Archives

Колумб российской истории

ноября 25, 2016

Николай Михайлович Карамзин – одна из самых ярких фигур одной из самых значимых эпох русской культуры. Писатель, историк, публицист, гражданин, благородный человек…

 70429_big_1361188794

«Он так тихо вошел, что нимало не расстроил чтения, и, пробираясь за рядом кресел, присел в самом конце полукруга. Орденская звезда блестела на темном фраке и еще более возвышала его скромность. Другой вошел бы с шумом и шарканьем, чтоб обратить на себя внимание и получить почетное место. Незнакомец никого не обеспокоил. Я смотрел на него с любопытством и участием. Лицо его было продолговатое; чело высокое, открытое, нос правильный, римский. Рот и уста имели какую‑то особенную приятность и, так сказать, дышали добродушием. Глаза небольшие, несколько сжатые, но прекрасного разреза, блестели умом и живостью… Я, по невольному влечению, искал его взгляда, который, казалось, говорил душе что‑то сладостное, утешительное… «Карамзин!» – воскликнул я так громко, что он обернулся и посмотрел на меня».

M. 485Миниатюра из Радзивилловской летописи. XV век

«Моральное влияние Карамзина»

«Никого не обеспокоил»… А между тем описанная 30-летним журналистом Фаддеем Булгариным сцена относится к петербургской зиме 1819 года. Карамзин был знаменитостью первой величины, но редко выбирался в свет. Он вовсю писал жестокий и страшный девятый том «Истории государства Российского» о «злодействах Ивашки» – Ивана Грозного. Первые восемь уже вышли, даже двумя тиражами, и некий лакей, переиначивая мудреное «историо-граф», уже окрестил Николая Михайловича «графом истории».

Император Александр проштудировал книги, специально для него отпечатанные на дорогой веленевой бумаге. Выздоравливавший от «гнилой горячки» Пушкин прочитал все тома лежа в постели, «с жадностью и вниманием» – и выздоровел, и выбежал из душных комнат в свет в самый разгар споров о «книге года». Споров то легкомысленных, то серьезных…

– «Владимир усыновил Святополка, однако не любил его…» Однако! Зачем не но? Однако! Как это глупо! Чувствуете ли всю ничтожность вашего Карамзина?

– Бакаревич три недели смеется над выражением «великодушное остервенение»…

– «История народа принадлежит царю». История принадлежит народу – и никому более! Смешно дарить ею царей. (Это сердито реагировал Николай Тургенев, но потом не мог не признаться: «Чувствую неизъяснимую прелесть в чтении… Что-то родное, любезное».)

Дело было не только в том, что об отечественной истории рассказал великий русский писатель, давший имя целому периоду в истории русской литературы. Дело было еще и в том, что именно к тому времени явился, как заметил когда-то Юрий Лотман, «великий русский читатель» – образованные люди, способные в три недели раскупить трехтысячный тираж карамзинской «Истории» и прочитать, и оценить, и требовать еще…

Из другого десятилетия прозвучит голос Виссариона Белинского:

«Карамзин не одного Пушкина – несколько поколений увлек окончательно своею «Историею государства Российского», которая имела на них сильное влияние не одним своим слогом, как думают, но гораздо больше своим духом, направлением, принципами». А к западнику Белинскому подключился «передовой боец славянофильства» Константин Аксаков: «Хвала и благодарение Карамзину, сильному деятелю на поприще усилий Русского чувства, стремящегося к действительности, к самостоятельности, на поприще возвращения нас, беглецов своего народа, вновь к народу, источнику всякой самобытной, истинной жизни». Даже весьма критически настроенный народник Николай Шелгунов признал: «Стройность, устойчивость и крепость начал, на которых Карамзин воздвиг здание русской истории, не могла не производить на мысль такого же цельного и стройного впечатления. А если к этому присоединить еще и художественный талант Карамзина, то становится вполне понятным, какое воспитательное влияние на целый ряд поколений должна была иметь «История» Карамзина».

Писатель Иван Гончаров подтвердит: «…развитием моим и моего дарования я обязан прежде всего влиянию Карамзина, которого тогда только еще начинали переставать читать, но я и сверстники мои успели еще попасть под этот конец… Моральное влияние Карамзина было огромно и благодетельно на все юношество». «Историю» читали вслух в доме штаб-лекаря Достоевского, и его сын Федор знал ее «почти наизусть»; у Льва Толстого одно только «Введение» вызвало «пропасть хороших мыслей»…

Почему? Во многом потому, что за дело взялся автор, заговоривший новым языком, языком понятной литературной прозы. Поэт Петр Вяземский писал:

Язык наш был кафтан тяжелый
И слишком пахнул стариной;
Дал Карамзин покрой иной.
Пускай ворчат себе расколы!
Все приняли его покрой.

Покрой надежный: до сих пор Карамзина можно читать, и не без удовольствия. Вот отрывок о штурме Казани, ставший хрестоматийным (именно тот, о котором Пушкин заметил: «В этой прозе гораздо более поэзии, чем в поэме Хераскова»): «Но еще сия победа не была решена совершенно. Отчаянные татары, сломленные, низверженные сверху стен и башен, стояли твердым оплотом в улицах, секлись саблями, схватывались за руки с россиянами, резались ножами в ужасной свалке. Дрались на заборах, на кровлях домов; везде попирали ногами головы и тела. <…> Сам Едигер с знатнейшими вельможами медленно отступал от проломов, остановился среди города… бился упорно и вдруг заметил, что толпы наши редеют: ибо россияне, овладев половиною города, славного богатствами азиатской торговли, прельстились его сокровищами; оставляя сечу, начали разбивать домы, лавки – и самые чиновники, коим приказал государь идти с обнаженными мечами за воинами, чтобы никого из них не допускать до грабежа, кинулись на корысть. Тут ожили и малодушные трусы, лежавшие на поле как бы мертвые или раненые; а из обозов прибежали слуги, кашевары, даже купцы: все алкали добычи, хватали серебро, меха, ткани; относили в стан и снова возвращались в город, не думая помогать своим в битве. Казанцы воспользовались утомлением наших воинов, верных чести и доблести: ударили сильно и потеснили их, к ужасу грабителей, которые все немедленно обратились в бегство. <…> Государь явил великодушие: взял святую хоругвь и стал пред Царскими воротами, чтобы удержать бегущих. Половина отборной двадцатитысячной дружины его сошла с коней и ринулась в город; а с нею и вельможные старцы, рядом с их юными сыновьями. Сие свежее, бодрое войско, в светлых доспехах, в блестящих шлемах, как буря нагрянуло на татар: они не могли долго противиться, крепко сомкнулись и в порядке отступали до высоких каменных мечетей, где… встретили россиян не с дарами, не с молением, но с оружием: в остервенении злобы устремились на верную смерть и все до единого пали под нашими мечами».

0_1ca5e8_ecc05f9f_origПортрет И.И. Дмитриева – поэта, баснописца, государственного деятеля и друга Н.М. Карамзина. Худ. Д.Г. Левицкий. 1790-е

«ВСЯКАЯ НОВОСТЬ В ГОСУДАРСТВЕННОМ ПОРЯДКЕ ЕСТЬ ЗЛО, К КОЕМУ НАДОБНО ПРИБЕГАТЬ ТОЛЬКО В НЕОБХОДИМОСТИ»

Много позже Василий Ключевский будет критиковать великого предшественника за то, что тот «смотрит на исторические явления, как смотрит зритель на то, что происходит на театральной сцене, следит за речами и поступками героев пьесы, за развитием драматической интриги, ее завязкой и развязкой». Но именно такие «сцены», где, по словам того же Ключевского, «каждое действующее лицо позирует, каждый факт стремится разыграться в драматическую сцену», делали родную историю действительно своей, вдохновляли на создание «Бориса Годунова», «Ермака», картины «Осада Пскова польским королем Стефаном Баторием в 1581 году»… Именно «сцен» не хватало и до сих пор не хватает для привлечения читателей логически выверенным аналитическим выкладкам последующих исследователей.

Факты биографии Карамзина

ПОТОМОК ЧЕРНОГО КНЯЗЯ

£•а°Герб рода Карамзиных

Дворянский род Карамзиных, судя по всему, вел свое происхождение от ордынского мурзы, о чем свидетельствует их фамилия. Словосочетание «кара мурза» (или «мирза») означает «черный князь», «черный господин». Правда, существует и «менее благородная» этимология знаменитой фамилии – от тюркского слова «гарамазый» («карамазый»), то есть «чернявый». Первый предок историографа, о котором сохранились достоверные сведения, жил в XVI веке под Костромой – его звали Василий Карпович Карамзин. «История государства Российского» обрывается на Смутном времени: по иронии судьбы как раз тогда (в 1606 году) Карамзины были «жалованы поместьями». Именно с этого времени их род считается дворянским, служилым.

ГДЕ РОДИЛСЯ КАРАМЗИН?

На честь именоваться малой родиной Карамзина претендуют две соседние области – Ульяновская и Оренбургская. Традиционно местом его рождения считается село Знаменское (ныне Карамзинка; по данным на 2010 год, там постоянно проживало всего два человека) Симбирской губернии (ныне Ульяновская область). Однако оренбургские историки настаивают на том, что историограф родился в Михайловке (ныне Преображенка), относящейся сегодня к их краю. «Ульяновцы» напоминают, что симбирским называл себя сам Карамзин, а села Михайловского в момент его рождения еще не существовало. «Оренбуржцы» оспаривают последнее утверждение с аутентичными картами на руках и объясняют, что историограф просто не вдавался в детали часто менявшегося тогда административного деления. К слову, историк Михаил Погодин, подробно опросив родственников Карамзина, пришел к заключению, что тот мог путать не только место, но и год своего рождения, «омолодив» себя таким образом, – не исключено, что это был не 1766, а 1765 год.

«ПРОМЫШЛЕННОСТЬ» И «ВЛЮБЛЕННОСТЬ»

До Карамзина иноязычные слова, активно проникая в русский язык, сохраняли оригинальную морфологию, а потому были тяжелы для восприятия русским ухом («фортеция» вместо «крепости», «виктория» вместо «победы»). Карамзин же старался, сохранив иностранную основу заимствований, добавить русское окончание. Ему мы обязаны такими словами, как «серьезный», «моральный», «эстетический», «аудитория», «гармония», «энтузиазм», «авансцена», «адепт», «афиша», «будуар», «карикатура», «кризис», «симметрия», «расположение», «расстояние», «подразделение», «сосредоточить», «утонченный», «наклонность», «упоение». Сочинял он и собственные слова: «промышленность», «будущность», «общественность», «влюбленность», «человечный», «трогательный», «потребность».

ОТКРЫТИЕ АФАНАСИЯ НИКИТИНА

140052808

Мало кто знает, но именно Карамзин открыл русского путешественника XV века Афанасия Никитина. До него ни о самом тверском купце, ни о его путешествии в Индию не было известно. Историограф обнаружил текст «Хожения за три моря» и опубликовал его в 1821 году. Об обстоятельствах находки он писал так: «Я нашел их [то есть записки] в библиотеке Троицы Сергиева монастыря». Карамзин с гордостью отмечал: «Доселе географы не знали, что честь одного из древнейших описанных европейских путешествий в Индию принадлежит России. <…> В то время как Васко да Гама единственно мыслил о возможности найти путь от Африки к Индостану, наш тверитянин уже купечествовал на берегу Малабара и беседовал с жителями о догматах их веры».

НЕВИДАННЫЙ ТИРАЖ

tirazh

Средний тираж книг по истории в начале XIX века составлял 600 экземпляров. Такой тираж мог удовлетворить спрос на издание каждого сотого грамотного человека в России. На этом фоне «История государства Российского» Карамзина оказалась явлением уникальным. Она вышла в количестве 3000 экземпляров. Замахнувшись на такой тираж, историк рисковал: продажа книг могла растянуться на годы. Однако успех издания был впечатляющим: гигантский тираж разошелся за месяц и сверх него были получены заявки еще на 600 экземпляров.

ПРИБЫЛЬНОЕ ДЕЛО

Первые восемь томов «Истории государства Российского», изданные в 1818 году, продавались по цене 50–55 рублей за комплект. Таким образом, их продажа, за вычетом суммы, затраченной на издание (около 10 000 рублей), принесла Карамзину не менее 130 000–140 000 рублей чистого дохода, к которым нужно прибавить еще 50 000 рублей, полученных им в том же году от петербургских книгоиздателей братьев Слёниных за продажу прав на второе издание.

КАРАМЗИН И ВОССТАНИЕ

1825

Почти весь день 14 декабря 1825 года Карамзин провел на Сенатской площади, пытаясь уговорить вышедших к Сенату декабристов, многих из которых он лично знал, прекратить мятеж. Но тщетно. «Ужасные лица, ужасные слова» – так сам историк охарактеризовал восставших. «Я, мирный историограф, алкал пушечного грома, будучи уверен, что не было иного способа прекратить мятеж. Ни крест, ни митрополит не действовали», – вспоминал он. Отправившийся утром во дворец для принесения присяги новому императору Николаю I в легком придворном мундире, Карамзин в тот день много часов провел на морозе, простудился, простуда перешла в воспаление легких, затем развилась чахотка. В мае 1826 года он умер. В известном смысле историограф стал еще одной жертвой восстания декабристов.

Надежный круг друзей

Есть и другой секрет появления полнокровной истории Отечества – глубина и добросовестность исследования. Карамзин много работал один, но не нужно воспринимать его как отгородившегося от всех героя-одиночку. Конечно, была в подмосковном Остафьеве уединенная келья историка – кабинет в верхнем этаже дома, с отдельным входом по особой лестнице, с окнами в сад. Его интерьер недавно восстановлен, и посетители порой даже негодуют: «Что же так простенько все?» Но именно так «простенько» все и было! Остались описания: широкий, ничем не накрытый сосновый стол под окном, обычный деревянный стул. Стены белые, голые, гладко оштукатуренные. Ни ковров, ни шкафов, ни кресел, ни диванов с подушками. Только козлы с наложенными досками, и на них – рукописи, книги, тетради, бумаги…

E0115В комнате, где Н.М. Карамзин писал «Историю государства Российского», уже в 1899 году был открыт музей. Усадьба Остафьево. Фотография 1910-х годов

Вот как раз эти горы бумаг, ценного «сырья», появлялись здесь не по мановению волшебной палочки. Многое нашел, иногда открыл, привез или скопировал сам Карамзин. Но многое появилось благодаря добровольным помощникам, в том числе кропотливым собирателям старинных книг и летописей, группировавшимся вокруг канцлера Николая Петровича Румянцева (сына полководца, основателя Румянцевского музея). Один из них, Павел Строев, вспоминал: «Бывая потом в Петербурге, я всегда являлся к историографу с гостинцем: с новыми документами, выписками или замечаниями. В 1824 году, соглашаясь на мое предложение составить алфавитный указатель к Истории, первым требованием его было следующее: «Пожалуйте замечайте ошибки; вам они будут виднее, нежели мне». Я так и сделал: все, что казалось мне неточным, писал в тетрадь… предполагая впоследствии привести мои замечания в порядок и представить их великому мужу, который, своим снисхождением и ласкою, умел привязать меня к себе всею душою». В трудах Карамзина «колумбы российских древностей» находили смысл своих поисков и находок. На это обращал внимание Петр Вяземский: «Собиратели материалов, каменосеки – люди очень полезные и необходимые, но для сооружения здания нужны зодчие».

А еще был надежный круг друзей и покровителей. Почти всю жизнь провел рядом с Карамзиным его друг и отчасти наставник Иван Дмитриев – поэт, баснописец, академик и… штатский генерал.

Министр, поэт и друг: я все тремя словами
Об нем для похвалы и зависти сказал.
Прибавлю, что чинов и рифм он не искал,
Но рифмы и чины к нему летели сами!

писал о нем Карамзин. Именно Дмитриев познакомил увлекшегося историей писателя с царским семейством, именно он уговорил подать прошение императору Александру о «ревностном желании написать Историю не варварскую и не постыдную для его царствования». А главным «крестным» историографа стал сам Александр I, благословивший его в 1803 году «посвятить труды свои сочинению полной Истории отечества нашего» и не только пожаловавший титул историографа и ежегодный «пенсион», но и освободивший будущие, пока не написанные книги от цензуры. А в 1810 году еще и «подбодривший» за работу над «Историей» орденом Святого Владимира.

Как счастливы должны были быть те, кто осознавал, что помогает истинному таланту! Ведь такой талант, как когда-то заметил сам Карамзин в «Письмах русского путешественника», «платя дань веку, творит и для вечности; современные красоты исчезают, а общие, основанные на сердце человеческом и на природе вещей, сохраняют силу».

История – наука прикладная

1
2
Политическую позицию Карамзина близко знавший его Петр Вяземский называл позицией «либерала-консерватора». С одной стороны, историк считал счастливейшим для гражданина российского время Екатерины Великой, с ее идеалом «законной свободы». С другой – требовал от правителей мудрости «более хранительной, нежели творческой», напоминал правило мудрых: «Всякая новость [новшество. – Д. О.] в государственном порядке есть зло, к коему надобно прибегать только в необходимости: ибо одно время дает надлежащую твердость уставам».

Император Александр был благосклонен к Карамзину-историку, но от политического философа подобные рассуждения не принимал. Надежды Карамзина быть полезным со всем его пониманием опыта русской истории возродились в период междуцарствия 1825 года. Раньше Николай Павлович с удовольствием слушал чтение Карамзиным новых глав «Истории государства Российского», а теперь стал прислушиваться и к его воззрениям политическим. Карамзин, по выражению историка Михаила Погодина, стремился «застраховать, сколь возможно, судьбу России» и желал, чтобы «преемник Александра избегнул ошибок предыдущего царствования и исправил зло, им причиненное». По собственным словам историографа, ездить во дворец значило для него «служить свою святую службу любезному Отечеству, отдавать ему… свой последний долг». С конца ноября Карамзин в присутствии матушки Николая, императрицы Марии Федоровны, говорил с Николаем Павловичем «смело и решительно про ошибки предыдущего царствования».

– Пощадите, пощадите сердце матери, Николай Михайлович! – воскликнула однажды Мария Федоровна, прежде долго в молчании выдерживавшая критику правления ее старшего сына.

– Ваше величество! – отвечал воодушевленный Карамзин. – Я говорю не только матери государя, который скончался, но и матери государя, который готовится царствовать.

Когда Карамзин пересказывал эту сцену домашним, «лицо у него горело, щеки были красны, глаза сверкали каким-то неестественным блеском, голос дрожал: «Государыня меня останавливала, как будто я говорил только для осуждения! Я говорил так, потому что любил Александра, люблю отечество и желаю преемнику… исправить зло, им невольно причиненное!»».

Карамзин передал Николаю копию своей главной аналитической работы, написанной еще в 1811 году для Александра I, – «Записки о древней и новой России» (под названием «Сравнение царствований Петра I, Екатерины II и Александра I»), и молодой император сохранил ее в своем архиве и явно учитывал основные ее положения при прокладывании политического курса.

«ТАЛАНТ, ПЛАТЯ ДАНЬ ВЕКУ, ТВОРИТ И ДЛЯ ВЕЧНОСТИ; СОВРЕМЕННЫЕ КРАСОТЫ ИСЧЕЗАЮТ, А ОБЩИЕ, ОСНОВАННЫЕ НА СЕРДЦЕ ЧЕЛОВЕЧЕСКОМ И НА ПРИРОДЕ ВЕЩЕЙ, СОХРАНЯЮТ СИЛУ»

О том, насколько Николай доверился историку, свидетельствует то, что именно ему предполагалось поручить составление важнейших государственных бумаг – начиная с манифеста о восшествии на престол (то есть фактически дать должность государственного секретаря). От такой почетной официальной обязанности Карамзин отказался. Но благодаря его авторитету на подобную службу приняли его молодых единомышленников, знакомых еще по литературному обществу «Арзамас», – Дмитрия Блудова и Дмитрия Дашкова (еще в 1817 году Карамзин заметил: «Блудов едет в Лондон советником посольства: место хорошее, но лучше, если бы умных людей, и с дарованием, употребляли в России, откуда я не выпустил бы и Дашкова»). Оба они стали крупными деятелями наступающей эпохи. Карамзин же застал только начало управления государством своего коронованного слушателя. Особенный восторг вызвало у него создание II Отделения Собственной его императорского величества канцелярии – учреждения, предназначенного для систематизации и публикации законов Российской империи. «Вот это совершенно согласно с моими давними убеждениями! – восклицал Карамзин. – Я всегда думал, как это можно составлять законы, не зная всех тех, какие у нас есть и были».

Роковым днем стало для Карамзина эпохальное 14 декабря 1825 года. «Мирный историограф», как он сам себя назвал, метался по Сенатской площади в распахнутой шубе, «видел ужасные лица, слышал ужасные слова» и жаждал «пушечного грома» – особенно после того, как в ответ на увещевания из толпы в него полетели камни. День на морозе – и сильная простуда, от которой окончательно излечиться не удалось. Император Николай назначил Карамзину весьма значительное содержание и даже выделил специальный корабль, который доставил бы больного в Италию.

Корабль не дождался своего единственного пассажира. 22 мая 1826 года Карамзина не стало. Рукопись недописанного тома застыла на строчке «Орешек не сдавался…»; историк стал историей.


Дмитрий ОЛЕЙНИКОВ,
кандидат исторических наук

ЧТО ПОЧИТАТЬ?

kiga_chto_pochitat

Карамзин: pro et contra. Личность и творчество Н.М. Карамзина в оценке русских писателей, критиков, исследователей. Антология. СПб., 2006
МУРАВЬЕВ В.Б. Карамзин. М., 2014 (серия «ЖЗЛ»)

Сентиментальный путешественник

ноября 25, 2016

В мае 1789 года молодой дворянин Николай Карамзин отправился в путешествие по Европе. Его маршрут пролегал через Германию, Швейцарию, Францию, Англию. Итогом вояжа стали «Письма русского путешественника» – произведение, получившее широкую известность и заслужившее любовь читателей.

P1086«На польской границе осмотр был не строгий». Иллюстрация к «Письмам русского путешественника» Н.М. Карамзина

Первые главы «Писем» в 1791 году были опубликованы на страницах «Московского журнала», затеянного Карамзиным по возвращении на родину. Потом разные части этого произведения появлялись в карамзинском альманахе «Аглая» (1794–1795), а чуть позже вышло в свет и отдельное полное его издание (1797–1801). Трижды «Письма» печатались в прижизненных собраниях сочинений автора. Книге сопутствовал неизменный читательский успех, предопределивший литературную известность Карамзина и ставший началом его громкой славы.

 

Grand tour

Длительные поездки за границу с образовательными целями стали традиционными в кругах европейской аристократии в XVIII веке. Их было принято называть grand tour («большое путешествие»). Постепенно формировался и канон подобных поездок, появлялись обязательные для посещения достопримечательности, создавались и печатались специальные путеводители. Не осталась в стороне и верхушка русского дворянства.

Естественно, что Николай Карамзин, заметивший в начале своих «Писем»: «Сколько лет путешествие было приятнейшею мечтою моего воображения?», ориентировался на эту традицию. Однако его подход к организации поездки имел и много новаторских черт. Большинство его предшественников (молодых русских дворян) совершали путешествия в рамках образовательного процесса, их сопровождали гувернеры, путешественники подолгу задерживались в университетских центрах, слушали лекции именитых ученых. Карамзин же отправился в путь, будучи уже сформировавшейся личностью. За его плечами – не только годы учебы, но и первые самостоятельные литературные опыты в журнале «Детское чтение для сердца и разума» и в «Размышлениях о делах Божиих в царстве натуры» крупнейшего издателя-просветителя и масона Николая Новикова.

Карамзин путешествовал самостоятельно, без наставников и намеченной учебной программы и свободно планировал маршрут, сообразуясь с конкретной дорожной ситуацией и появлением новых культурных интересов. При этом он смело вступал в контакт с представителями европейской интеллектуальной элиты, будучи уверенным в своем праве на их внимание. «Я русский дворянин, люблю великих мужей и желаю изъявить мое почтение Канту» – так, не имея рекомендательных писем, он представился великому философу.

Исследователи творчества Карамзина уже давно доказали, что в основе «Писем русского путешественника» не лежит реальная переписка их автора. Эпистолярная форма расположения материала – всего лишь удобный для писателя прием организации текста, свойственный сентиментализму как литературному направлению. Продолжаются споры о том, вел ли Карамзин путевой дневник и насколько точно отразились в «Письмах» действительные события путешествия. В последние годы найдены свидетельства немецких газет (а в них, как и в российских газетах того времени, печатались списки лиц, приезжавших в города и покидавших их, с указанием мест проживания путешественников), которые говорят о том, что писатель был достаточно точен в хронологии своей поездки. В газетах имеются данные, подтверждающие его проживание в гостиницах, а также подлинность лиц, становившихся его попутчиками не только на страницах книги. И тем не менее «Письма» – это в первую очередь многослойное литературное произведение со сложной структурой образов, ассоциаций и аллюзий.

Б•аЂ®≠ 36Берлин был одним из городов, которые посетил Н.М. Карамзин во время путешествия по Европе

Текст Карамзина, конечно, был своеобразным путеводителем по природным и культурным достопримечательностям. Их описание заняло многие страницы «Писем». Вместе с тем – что было непривычно для русской литературы того времени – молодой писатель подробно раскрывал бытовую сторону своей поездки: рассказывал о качестве дорог, устройстве почтовых экипажей, обслуживании на постоялых дворах, составе подаваемых блюд. Не забывал он приводить даже цены на различные услуги. Это вызвало резкую критику со стороны литературных противников Карамзина. Один из них – Павел Иванович Голенищев-Кутузов – в 1799 году опубликовал в журнале «Иппокрена, или Утехи любословия» оду «Похвала моему другу», построенную как развернутый иронический панегирик. В ней есть такие строки:

Хоть ты и ездил в земли чужды,
Но не трактиров там смотрел;
Не видел в том ни малой нужды,
Чтоб знали, что ты пил и ел.

Однако именно талантливое смешение информации о самых разных сферах жизни, соседство повествования о высоком искусстве и описания естественных природных красот со сведениями о качестве обедов в ресторациях и плате за проезд между европейскими городами делали произведение Карамзина привлекательным для его читателей – главным образом молодых отпрысков дворянских семей.

F0271

В революционном Париже

Николай Карамзин побывал в Европе в одну из «роковых минут» ее истории. Во Франции полным ходом шла революция. Оценка революционных событий, свидетелем которых будущий историограф стал в Париже и других французских городах весной и летом 1790 года, несомненно, имела особое значение для формирования его взглядов. Будучи сторонником идей Просвещения, молодой русский дворянин тем не менее отвергает те крайние формы, которые приняли революционные преобразования.

Следует учитывать, что «Письма русского путешественника» – это не свод дневниковых записей, являющихся непосредственным откликом на только что произошедшие события, а художественное осмысление, возникшее некоторое время спустя. Описывая обстоятельства 1790 года, Карамзин уже знал о том, что свершились падение монархии и казнь королевской семьи. И это знание наложило свой отпечаток на авторский стиль и оценки. При этом отношение писателя к французским событиям претерпело серьезную эволюцию. Есть свидетельства о том, что сразу по возвращении в Россию он отзывался о них «довольно снисходительно», чем даже вызвал обеспокоенную реакцию поэта Гавриила Державина и его гостей, в присутствии которых это происходило. Однако к концу XVIII века, когда оформляется текст глав о революции для «Писем», Карамзин вырабатывает иной взгляд на них.

По его мнению, революция – это плод усилий агрессивного меньшинства общества. «Не думайте, однако ж, – пишет он, – чтобы вся нация участвовала в трагедии, которая играется ныне во Франции. Едва ли сотая часть действует; все другие смотрят, судят, спорят, плачут или смеются, бьют в ладоши или освистывают, как в театре! Те, которым потерять нечего, дерзки, как хищные волки; те, которые всего могут лишиться, робки, как зайцы; одни хотят все отнять, другие хотят спасти что-нибудь».

Charles_Thevenin,_The_Storming_of_the_BastilleОказавшись во Франции в 1790 году, Н.М. Карамзин стал свидетелем революционных событий. Штурм Бастилии 14 июля 1789 года. Худ. Шарль Тевенен

РЕВОЛЮЦИЯ – ПЛОД УСИЛИЙ АГРЕССИВНОГО МЕНЬШИНСТВА ОБЩЕСТВА: «ТЕ, КОТОРЫМ ПОТЕРЯТЬ НЕЧЕГО, ДЕРЗКИ, КАК ХИЩНЫЕ ВОЛКИ; ТЕ, КОТОРЫЕ ВСЕГО МОГУТ ЛИШИТЬСЯ, РОБКИ, КАК ЗАЙЦЫ; ОДНИ ХОТЯТ ВСЕ ОТНЯТЬ, ДРУГИЕ ХОТЯТ СПАСТИ ЧТО-НИБУДЬ»

Нет сомнений, что молодой русский путешественник крайне негативно относится к активным участникам революционных событий. Еще в письме из Лиона, датированном мартом 1790 года, где описывается попытка самосуда толпы над стариком, учинившим драку, он замечает: «Народ, который сделался во Франции страшнейшим деспотом, требовал, чтобы ему выдали виновного, и кричал: «A la lanterne [на фонарь. – А. С.]!» <…> Те, которые наиболее шумели и возбуждали других к мятежу, были нищие и празднолюбцы, не хотящие работать с эпохи так называемой Французской свободы».

Автор «Писем» выступает за эволюционный путь развития, подчеркивая большую роль властных структур в механизме жизнедеятельности общества. Не случайно, став профессиональным историком, Карамзин будет создавать историю не страны или народа, а именно государства. В «Письмах» же он разворачивает несколько идеализированную картину Старого порядка во Франции: «Легкие умы думают, что все легко; мудрые знают опасность всякой перемены и живут тихо. Французская монархия производила великих государей, великих министров, великих людей в разных родах; под ее мирною сению возрастали науки и художества, жизнь общественная украшалась цветами приятностей, бедный находил себе хлеб, богатый наслаждался своим избытком…»

Карамзин уже здесь формулирует манифест умеренного консерватизма: «Но дерзкие подняли секиру на священное дерево, говоря: «Мы лучше сделаем!» Новые республиканцы с порочными сердцами! Разверните Плутарха, и вы услышите от древнего величайшего, добродетельного республиканца Катона, что безначалие хуже всякой власти!» Угроза анархии, всевластие неорганизованной толпы – вот главная, по мысли писателя, опасность для общественного развития.

У истоков исторического исследования

Весь текст «Писем» пронизан историческим материалом. Автор живо интересовался прошлым тех мест, где он бывал, и пространно размышлял на общеисторические темы.

Интерес к событиям прошлого был у Карамзина с детства. Об этом он посчитал необходимым вспомнить при описании Королевской библиотеки в Париже – одного из крупнейших книжных собраний того времени. «Какими приятными воспоминаниями обязаны мы Истории! Мне было восемь или девять лет от роду, когда я в первый раз читал Римскую и, воображая себя маленьким Сципионом, высоко поднимал голову. С того времени люблю его как своего героя. Аннибала я ненавидел в счастливые времена славы его, но в решительный день, перед стенами карфагенскими, сердце мое едва ли не ему желало победы. Когда все лавры на голове его увяли и засохли, когда он, укрываясь от злобы мстительных римлян, скитался из земли в землю, тогда я был нежным другом хотя несчастного, но великого Аннибала и врагом жестоких республиканцев», – восклицает молодой русский путешественник, рассматривая щиты великих полководцев древности – Ганнибала и Сципиона Африканского.

Еще ранее, обозревая окрестности реки Соны, он глубокомысленно рассуждал о глобальном круговороте человеческой истории: «Наблюдайте движения природы; читайте историю народов; поезжайте в Сирию, в Египет, в Грецию – и скажите, чего ожидать не возможно? Все возвышается или упадает; народы земные подобны цветам весенним; они увядают в свое время». Не произойдет ли такой упадок и с цветущей ныне Францией? Таким вопросом (явно с оглядкой на революционные события) задается автор «Писем». «Одно утешает меня – то, что с падением народов не упадает весь род человеческий; одни уступают свое место другим – и если запустеет Европа, то в средине Африки или в Канаде процветут новые политические общества, процветут науки, искусства и художества» – так отвечает он на этот вопрос.

Визит в Академию надписей и словесности в Париже в мае 1790 года и знакомство с Пьером Шарлем Левеком – французским историком, автором многотомной истории России – подвигают Карамзина на программное размышление о состоянии историописания в нашем Отечестве. Труд французского ученого, по его мнению, «хотя и имеет много недостатков, однако ж лучше всех других». «Больно, но должно по справедливости сказать, – отмечал Карамзин, – что у нас до сего времени нет хорошей Российской Истории, то есть писанной с философским умом, с критикою, с благородным красноречием. Тацит, Юм, Робертсон, Гиббон – вот образцы! <…> Нужен только ум, вкус, талант. Можно выбрать, одушевить, раскрасить; и читатель удивится, как из Нестора, Никона и проч. могло выйти нечто привлекательное, сильное, достойное внимания не только русских, но и чужестранцев». Фактически здесь в сжатом виде передан первоначальный замысел «Истории государства Российского», которой суждено будет стать главным научным и литературным произведением Карамзина.

Россия и Европа

Актуальный сегодня вопрос о том, является ли Россия европейской страной или же особой цивилизацией, чуждой и противостоящей Старому Свету, занимал лучшие умы и в век Просвещения. «Письма» Карамзина предлагают собственную версию ответа на него. Писатель четко видел ментальную границу между Россией и Европой, которая может и не совпадать с государственной. «Немецкая часть Нарвы, или собственно так называемая Нарва, – писал Карамзин, – состоит по большей части из каменных домов; другая, отделяемая рекою, называется Иван-город. В первой все на немецкую стать, а в другой все на русскую. Тут была прежде наша граница – о, Петр, Петр!»

Фигура Петра Великого не случайно появляется почти на первых же страницах «Писем». Ведь оценка его реформ (через несколько десятилетий после создания книги Карамзина резко размежевавшая западников и славянофилов) была в центре внимания русских мыслителей на протяжении всего XVIII столетия.

Карамзин в «Письмах» исходил из единства человеческой истории. «Путь образования или просвещения один для всех народов; все они идут им вслед друг за другом. Иностранцы были умнее русских: итак, надлежало от них заимствовать, учиться, пользоваться их опытами. Благоразумно ли искать, что сыскано? Лучше ли б было русским не строить кораблей, не образовать регулярного войска, не заводить академий, фабрик, для того что все это не русскими выдумано? Какой народ не перенимал у другого? И не должно ли сравняться, чтобы превзойти? <…> Немцы, французы, англичане были впереди русских по крайней мере шестью веками; Петр двинул нас своею мощною рукою, и мы в несколько лет почти догнали их».

При этом Карамзин отнюдь не был склонен разделять мнение о том, что реформы Петра способствовали утрате русской национальной самобытности. «Все жалкие иеремиады [жалобы. – А. С.] об изменении русского характера, о потере русской нравственной физиогномии или не что иное, как шутка, или происходят от недостатка в основательном размышлении. Мы не таковы, как брадатые предки наши: тем лучше! Грубость наружная и внутренняя, невежество, праздность, скука были их долею в самом высшем состоянии, – для нас открыты все пути к утончению разума и к благородным душевным удовольствиям. Все народное ничто перед человеческим. Главное дело – быть людьми, а не славянами. Что хорошо для людей, то не может быть дурно для русских, и что англичане или немцы изобрели для пользы, выгоды человека, то мое, ибо я человек!»

В «Письмах» Карамзин представал как русский европеец, то есть человек, впитавший в себя лучший опыт мировой культуры, но сохранявший и всегда подчеркивавший свою национальную идентичность.


Александр САМАРИН,
доктор исторических наук

ЧТО ПОЧИТАТЬ?

kiga_chto_pochitat

КИСЛЯГИНА Л.Г. Формирование общественно-политических взглядов Н.М. Карамзина (1785–1803 гг.). М., 1976
ЛОТМАН Ю.М. Карамзин. СПб., 1997

«Подвиг честного человека»

ноября 25, 2016

Николай Карамзин создал выдающийся научный труд для широкой публики, и поэтому его «История государства Российского» не теряет своей актуальности до сих пор, считает член-корреспондент РАН, профессор, доктор исторических наук Владимир КОЗЛОВ.

 _DSC1254 (1)

В начале XIX века «История» Карамзина стала настоящим бестселлером: образованная публика зачитывалась ею, тиражи вызывали зависть у самых искушенных литераторов, целые поколения будущих историков буквально выросли «на Карамзине». Прошло почти два столетия. Как сейчас оценивать труд историографа?

Господин популяризатор

– Карамзин актуален сегодня, на ваш взгляд?

– Для меня лично наиболее актуален Карамзин как человек, который впервые четко поставил вопрос о нравственной оценке людей и их деяний в прошлом. Это оценка с точки зрения обычного, человеческого понимания добра и зла. Мне кажется, она важна.

– Можно ли считать Карамзина родоначальником популярной истории России?

– Я думаю, да. И прежде всего потому, что его «История государства Российского» была написана легким языком, практически языком пушкинской поры. Именно это и привлекало к книге читателей. С другой стороны, сама «История» Карамзина – это не популярный труд в нашем понимании этого термина. Да, «История» была рассчитана на широкие массы, но это был капитальный труд, созданный на уровне науки того времени и вместе с тем облеченный в изящную литературную и языковую форму.

Собственно, сам Карамзин и изобрел эту форму, которая потом стала образцом и для Пушкина. Я глубоко убежден, что если у Пушкина и был «учитель в профессии», то это в первую очередь Карамзин. Не Державин, не Капнист, а именно Карамзин. И не случайно у них сложились очень трогательные и уважительные отношения – немножечко снисходительное отношение со стороны Карамзина и немножечко восторженное со стороны Пушкина. Хотя в политических взглядах они, конечно, расходились существенно.

– Что стало отправной точкой создания «Истории»? Как писатель Карамзин превратился в историка Карамзина?

– Потребность в обобщающем научном труде по истории России была необыкновенная. Если угодно, само время было пронизано этой потребностью. Это была эпоха нарождающегося национального самосознания, и в европейских странах уже появились более или менее обобщающие труды по национальной истории. По крайней мере, по Средневековью.

Россия в этих трудах если и упоминалась, то фрагментарно или весьма неоднозначно. Например, польский историк Адам Нарушевич к тому времени уже написал «Историю польского народа», и она у него получилась, скажем мягко, не то чтобы антироссийской, но с очень большим критическим запалом против России.

К тому же после ужасов Великой французской революции и с приходом к власти Наполеона Западная Европа явно перестала быть тем идеалом, которому можно было бы подражать и которому с петровских времен подражала русская образованная публика.

Так что идея найти какие-то идеалы и образцы в своей собственной истории – это было нормальное, естественное стремление. И Карамзин верил в возможность обретения таких идеалов вполне искренне. Он думал, что раз в прошлом России были великие подъемы (к ним он, кстати, относил не только победы в войнах и завоевания территорий, но также развитие культуры, искусства, победы человеческого духа и так далее), то можно попробовать найти, как сейчас принято говорить, некие скрепы, которые помогли бы и в настоящем.

И наконец, у Карамзина была склонность к истории. Мы видим, что литератор Карамзин, как и журналист Карамзин, – это человек, очень исторично мысливший. Я имею в виду, в частности, его первые исторические очерки, которые он создал как раз накануне назначения на должность историографа, – «Исторические воспоминания и замечания на пути к Троице» (о Троице-Сергиевой лавре), «О любви к Отечеству и народной гордости».

– На кого из своих предшественников Карамзин мог ориентироваться?

– Если говорить масштабно, то, конечно, на Тацита. Это вне всякого сомнения. Тацит был для него классиком «жанра», он привлекал его описаниями картин величественных и одновременно чувственных, где бушевали человеческие страсти. С другой стороны, Карамзин прекрасно знал германскую историографию: в то время Иоганн Готфрид Гердер, Готфрид Ахенвалль, Август Людвиг Шлёцер – признанные лидеры германской историографии – активно развивали идею о том, что человечество идет по пути к прогрессу и орудием этого прогресса должно стать государство. Государство – как демиург всего, как творец, как созидатель. Не случайно Карамзин пишет «Историю государства Российского».

От Рюрика до Александра

– Создание «Истории» – это была частная инициатива писателя или можно говорить о том, что интерес Карамзина к истории совпал с государственным интересом?

– Я думаю, и то и другое. Карамзин понимал, что без санкции императора он не получит доступ в архивы. И он бы, безусловно, его не получил. Кроме того, Карамзин знал, что, даже если он что-то напишет, без одобрения царя его труд навсегда останется в столе, потому что духовная и светская цензура это не пропустит. Вот только если цензором станет Александр – все будет нормально. Но что значит в этой ситуации император-цензор? Не будет же он подробно вычитывать восемь томов! От него требуется, чтобы он, пролистав, дал добро. Так оно и вышло в итоге.

Ну и плюс свою роль играло материальное обеспечение. Карамзин, конечно, имел какое-то количество крестьян под Симбирском и под Нижним Новгородом, но в целом он был одним из первых (может быть, после Николая Новикова) людей в России, живших за счет литературных заработков и журналистского творчества. Так что материальное обеспечение было для него чрезвычайно важным, ведь в течение всего того срока, который требовался для написания «Истории», он не имел возможности заниматься другим литературным трудом.

Что же касается государства в лице Александра I, то он был все-таки просвещенный человек, умный и либеральный. И он, разумеется, знал, что на Западе есть труды по истории, а наши – Василия Татищева, Михаила Ломоносова, Михаила Щербатова – просто невозможно читать: настолько тяжело они написаны. Нужно было что-то полегче, поизящнее. В результате инициатива людей карамзинского круга предложить кандидатуру уже известного литератора Карамзина на должность историографа встретила благосклонную реакцию со стороны императора.

P1092Рюрик, Синеус и Трувор принимают послов славянских, призывающих их на княжение. 862 год. Иллюстрация к изданию «Живописный Карамзин, или Русская история в картинах». Худ. Б.А. Чориков

«ИСТОРИЯ» БЫЛА РАССЧИТАНА НА ШИРОКИЕ МАССЫ, НО ЭТО БЫЛ КАПИТАЛЬНЫЙ ТРУД, СОЗДАННЫЙ НА УРОВНЕ НАУКИ ТОГО ВРЕМЕНИ

– Из каких этапов складывалась работа над «Историей»? Сколько времени ушло на подготовку и собственно на ее написание? Или это были параллельные процессы?

Первые три-четыре тома давались Карамзину с очень большим трудом. Во-первых, он должен был научиться читать древние рукописи. Это непросто.

Во-вторых, конечно, ему тяжело давалось, если так можно выразиться, однообразие начальной русской истории до Ивана III: эта эпоха не сильно его вдохновляла. Он сам признавался в письмах: вот князья интригуют, воюют друг с другом, но нет здесь простора для раскрытия творческого потенциала. Дошел до Ивана III: и тут другое дело! Тут есть о чем писать! А уж потом замаячили Иван Грозный, Борис Годунов – настоящие находки для писателя и историка! А впереди были Смута, XVII век, Петр, Екатерина! Карамзин собирался довести «Историю» до 1812 года. И если бы не умер, довел бы…

Впрочем, после победы над Наполеоном, в 1813 году, у него возникает желание написать историю Отечественной войны, и он признается, что ради этого готов отказаться от продолжения работы над «Историей» (а к тому моменту было уже создано семь томов). Для этого Карамзин тоже просил доступ в архивы. Но что-то не сложилось, доступа он никакого не получил…

zwalls.ru-1804Ермак, с точки зрения Н.М. Карамзина, сделал для России великое дело – присоединил Сибирь, покорил целые народы, но при этом оставался разбойником. Покорение Сибири Ермаком. Худ. В.И. Суриков

ПОСЛЕ ПОБЕДЫ НАД НАПОЛЕОНОМ У КАРАМЗИНА ВОЗНИКАЕТ ЖЕЛАНИЕ НАПИСАТЬ ИСТОРИЮ ОТЕЧЕСТВЕННОЙ ВОЙНЫ, РАДИ ЭТОГО ОН ГОТОВ ОТКАЗАТЬСЯ ОТ ПРОДОЛЖЕНИЯ РАБОТЫ НАД «ИСТОРИЕЙ»

– В итоге к 1818 году подготовил восемь томов «Истории» к печати…

– Он дошел до Ивана Грозного. Карамзин хоть и не был прожженным бюрократом, но кое-что понимал в жизни. В частности, что эти первые восемь томов невозможно издать без разрешения императора, без его цензорского одобрения. В этом был и залог успешной работы над девятым томом, где Грозный, где суд над самодержавным тираном обещал быть жестоким и необычным для своего времени, ведь прежде историография умалчивала о том, кем был Иван Грозный.

Карамзин переехал в Петербург. Не думаю, что он мечтал там остаться навсегда, потому что по своему душевному настрою был, конечно, москвичом. Но, как потом оказалось, переехал навсегда.

Однако мало было переехать в Петербург – нужно было попасть к императору. И тогда Карамзин прибег к приему уже до него известному, но еще не настолько распространенному и популярному. Он устроил публичные чтения своей «Истории». Не на площадях, разумеется, а в великосветских салонах, но это были публичные чтения, на которых присутствовали люди, и многие из них сохранили об этом воспоминания. Это было открытие для публики! Несмотря на то, что Карамзин читал первые восемь томов (не самые интересные, как он сам считал), слушатели были поражены.

– Тем самым он создавал общественное мнение?

– Да. И тот, кто изначально, судя по всему, препятствовал его визиту к царю, – граф Алексей Аракчеев – все-таки вынужден был его принять, а затем и устроить встречу с императором. Александр же труд Карамзина поддержал и выделил деньги на издание. Не очень много, конечно, денег, потому что первое издание «Истории» вышло на газетной бумаге и выглядело очень непрезентабельно. Но важен был сам факт издания.

А дальше произошла вообще небывалая вещь: «Историю» Карамзина начали переводить за рубежом. И если про французское издание можно еще предположить, что это был госзаказ русского правительства (француз, который делал перевод, Сент-Тома, получал деньги за работу над «Историей» из императорского кабинета), то другие переводы – польский, немецкий, итальянский – обошлись без участия русского двора. А потом был даже китайский язык!

Вот вам урок поучительный

– Получается, он открыл русскую историю не только россиянам, но и миру?

– Если карамзинские «Письма русского путешественника» – это по большому счету открытие Европы для россиян, то «История государства Российского» стала открытием России для Европы. Там впервые узнали, что рядом находится страна с почти тысячелетней историей, с историей такой же страстной, полной жертв и свершений, как и у них. Вот в этом и заключалось, как мне кажется, международное значение того, что сделал Карамзин.

И еще одно обстоятельство, делающее «Историю» абсолютно уникальным произведением, – это примечания Карамзина. Вдумайтесь: примечания занимают в два с лишним раза больше места, чем основной текст! Такого объема приведенных в них цитат, фактического материала, иногда полного издания источников не было до Карамзина и до сих пор нет. Благодаря примечаниям он представил читателям фактически хрестоматию документальных источников по российской истории. Карамзин это делал вполне сознательно. Почему? Потому что понимал, что у обычного человека, даже интересующегося историей, нет возможности попасть в архив или найти какую-нибудь зарубежную книгу. В примечаниях читатель мог обратиться к первоисточнику.

И хотя сейчас все использованные Карамзиным документы опубликованы, эти примечания в какой-то части не потеряли своего значения. Потому что там приведены многие документы, которые потом оказались утрачены. Например, сгоревшая в пожаре 1812 года Троицкая летопись, еще полтора десятка исчезнувших памятников.

– Что для Карамзина было на первом месте: источники или концепция, идея, готовая модель?

– Он шел от своих идей и, несомненно, под эти идеи часто подбирал свидетельства источников.

Вот только один классический пример. Карамзин первым написал о нашем продвижении в Сибирь. И фигура Ермака его, безусловно, волновала. О том, как он погиб, Карамзин знал из двух летописей – Строгановской, впервые им использованной, и Ремезовской. В одной сказано, что Ермак геройски пал на поле брани от меча. А другая рассказывает, как Ермак, видя, что враг превосходит его по силе, бросился в воды реки и, поскольку у него были доспехи, под их тяжестью и утонул. Вот проблема чисто источниковедческая: где истина? Одно дело – гибнет, убегая от врага, и совсем другое – героическая смерть в сражении.

Карамзин выбрал вариант гибели в реке. Почему? Очень просто. Когда читаешь его рассказ о продвижении Ермака, удивляешься, как замечательно получается: Ермак сделал для России великое дело – присоединил Сибирь, покорил целые народы и так далее, но все-таки он был разбойником. Потому что делал он это не по воле государя и, значит, недотягивал до того, чтобы стать героем. Поэтому и должен был погибнуть такой смертью. И Карамзин пишет: вот такая участь может ожидать всех разбойников.

– Мораль ясна.

– Не только мораль. Были у него и политические резоны. Так, в образе Бориса Годунова он рисует на самом деле Михаила Сперанского. В источниках конца XVI – начала XVII века Карамзин находит удивительнейшие параллели. Ведь Сперанский формально был отстранен и выслан за то, что без ведома государя читал шифрованную дипломатическую переписку – к этому-то Александр и придрался. Карамзин отыскал пример в источниках, когда Борис Годунов еще при Федоре Иоанновиче тоже начал читать дипломатическую переписку. И охарактеризовал этот эпизод так: вот вам урок поучительный; никто не должен знать государственной тайны, кроме тех, кому это положено.

Нашел и массу других параллелей: он искал сходства современных ему либеральных деятелей с деятелями эпохи Бориса Годунова и Федора Иоанновича. В итоге был создан образ-страшилка…

Можно ли было в то время по-другому? Думаю, что вряд ли. Так делали все. Понимаете, общепринятых принципов написания исторического труда не существовало. Да их и сегодня по большому счету нет.

Предшественники Карамзина

Василий Никитич Татищев (1686–1750)

2

Главный исторический труд Татищева – «История российская с самых древнейших времен». Она создавалась на протяжении 30 лет по частной инициативе автора, находившегося на государственной службе. Издана была после его смерти, в 1768–1848 годах, в пяти томах. Доведена до царствования Ивана Грозного.

Михаил Васильевич Ломоносов (1711–1765)

4

Ученый-естествоиспытатель, энциклопедист, химик по своей официальной специальности в Петербургской академии наук. Занимался подготовкой исторического сочинения, поводом к чему послужила бурная полемика в Академии. «Древняя российская история» была опубликована после его смерти, в 1766 году. Доведена до 1054 года.

Федор Александрович Эмин (1735–1770)
Авантюрист и плодовитый писатель, сочинявший в том числе любовные романы. В 1767–1769 годах при покровительстве Екатерины II выпустил в свет три тома «Российской истории жизни всех древних от самого начала России государей». Стремился к созданию связного, риторического и нравоучительного исторического повествования. Рассказ довел до 1213 года.

Михаил Михайлович Щербатов (1733–1790)

3

Состоял на государственной службе, свободное время посвящал написанию истории России. В 1768 году получил от Екатерины II звание историографа и возможность работать в архивах. «История российская от древнейших времен» печаталась с 1770 по 1791 год, вышло семь томов. «История» доведена до царствования Василия Шуйского.

Никола-Габриэль Леклерк (1726–1798)
Французский врач и литератор, много лет живший в России. В 1783–1792 годах издал в Париже на французском языке «Историю физическую, моральную, гражданскую и политическую России в древнее и новое время» в шести томах. Она получила известность среди русских читателей и вызвала острую полемику. Доведена до смерти Елизаветы Петровны.

Иван Перфильевич Елагин (1725–1794)

1

Литератор, входивший в ближний круг Екатерины II, масон, директор Императорских театров. На склоне лет начал работу над «Опытом повествования о России», свой рассказ довел до 1389 года. Рукопись с рекомендацией о ее публикации была поднесена Александру I в 1810 году, однако после получения отрицательного отзыва Н.М. Карамзина издание так и не состоялось.

«Все бросились читать историю»

– О концепции, которая лежала в основе всей «Истории», говорят по-разному. Вы бы как ее сформулировали?

– Концепция, которая вызрела у Карамзина уже к началу работы над первыми томами «Истории», заключалась в следующем: российский исторический процесс определяли четыре силы.

Первая – это народ. Карамзин, которого в советской историографии ругали, утверждая, что он вообще забыл про народ как главный субъект исторического процесса, на самом деле на каждой странице «Истории» говорит о народе. Но народ в представлении Карамзина – это сила все-таки не столько созидающая, сколько анархическая. И поэтому в конечном счете эта сила приводит к появлению того, что мы сегодня называем олигархией. И в Новгороде Великом, и в Пскове, и в древнем Киеве после крупных народных бунтов к власти приходят олигархические силы, чьи действия зачастую противоречат интересам и народа, и государства в целом.

Однако народ – это не только сила бунтующая, но и сила, которая выступает носителем нравственных оценок, своеобразным судьей. Народ либо осуждает, либо одобряет, либо равнодушно безмолвствует…

Вторая сила (я ее уже упомянул) – олигархическая или аристократическая. Для этой силы, с точки зрения Карамзина, характерно полное отсутствие государственного интереса и понимания государственного блага: все только себе, только для себя. Карамзин ее решительно осуждает.

Третья сила – удельно-княжеская, которая все время разрывает страну. Она привела к раздробленности, потом постоянно сопротивлялась стремлениям Московского княжества (а затем и царства) к созданию единого государства. Удельно-княжеская сила тоже занята лишь своими, региональными интересами.

Вот три силы, и все они тянут страну каждая в свою сторону, как лебедь, рак и щука. Кто их может уравновесить?

Только четвертая сила – самодержавие. Самодержавие – как сила, которая является равнодействующей, как сила укрепляющая, как сила карающая. Поэтому, по мнению Карамзина, самодержавие и является двигателем прогресса в истории России. Вот, собственно говоря, и вся его концепция: на нее нанизывается все остальное. Все это особенно четко и ясно можно увидеть в последних томах – начиная с девятого и кончая незавершенным двенадцатым.

F1488Титульный лист «Истории государства Российского». Издание 1842 года, книга I

– В советское время по этому поводу активно цитировали эпиграмму, приписываемую Пушкину: «В его «Истории» изящность, простота // Доказывают нам, без всякого пристрастья, // Необходимость самовластья // И прелести кнута»…

– Это, конечно же, не Пушкин. Тут даже вопросов нет. Я не могу себе представить, что Пушкин был настолько лицемерен, чтобы написать такую эпиграмму. Это было бы действительно лицемерие, поскольку своего «Бориса Годунова» он посвящает Карамзину. Ведь пушкинский «Борис Годунов» – это стихотворный, фантастический по точности пересказ текста «Истории» Карамзина.

Эта эпиграмма вышла из круга леворадикальных критиков историка, к которому принадлежали будущие декабристы – светлые, чистые люди, но с дурными намерениями. Сам Пушкин писал об этом так: «Молодые якобинцы негодовали. Они забывали, что Карамзин печатал «Историю» свою в России; что государь, освободив его от цензуры, сим знаком доверенности некоторым образом налагал на Карамзина обязанность всевозможной скромности и умеренности. Он рассказывал со всею верностию историка, он везде ссылался на источники – чего же более требовать было от него? Повторяю, что «История государства Российского» есть не только создание великого писателя, но и подвиг честного человека».

Так что Пушкин не мог сочинить такую эпиграмму: все-таки я написал книгу «»История государства Российского» Н.М. Карамзина в оценках современников» и потому знаю, откуда это могло появиться. Поэт и сам признавался: «Мне приписали одну из лучших русских эпиграмм; это не лучшая черта моей жизни».

Ну а потом об «Истории» Карамзина Пушкин не раз отзывался очень восторженно. «Все, даже светские женщины, бросились читать историю своего отечества, дотоле им неизвестную. Она была для них новым открытием. Древняя Россия, казалось, найдена Карамзиным, как Америка – Коломбом, – писал он. – У нас никто не в состоянии исследовать огромное создание Карамзина – зато никто не сказал спасибо человеку, уединившемуся в ученый кабинет во время самых лестных успехов и посвятившему целых 12 лет жизни безмолвным и неутомимым трудам. Ноты [примечания. – «Историк»] «Русской истории» свидетельствуют обширную ученость Карамзина, приобретенную им уже в тех летах, когда для обыкновенных людей круг образования и познаний давно окончен и хлопоты по службе заменяют усилия к просвещению». Лучше, пожалуй, и не скажешь.


Беседовали Владимир РУДАКОВ, Александр САМАРИН

ЧТО ПОЧИТАТЬ?

kiga_chto_pochitat

ЭЙДЕЛЬМАН Н.Я. Последний летописец. М., 1983
КОЗЛОВ В.П. «История государства Российского» Н.М. Карамзина в оценках современников. М., 1989

«Настоящее бывает следствием прошедшего»

ноября 25, 2016

«Записка о древней и новой России» Николая Карамзина – один из наиболее глубоких и содержательных документов зародившейся русской консервативной мысли, своего рода классический манифест русского консерватизма.

 Y0032Великая княгиня Екатерина Павловна была при дворе лидером так называемой «русской партии»

«Записка о древней и новой России в ее политическом и гражданском отношениях» (таково полное название трактата Карамзина) предназначалась для Александра I и была написана историографом по просьбе великой княгини Екатерины Павловны – родной сестры императора. Умная и красивая Екатерина, будучи при дворе лидером так называемой «русской партии», в годы, предшествующие Отечественной войне, вовлекла в близкий круг царя ряд крупных фигур из консервативно-патриотического стана, включая Карамзина.

Анти-Сперанский

В начале 1810 года Карамзин, активно работавший над «Историей государства Российского», познакомился в Москве с Екатериной Павловной и стал часто бывать в ее резиденции в Твери. Время их сближения было определено некоторыми обстоятельствами внутриполитической борьбы того времени. В октябре 1809 года Михаил Сперанский представил Александру I либеральный план государственных преобразований – «Введение к уложению государственных законов», составленный им по поручению самого императора. Этот проект, который мог привести к ограничению власти самодержца, вызвал активное противодействие «русской партии».

Вероятно, Екатерина Павловна решила использовать в своих целях Карамзина как мощную идейную силу, фигуру, равную со Сперанским по интеллекту и возможностям влияния на широкую публику. Она даже предлагала Карамзину пост губернатора Твери, на что тот отвечал, что будет или «дурным историком, или дурным губернатором».

Разговоры в салоне великой княгини велись о реформах, связываемых с именем Сперанского, и историограф высказывал о них свое крайне критическое мнение. По всей видимости, Екатерина Павловна попросила его изложить свои суждения отдельной запиской. В начале февраля 1811 года Карамзин подготовил текст, и его трактат  Россию в ее гражданском и политическом отношении» «О древней и новой России» получил одобрение. «»Записка» ваша очень сильна!» – сказала великая княгиня.

«Россия основалась победами и единоначалием»

В середине марта 1811 года произошла встреча Александра I и Карамзина в тверском салоне, после которой Екатерина Павловна отдала «Записку» на прочтение царю. Первоначальная реакция Александра на трактат была негативной, он демонстративно вел себя с Карамзиным равнодушно и холодно. Однако через некоторое время отношение царя к историку резко изменилось в лучшую сторону. Через пять лет, в 1816 году, император, награждая Карамзина Аннинской лентой, подчеркнул, что орден ему вручается не столько за «Историю государства Российского», сколько за «Записку о древней и новой России».

Общее принципиальное положение, из которого исходил автор «Записки», было сформулировано так: «Настоящее бывает следствием прошедшего. Чтобы судить о первом, надлежит вспомнить последнее». Карамзин подвергал анализу русское историческое прошлое, чтобы осветить настоящее и найти в прошлом идеал будущего. И этим идеалом, по его мнению, являлось самодержавие: «Россия основалась победами и единоначалием, гибла от разновластия, а спаслась мудрым самодержавием». Ослабление «единоначалия» привело к раздробленности, обессиливанию государства и к татарскому игу. Московский период русской истории Карамзин оценивал чрезвычайно высоко, поскольку именно Москва возродила принцип единовластия. «Хитрый Иоанн Калита, заслужив имя Собирателя земли Русской, есть первоначальник ее славного воскресения, беспримерного в летописях мира», – отмечал историограф.

В «Записке» Карамзин изложил цельную, оригинальную и весьма сложную по своему теоретическому содержанию концепцию самодержавия как особого, самобытно-русского типа власти, тесно связанного с православием и православной церковью. С точки зрения историка, самодержавие представляло собой «умную политическую систему», прошедшую длительную эволюцию и сыгравшую уникальную роль в истории России. Эта система, ставшая «великим творением князей московских» – начиная с Ивана Калиты, в основных своих элементах слабо зависела от личных свойств, ума и воли отдельных правителей, поскольку не была продуктом личной власти, а являлась довольно сложной конструкцией, опирающейся на определенные традиции и государственные и общественные институты. Она возникла в результате синтеза автохтонной политической традиции «единовластия», восходящей к Киевской Руси, и некоторых традиций татаро-монгольской ханской власти. Большую роль в ее формировании сыграло также сознательное подражание политическим идеалам Византийской империи.

Самодержавие, возникшее в условиях тяжелейшей борьбы с татаро-монгольским игом, как отмечал Карамзин, было безоговорочно принято русским народом, поскольку оно ликвидировало не только иноземную власть, но и внутренние междоусобицы. «Рабство политическое» не казалось в этих обстоятельствах чрезмерной платой за национальную безопасность и единство.

«Спасительная царская власть»

Выражение воли народа явно не предусматривалось этой системой власти – скорее оно даже было опасно для государства. «Самовольные управы народа бывают для гражданских обществ вреднее личных несправедливостей или заблуждений государя, – писал Карамзин. – Мудрость целых веков нужна для утверждения власти: один час народного исступления разрушает основу ее, которая есть уважение нравственное к сану властителей».

Вся система государственных и общественных институтов была, по Карамзину, «излиянием монаршей власти», монархический стержень пронизывал всю политическую систему сверху донизу. При этом самодержавие зиждилось на общепризнанных традициях, народных обычаях и привычках, на том, что историк обозначил как «древние навыки» и, шире, «дух народный», «привязанность к нашему особенному».

regnum_picture_14485794121186763_normalИмператор Александр I наградил Н.М. Карамзина орденом Святой Анны первой степени не столько за «Историю государства Российского», сколько за «Записку о древней и новой России». Портрет Александра I. Худ. Т. Лоуренс

«ТИРАН МОЖЕТ ИНОГДА БЕЗОПАСНО ГОСПОДСТВОВАТЬ ПОСЛЕ ТИРАНА, НО ПОСЛЕ ГОСУДАРЯ МУДРОГО – НИКОГДА!»

Карамзин категорически отказывался отождествлять «истинное самодержавие» с деспотизмом, тиранией и произволом. Он считал, что подобные отклонения от норм самодержавия были обусловлены делом случая (Иван Грозный, Павел I) и быстро ликвидировались инерцией традиции «мудрого» и «добродетельного» монархического правления. «Государь имеет только один верный способ обуздать своих наследников в злоупотреблениях власти: да царствует благодетельно! да приучит подданных ко благу!.. Тогда родятся обычаи спасительные, правила, мысли народные, которые лучше всех бренных форм удержат будущих государей в пределах законной власти; чем страхом возбудить всеобщую ненависть в случае противной системы царствования. Тиран может иногда безопасно господствовать после тирана, но после государя мудрого – никогда!» – утверждал историограф.

Только добродетель может оправдать самодержавную власть. Эта традиция, по мнению Карамзина, была столь мощной и эффективной, что даже в случае резкого ослабления или полного отсутствия верховной государственной и церковной власти (как, например, во время Смуты) она в течение короткого исторического срока приводила к восстановлению самодержавия. Ввиду всего вышеперечисленного самодержавие явилось «палладиумом России», залогом ее могущества и процветания. С точки зрения историка, основные принципы монархического правления необходимо было сохранять и впредь, лишь дополняя их должной политикой в области просвещения и законодательства, которая вела бы не к подрыву самодержавия, а к максимальному его усилению.

Всякая же попытка ограничить самодержавную власть грозила гибелью. «Можно ли и какими способами ограничить самовластие в России, не ослабив спасительной царской власти? <…> Самодержавие основало и воскресило Россию: с переменою государственного устава она гибла и должна погибнуть, составленная из частей столь многих и разных, из коих всякая имеет свои особенные гражданские пользы. Что, кроме единовластия неограниченного, может в сей махине производить единство действия?» – вопрошал автор «Записки».

«Вера есть особенная сила государственная»

Исключительную роль в общей системе государственного устройства, подчеркивал Карамзин, играла православная церковь. Она являлась своего рода совестью самодержавной системы, задавала нравственные координаты для монарха и народа в стабильные времена и в особенности в те моменты, когда происходили «случайные уклонения от добродетели». Вера позволяла самодержцу «владеть сердцами народа в случаях чрезвычайных». В дальнейшем, уже в «Истории государства Российского», Карамзин писал: «История подтверждает истину, что вера есть особенная сила государственная». Самодержавие, отмечал он, руководствуется только лишь законами Божиими и совестью. Хотя могут быть у правителей и мудрые советники, в числе которых, конечно, Карамзин видел и себя.

N20528111042-7Н.М. Карамзин считал, что стремление Петра реформировать Россию по образу и подобию Европы подрывало «дух народный». Петр I. Худ. В.А. Серов

В то же время православие, церковь, духовная власть не должны быть подвластны самодержавию. Карамзин был одним из первых светских мыслителей, подвергших критике Петра I за ликвидацию патриаршества. С его точки зрения, это было как минимум лишенной политического смысла акцией, поскольку «наше духовенство никогда не противоборствовало мирской власти, ни княжеской, ни царской; служило ей полезным орудием в делах государственных и совестию в ее случайных уклонениях от добродетели». «Первосвятители имели у нас одно право – вещать истину государям, не действовать, не мятежничать; право благословенное не только для народа, но и для монарха, коего счастие состоит в справедливости», – утверждал Карамзин.

Впрочем, совершенно очевидно, что петровское правление историк считал как раз «уклонением от добродетели». Ликвидация патриаршества привела к тому, что «упало духовенство в России». После этого церковные иерархи «были уже только угодниками царей и на кафедрах языком библейским произносили им слова похвальные». Синодальная система, по мнению Карамзина, оказалась изначально порочной, поскольку полностью подчиняла церковь государству: «Если государь председательствует там, где заседают главные сановники церкви; если он судит их или награждает мирскими почестями и выгодами, то церковь подчиняется мирской власти и теряет свой характер священный, усердие к ней слабеет, а с ним и вера, а с ослаблением веры государь лишается способа владеть сердцами народа в случаях чрезвычайных, где нужно все забыть, все оставить для отечества и где Пастырь душ может обещать в награду один венец мученический».

«Пылкий монарх с разгоряченным воображением»

Если говорить о «Записке», то отношение Карамзина к первому российскому императору было в целом негативным. С точки зрения историографа, в правление Петра I был искажен органический ход русской истории: Россия пошла путем Запада, «предписанным ей рукою Петра, более и более удаляясь от своих древних нравов и сообразуясь с европейскими».

Между тем в «Письмах русского путешественника», прославивших молодого литератора, мы видим Карамзина безусловным поклонником Петра. Для начинающего писателя он был «лучезарным богом», «великим мужем», указавшим стране на путь европейского просвещения. Как большинство западников, Карамзин считал, что целью царя было «не только новое величие России, но совершенное присвоение обычаев европейских»: создание флота, законодательства, развитие торговли, образование мануфактур, училищ, академий и т. д. Словом, делал вывод Карамзин, Петр «поставил Россию на знаменитую степень в политической системе Европы».

Однако со временем (по мере формирования консервативных убеждений) историк изменил свой взгляд на петровские реформы, и наиболее глубокой критике деятельность Петра он подверг именно в «Записке о древней и новой России». Карамзин заговорил о том, что стремление императора реформировать Россию по образу и подобию Европы подрывало «дух народный», то есть самые основы самодержавия, «нравственное могущество государства».

Как писал историограф, страсть Петра I «к новым для нас обычаям преступила в нем границы благоразумия». Главными же причинами петровского подражательства и космополитизма Карамзин считал отсутствие национального воспитания и влияние иностранного окружения: «Пылкий монарх с разгоряченным воображением, увидев Европу, захотел делать Россию – Голландиею».

Петр привил русским космополитизм, который ослабил чувство патриотизма и национальное начало. «Мы с приобретением добродетелей человеческих утратили гражданские. Имя русское имеет ли теперь для нас ту силу неисповедимую, какую оно имело прежде? <…> Некогда называли мы всех иных европейцев неверными, теперь называем братьями; спрашиваю: кому бы легче было покорить Россию – неверным или братьям? То есть кому бы она, по вероятности, долженствовала более противиться? <…> Мы стали гражданами мира, но перестали быть, в некоторых случаях, гражданами России. Виною Петр», – утверждал Карамзин.

Разрушение древних «навыков», традиций и обычаев, изображение их смешными и глупыми означало, что государь «унижал россиян в собственном их сердце». Историк замечал, что государство «может заимствовать от другого полезные сведения, не следуя ему в обычаях». Русская одежда, пища и бороды не мешали заведению школ. Обычаи должны изменяться естественным образом, но «предписывать им уставы есть насилие беззаконное и для монарха самодержавного». «В сем отношении государь по справедливости может действовать только примером, а не указом», – считал Карамзин.

Петр же предпочитал действовать именно указами. Его нововведения привели, в частности, к ослаблению семейных и родственных связей. «Семейственные нравы не укрылись от влияния царской деятельности. Вельможи стали жить открытым домом, их супруги и дочери вышли из непроницаемых теремов своих; россиянки перестали краснеть от нескромного взора мужчин, и европейская вольность заступила место азиатского принуждения, – перечислял историк. – Чем более мы успевали в людскости, в обходительности, тем более слабели связи родственные; имея множество приятелей, чувствуем менее нужды в друзьях и жертвуем свету союзом единокровия».

«РАБСТВО ПОЛИТИЧЕСКОЕ» НЕ КАЗАЛОСЬ В УСЛОВИЯХ МОНГОЛЬСКОГО ИГА ЧРЕЗМЕРНОЙ ПЛАТОЙ ЗА НАЦИОНАЛЬНУЮ БЕЗОПАСНОСТЬ И ЕДИНСТВО

Карамзин фактически обвинил Петра в роковом расколе народа на высший, «онемеченный» слой и низший, «простонародье»: «Со времен Петровых высшие степени отделились от нижних, и русский земледелец, мещанин, купец увидели немцев в русских дворянах, ко вреду братского, народного единодушия государственных состояний».

Таким образом, Карамзин одним из первых аргументированно раскрывал вопрос об отношении к наследию Петра в консервативном ключе.

«Советники захотели новостей»

Вторая часть «Записки» содержала критику внешней и внутренней политики Александра I, в особенности либеральных начинаний. Историограф обвинял советников царя в реформаторском зуде, в стремлении к реформам ради реформ, в предложении непродуманных, поспешных, непоследовательных преобразований: «…вместо того, чтобы отменить единственно излишнее, прибавить нужное, одним словом, исправлять по основательному рассмотрению, советники Александровы захотели новостей [новшеств, новаций. – А. М.] в главных способах монаршего действия, оставив без внимания правило мудрых, что всякая новость в государственном порядке есть зло, к коему надобно прибегать только в необходимости».

Общая позиция Карамзина отражалась в блестящих афоризмах в духе его европейских единомышленников Эдмунда Бёрка или Жозефа де Местра: «…к древним государственным зданиям прикасаться опасно. Россия же существует около тысячи лет, и не в образе дикой Орды, но в виде государства великого. А нам все твердят о новых образованиях, о новых уставах, как будто бы мы недавно вышли из темных лесов американских! Требуем более мудрости хранительной, нежели творческой».

Карамзин считал, что на момент написания «Записки» отмена крепостного права была невозможна. Это представление подкреплялось аргументами правового, экономического и морально-нравственного характера. В своих рассуждениях историк исходил исключительно из возможности безземельного варианта освобождения крестьян: земля – «в чем не может быть и спора – есть собственность дворянская». В целом крестьянство, по его мнению, было морально не готово к освобождению: «…для твердости бытия государственного безопаснее поработить людей, нежели дать им не вовремя свободу, для которой надобно готовить человека исправлением нравственным».

В течение длительного времени «Записка о древней и новой России» была известна лишь очень узкому кругу лиц, хотя, несомненно, идеи, которые развивал в ней Карамзин, что называется, витали в воздухе.

Не будет преувеличением сказать, что этот трактат Карамзина стал своеобразным политическим завещанием эпохи: император Николай Павлович был в известном смысле политическим учеником историка и выдвинутые «Запиской» идеалы самодержавного царства на протяжении последующих десятилетий проводились в народную жизнь.


Аркадий МИНАКОВ,
доктор исторических наук

В поисках языка

ноября 27, 2016

Какую роль сыграл Карамзин в становлении русского литературного языка? Об этом в интервью «Историку» рассказал директор Института русского языка имени В.В. Виноградова, академик РАН, доктор филологических наук Александр МОЛДОВАН.

 _DSC1373

Как складывался русский литературный язык – язык Александра Пушкина и Льва Толстого – и о чем спорили «архаисты» и «новаторы» в начале XIX века? Эти вопросы только на первый взгляд кажутся сугубо академическими, не имеющими отношения к сегодняшнему дню.

Преодоление двуязычия

– Мы называем Николая Карамзина выдающимся реформатором русского языка. А была ли эта реформа необходимой?

– Оценить необходимость преобразований, как и вклад Карамзина в формирование русского литературного языка, можно лишь в широком историческом контексте. Споры о языке на Руси начались задолго до Карамзина и велись в течение почти двух столетий. Напомню, что вплоть до XVIII века функции официального письменного языка в нашей стране выполнял язык церковнославянский. И он неплохо справлялся с этими функциями до тех пор, пока требовалось обслуживать только нужды религии, делопроизводства и большой политики. Церковнославянский язык за свою почти тысячелетнюю историю от Кирилла и Мефодия до Нового времени достиг высокого уровня развития. На этом языке существовало множество переведенных с греческого и оригинальных текстов. С конца XVI столетия нормы церковнославянского языка закреплялись в грамматиках и словарях. И многие образованные люди в XVIII веке, и не только в его начале, но и во времена Карамзина, считали, что этот язык и должен оставаться русским литературным языком – просто нужно дальше над ним трудиться, избавляясь от устаревших конструкций и всячески совершенствуя его. И все-таки положение менялось. Светская наука, литература, искусство отвоевывали позиции, эти занятия играли все более важную роль в общественной жизни. Культура уже не ограничивалась религиозной и церковной сферой ‒ появляется светская культура.

Другая проблема – своеобразное двуязычие, которое имело место в России. Несколько упрощая, можно представить это так. В быту все пользовались разговорным русским языком и даже частные письма писали на нем, а не на церковнославянском. Отчасти эта разговорная речь зафиксирована в берестяных грамотах, в фольклоре. А книжные тексты, религиозная и богослужебная литература, деловые документы и прочие подобные тексты ‒ все они разительно отличались по языку от бытовой речи. Когда иностранцы приезжали в Россию, они обращали внимание на такое противоречие: говорят на одном языке, а пишут на другом.

– А можно было приспособить церковнославянский для устной речи и светской литературы?

– Для устной речи он однозначно не годился, потому что это место издревле было занято «природным» древнерусским языком. Да в этом и не было нужды. Проблема заключалась не в том, чтобы модернизировать язык, на котором ты разговариваешь с соседом, а в том, чтобы выработать универсальный общенациональный язык, охватывающий все сферы жизни, соответствующий новым экономическим и культурным потребностям государства.

Чем больше развивались наука, экономика, социальные отношения, культура, тем очевиднее становилось, что церковнославянский язык с вызовами времени не справляется. Нужна была языковая реформа.

Определенное влияние здесь имели аналогичные процессы, происходившие в других странах. В Европе на смену латыни приходили народные языки, на которых создавались литературные, научные и другие произведения. В Россию начинали проникать образцы светской литературы самых разных жанров – переводы с латинского, польского или немецкого языков. Это были рыцарские романы, книжки по истории, географии, медицине и прочая, в основном развлекательная, литература. Ее тематика выходила за рамки православной религии, с которой жестко был связан церковнославянский язык. Поэтому здесь начинаются эксперименты с так называемым «простым» языком, то есть языком, подражающим разговорному, но использующим элементы церковнославянского языка. Единый стандарт, разумеется, отсутствовал. Каждый переводчик по-своему представлял, каким должен быть новый литературный язык. Неудивительно, что на первых порах у всех получалась вульгарная смесь церковнославянского с разговорным, нередко приправленная изрядным количеством иностранных слов, и она не могла не раздражать своей макароничностью (то есть соединением несоединимого).

Нечто похожее происходило и в других европейских странах, только несколько раньше. В Петровскую эпоху, когда жизнь общества резко изменилась и культура получила совершенно новую роль, вопрос о создании общеупотребительного языка встал особенно остро. Нужен был язык нового типа, удобный для использования во всех сферах жизни общества и государства. Церковнославянский для этого не годился, его книжные конструкции были слишком тяжеловесны, а значения слов – слишком обременены теми смыслами, которые находили отражение в церковных текстах. Так что реформа назрела.

«Мои безделки»

Первую известность Карамзин получил как поэт. Его стихотворение «Осень» долго считалось образцовым.

Веют осенние ветры
В мрачной дубраве;
С шумом на землю валятся
Желтые листья.

Петр Вяземский восхищался: «Тут все верно: краски, точность выражения и музыкальный ритм».

Прежняя поэзия – со времен Ломоносова – считалась чуть ли не государственной службой во имя просвещения державы. Поэты водились с царями и вельможами, воспевали воинские победы…

Карамзин отрицал патетику. Излюбленный жанр – дружеское послание. Непринужденный разговор о том о сем. И о высоком, и о низком. Сборник произведений он назвал программно – «Мои безделки». Друг Карамзина поэт Иван Дмитриев окрестил свою книгу еще камернее – «И мои безделки». Впрочем, на восшествие на престол императора Павла Карамзин откликнулся торжественной одой.

Итак, на троне Павел Первый?
Венец российския Минервы
Давно назначен был ему…
Я в храм со всеми поспешаю,
Подъемлю руку, восклицаю:
«Хвала творцу, хвала тому,
Кто правит вышними судьбами!
Клянуся сердцем и устами,
Усердьем пламенным горя,
Любить российского царя!»

Но, быстро разочаровавшись в Павле, он написал стихи, которые получили дополнительный смысл много лет спустя, когда появилась «История государства Российского».

Тацит велик; но Рим, описанный Тацитом,
Достоин ли пера его?
В сем Риме, некогда геройством знаменитом,
Кроме убийц и жертв не вижу ничего.
Жалеть об нем не должно:
Он стоил лютых бед несчастья своего,
Терпя, чего терпеть без подлости не можно!

Это написано в 1797-м, за несколько лет до того, как Карамзин стал историографом.

Законодатель мод

– Чему учился Карамзин у европейских литераторов и ученых?

– Во Франции к тому времени давно существовала филологическая Академия, и она с XVII века решала схожие задачи. Французские академики боролись со своим макаронизмом, добивались чистоты и ясности языка. Французские классицисты считали, что чистый язык должен быть свободен от диалектизмов, архаизмов, а также от слов низких и грубых. Эта доктрина давала готовые рекомендации распределения «чистой» и «нечистой» лексики.

Русские просветители середины XVIII века, и в первую очередь здесь нужно назвать Михаила Ломоносова, предлагали различные схемы преобразования языка. Ломоносов остроумно переосмыслил французскую доктрину, предложив разделить слова на три разряда («штиля») в соответствии с иерархией – от высокого до низкого. Но на практике эта схема оказалась малополезной. Чтобы пользоваться языком, необходимы были литературные образцы, а не только теория. А русская литература к тому моменту еще не обладала корпусом образцовых произведений. Первые удачные опыты лишь появлялись в сатирическом жанре, где языковые шероховатости можно было списать на грубость содержания и специфику жанра. На этом поприще успешно работали деятели екатерининского времени, прежде всего Денис Иванович Фонвизин и Иван Андреевич Крылов – прямые предшественники Карамзина.

ђ®≠ ≠†аЃ§≠Ѓ£Ѓ ѓаЃбҐ•й•≠®п (ђ®≠®бва Ш®и™ЃҐ)Министерство народного просвещения в Санкт-Петербурге

– Как же удалось прийти к «простому и чистому» общеупотребительному языку?

– Самое важное – создание образцов употребления языка. Образцы появляются не только в литературе, но и в языковой повседневности, в первую очередь в переписке культурной элиты, в литературной журналистике, в языке дворянских салонов. Последнее обстоятельство обеспечивало их престижность. Во всех этих областях фигура Карамзина оказалась центральной, самой значимой. Эпистолярный жанр – это форма, в рамках которой можно было экспериментировать с разговорной речью, предлагать интересные обороты. И Карамзин воспользовался ею в «Письмах русского путешественника». Важными образцами стали и его повести, прежде всего «Бедная Лиза».

Новый язык должен был завоевать литературное пространство. Здесь решающую роль играла периодическая печать. Напомню, что Карамзин был одним из самых авторитетных и энергичных издателей и журналистов того времени. Он выпускал сначала «Московский журнал», потом «Вестник Европы». В этих изданиях Карамзин выступал не только как автор повестей, которые привлекали всеобщее внимание, но и как литературный критик, своего рода законодатель мод.

Очень важно, что эта реформаторская деятельность совпала с появлением сентиментализма как литературного направления и как нового способа говорить о человеческой жизни и человеческих переживаниях. Тогда же стала формироваться психология как наука, открылась целая область душевных переживаний. С одной стороны, их изучали ученые, с другой – описывали литераторы, и в русском языке возникали новые формы выражения, простые и ясные. Образованное общество, читавшее Карамзина, усваивало эти новые речевые образцы, у читателей формировался литературный и языковой вкус. Авторитет Карамзина был чрезвычайно важен в этом процессе.

– У Карамзина нашлись и яростные противники, которые не могли смириться с модернизацией русского языка, считали ее гибельной.

– Вы, наверное, в первую очередь имеете в виду Александра Шишкова и ту дискуссию, которая впоследствии стала называться спором «архаистов» и «новаторов». Тут важно, что Карамзин сумел опередить своих критиков. Они затеяли дискуссию, когда дело уже было сделано и уже были выработаны синтаксические модели карамзинского «нового слога». Новый литературный язык к тому времени уже употреблялся во всех сферах культуры. Так что предметом полемики стала в основном лексика.

Фигуру Шишкова подчас незаслуженно высмеивают, представляя его туповатым ретроградом, автором неудачных опытов замены заимствованных слов славянскими новообразованиями («мокроступы» вместо «галош», «землемерие» вместо «геометрии» и так далее). На самом деле Шишков был тонким, талантливым филологом, президентом Российской академии, организатором работы над академическим словарем. Кстати, именно Шишков способствовал избранию Карамзина в Академию. Другое дело, что Шишков (и не он один, ведь у него тоже имелись сподвижники) преувеличивал важность славянизмов для русского языка и решительно отвергал любые заимствования. В отличие от него, Карамзин и его последователи считали, что заимствования необходимы для обогащения языка, только использовать их нужно осмотрительно.

Многое из того, на чем настаивал Шишков, впоследствии было принято самим Карамзиным. Например, Николай Михайлович начинал с решительного отторжения славянизмов, но в последние годы жизни скорректировал свою позицию и нашел для церковнославянской лексики соответствующее место в обновленном литературном каноне. В особенности это проявилось в его «Истории государства Российского». Карамзин менялся, он отдавал должное красоте и выразительности древнерусской словесности. Возможно, это произошло под влиянием летописей, которые он изучал, работая над «Историей», и таких произведений древнерусской литературы, как «Слово о полку Игореве». В исторических темах и сюжетах церковнославянская лексика была уместна, и Карамзин стал чаще ее использовать. В конце концов, славянизмы по сей день остаются важным стилистическим элементом русского литературного языка. Таким образом, старания «новаторов» и «архаистов» послужили на пользу его развитию.

«Бедная Лиза»

11706363_211244222

Карамзин открыл для русской литературы жанр бытовой психологической прозы. Первую сентиментальную повесть «Евгений и Юлия» он опубликовал в журнале «Детское чтение для сердца и разума» в 1789 году. Ранняя смерть юноши разлучила влюбленных, сердце Юлии навсегда осталось разбитым – этот сюжет мало кого оставил равнодушным. Немало слез пролили читательницы над страницами этой короткой повести.

0_9d1d7_df6d0aa5_orig

«Бедная Лиза» (1792), несомненно, самое яркое событие в истории русской художественной прозы допушкинского времени. Говоря современным языком, повесть стала культовой, а имена ее героев (Эраст и Лиза) – нарицательными. Чувствительные девушки совершали паломничество к московскому пруду, в котором утопилась карамзинская Лиза.

5086

Новые повести – «Остров Борнгольм» (1793), «Сиерра-Морена» (1793) и написанная после некоторого перерыва «Марфа-посадница, или Покорение Новгорода» (1802) – закрепили славу беллетриста. Он открывал перед читателями экзотические страны, тайны прошлого, но главное – учил сопереживанию и сочувствию.

Реформа имени Карамзина

– Как соотносился язык Карамзина с языком тогдашнего дворянского круга? В большей степени он на них влиял или улавливал тенденции, которые складывались в обиходе?

– Это был обоюдный процесс, в котором Карамзин выступал инициатором. Для читательской аудитории литература стала школой социальной и духовной жизни. Очень важную роль сыграло то, что можно назвать модой или ориентацией на образцы. Читатели «Бедной Лизы» и «Острова Борнгольм», увлеченные красотой «нового слога», невольно начинали писать и говорить по-карамзински. «Новый слог» становился принадлежностью просвещенной публики, знаком образованности и хорошего вкуса, а также причастности к благородному обществу. То, что Карамзин привносил в язык, ассоциировалось с нравами высших кругов и потому получало престижный статус. Престижность была решающим фактором при выборе тех или иных форм языка. Карамзин, в свою очередь, внимательно приглядывался и прислушивался к тому языку, который использовали его современники и друзья. Не случайно приемы преобразования языка наиболее активно отрабатывались в эпистолярном жанре – самом близком к разговорной речи.

«Сия ужасная весть…»

Что такое карамзинский сентиментализм? Приведем для примера всего лишь одну фразу из повести «Сиерра-Морена»: «Эльвира любила юного Алонза, Алонзо любил Эльвиру и скоро надеялся быть супругом ее, но корабль, на котором плыл он из Майорки (где жил отец его), погиб в волнах моря. Сия ужасная весть сразила Эльвиру». Как тут не прослезиться?

alexander-shishkov-1825Портрет А.С. Шишкова. Неизвестный художник. 1825

– Мода на обстоятельную и откровенную переписку возникла именно тогда?

– Да, написание литературно обработанных писем стало привычкой благородной публики во многом под влиянием Карамзина, в конце XVIII века. Он сам в этом отношении подавал пример. Круг его корреспондентов был необычайно широк. И это были не просто деловые письма, а настоящие литературные произведения. В письмах совершенствовался язык. Изящная словесность – прежде всего сочинения Карамзина и других литераторов – играли в этом процессе большую роль, обеспечивая авторов писем образцами правильной речи.

– Насколько правомерно считать Карамзина создателем русского литературного языка?

– Это все-таки преувеличение. Одного человека, каким бы он ни был гениальным, создателем литературного языка можно называть лишь условно. Язык, его нормы складываются не в одночасье. Каждый оборот, каждое слово проходит проверку временем: что-то принимается, что-то отвергается… Правильнее было бы говорить о решающем вкладе Карамзина в этот процесс и о том, какие важные ориентиры он предлагал коллегам и читателям.

В своих обзорных критических статьях Карамзин призывал читателей размышлять об устройстве языка, сознательно относиться к выбору тех или иных языковых средств. Его суждения прививали читающей публике хороший вкус. Понятие вкуса, хорошего тона в языке и литературе сформировалось именно тогда, в кругу карамзинистов и их читателей. Разумеется, Карамзин не был одиночкой в этом процессе. Тем не менее то, что его имя было присвоено этим процессам, ‒ свидетельство высокого авторитета Карамзина, безупречности его репутации, привлекательности его личности. Он фактически создал новое литературное пространство. Это под его влиянием в России появилась читающая публика, которая нуждалась в развитии гуманистических идей и которая со временем становилась не только «потребителем», но и участником литературного процесса.

Несомненно, что во многом благодаря именно Карамзину русский язык приобрел необходимые для литературного языка качества.


Беседовал Арсений ЗАМОСТЬЯНОВ

Остафьевский затворник

ноября 27, 2016

«Остафьево достопамятно для моего сердца» это слова Николая Карамзина о подмосковной усадьбе, в которой он прожил 12 лет и написал восемь томов «Истории государства Российского».

__DSC0690

Первые упоминания об Остафьеве, которые приводит Карамзин в «Истории государства Российского», относятся к XIV столетию, а археологи утверждают, что поселения существовали здесь и в значительно более ранний период – уже в XII веке.

Достоверно известно, что деревней Остафьево владели и Ляпуновы, и Голицыны, но собственно история усадьбы началась только в 1751 году, когда фабрикант и промышленник Козьма Матвеев приобрел у князей Голицыных имение под Москвой с намерением открыть там красильную фабрику. Купленное под нужды практические, имение в середине 1750-х обрело новую жизнь: Матвеев, получив звание коллежского советника и почувствовав себя дворянином, взялся за обустройство усадьбы.

Он планировал построить в Остафьеве и церковь, но, к сожалению, до возведения ее не дожил. Храм был отстроен уже позже стараниями его вдовы и освящен во имя Живоначальной Троицы. Так в 1782 году деревня Остафьево стала селом.

Церковь Святой Троицы играла важную роль в жизни последующих владельцев усадьбы. Ее намоленные стены оберегали иконы, связанные с памятью об умерших членах семьи; князья Вяземские, Карамзины, Шереметевы проявляли самую нежную заботу об этом храме, жертвуя на него крупные денежные суммы и покровительствуя церковнослужителям.

_DSC0553Овальный зал усадебного дома в Остафьеве

Дружба с Вяземскими

При Матвееве усадьба родилась, но свой современный облик она обрела на рубеже XVIII и XIX веков благодаря огромной творческой энергии князя Андрея Ивановича Вяземского, человека незаурядного во всех отношениях. Он вложил в Остафьево душу – и усадьба ожила, став наряду с московским домом князя «средоточием жизни и всех удовольствий просвещенного общества», пристанищем для умнейших мира сего.

Андрей Вяземский старался окружить себя людьми мыслящими и неравнодушными. В отстроенной им усадьбе бывали и Василий Жуковский, и Василий Пушкин, и Иван Дмитриев, а Николай Карамзин прожил в ней целых 12 лет, с 1804 по 1816 год, работая над главной своей книгой.

Карамзина и Вяземского объединяло многое: умные и образованные, они были прекрасными собеседниками – и часто их словесные поединки длились до поздней ночи. Сын князя, поэт Петр Андреевич Вяземский, вспоминал, как отец с Карамзиным подолгу засиживались за ужином, а князь Яков Иванович Лобанов даже шутил по этому поводу: «К Вяземскому на ужин никогда не опоздаешь; повар его только в полночь ходит закупать провизию».

Так случилось, что близкая дружба знатного вельможи и известного литератора увенчалась еще и родственными связями. В 1804 году, тяжело пережив потерю своей первой супруги, Николай Карамзин женился на старшей дочери князя Вяземского, Екатерине Андреевне, одной из самых замечательных женщин своего времени.

14Карамзинская комната, где историограф написал первые восемь томов «Истории государства Российского»

Красивая романтическая легенда гласит, что в мучительные дни болезни первой жены литератору приснилось, будто он стоит над ее могилой, а через могилу тянет к нему руки дочь его друга – Андрея Вяземского. Конечно, в ту пору писателя занимали совсем иные мысли, но этому пророчеству суждено было сбыться.

«Катерина Андреевна так добра и мила, что мудрено вообразить жену лучше ее в каком-нибудь смысле», – позже писал Карамзин брату.

Все село пировало три дня, отмечая свадьбу Карамзиных. Бесчисленные экипажи, гости, угощения и подарки; даже крестьянских девушек одарили лентами и платками. Прекрасная свадьба стала началом замечательного брака: всю свою совместную жизнь Карамзины прожили душа в душу и разлучались лишь один раз, в 1812 году.

Молодая семья поселилась в западной половине дома усадьбы, где проводила отныне каждое лето и где писателю хорошо работалось: сама атмосфера располагала к умственному труду.

Остафьево или Астафьево?

2

В документах разных лет усадьба значилась то как Астафьево, то как Остафьево. Купчая 1792 года гласит, что князь Андрей Вяземский приобрел село Остафьево, однако даже владельцы этого имения впоследствии писали название так, как им больше нравилось. И не только владельцы: например, поэт Василий Жуковский как-то писал, что проехал «Астафьево».

Согласно местной легенде, вопрос был решен следующим образом: дабы в дальнейшем не путаться, якобы договорились называть село, ориентируясь на те слова, которые, приехав сюда в начале лета 1830 года, первыми произнес Александр Пушкин.

По преданию, поэт хотел договориться о праздновании своей свадьбы в имении Вяземских. Подъехав к крыльцу, он выбежал из кареты поздороваться с гостеприимными хозяевами, но был остановлен вопросом возницы: «А что делать с вашим багажом?» Нетерпеливо обернувшись, Пушкин воскликнул: «Оставь его!» Так и решилась судьба названия.

Легенда о вашингтонских дубах

000000000081584_big

Есть любопытная легенда о двух дубах, растущих по обе стороны от крыльца усадебного дома. По версии последнего владельца Остафьева Сергея Шереметева, произросли они из желудей, привезенных дочерью Карамзина с могилы Джорджа Вашингтона.

И в это вполне можно было бы поверить, если не знать, что Америка является родиной другого вида дуба – красного. Так откуда же на могиле президента русский дуб? Впрочем, и на это есть своя легенда: при установлении дипломатических отношений с Америкой Екатерина II подарила американскому послу несколько желудей из Царского Села. Один из них якобы и был посажен на могиле Вашингтона, и именно он дал желуди для дубов карамзинских.

Аэронавтика и литература

9825750966
Остафьево вошло в историю не только русской литературы, но и русской аэронавтики. Именно на территории усадьбы Вяземских приземлилась первая русская женщина, совершившая полет на воздушном шаре, – Прасковья Юрьевна Гагарина. Любопытно, что через несколько лет ее дочь, Вера Федоровна, стала женой Петра Андреевича Вяземского.

«Он вставал довольно рано…»

К тому времени Николай Карамзин окончательно принял решение оставить литературную деятельность и заняться написанием книги о русской истории. Задумка зрела давно: еще в «Письмах русского путешественника» он сетовал на то, что в России с ее богатейшим, интереснейшим и ярчайшим прошлым до сих пор так и не нашлось человека, способного достойно и подробно об этом прошлом рассказать.

В 1803 году именным указом императора Карамзину было даровано звание историографа. Полагавшееся при таком назначении денежное содержание позволило ему без помех углубиться в работу, которой способствовало также право неограниченно пользоваться редкими архивными материалами, необходимыми для исторических изысканий. Нашлись и добровольные помощники, среди которых первой следует назвать Катерину Андреевну. В Остафьево приезжали известные собиратели старинных рукописей, такие как Александр Тургенев и Алексей Мусин-Пушкин, которые делились с историографом уникальными книгами и по мере сил помогали ему в благородной и трудной работе. А работа захватила Карамзина целиком и полностью. Иван Дмитриев писал, что его настолько поглотил этот труд, что он «ни об чем не мог думать, ни об чем не мог говорить, ничего не мог понимать, кроме предмета своих занятий».

Остафьевским затворником Карамзина окрестили друзья, и это действительно было так: лучше всего работалось ему именно в Остафьеве. Здесь можно было жить не только летом, но и зимой, а потому манящее деревенское уединение часто задерживало Карамзиных в усадьбе на долгое время.

Колоссальный и кропотливый труд требовал от историографа внимания, усидчивости и отменного здоровья. К здоровью своему Карамзин относился как к инструменту, призванному помогать ему в работе. Весь распорядок семейной жизни в Остафьеве был подчинен занятиям и изысканиям Николая Михайловича. Впоследствии Петр Вяземский описывал его день так: «Он вставал довольно рано, натощак ходил гулять пешком или ездил верхом в какую пору года ни было бы и в какую бы ни было погоду. Возвратясь, выпивал две чашки кофе, за ними выкуривал трубку табаку… и садился вплоть до обеда за работу, которая для него была также пища и духовная и насущный хлеб. <…> Во время работы отдыхов у него не было, и утро его исключительно принадлежало Истории и было ненарушимо и неприкосновенно».

Рабочий кабинет с большим итальянским окном, выходящим в парк, располагался в ризалите на втором этаже и отличался простотой и скромностью: голые оштукатуренные и выкрашенные белой краской стены, деревянный стол и несколько козел с досками, на которых разложены были книги, рукописи, тетради и бумаги… Обстановка, можно сказать, аскетичная, за исключением одной детали – портрета Александра I, восседающего на колеснице.

Работа шла медленнее, чем хотелось бы историографу: болезни и заботы мешали полноценному труду. Тем не менее к 1805 году были готовы два тома «Истории». А два года спустя Остафьево постигло несчастье: скончался Андрей Иванович Вяземский, оставив Карамзину наказ позаботиться о его юном сыне Петре. Наказ этот историк выполнил. «Мы живем в Подмосковной и наслаждаемся тишиной… Милые душе семейные удовольствия и работа занимают… все мои часы» – так описывал сам Николай Михайлович этот период своей жизни. Он стал опекуном молодого князя и сыграл большую роль в его воспитании.

Готовые главы «Истории» Карамзин с удовольствием читал вслух своим близким и гостям в овальном зале усадебного дома, а в 1810 году был приглашен читать их для великой княгини Екатерины Павловны в Тверь, где ее супруг был генерал-губернатором, что положило начало их дружбе.

Федор Глинка, офицер, поэт, впоследствии участник декабристских обществ, однажды поинтересовался у Карамзина, откуда тот взял такой легкий и чудесный слог, каким написаны его произведения. «Из камина, – отвечал историограф. – Я переводил одно и то же раз, два и три раза и, прочитав и обдумав, бросал в камин, пока наконец доходил до того, что мог издать в свет»…

«Русский Парнас»

Привычный и спокойный уклад усадебной жизни был нарушен в 1812 году. Опасаясь за жизнь членов своей семьи, Карамзин настаивал на их эвакуации, а сам до последнего оставался в Москве и покинул ее лишь с арьергардом русской армии, в тревоге за судьбу не только Отечества, но и Остафьева и брошенных там книг.

Однако усадьба выжила среди «грозы двенадцатого года» и снова приняла семьи Карамзиных и Вяземских в свои стены, радушные и надежные. Жизнь потекла своим чередом, возобновился каждодневный кропотливый труд Карамзина над «Историей», и к 1816 году было готово уже восемь томов, а затем получено и разрешение государя на издание их без цензуры. Историографу предложили продолжить работу в Санкт-Петербурге, и вскоре семья Карамзиных покинула Остафьево навсегда.

После их отъезда единоличным хозяином усадьбы остался воспитанник Карамзина – Петр Вяземский. Гениальный поэт и литератор, он продолжил традицию своего отца собирать в Остафьеве умнейших и незауряднейших людей, и при нем усадьбу посещали Александр Грибоедов, Денис Давыдов, Николай Гоголь, а также Александр Пушкин, подаривший ей название «Русский Парнас»…

Золотой век Остафьева не прервался и после смерти Петра Андреевича в 1878 году: имение унаследовал его сын, Павел Петрович Вяземский, основатель Общества любителей древней письменности, перу которого, в частности, принадлежат «Замечания на «Слово о полку Игореве»» и работа «А.С. Пушкин 1816–1825 гг., по документам Остафьевского архива и личным воспоминаниям». Именно при нем в Остафьеве зародился музей: он создал мемориальные комнаты Карамзина, Пушкина и своего отца.

В 1898 году Петр Павлович, четвертый владелец усадьбы из рода князей Вяземских, продал ее графу Сергею Шереметеву, мужу своей сестры, который открыл в Остафьеве общедоступный пушкинский музей и делал все возможное, чтобы сохранить наследие «Русского Парнаса» и возродить его прекрасную атмосферу. Здесь снова зазвучали философские речи, снова стали собираться талантливые литераторы и художники…

В 1911 году Шереметев установил напротив окон карамзинской комнаты памятник автору «Истории государства Российского», на пьедестале которого высечены слова из его письма к Николаю Кривцову: «Остафьево достопамятно для моего сердца: мы там наслаждались всею приятностью жизни, не мало и грустили; там текли средние, едва ли не лучшие лета моего века, посвященные семейству, трудам и чувствам общего доброжелательства в тишине страстей мятежных».

_DSC0633Памятник Н.М. Карамзину в Остафьеве, открытый в 1911 году

После революции, в 1918 году, Остафьево получило охранную грамоту и окончательно превратилось в музей. Новым хранителем усадьбы стал сын последнего ее владельца, Павел Сергеевич Шереметев. Будучи историком по образованию, он по поручению отца разбирал остафьевские коллекции, изучал материалы о прошлом этих мест. Однако безоблачное существование «неприкосновенного памятника садово-парковой культуры» продолжалось недолго: вскоре музей ликвидировали, архив и библиотеку Остафьева рассредоточили по различным учреждениям, произведения искусства были утеряны или распроданы, а сама усадьба, перепланированная и перестроенная, стала домом отдыха.

Лишь 60 лет спустя началось возрождение Остафьева, а лучше сказать, его возвращение в благословенное прошлое. Теперь здесь снова музей. Посетители усадьбы могут прогуливаться по карамзинской березовой аллее, любоваться на отражение в пруду церкви Святой Троицы, о которой Петр Вяземский писал: «Белеет над прудом пристанище молитве, // Дом Божий, всем скорбям гостеприимный дом», могут пройтись по залам, где литераторы и философы беседовали некогда о вечном. И приподнять завесу тайны, заглянув в комнату, в которой Карамзин писал историю Киевской и Московской Руси…


Варвара ЗАБЕЛИНА

Государственный музей-усадьба «Остафьево» – «Русский Парнас»

Адрес: г. Москва, п. Рязановское, с. Остафьево
Режим работы: среда, четверг, суббота, воскресенье – с 10:00 до 18:00; пятница – с 10:00 до 17:00; понедельник, вторник – выходной день; последняя пятница месяца – санитарный день
Телефон: 8 (495) 518-52-26