Archives

«Социология революции»

сентября 24, 2017

Выдающийся русский ученый Питирим Сорокин создал один из важнейших трудов, посвященных осмыслению феномена русской революции

Портрет П.А. Сорокина. Худ. Э.В. Козлов

Можно смело утверждать, что «Социологию революции» Питирим Сорокин (1889–1968) написал по горячим следам. Работа была завершена в Праге в 1923-м – всего через год после того, как автор в числе десятков других видных деятелей русской культуры был изгнан из России большевиками.

В основу книги легли личные наблюдения ученого, которому, по его собственным словам, «пять лет кряду довелось прожить в круге русской революции, день за днем наблюдая за всем происходящим».

Главная мысль, которую Сорокин проводил в своем труде, состояла в том, что любая революция, независимо от ее целей и лозунгов, ведет не к прогрессу, а к социальному регрессу. Революция, писал он, «представляет собой машину смерти, нарочито уничтожающую с обеих сторон самые здоровые и трудоспособные, самые выдающиеся, одаренные, волевые и умственно квалифицированные элементы населения». «Сначала одна сторона уничтожает лучшие элементы своих противников, потом другая: в итоге – страна лишается самых выдающихся лиц того и другого лагеря», – уточнял автор. Предлагаем вниманию читателей журнала «Историк» выдержки из этого выдающегося произведения.

Революция суть худший способ улучшения материальных и духовных условий жизни масс. На словах обещается реализация величайших ценностей, на деле же… достигаются совершенно иные результаты.

Революции скорее не социализируют людей, а биологизируют; не увеличивают, а сокращают все базовые свободы; не улучшают, а скорее ухудшают экономическое и культурное положение рабочего класса. Чего бы она ни добивалась, достигается это чудовищной и непропорционально великой ценой.

Карает же она за паразитизм, распущенность, неспособность и уклонение от выполнения социальных обязанностей (хотя в любом случае происходит деградация их высокого социального положения) не столько аристократические классы, сколько миллионы беднейших и трудящихся классов, которые в своем пароксизме надеются раз и навсегда революционным путем покончить со своей нищетой.

Если таковы объективные результаты революций, то от лица людей, их прав, благополучия, свободы и во имя экономического и духовного прогресса трудящихся я не только имею право, но и обязан воздержаться от революционного идолопоклонничества. <…>

Демонстранты в Петрограде несут транспарант с лозунгом «Смерть буржуазии!». 1918 год

«Да минует меня чаша сия!»

История социальной эволюции учит нас тому, что все фундаментальные и по-настоящему прогрессивные процессы суть результат развития знания, мира, солидарности, кооперации и любви, а не ненависти, зверства, сумасшедшей борьбы, неизбежно сопутствующих любой великой революции. Вот почему на революционный призыв я отвечу словами Христа из Евангелия: «Отче Мой! Да минует меня чаша сия!» <…>

На первый взгляд может показаться достойным похвалы свержение без кровопролития бессильного правительства и низвержение аристократии, тормозящей социальный прогресс. Если в действительности ситуация была бы таковой, я вряд ли бы стал столь последовательным противником революции, ибо не намерен защищать паразитирующую, бесталанную и коррумпированную аристократию.

Но, увы, революции, выражаясь медицинским языком, есть maladie a-typique [«необычная болезнь» – фр.], развитие которой невозможно предвосхитить.

Иногда, проявляя слабые и не вселяющие опасения симптомы, ситуация может внезапно ухудшиться и привести к летальному исходу. Кто может быть вполне уверен, что, зажигая свечу, не поспособствует тем самым громадному пожарищу, заглатывающему не только тиранов, но… и самых зачинщиков, а с ними многие тысячи невинных людей. Здесь, как никогда, необходимо помнить о том, что «прежде семь раз отмерь, один – отрежь».

В особенности об этом следует помнить сейчас, когда в воздухе и так веют взрывоопасные настроения, когда порядок – необходимое условие всякого прогресса! – потревожен, а революционный шквал вот-вот обрушится на многие страны.

Сейчас, пожалуй, более, чем когда-либо, человечество нуждается в порядке. Ныне и плохой порядок предпочтительнее беспорядка, как «худой мир лучше доброй ссоры». <…>

Сближение с народом. Сатирическая открытка с изображением императора Николая II, императрицы Александры Федоровны и Распутина. 1916 год

Причины революций

Анализируя предпосылки революций, правильнее было бы начать с причин, порождающих революционные отклонения в поведении людей. <…>

Непосредственной предпосылкой всякой революции всегда было увеличение подавленных базовых инстинктов большинства населения, а также невозможность даже минимального их удовлетворения. <…>

Если пищеварительный рефлекс доброй части населения «подавляется» голодом, то налицо одна из причин восстаний и революций; если «подавляется» инстинкт самосохранения деспотическими экзекуциями, массовыми убийствами, кровавыми зверствами, то налицо другая причина революций.

Если «подавляется» рефлекс коллективного самосохранения (к примеру, семьи, религиозной секты, партии), оскверняются их святыни, совершаются измывательства над их членами в виде арестов и т. п., то мы имеем уже третью причину революций.

Если потребность в жилище, одежде и т. п. не удовлетворяется по крайней мере в минимальном объеме, то налицо дополнительная причина революций.

Если у большинства населения «подавляется» половой рефлекс во всех его проявлениях (в виде ревности или желания обладать предметом любви) и отсутствуют условия его удовлетворения, распространены похищения, насилие жен и дочерей, принудительное замужество или разводы и т. п. – налицо пятая причина революций.

Если «подавляется» собственнический инстинкт масс, господствует бедность и лишения и в особенности если это происходит на фоне благоденствия других, то мы имеем уже шестую причину революций.

Если «подавляется» инстинкт самовыражения (по Э. Россу) или индивидуальности (по Н. Михайловскому), а люди сталкиваются, с одной стороны, с оскорблениями, пренебрежением, перманентным и несправедливым игнорированием их достоинств и достижений, а с другой – с преувеличением достоинств людей, не заслуживающих того, то мы имеем еще одну причину революций.

Если подавляются у большинства людей их импульс к борьбе и соревновательности, творческой работе, приобретению разнообразного опыта, потребность в свободе (в смысле свободы речи и действия или прочих неопределяемых манифестаций их врожденных наклонностей), порождаемая чересчур уж мирной жизнью, монотонной средой обитания и работой, которая не дает ничего ни мозгу, ни сердцу, постоянными ограничениями в свободе общения, слова и действий, то мы имеем вспомогательные условия – слагаемые революционного взрыва. И все это лишь неполный список причин. <…>

Празднование 300-летия дома Романовых. Царский выход в Кремле. Москва, 1913 год

«Весь мир голодных и рабов»

Почему пролетариат – равно как работники физического, так и умственного труда – суть наиболее революционный класс общества?

Да потому, что его собственнический инстинкт подавляется больше, чем у любого другого класса: он почти ничем не владеет, если и вообще владеет чем-либо; дома, в которых живут рабочие, принадлежат не им; орудия труда не являются его собственностью; его настоящее, не говоря о будущем, социально не гарантировано; короче, он беден как церковная крыса.

Зато со всех сторон он окружен непомерными богатствами. На фоне этого контраста его собственнический инстинкт подвергается значительным раздражениям, подобно инстинкту материнства у женщин, не имеющих детей. А отсюда его революционность, его непрестанное ворчанье на «кровати из гвоздей», на которую взгромоздила его история. Его идеалы социализма, диктатуры, экспроприации богачей, экономического равенства, коммунизации есть прямое проявление этой репрессии.

Но как только собственнический инстинкт удовлетворен, идеалы социализма и коммунизма растворяются, а сами пролетарии становятся ярыми поборниками священного права собственности.

Из кого чаще всего составляются революционные армии? Из пауперизированных слоев, людей, которым «нечего терять, но которые могут приобрести все», – словом, из людей с репрессированным рефлексом собственности. «Голодные и рабы» – к ним в первую очередь апеллирует революция, и среди них она находит самых жарких адептов. <…>

Манифестация женщин, требующих прибавки пайка семьям солдат. Петроград, март 1917 года

Накануне семнадцатого года

Что, собственно, мы наблюдаем в России накануне революции 1917 года?

1). Жесточайшее подавление инстинкта индивидуального самосохранения среди 50–60 миллионов мобилизованных солдат, вырванных из нормального состояния ужасной смертоносной войной, замученных холодом, голодом, паразитами, окопной жизнью и прочими лишениями.

2). Жесточайшее подавление инстинкта группового самосохранения среди более 90 процентов населения вследствие постоянных поражений, беспомощности властей и даже государственной измены ряда деятелей.

3). Жесточайшее подавление пищеварительного инстинкта, следуемое из дезорганизации экономической жизни общества и сложности продуктового обеспечения городов, в особенности обострившееся в конце 1916 года.

4). Жесточайшее подавление инстинкта свободы, связанное с введением военного положения в стране с 1914 года (военная цензура, трибуналы, деспотическая политика, проводимая в жизнь государственными ставленниками).

5). Подавление собственнического инстинкта, вызванного, с одной стороны, обнищанием большей части населения, на плечи которого обрушились все тяготы военного времени (рабочие, государственные служащие, интеллектуалы, часть буржуазии и крестьянства); с другой – обогащением барышников; с третьей – правительственным вторжением в экономические отношения (установление фиксированных цен на зерно, которые всегда ниже рыночных).

6). Подавление сексуального инстинкта населения беспутством правящих кругов. <…> Обвинение императрицы и ее двора в сексуальном распутстве (сейчас не принципиально, насколько оно было справедливым), распутинщина были одним из факторов русской революции. <…>

Такого стечения обстоятельств было вполне достаточно, чтобы вызвать взрыв революционного гнева. Никто специально не подготовлял его, но все ожидали его как грома, не ведая только, когда он разразится. И действительно, революция началась как раскат грома. <…>

Адмирал Александр Колчак на фронте

«Безмозглость, безволие, бесхитростность»

Кроме универсального подавления базовых инстинктов человека существует еще одно немаловажное условие, необходимое для продуцирования революционного взрыва. Это – недостаточное и недейственное сопротивление революционному подъему репрессированных масс. <…>

Как уже не раз отмечалось, человек может быть доведен до крайнего голода, но если к его виску приставлен револьвер, то он и не притронется к стоящим перед ним кушаниям. Импульс, продиктованный голодом, будет подавлен, пусть даже если индивид находится на краю голодной смерти. В этом же духе можно рассуждать и о людях с другими подавленными инстинктами. В каждом обществе в любой период его развития мы обнаружим более или менее сильную «репрессию» инстинктов значительной части населения. И если эта репрессия не приводит к катаклизмам или мятежам, то лишь по причине сопротивления со стороны властей и привилегированных групп населения. <…>

Атмосфера предреволюционных эпох всегда поражает наблюдателя бессилием властей и вырождением правящих привилегированных классов. Они подчас не способны выполнять элементарные функции власти, не говоря уж о силовом сопротивлении революции. Не способны они и на разделение и ослабление оппозиции, сокращение репрессий или организацию «выхода» репрессированных импульсов в нереволюционное русло.

Практически все дореволюционные правительства несут в себе характерные черты анемии, бессилия, нерешительности, некомпетентности, растерянности, легкомысленной неосмотрительности, а с другой стороны – распущенности, коррупции, безнравственной изощренности и т. д. Безмозглость, безволие, бесхитростность. <…>

Воистину только самое некомпетентное правительство может столь успешно возбуждать народ против себя самого и оказаться столь неповоротливым, столкнувшись с результирующими беспорядками.

Положение дел с французской аристократией и правительством… накануне революции печально известно… Аристократия была совершенно не способна сопротивляться и не сделала никаких необходимых уступок. Ришелье систематически ослаблял горделивый норов аристократии; Людовик XVI продолжил его дело. <…>

Скандальное и безнравственное поведение, дань моде и бессмысленному либерализму, утраченная вера в свои собственные права, паразитический образ жизни и полное непонимание ситуации – вот характерные черты французского нобилитета. <…>

А разве то же самое не повторилось в русской революции? <…>

Вот почему не следует удивляться приговору истории, вынесенному русской аристократии, и пределу, который был положен этому наросту на теле России. Не удивляет нас также и полное отсутствие энергии класса в самозащите, в обороне старого режима и его сердцевины – самодержца. Гибель русской аристократии произошла безо всякого героизма. <…>

Лев Троцкий выступает перед солдатами

Кризис аристократии

История «терпит» хищнические, жестокие, циничные правительства, но до поры до времени, пока они сильны, покуда они хотят и знают, как управлять государством. <…> Но бессильные и «добрые», бессмысленные и паразитические, высокомерные и бесталанные правительства история долго не выносит.

Вырождение власти правящих классов, если их положение исключительно и кастообразно, рано или поздно становится неизбежным. Вызвано это действием биологических и социальных факторов. <…>

Подобное вырождение всегда очень опасно для любого общества; в периоды кризиса оно предвещает катастрофу. Общее состояние дел в такие моменты усложняется еще и тем, что все тот же социальный процесс действует и в обратном направлении, то есть среди отпрысков угнетаемой части населения. Их дети иногда рождаются с качествами «прирожденных правителей». <…>

Когда аристократия сильна и талантлива, то никакие искусственные барьеры не нужны для защиты ее от посягательств со стороны «выскочек». Но когда она бесталанна, то в искусственных препонах ощущается такая же острая необходимость, как костыль инвалиду, что, собственно, и происходит в истории. В периоды застоя в дореволюционные эпохи вырожденцы правящего класса прибегают исключительно к искусственным средствам для предотвращения процесса проникновения в их среду «головастиков» из низов и для монополизации всех высоких общественных позиций. <…>

То же происходило и с российским обществом накануне революции 1905 года, когда вырождающийся правящий класс упорно отказывал в соучастии талантливым «самородкам», «самоучкам» из других слоев, не желая урезывать себя в правах и готовый отвергнуть любых талантливых «пришельцев», таких, к примеру, как Витте. Нетрудно понять, что благодаря подобным мерам на вершине общества аккумулируются «бездарные правители», а «головастиков» у основания пирамиды власти становится все больше и больше.

Давление, которое оказывают первые, возводя все новые и новые барьеры для сохранения за собой высоких общественных позиций, становится все сильнее, равно как и чувство «подавленности» внизу. Рано или поздно эти барьеры должны быть разрушены. Кризис общества лишь ускоряет этот процесс. Когда же наступает революционный взрыв, то все барьеры и препоны на пути свободной циркуляции разрушаются одним ударом.

Безжалостная революционная метла начисто выметает социальный мусор, не задумываясь при этом, кто виновен, а кто нет. В мгновение ока «привилегированные» оказываются сброшенными с высот социальной пирамиды, а низы выходят из своих «социальных подвалов». В «сите» селекции образуется огромная щель, сквозь которую могут проникнуть все индивиды безо всякой дискриминации.

Но на второй стадии революция устраняет свои же собственные ошибки, воздвигая новое «сито», и циркуляция обретает обратное движение. Именно так, а не иначе развивались все революции. «Головастики», достигшие вершин, сливаются с «остатками» неразложившейся аристократии, перегруппируя тем самым весь социальный организм. Со временем после «операции» весь общественный агрегат может вполне успешно функционировать до тех пор, пока не накопятся новые «репрессии», «паразитизм» и «разложение», которые приведут к новому революционному взрыву. <…>

Революция и контрреволюция

Первая стадия всякой глубинной революции не устраняет самого факта подавления, а, напротив, лишь усиливает его. Поведение масс, управляемое ныне только элементарными безусловными рефлексами, становится неуправляемым: одни безусловные рефлексы подавляются другими, одна личность подавляет и управляет другими и т. п.

Голод, вместо того чтобы сокращаться, возрастает, в результате пищеварительный инстинкт репрессируется еще сильнее, чем до революции. Безопасность человека становится еще более проблематичной; смертность возрастает катастрофически; повсюду царят преступность, голод, эпидемические заболевания. В итоге рефлекс самосохранения оказывается еще более подавленным. Экспроприации, начавшись с богачей, распространяются на все население, возрастают реквизиции и обложение, которые еще сильнее подавляют собственнический инстинкт. Сексуальная вседозволенность подавляет половой инстинкт. Деспотизм нового правящего класса подавляет инстинкт свободы.

Короче, какой бы группы инстинктов мы ни касались, за редчайшим исключением, во всех наблюдается возрастание репрессий, причем чем значительнее это подавление, тем глубже революционный кризис общества. <…>

Люди становятся все менее адаптивными к окружающей среде и взаимным отношениям. Их совокупную оценку всего происходящего можно выразить словами: «Дальше так жить невозможно, нужен порядок, порядок любой ценой».

Люди, обученные непреклонным учителем – голодом, холодом, болезнями, нуждой и смертью, стоят перед дилеммой: погибнуть, продолжая революционный дебош, или все же найти иной выход. Горький и трагический опыт принуждает людей взглянуть на мир по-иному. Многое, что ими воспринималось как «предрассудки», многое, от чего они сами себя «освободили», есть всего лишь комплекс условий, необходимых для комфортной социальной жизни, заложенный в существовании и развитии самого общества.

И вот требование безграничной свободы сменяется жаждой порядка; хвала «освободителям» от старого режима сменяется восхвалением «освободителей» от революции, иными словами – организаторов порядка. «Порядок!» и «Да здравствуют творцы порядка!» – таков всеобщий порыв второй стадии революции. <…>

Человек – не перпетуум-мобиле. Усталость усиливается вдобавок голодом и нуждой, препятствующими восстановлению затраченной на первой стадии революции энергии. Эта усталость действует изнутри, порождая индивидуальную апатию, индифферентность, массовую вялость. В таком состоянии находятся все люди, и нет ничего проще подчинения их некой энергичной группой людей. И то, что было практически невозможно на первой стадии революции, сейчас осуществляется с легкостью. Население, представляющее собой инертную массу, – удобный материал для социальной «формовки» новым «репрессором». Таким образом, именно революция неизбежно создает все условия для возникновения деспотов, тиранов и принуждения масс. <…>

«Социальный порядок не случаен»

Почему же тогда осуществляется более или менее полный возврат к прежним социальным структурам, старому порядку и старому режиму? Почему поведение людей, социальная циркуляция в обществе, партийная дифференциация, религиозная, политическая, экономическая и социальная жизнь проходят сквозь эту регрессивную трансформацию?

Нетрудно догадаться. Социальный порядок не случаен, он есть продукт многовекового приспособления человечества к среде обитания и индивидов друг к другу. Это – итог вековых усилий, опыта, стремления создать наилучшие формы социальной организации и жизни. Каждое стабильное общество, сколь бы несовершенным оно ни казалось с точки зрения «незрелого» радикализма, тем не менее является результатом огромного конденсата национального опыта, опыта реального, а не фиктивного, результата бесчисленных попыток, усилий, экспериментов многих поколений в поисках наиболее приемлемых социальных форм. <…>

В данной связи можно было бы перефразировать известные слова Ренана следующим образом: «Каждый день функционирования любого социального порядка, по сути, есть плебисцит всех членов общества. И если он продолжает существование, то это значит, что большая часть населения дает свое молчаливое согласие на это». Если в обществе существует именно такой порядок, а не какой-либо иной, то это значит, что при нынешних условиях другой, более абсолютный порядок трудно осуществим… либо ему суждено стать менее совершенным.

Общество, которое не знает, как ему жить, которое не способно развиваться, постепенно реформируясь, а потому вверяющее себя горнилу революции, вынуждено платить за свои грехи смертью доброй части своих членов. <…>

Уплатив сию дань, если ему не суждено сгинуть, общество вновь обретает возможность жить и развиваться, но уже не благодаря смертоносной вражде, а благодаря возврату к своим истокам, прошлым институтам и традициям, созидательному труду, сотрудничеству, взаимопомощи и единению всех его членов и социальных групп. И если общество способно принять эту единственную возможность развития, то революция приходит к своему логическому концу, полностью сходит на нет и разрушается.


Подготовила Раиса Костомарова

* При реализации проекта используются средства государственной поддержки, выделенные в качестве гранта в соответствии c распоряжением Президента Российской Федерации от 05.04.2016 № 68-рп и на основании конкурса, проведенного Общероссийской общественной организацией «Российский союз ректоров».

Главный лозунг революции

сентября 24, 2017

Сто лет назад, в сентябре 1917 года, была официально провозглашена Российская республика. Идея установления республиканского строя в стране имела давнюю традицию. Целые поколения борцов со «старым порядком» формулировали ее ясно и, как им казалось, просто: «Долой самодержавие!»

9 января 1905 года на Васильевском острове. Худ. В.Е. Маковский. Этюд к картине. 1900-е годы

Если под самодержавием понимать исключительно единовластие, то историю упомянутого лозунга в императорской России следует вести, видимо, с известной «затейки верховников» 1730 года, пытавшихся ограничить власть императрицы Анны Иоанновны.

Однако российское самодержавие ассоциируется не только с единовластием как таковым, но и с монархическим режимом Романовых в целом. В данном случае речь должна идти не о попытках гвардейско-сановных верхов ограничить в свою пользу власть самодержца, а об общественной оппозиции традиционному политическому режиму.

 Дворцовые перевороты

И все-таки историю этой оппозиции представляется верным отсчитывать не с призывов первых радикалов – декабристов, попробовавших реализовать рассматриваемый лозунг на практике, а с событий XVIII века. А именно – с дворцовых переворотов. Именно они, их, как иногда казалось, бесконечная череда заставили часть дворянства усомниться в неразрывном единстве понятий «государь» и «отечество».

Конечно, долг перед сюзереном считался членами первого сословия России принципом основополагающим, а потому нарушение присяги монарху для них являлось непростительным грехом. Но, как показали события середины и второй половины XVIII века, когда свержение монарха происходит ради блага страны или возвращения престола законному владельцу (а как раз этим участники любого заговора и объясняли свои действия), в нарушении присяги, оказывается, можно видеть не грех, а чуть ли не исполнение гражданского долга.

Тем самым в умах и душах части дворянства поселялось смятение, результатом которого стало то, что понятия «государь» и «отечество» переставали быть для представителей первого сословия чем-то традиционно единым.

Возникнет рать повсюду бранна,

Надежда всех вооружит;

В крови мучителя венчанна

Омыть свой стыд уж всяк спешит…

писал в конце XVIII столетия Александр Радищев – по определению Екатерины Великой, «бунтовщик, хуже Пугачева».

Отсюда оставался небольшой шаг до размышлений о том, что важнее для настоящего гражданина – государь или Россия. И этот непростой выбор начинал активно влиять на политическую позицию русского дворянина, в особенности – оппозиционно настроенного по отношению к власти.

Вот и Николай I в ответ на вопрос о том, почему он предпочитает прибалтийское дворянство русскому, сказал: «Потому, что они служат лично мне, а русские – России». А ведь, между прочим, именно при Николае I самодержавие достигло своего апогея.

Постановление о провозглашении России республикой от 1 (14) сентября 1917 года

Первые революционеры

Декабристы – первые российские радикалы – в массе своей отвечали на вопрос о противоположности теории и практики монархии идеям прогресса страны достаточно осторожно.

Были, безусловно, неистовые высказывания Павла Пестеля, Кондратия Рылеева, Сергея Муравьева-Апостола и Михаила Бестужева-Рюмина, в которых прозвучал призыв не только к свержению монарха, но и к физическому уничтожению всей его семьи. Некоторые из этих деятелей исходили из чисто тактических соображений, желая лишить контрреволюционные силы знамени в борьбе с «прогрессистами», другие пытались подвести под свое решение религиозную или историко-философскую базу.

«Православный катехизис», написанный Сергеем Муравьевым-Апостолом для солдат восставшего Черниговского полка, призван был объяснить им важнейшие вопросы самым доступным образом:

«Вопрос. Какое правление сходно с законом Божиим?

Ответ. Такое, где нет царей. Бог создал всех нас равными и, сошедши на землю, избрал апостолов из простого народа, а не из знатных и царей.

Вопрос. Стало быть, Бог не любит царей?

Ответ. Нет! Они прокляты суть от Него, яко притеснители народа, а Бог есть человеколюбец».

Ходынка. Худ. В.Е. Маковский. 1896–1901 годы. На Ходынском поле в Москве во время гуляний, устроенных по случаю коронации Николая II, в давке погибло более тысячи человек

Не менее категоричен в своем «Воззвании» и Михаил Бестужев-Рюмин, по поводу смерти императора Александра I писавший: «Все бедствия русского народа проистекали от самовластного правления. <…> Смертью тирана Бог ознаменовывает волю свою, дабы мы сбросили с себя узы рабства, противные закону христианскому».

Однако подавляющее большинство декабристов оказались в своих высказываниях гораздо осторожнее. Иван Якушкин считал, что тайное общество декабристов имело своим устремлением благо России в самом широком смысле этого слова. Гавриил Батеньков в показаниях на следствии утверждал, что целью выступления 14 декабря 1825 года было «ежели не оспаривать, то по крайней мере привести в борение права народа и права самодержавия» – и не более того.

«Конституция» Никиты Муравьева открывалась словами: «Опыт всех народов и всех времен доказал, что власть самодержавная равно гибельна для правителей и для обществ; что она не согласна ни с правилами святой веры нашей, ни с началами здравого рассудка». Но при этом автор «Конституции» предполагал, что после переворота Россия станет всего лишь конституционной монархией.

«Манифестом», написанным рукой диктатора восстания князя Сергея Трубецкого, предусматривалось: «1. Уничтожение бывшего Правления. 2. Учреждение временного до установления постоянного, [которое будет осуществляться] выборными». Последнее, не говоря об этом прямо, ясно намекало на возможность возвращения монархического правления, но уже в конституционной форме.

Упомянутый выше мотив, согласно которому ради блага страны можно покуситься и на права монарха, прослеживается в этих высказываниях весьма отчетливо, но в данном случае, в отличие от текстов, вышедших из-под пера декабристских радикалов, об уничтожении императора и его семьи нет ни слова. По справедливому замечанию исследователя Ирины Худушиной, декабризм развивался в основном в идейно-теоретических пределах конституционного монархизма. В этой связи даже убийство отдельного монарха для дворянских революционеров не означало отрицания самого института монархии. Оно являлось лишь протестом против самодержавия как формы единовластия или против правления царя, не оправдавшего надежд общества.

На улицах Петрограда в 1917 году

Великие реформы и самодержавие

Все стало меняться в 1850-х годах, чему способствовали два процесса, дополнявшие и усиливавшие друг друга.

С одной стороны, самодержавие постепенно то ли теряло способность отвечать на вызовы времени, то ли предпочитало не замечать этих вызовов, считая их необязательными или не слишком значимыми именно для России. Дальнейшее существование монархии настоятельно требовало неординарных шагов, ведущих хотя бы к минимальному разделению власти монарха с обществом. Романовы же к столь радикальной модернизации действующей модели правления были совершенно не готовы, несмотря на то что некоторые члены ближайшего окружения Александра II размышляли о подобном варианте и даже разрабатывали конституционные проекты (например, брат императора великий князь Константин Николаевич; министр внутренних дел Петр Валуев).

А как же реформы Александра II, которые называют Великими и которые в самом деле круто изменили жизнь страны?

Увы, мало того что – при всей их значимости – преобразования 1860–1870-х годов заметно припозднились. Главная их особенность состояла в другом: разрушив фундамент Российской империи (а все сферы ее жизни действительно базировались на крепостнических отношениях), дав толчок социально-экономическому развитию страны, Великие реформы совершенно не затронули политического режима.

С другой стороны, «общество» (а вернее, та его часть, которая не желала оставаться послушно и безгласно верноподданной) делалось все более недовольным, то есть радикальным. При этом на смену дворянским радикалам шли представители разночинной интеллигенции, не ощущавшие никакого обаяния монархической власти или социально-родственных связей с ней.

Покушение на Александра II. Неизвестный художник. Вторая половина XIX века

«Отречение от форм антинародных»

В глазах разночинцев самодержавие являлось властью очень далекой, безоговорочно деспотичной, поддерживающей социальную и политическую несправедливость. Иными словами, радикалы-разночинцы воспринимали эту власть лишь как гнет чего-то не просто чуждого, но и бесспорно враждебного.

В прокламациях 1860-х годов при общем для них неприятии верховной власти как таковой еще чувствовалась надежда на установление компромисса с ней на устраивающих радикалов условиях. По крайней мере, в некоторых из листовок говорилось о том, что, возможно, авторитет и силу самодержавной власти удастся использовать в интересах «прогрессистов». Так, в третьем номере прокламации «Великорусс» подчеркивалось, что вопрос о низложении династии на данный момент остается спорным. По мнению авторов прокламации, народные массы оказались близки к поддержанию идеи ликвидации самодержавия, а вот образованные слои населения были еще не готовы ее безоговорочно принять.

«Видя такое разногласие между друзьями свободы, – отмечал «Великорусс», – Комитет думает, что для блага нации надобно дать время проверить свои мысли людям, считающим сохранение династии вещью совместною с конституционным правлением. Если нынешний государь добросовестно откажется от произвола, проигрыш республиканской партии будет не очень велик. <…> Что касается Комитета, он вместе с передовою частью патриотов уверен, что законность и нынешняя династия – вещи, которых нельзя соединить».

Используя мирные средства, необходимо, как считали составители прокламации, всем грамотным слоям общества подать государю адрес, где главными требованиями назывались бы принятие конституции и создание правительства, ответственного перед народом.

В следующем, четвертом номере «Великорусса» прямо утверждалось о созыве Земского собора как необходимом факте российской жизни.

Собор должен был объявить: «1. Россия в лице их [образованных людей. – Л. Л.] и народа отрекается от самодержавия и бюрократии как форм антинародных, насильственных и потому беззаконных. Россия не дает им нравственной санкции. <…> Земского собрания и выборного правления, то есть конституции, – вот чего желает народ русский и с ним вся молодая и старая Россия!

  1. Династия Романовых объявляется поэтому земско-конституционною: народ еще верит в нее. Он силой окружит царя своим правительством и уничтожит бюрократию…»

Собственно, согласия верховной власти на введение конституционного правления требовали и авторы прокламации «К молодому поколению». Правда, настроены они были при этом гораздо решительнее. «Романовы, – заявлялось в прокламации, – вероятно, забыли, что они не свалились с неба, а выбраны народом. <…> Вот почему, если они не оправдают надежд народа, – долой их! <…> Нам нужен не царь, не император, не помазанник Божий, не горностаевая мантия… мы хотим иметь главой простого смертного, человека земли, понимающего жизнь и народ, его избравший».

Начало экстремизма

Идеи об адресах на высочайшее имя и прочих конституционных экивоках были решительно отброшены авторами прокламации «Молодая Россия», появившейся весной 1862 года и имевшей в контексте темы нашей статьи важные последствия.

«Молодая Россия» содержала не советы или просьбы, она чеканила безоглядные требования. «Выход из этого гнетущего, страшного положения, губящего современного человека и на борьбу с которым тратятся его лучшие силы, один – революция, революция кровавая и неумолимая, – революция, которая должна изменить радикально все, все без исключения, основы современного общества и погубить сторонников нынешнего порядка, – утверждалось там. – Мы не страшимся ее, хотя и знаем, что прольется река крови, что погибнут, может быть, и невинные жертвы; мы предвидим все это и все-таки приветствуем ее наступление, мы готовы жертвовать лично своими головами, только пришла бы поскорее она, давно желанная!»

Здесь речь идет уже не о радикализме – явлении для властей неприятном, но общественно оправданном. Радикалы предстают всего лишь людьми левых взглядов, с которыми можно и нужно дискутировать, искать компромиссы, стараясь понять их аргументы и логику. Речь идет уже о возникновении политического экстремизма – течения, приверженцы которого заранее декларируют принципиальный отказ от какого-либо диалога с властью.

При этом неумение и нежелание самой верховной власти вести диалог с людьми левых, но не экстремистских взглядов, с одной стороны, и нетерпение разночинной радикальной интеллигенции, увлеченной утопическими планами и проектами, – с другой, привели к тому, что тон в революционном лагере стали задавать именно экстремисты.

Путь от угроз прокламации «Молодая Россия» до реального выстрела Дмитрия Каракозова в Александра II 4 апреля 1866 года оказался невероятно коротким. Этот выстрел символизировал выход (пусть и в самой варварской форме) на политическую арену политического террора, который буквально на глазах становился важнейшей чертой всего революционного движения.

Террор на службе революции

Организации «Земля и воля» и «Народная воля», образовавшиеся во второй половине 1870-х годов, буднично и деловито провозгласили террор действенным и необходимым методом в борьбе с самодержцем и самодержавием.

В программе землевольцев места для самодержавия совершенно не оставалось, впрочем, они до конца так и не решили, нужны ли будущей России какие-либо государственные формы. Там говорилось: «Что касается политического идеала, то мы признаем, что в русском народе существует стремление к полному мирскому самоуправлению… По нашему мнению, каждый союз общин определит сам, какую долю общественных функций он отдаст тому правительству, которое каждая из них образует для себя».

Интересно, однако, изложение не только намеченных революционными народниками целей, но и тех методов, которые они предлагали для их достижения. А среди методов не последнюю роль играло «систематическое истребление наиболее вредных или выдающихся лиц из правительства и вообще людей, которыми держится тот или другой ненавистный нам порядок».

И хотя критерии отбора жертв «прогресса» были в данном случае чрезвычайно размыты, не подлежит сомнению, что в ряду «вредных или выдающихся лиц» император всероссийский занимал ведущее место. В глазах народников ненавистный им политический режим оказался персонифицирован в образе одного-единственного человека, что несомненно (но при этом вполне обманчиво) облегчало задачу борьбы с «тиранией и несправедливостью».

В итоге лозунг «Долой самодержавие!» незаметно, но решительно трансформировался в лозунг «Смерть самодержцу!». С указанной трансформацией были, правда, согласны далеко не все радикалы, поэтому в их лагере произошел раскол на «деревенщиков» (сторонников прежней тактики, в основном пропаганды среди крестьян) и «политиков» (предпочитавших прямую схватку с правительством). «Политики», создавшие организацию «Народная воля», провели своеобразное судебное заседание и в соответствии со своим видением ситуации вынесли смертный приговор Александру II.

Смерть или Учредительное собрание!

Заметим, что изначально некоторые положения программных и пропагандистских документов землевольцев и народовольцев не слишком соответствовали их практической деятельности.

В прокламации, изданной по поводу убийства шефа жандармов Николая Мезенцева в 1878 году, террористы обрушились на высшую бюрократию: «Отвратительно и омерзительно самодержавие, но еще более отвратительны и омерзительны те гнусные лакеи, которые курят фимиам этому самодержавию. <…> Но русское общество должно понять, что надо не клянчить, а добиваться свободы! Оно должно это понять и организоваться для борьбы с правительством».

Как бы подхватывая сказанное в этой прокламации, следующая листовка, посвященная покушению на харьковского губернатора Дмитрия Кропоткина, гремела набатом: «Смерть за смерть, казнь за казнь, террор за террор! Вот наш ответ на все угрозы, гонения и преследования правительства. Пусть оно идет прежним путем, – и не успеют еще истлеть трупы Гейкинга [адъютант Киевского губернского жандармского управления, также был убит террористами. – Л. Л.] и Мезенцева, как оно снова о нас услышит!»

Между тем неистовые призывы указанных прокламаций, вовлекавших Россию в бессмысленный круговорот «белого» и «красного» террора, странным на первый взгляд образом контрастировали со спокойными строками других документов революционных народников.

Например, в программе Исполнительного комитета «Народной воли» находим следующее: «…мы должны поставить своей ближайшей задачей снять с народа подавляющий его гнет современного государства, произвести политический переворот с целью передачи власти народу. Этим переворотом мы достигнем, во-первых, что развитие народа отныне будет идти самостоятельно… во-вторых, того, что в нашей русской жизни будут признаны и поддержаны многие чисто социалистические принципы, общие нам и народу».

Вот и в прокламации «От Исполнительного комитета», выпущенной по поводу покушения на Александра II на железной дороге в ноябре 1879 года, было сказано: «Александр II – главный представитель узурпации народного самодержавия, главный столп реакции, главный виновник судебных убийств; 14 казней тяготеют на его совести, сотни замученных и тысячи страдальцев вопиют об отмщении. Он заслуживает смертной казни. Но не с ним одним мы имеем дело. <…> Если бы Александр II сознал, какое страшное зло он причиняет России, как несправедливо и преступно созданное им угнетение, и, отказавшись от власти, передал ее всенародному Учредительному собранию… тогда только мы оставили бы в покое Александра II и простили бы ему все его преступления».

И наконец, приведем выдержки из письма Исполнительного комитета Александру III от 10 марта 1881 года, написанного революционерами сразу после убийства его отца: «Из такого положения может быть два выхода: или революция, совершенно неизбежная, которую нельзя предотвратить никакими казнями, или добровольное обращение верховной власти к народу. <…> Условия, которые необходимы для того, чтобы революционное движение заменилось мирной работой, созданы не нами, а историей. Мы не ставим, а только напоминаем их. Этих условий, по нашему мнению [значит, все-таки не по мнению Истории. – Л. Л.], два: 1) общая амнистия по всем политическим преступлениям прошлого времени, так как это были не преступления, но исполнение гражданского долга; 2) созыв представителей от всего русского народа для пересмотра существующих форм государственной и общественной жизни…»

Поражает уверенность революционеров в том, что народное представительство, отстаиваемое ими, обязательно захочет перестроить Россию на социалистических основаниях (или они надеялись это представительство и страну в целом силой заставить пойти на такую перестройку?). Еще более непонятна их надежда на то, что убийство императора станет сигналом к полномасштабной народной революции, а потому у его преемника останется только один выход – отказ от самодержавия как политической системы.

Создается впечатление, что собственное выношенное и выверенное по считавшимся единственно прогрессивными лекалам неприятие самодержавия революционеры автоматически распространяли на подавляющее большинство подданных Российской империи. Подобное убеждение давало им, во всяком случае по их мнению, право говорить и действовать от лица всех сословий страны…

***    ***    ***

Интересно, что освобождение или попытки освобождения сословий в России неизменно были связаны с цареубийствами. Дворяне, добиваясь освобождения, совершили целую серию дворцовых переворотов, и некоторые из этих переворотов были весьма кровавыми. Разночинная интеллигенция утверждала себя через убийство Александра II. Власть рабочих и крестьян – через расправу с Николаем II и его семьей.

В этом смысле лозунг «Долой самодержавие!», слившийся с лозунгом «Смерть самодержцу!», оказался исторически обусловленным, вытекавшим из жесткой логики развития отношений верховной власти и общественного движения.


Век республике

Давняя мечта борцов с самодержавным строем сбылась: Россия стала республикой. Впрочем, в тот момент это уже не вызвало сколько-нибудь заметного воодушевления. Почему?

После свержения монархии вопрос о политическом устройстве России – наряду с другими базовыми вопросами государственной жизни – должно было решить Учредительное собрание. Однако 1 (14) сентября 1917 года министр-председатель Временного правительства Александр Керенский принял решение провозгласить Россию республикой, не дожидаясь созыва Учредительного собрания.

На это были сугубо политические, можно даже сказать, конъюнктурные причины. Хотя недавнее выступление генерала Лавра Корнилова завершилось провалом, это не привело ни к расширению социальной базы Временного правительства, ни к укреплению позиций его главы. Отныне Керенскому не верили не только видевшие в нем «полукорниловца» большевики, левые эсеры и меньшевики-интернационалисты – он окончательно утратил доверие правого политического лагеря, состоявшего из представителей кадетской партии, буржуазных кругов, генералитета и казачества.

Отношение к Керенскому менялось даже в меньшевистско-эсеровском лагере, который в течение полугода являлся его надежным тылом. Поскольку за свою соглашательскую политику умеренные социалисты расплачивались потерей поддержки рабочих, солдат и крестьян, к концу лета 1917 года перед ними остро встал вопрос, надо ли сохранять коалицию с кадетами и прочими либералами. Сам Керенский давал на этот вопрос положительный ответ и уже вел переговоры с кадетами об их вхождении в новый состав правительства. Понимая, что создание коалиционного кабинета с участием представителей «буржуазных партий» вызовет недовольство левых, премьер-министр и решил пойти навстречу одному из главных требований последних. А именно – провозгласил Российскую республику.

Самодержавие рухнуло в начале марта, спустя полгода Россия официально стала республикой. Казалось бы, сбылась вековая мечта. Однако, как признавали современники, в отличие от марта, когда эйфория от вести об отречении императора была чуть ли не всеобщей, в сентябре сообщение о провозглашении республики было встречено более чем спокойно. Как заметил в связи с этим эсер Осип Минор, «либо в России прошел энтузиазм и падает настроение, либо население привыкло к мысли о республике и декрет лишь завершил не вызывающий сомнение факт».

Таким образом, серьезных политических дивидендов это решение Керенскому не принесло. Власть быстро утекала из рук членов Временного правительства. При этом политический вес главного оппонента кабинета Керенского – большевистской партии – рос буквально на глазах. Меньше чем через два месяца именно большевики «подберут» ставшую бесхозной власть. Российская республика превратится в Республику Советов – Российскую Советскую Федеративную Социалистическую Республику, сокращенно – РСФСР.

Олег НАЗАРОВ, доктор исторических наук


* При реализации проекта используются средства государственной поддержки, выделенные в качестве гранта в соответствии c распоряжением Президента Российской Федерации от 05.04.2016 № 68-рп и на основании конкурса, проведенного Общероссийской общественной организацией «Российский союз ректоров».

Хроника Смутного времени. Сентябрь 1917 года

сентября 24, 2017

1 (14) сентября

Учреждена Директория («Совет пяти») во главе с Александром Керенским

На острый правительственный кризис, вызванный провалом вооруженного выступления генерала Лавра Корнилова, Александр Керенский попытался ответить созданием нового органа «кризисного управления» – Директории, состоявшей из самых влиятельных министров Временного правительства. В ее состав вошли: министр-председатель Керенский, министр иностранных дел Михаил Терещенко, военный министр Александр Верховский, морской министр Дмитрий Вердеревский, министр почт и телеграфов Алексей Никитин. За новым органом власти сразу закрепилось наименование «Совет пяти». Его появление связывали с усилением «диктаторских» амбиций Керенского. На Директорию, которую он возглавил, было возложено «управление делами государства до сформирования кабинета». Она обладала вескими полномочиями, но показать себя как действенный орган исполнительной власти не успела. Через три недели Керенский и его коллеги предприняли новую реорганизацию, и 25 сентября (8 октября) в связи с образованием третьего коалиционного правительства Директория была упразднена.

8 (21) сентября

В Киеве прошло первое заседание Съезда народов и областей России

В работе съезда, созванного по инициативе Украинской Центральной рады, приняли участие 86 делегатов от различных национальных и конфессиональных организаций украинцев, молдаван, евреев, поляков, эстонцев, латышей, литовцев, грузин, азербайджанцев, крымских татар и других «народов-федералистов». Временное правительство направило в Киев председателя Особого совещания по проведению областной реформы Максима Славинского. Он передал съезду приветственные слова Александра Керенского: «Свободная Россия может быть только децентрализованной». Далее Славинский подчеркнул, что «все народы оказались едины с великорусским народом и Временным правительством». Несмотря на то что делегаты встретили его выступление овацией и сами говорили о том, что видят свои народы в составе федеративной России, некоторым из них не были чужды сепаратистские настроения. Член партии социалистов-федералистов Грузии Иосиф Бараташвили прямо заявил: «Мы за федерацию и не говорим пока о независимой Грузии, но и это слово будет сказано». Схожие идеи выражали и другие представители «народов-федералистов».

14 (27) сентября

В Петрограде открылось Демократическое совещание

Решение о созыве Демократического совещания было принято на объединенном заседании ЦИК Советов рабочих и солдатских депутатов и Исполкома Всероссийского совета крестьянских депутатов. Один из лидеров партии меньшевиков Ираклий Церетели так сформулировал задачу этого форума: создать представительный орган, которому до Учредительного собрания было бы подотчетно Временное правительство. Совещание открылось в петроградском Александринском театре и продолжало работу до 22 сентября (5 октября). На нем присутствовали 1582 делегата, в том числе от Советов рабочих и солдатских депутатов – 230, от Советов крестьянских депутатов – 230, от профсоюзов – 100, от городских самоуправлений – 300, от земств – 200, от организаций армии и флота – 125, от общей кооперации – 120, от национальных организаций – 60, от рабочей кооперации – 38, от казачьих организаций – 35. Из политических партий наибольшее представительство имели эсеры (532 делегата), меньшевиков оказалось 172, большевиков – 136. В работе Совещания также участвовали министры Временного правительства и дипломаты из стран Антанты. На нем была принята резолюция о формировании коалиционного (при участии кадетов) правительства и о создании Временного совета Российской республики (Предпарламента) с участием представителей всех политических партий.

17 (30) сентября

Председателем Московского совета рабочих депутатов избран большевик Виктор Ногин

 После провала корниловского выступления в крупных промышленных городах заметно укрепились позиции большевиков. Их популярность росла по мере разочарования в политике Временного правительства. В сентябре 1917-го начался так называемый процесс «большевизации Советов». Первым большевистским председателем Московского совета рабочих депутатов стал Виктор Ногин. Всего в Исполкоме Московского совета рабочих депутатов в ходе выборов большевики получили 32 места, меньшевики – 16, эсеры – 9, «объединенцы» (левое крыло меньшевиков) – 3. Члены РСДРП(б) одержали победу на выборах в 11 из 17 районных дум. Впрочем, политическая борьба «за Москву» на этом не завершилась: эсеры продолжали доминировать в Исполкоме Московского совета солдатских депутатов. Большевик, профессиональный революционер Виктор Ногин стоял у истоков Московского совета. В августе он входил во Временный комитет по борьбе с контрреволюцией, образованный для организации отпора «корниловским заговорщикам». Неудивительно, что именно его большевики выдвинули на высокий пост. Он занимал эту должность до 14 (27) ноября, когда произошло объединение двух Советов в Московский совет рабочих и солдатских депутатов, ставший высшим органом власти в городе.

25 сентября (8 октября)

 Лев Троцкий стал председателем Петросовета

 Усиление позиций РСДРП(б) в Петроградском совете рабочих и солдатских депутатов (Петросовете) ощущалось еще больше, чем в Москве. На пост его председателя от партии большевиков был выдвинут Лев Троцкий, возглавлявший Петербургский совет рабочих депутатов во время революции 1905 года. Заняв эту должность, он энергично взялся за работу, быстро превращая Петросовет в революционный орган. Ему удалось сформировать Военно-революционный комитет (ВРК), состоявший преимущественно из большевиков (при участии левых эсеров). Основным предлогом для образования ВРК было возможное наступление немцев на Петроград, а также угроза «мятежа», подобного корниловскому. ВРК стал главным органом подготовки вооруженного восстания. Формально он подчинялся не ЦК РСДРП(б), а непосредственно Петросовету, председателем ВРК был назначен левый эсер Павел Лазимир. Но Троцкий, пользуясь властью в Совете, держал бразды правления ВРК в своих руках. Важную роль сыграл Троцкий и в большевизации Балтийского флота. Опираясь на большинство в Петросовете, большевики, несмотря на противодействие властей, смогли созвать II Всероссийский съезд Советов рабочих и солдатских депутатов и подготовить Октябрьское вооруженное восстание.