на петербургском заводе Чарльза Берда (о чем сообщает надпись на торце оси лафета) были изготовлены декоративные ядра, а также сам лафет, украшенный львиной головой и богатым растительным орнаментом. В 1843 году пушке подыскали более заметное и почетное место – возле старого здания Оружейной палаты.

Этим преследовалась особая цель, озвученная в указе:

«Постановление старинных орудий у палаты будет прилично и соответственно уже потому, что само здание ее назначено для хранения достопамятностей».

В начале 1960-х, когда старое здание Оружейной палаты было снесено для строительства Кремлевского дворца съездов, Царь-пушке пришлось снова переселяться – теперь на Ивановскую площадь. Но новое ее расположение оказалось, пожалуй, самым удачным: сегодня Царь-колокол и Царь-пушка образуют единый ансамбль.


Никита Брусиловский