Archives

Сын за отца

мая 29, 2018

Петр Великий обвинил сына в государственной измене и заговоре, целью которого должно было быть свержение законного царя чуть ли не при помощи иностранных штыков. Однако на самом деле заговора против Петра не существовало, считает профессор Александр Каменский.

Был ли заговор?

– Каноническая версия событий состоит в том, что отец осудил сына на смерть за имевшую место государственную измену и готовившийся заговор. Почему, с вашей точки зрения, эта версия не выдерживает критики?

– Потому что дошедшие до нас документы показывают, что в реальности никакого заговора не было. Были недовольные люди, что в тех условиях вполне естественно, и они – разумеется, в узком кругу, непублично – высказывались соответствующим образом и о самом Петре, и о его преобразованиях. Вот об этом свидетельствуют многочисленные документы.

Возникшее тогда недовольство легко объяснимо: к тому времени страна на протяжении уже почти двух десятков лет вела тяжелейшую войну со Швецией, жила в состоянии крайнего напряжения всех сил, в условиях радикальных и весьма болезненных для самых разных слоев населения реформ. Тем не менее о заговоре как таковом, то есть о какой-то организованной оппозиции действующей власти, мы не имеем никаких сведений.

– Недовольных было много, а оппозиции не было вообще?

– Прежде всего нам надо определиться, что такое оппозиция. Есть целая книга американского историка Пола Бушковича, в которой он собрал все, что мог, чтобы обозначить наличие этой самой оппозиции в то время. Но мне представляется, что когда мы говорим об оппозиции, то это слово подразумевает существование чего-то более-менее организованного. А этого-то как раз и не было.

Ведь когда мы говорим, что царевич Алексей не готовил заговор против отца, то мы имеем в виду, что у него не было какого-то конкретного плана по свержению царя. Заговор существовал, например, в 1741 году, когда на престол взошла Елизавета Петровна, заговор был в 1762-м, когда императрицей стала Екатерина Великая, наконец, в 1801-м, когда был убит Павел I. Каждый раз собиралась группа людей, которая обсуждала возможность свержения монарха, разрабатывала планы относительно того, как это претворить в жизнь, кого посадить на его место и т. д. Но в данном случае ничего такого не было.

Да, существовали недовольные люди. Но можно ли этих недовольных называть оппозицией? Наверное, в качестве метафоры это слово употребить можно. Но не более того. Ведь количество недовольных властью может быть каким угодно, однако это вовсе не значит, что все они оппозиционеры.

– Почему, несмотря на множество недовольных, настоящая, организованная оппозиция так и не возникла?

– На этот вопрос могут быть разные ответы. Один из них сводится к тому, что петровские преобразования привели к такой дезорганизации политической элиты, что она в то время была просто не в состоянии консолидироваться и составить реальную оппозицию царю.

– Однако в исторической науке существует версия о том, что дело царевича Алексея стало следствием борьбы царя-реформатора с так называемой «старорусской партией» – теми, кто выступал за возвращение к допетровским порядкам. Откуда взялась такая трактовка?

– Что такое «старорусская партия»? В историографии, в том числе и советской, долгое время существовало представление о Петре I как о некоем «демократичном царе», который привлекал к себе выходцев чуть ли не из низших социальных слоев, отодвигая «старую московскую аристократию» от власти. Эта точка зрения давно пересмотрена современной наукой: если мы посмотрим на политическую элиту Петровской эпохи, на тех, кто окружал царя-реформатора, то увидим, что среди них было немало представителей древних родов, входивших и в состав политической элиты XVII века. При этом мы не сможем привести примеров, когда Петр Великий целенаправленно боролся со старой аристократией.

В частности, мы знаем, что русской армией командовал граф Борис Петрович Шереметев, представитель одного из старинных боярских родов. Да, фаворит царевны Софьи, князь Василий Васильевич Голицын, который также представлял один из крупнейших аристократических родов, отправился после 1689 года в ссылку. Но его двоюродный брат, князь Борис Алексеевич Голицын, был в числе ближайших сподвижников Петра. То же самое происходило с Долгорукими, Трубецкими, другими знатными фамилиями и прославленными родами.

Где же эта «старорусская партия»? Не очень понятно. Как и не очень ясно, кто в нее мог входить. Поэтому мне эта версия представляется несостоятельной.

Дела семейные

– Чем же тогда был вызван столь печально окончившийся конфликт между отцом и сыном?

– Здесь, мне кажется, следует выделить несколько аспектов. Во-первых, судя по всему, сам Петр верил в существование заговора, равно как и в преступный характер поступков царевича. Хотя бы потому, что с формально-юридической точки зрения бегство Алексея за границу, в Вену, уже само по себе по закону могло трактоваться как государственная измена. Напомню, что в России по меньшей мере с XIV века отъезд за границу рассматривался именно таким образом. В этой связи можно вспомнить историю князя Андрея Курбского, «отъехавшего» от Ивана Грозного в Литву и ставшего в силу этого изменником не только в глазах мнительного царя, но и в соответствии с бытовавшими тогда правовыми нормами.

Во-вторых, по-видимому, само следствие по делу царевича Алексея показало Петру, что недовольство в стране было гораздо более широко распространено, чем он это себе представлял. Это обстоятельство, вероятно, заставило его задуматься над тем, как устрашить недовольных, дать им пример того, насколько далеко он готов идти в противодействии их настроениям.

Но если говорить о глубинных причинах конфликта отца с сыном, то, на мой взгляд, в основе его все-таки лежало представление Петра о том, что Алексей не сможет стать полноценным продолжателем его дела. К 1718 году, как считают историки, Петр уже куда в большей степени, нежели в первые годы своего правления, размышлял о том, что он делает, зачем, что и как будет после него.

– Повлияли ли на его отношение к Алексею, сыну от первого брака, виды на власть со стороны новой супруги царя, будущей Екатерины I?

– Если исходить из того, что сам Петр не видел в Алексее продолжателя своего дела, то вполне естественно, что он задумывался о том, кто бы мог стать таким продолжателем и, соответственно, наследником престола. Конечно, искал такого человека в своем окружении.

Но при этом вряд ли он видел продолжателем своего дела Екатерину. Не думаю также, что сама Екатерина каким-то образом стремилась к высшей власти. Ее наверняка волновал вопрос о том, какой будет ее судьба в случае смерти мужа, но я сомневаюсь, что в 1718 году Екатерина всерьез задумывалась о своих шансах занять престол и править страной.

– К этому времени у них с Петром уже был собственный сын – Шишечка, как они его любовно называли…

– Сын Петра и Екатерины царевич Петр Петрович родился 29 октября 1715 года – через две с половиной недели после рождения сына у царевича Алексея Петровича. Полный тезка своего деда, царевич Петр Алексеевич (будущий император Петр II), появился на свет 12 октября того же года.

Сам факт рождения еще одного сына давал Петру I надежду на то, что его дело не останется без продолжателя, а значит, и добавлял аргументов в пользу иного, нового решения вопроса о наследовании престола.

Не случайно в том же октябре 1715 года Петр Великий впервые в письме к старшему сыну настаивал на том, что Алексею пора определиться: готов ли он («весьма на правление дел государственных непотребный», как охарактеризовал его отец) начать служить отечеству или по-прежнему будет манкировать своими обязанностями? Во втором случае, как недвусмысленно давал понять Петр, он расположен лишить Алексея права наследовать ему: «Лучше будь чужой добрый, неже свой непотребный». Уже тогда царевич отвечал, что готов отречься. «…Ослабел и непотребен стал к толикого народа правлению, где требует человека не такого гнилого, как я» – это его слова. Вскоре Петр опасно заболел, и, как только угроза жизни миновала, он вновь обратился с «объявлением» к старшему сыну, предложив ему на выбор либо активное участие в государственных делах, либо пострижение в монахи. «…Или отмени свой нрав и нелицемерно удостой себя наследником, или будь монах: ибо без сего дух мой спокоен быть не может, а особливо что ныне мало здоров стал», – писал царь. Алексей согласился стать монахом.

Однако в 1716 году под предлогом отъезда к отцу, позвавшему его с собой в Копенгаген, Алексей тайно выехал в совершенно другом направлении – в Вену, под покровительство императора Карла VI, который приходился ему шурином (он был женат на сестре скончавшейся вскоре после рождения сына супруги царевича). Петр I отправил за беглецом Петра Толстого и Александра Румянцева, которым путем непростых ухищрений, фактически обманом удалось вернуть Алексея в Россию.

31 января 1718 года он был доставлен в Москву, и спустя три дня был обнародован Манифест о лишении его прав на наследование престола. Алексей вынужден был отречься от наследования трона в пользу своего сводного брата Петра Петровича, которому не исполнилось еще и трех лет. А после этого началось следствие, итогом которого и стала смерть старшего царевича.

Между тем младший сын Петра I рос слабым: к трем годам он так и не выучился ни ходить, ни говорить. 25 апреля 1719 года Шишечка умер. У царя фактически не осталось прямых наследников: из потомков по мужской линии теперь был лишь внук Петр Алексеевич, отец которого к этому времени уже умер в тюрьме.

Династический кризис

– Зачем понадобилось решать вопрос с Алексеем так сложно: царь ведь сам мог осудить изменника, каковым считал сына, а он поручил вынесение приговора сенаторам?

– Уточню: Алексея судил не Сенат, а специально созданный для этого верховный суд, в который входили в том числе и сенаторы. Создание такой юридической конструкции объясняется тем, что Петру необходимо было показать законность и самого судебного процесса, и вынесенного приговора – иными словами, легитимировать всю эту историю.

– Как вы думаете, члены суда могли вынести иное решение?

– Теоретически, наверное, могли, но только теоретически. Ведь дело было представлено как государственная измена, заговор против царя, а законодательство за подобные преступления однозначно определяло в качестве наказания смертную казнь. В этом смысле формально речь идет о вполне легитимном решении. Вынесению приговора предшествовало следствие, по которому были схвачены многочисленные «сообщники» царевича. Судя по всему, аресты производились на основании признаний самого Алексея. «Дело сие зело множится», – писал Петр в самом начале расследования из Москвы в Петербург своему ближайшему сподвижнику Александру Меншикову, имея в виду прежде всего то, что с каждым днем изобличается все больше «изменников». Вряд ли судьи Алексея Петровича жаждали попасть в число тех, кого царь мог заподозрить в сочувствии заговорщикам, а может быть, и в причастности к заговору.

– Почему Петр решил, что необходимо физически устранить сына, а не заточить его в крепость или действительно постричь в монахи?

– Думаю, потому, что, как это ни жестоко прозвучит, смерть царевича давала стопроцентную гарантию того, что он больше не предъявит претензий на трон. Остальные варианты такой гарантии не давали. Как говорили в то время, «клобук не гвоздем к голове прибит».

– Что произошло с Алексеем в тюрьме? Он умер, не выдержав душевных страданий и нервного перенапряжения или пыток, коим его подвергали по приказу и в присутствии отца в дни суда – с 14 по 24 июня 1718 года? Или же он был насильственно умерщвлен?

– Есть все основания полагать, что Петр не хотел публичной казни сына, который еще недавно был наследником престола, и поэтому на второй день после объявления смертного приговора предпочел избавиться от Алексея, представив дело так, что царевич умер от раскаяния и переживаний. Однако никаких официальных свидетельств принятия царем такого решения не сохранилось. В журнале Петербургской гарнизонной канцелярии в записи от 26 июня 1718 года лаконично зафиксировано: «В 7-м часу пополудни царевич Алексей Петрович в С.-Питербурхе скончался».

– Петр изначально не рассматривал возможности возникновения династического кризиса, который в итоге и случился?

– Конечно, в момент следствия по делу царевича Алексея Петр никак не мог предвидеть, что его младший сын не проживет долго.

После смерти обоих сыновей, в 1722 году, он издал Указ о престолонаследии, отменявший обычай наследования трона по мужской линии и наделявший монарха (в 1721 году Петр I принял титул российского императора) правом самому выбирать себе преемника. Впрочем, сам Петр так и не смог воспользоваться этим правом. От изначального плана передать власть супруге Екатерине, коронованной им в мае 1724 года в качестве императрицы, он впоследствии отказался, уличив ее в ноябре того же года в измене с Виллимом Монсом. В итоге, умирая в январе 1725 года, Петр не определил своего наследника.

Вопрос о престолонаследии был решен силовым путем: гвардия во главе с Меншиковым поддержала Екатерину. А после смерти императрицы, наступившей в 1727 году, трон перешел к 11-летнему Петру II – сыну царевича Алексея, внуку царя-реформатора. Молодой император, вступив на престол, переехал в Москву, сослал всесильного Меншикова в Берёзов, но в начале 1730 года, накануне собственной свадьбы, умер в возрасте 14 лет, не успев, так же как и дед, назначить своего преемника. Мужская линия рода Романовых оборвалась.

«Что должен был чувствовать Петр»

– Насколько оправданными вам кажутся опасения царя относительно того, что в случае прихода к власти Алексея все реформы были бы повернуты вспять?

– Трудно сказать. Часто можно услышать, что если бы царевич Алексей пришел к власти после смерти отца, то русская история пошла бы по иному пути. Все-таки это были очень разные люди с разными взглядами на векторы и темпы развития страны.

Впрочем, история всей послепетровской России, в том числе и так называемой «эпохи дворцовых переворотов», показывает, что реформы Петра оказались необратимыми. Пути назад уже не было. Можно было что-то скорректировать, можно было что-то немного подправить, но в целом вернуть все к исходной точке уже не представлялось возможным. Хотя долгое время – целых полтора столетия – господствовало мнение, что царь пожертвовал любимым, но «непотребным» сыном исключительно в интересах страны, в интересах необратимости преобразований. Жестокость такого поступка оправдывалась словами самого Петра, взятыми из его переписки с сыном: «За мое отечество и люди живота своего не жалел и не жалею, то како могу тебя, непотребного, пожалеть?»

– Когда стал меркнуть этот образ?

– В 1859 году историк Николай Устрялов опубликовал шестой том своей «Истории царствования Петра Великого», до сих пор являющийся наиболее полной подборкой источников по делу царевича Алексея. Если первые пять томов Устрялова, изданные в царствование Николая I, были настоящим панегириком Петру, то шестой том оказался совсем иным. Примечательно, что самый суровый на тот момент критик самодержавия Александр Герцен писал по этому поводу: «Золотые времена Петровской Руси миновали. Сам Устрялов наложил тяжелую руку на некогда боготворимого преобразователя».

Опубликованные Устряловым документы произвели самую настоящую сенсацию. Кстати, именно под воздействием материалов Устрялова Николай Ге написал свою знаменитую картину «Петр I допрашивает царевича Алексея в Петергофе»…

– В чем состояла сенсационность этих материалов?

– До этого существовала только официальная версия событий, согласно которой царевич являлся участником заговора против Петра, за что и был предан суду. Ознакомившись же с материалами Устрялова, читатели приходили к неизбежному выводу, что так называемое «дело царевича Алексея», по сути, было результатом личного конфликта отца и сына и что первый фактически убил второго. Вдумайтесь: демиург Российской империи, отец нации, Петр Великий представал как убийца собственного сына!

Впрочем, не все поддержали такую оценку. Историк Михаил Погодин, трепетавший от одной мысли, что «император Петр Великий призывается к отчету в его действиях», попытался встать на защиту репутации царя-реформатора и если не реабилитировать его в глазах русского общества, то по крайней мере объяснить его поступки. Погодин написал пространную речь, с которой выступил на заседании в Академии наук и которая затем была опубликована в журнале «Русская беседа».

– Как он трактовал дело царевича Алексея и роль Петра в этом деле?

– Погодин не отрицал жестокости своего кумира. Но, стараясь уяснить причины этой жестокости, мотивы поступков Петра, он попытался проникнуть в его психологию, понять его как человека. В результате из-под пера Погодина – едва ли не впервые в истории русской исторической науки – вышло историко-психологическое исследование.

Погодин показал, как постепенно, под влиянием множества самых разных факторов, в том числе и стараниями Меншикова и второй жены царя Екатерины, в душе Петра зрели неприязнь к сыну и стремление убрать его со своего пути. Когда же в ходе следствия перед Петром открылась картина широкого, как ему казалось, заговора, он, по мнению историка, не мог не испугаться за судьбу своего дела. «Что должен был чувствовать Петр, – вопрошал Погодин, – со всяким новым показанием удостоверяясь, что никто, даже из самых близких, ему вполне не сочувствует; что никому из самых преданных он верить не может; что он один-одинехонек; что все огромное здание, им с таким трудом, успехом и счастьем воздвигнутое, может рухнуть в первую минуту после его смерти; что ненавистный сын, где бы ни остался, в тюрьме или келье, сделается наверное его победителем и всего египетского его делания как будто и не бывало. О, верно, в эти минуты Петр чувствовал такую муку, какой не испытывали, может быть, сами жертвы его, жженные в то время на тихом огне или вздерганные на дыбу!»

Именно тогда и только тогда, полагал историк, у Петра и родилась мысль о казни сына, «требуемой будто настоятельными государственными причинами, текущими обстоятельствами». Слово «будто» проскользнуло тут не случайно, ибо Погодин был убежден: «Напрасно он [Петр] боялся за прочность своих учреждений. Россия, двинутая Петром в известном направлении, не могла физически совратиться в другую сторону…» Иначе говоря, согласно Погодину, царь был уверен, что казнит сына ради спасения своего дела, но это представление было, по существу, заблуждением, поскольку в действительности делу Петра ничто не угрожало.

– Известно ли, как сам Петр воспринимал потерю сына?

– Увы, мы можем об этом только догадываться, потому что, как известно, Петр не вел дневник, в который мог бы записывать свои мысли. С одной стороны, трудно представить себе, что он вообще не переживал; мне кажется, такое просто невозможно представить. С другой стороны, мы знаем, что буквально на следующий день после смерти царевича Петр праздновал очередную годовщину Полтавской виктории и на этом празднестве широко гулял и веселился. Но что при этом было в душе у царя – об этом мы, к сожалению, знать не можем.

Что почитать?

Непотребный сын. Дело царевича Алексея Петровича. СПб., 1996

Каменский А.Б. Россия в XVIII столетии. Общество и память. СПб., 2017

 

 

Один на один

мая 28, 2018

Ге привнес в историческую живопись напряжение открытого конфликта – и этим покорил аудиторию. Его интересовало столкновение характеров, идеологий, систем ценностей. Ге дружил с историком Николаем Костомаровым, и, возможно, именно он незадолго до 200-летия со дня рождения первого российского императора заинтересовал художника этим сюжетом. Конфликт отцовской любви и государственной целесообразности с античных времен занимал философов, драматургов, художников. Ге приступал к работе будучи безоговорочным поклонником царя-реформатора. Но, изучив документы, он проникся сочувствием к Алексею Петровичу. К Петру же стал относиться куда более критически, хотя и пытался понять его правду…

Художник поместил отца и сына в зал петергофского дворца «Монплезир». Картина так и называется: «Петр I допрашивает царевича Алексея в Петергофе». Ге не настаивал на исторической достоверности такого допроса. Главным для него было показать столкновение характеров, за которыми – и семейный разлад, и историческая развилка.

Алексей почтителен к отцу, но он никогда не станет его копией, продолжателем его дела. Этот грустный долговолосый молодой человек как будто из другого теста. Он боится посмотреть на отца, который, напротив, сверлит взглядом «блудного сына». Петр энергичен, яростен, решителен. Художник подчеркивает бледность царевича и раскрасневшееся лицо гневного царя. Лед и пламень. Пол расчерчен на черно-белые квадраты – и это усиливает остроту противостояния. Более выразительного конфликта, молчаливого спора двух антагонистов русская живопись не знала.

Павел Третьяков купил эту картину «с первого взгляда», еще в мастерской художника. Она привлекла ажиотажное внимание на Первой передвижной выставке, открывшейся в ноябре 1871 года. Художник Иван Крамской признавал: «Ге царит решительно. На всех его картина произвела ошеломляющее впечатление». Картина приглянулась и императору Александру II. Никто не осмелился объявить самодержцу, что полотно уже продано. Специально для царя Ге создал авторскую копию, и поэтому в наше время картину можно увидеть и в Третьяковке, и в Русском музее.

В фильме «Петр Первый», снятом в 1937–1938 годах по одноименному роману Алексея Толстого, актер Николай Черкасов в роли Алексея «оживил» картину Ге, во многом повторив его образ царевича.

Путешествие Дюма

мая 28, 2018

Самый популярный у наших читателей зарубежный писатель на протяжении многих лет мечтал побывать в России. Его интересовала заснеженная страна, похоронившая Великую армию Наполеона. Смешение Востока и Запада, Европы и Азии – это во вкусе создателя «Графа Монте-Кристо». И Дюма надеялся увидеть эту землю во всем великолепии невообразимой империи. Однако в окружении российского императора Николая I его считали персоной нон грата.

Нежеланный гость

Эпопея началась в конце 1830-х годов. К тому времени Дюма еще не написал своих лучших романов, но уже царил на парижских подмостках как плодовитый и модный драматург, коллекционируя награды от европейских монархов – со страстью, которая сопровождала любое начинание неуемного внука гаитянской рабыни. Он послал Николаю I парадно оформленную рукопись своей драмы «Алхимик», а почтительное посвящение многозначительно подписал: «Александр Дюма, кавалер бельгийского ордена Льва, ордена Почетного легиона и ордена Изабеллы Католической».

Министр просвещения Сергей Уваров счел известного писателя полезным человеком и стал хлопотать о награждении его орденом Святого Станислава III степени. Но император ответил холодно: «Довольно будет перстня с вензелем». Николаю I не нравились новомодные французские пьесы. Конечно, перстень драматург принял. И даже торопил русских корреспондентов, которые не спешили с присылкой царского подарка. Однако по ордену тосковал. И сделал атакующий выпад. Дюма написал роман о судьбе декабристов – «Записки учителя фехтования, или Восемнадцать месяцев в Санкт-Петербурге».

Разумеется, французская публика сочувствовала мятежным героям романа – и в первую очередь Ивану Анненкову и его возлюбленной, француженке-модистке Полине Гёбль, которая отправилась вслед за женихом в ссылку. Именно Дюма первым поведал миру эту романтическую историю. Неудивительно, что в России роман запретили. Много лет спустя Дюма в мемуарах привел такой исторический анекдот: «Княгиня Трубецкая, друг императрицы, супруги Николая I, рассказывала мне: Однажды царица уединилась в один из своих отдаленных будуаров для чтения моего романа. Во время чтения отворилась дверь, и вошел император Николай I. Княгиня Трубецкая, исполнявшая роль чтицы, быстро спрятала книгу под подушку. Император приблизился и, остановившись против своей августейшей половины, дрожавшей больше по привычке, спросил:

– Вы читали?

– Да, государь.

– Хотите, я вам скажу, что вы читали?

Императрица молчала.

– Вы читали роман Дюма «Учитель фехтования».

– Каким образом вы знаете это, государь?

– Ну вот! Об этом нетрудно догадаться. Это последний роман, который я запретил».

Словом, в царствование Николая I Дюма в Россию не пускали, хотя он несколько раз по разным каналам пытался добиться от русского монарха разрешения на такую поездку. Ситуация изменилась лишь при новом императоре, который не считал крамолой сочувствие декабристам. В начале 1858 года в Париже Дюма познакомился с молодым графом Григорием Кушелевым-Безбородко – наследником немалого состояния, посвятившим себя меценатству, путешествиям и литературе. Граф публиковал очерки под псевдонимом Грицко Григоренко, затеял издание журнала «Русское слово», покровительствовал писателям и шахматистам. Надо сказать, что французский романист умел обхаживать меценатов. Кушелев-Безбородко не только пригласил автора «Трех мушкетеров» погостить в своем петербургском дворце, но и пообещал устроить ему увлекательную поездку по всей империи. Вместе с Дюма в Россию направились медиум Даниэль Юм и художник Жан-Пьер Муане. А еще писателя сопровождали личный секретарь и слуга.

«Лев настоящей минуты»

Ранним июньским утром 1858 года пароход доставил в Кронштадт не просто знаменитого писателя, но и одновременно владельца, главного редактора, единственного автора и специального корреспондента парижского журнала «Монте-Кристо». Дюма даже после обильных пиров не забывал сочинять и отправлять во Францию свои путевые заметки, в которых хватало остроумных наблюдений. За время пребывания в России он написал несколько томов таких очерков, а еще успел перевести на французский роман Ивана Лажечникова «Ледяной дом», несколько повестей Александра Пушкина и добрый десяток русских стихотворений. Секрет подобной плодовитости разгадать невозможно. Наличие штата соавторов во главе с Огюстом Маке тоже ничего не объясняет. Остается только удивляться.

Дюма была необходима постоянная смена ярких событий – новые города, диковинные традиции, легенды, необычные гастрономические впечатления. Этот своеобразный допинг помогал ему работать – в режиме белки в колесе. При этом со стороны его легко можно было принять за беззаботного рантье, шумно прожигающего жизнь.

На таможне офицер деловито спросил Дюма, чем он занимается. Француз пожал плечами: «Пишу». – «Ну, это понятно, а занимаетесь-то чем?» – «Покупаю гусиное перо и пишу», – пояснил Дюма с улыбкой. В регистрационной книге так и обозначили: «Александр Дюма – торговец пером». Доля истины в этой аттестации была: он обладал не только литературным, но и коммерческим дарованием.

В России модный писатель нашел сотни горячих поклонников, давно успевших полюбить его романы и пьесы. Франкоязычное дворянство читало эти сочинения в оригинале. Но имелись и русские переводы «Трех мушкетеров» и «Графа Монте-Кристо». Поэтому вряд ли кому-то покажется странным тот невиданный ажиотаж, который вызвал в Петербурге приезд Дюма. Во дворце Кушелева-Безбородко романиста встретили с церковным хором и приготовили для дорогого гостя лучшие покои с видом на Неву. В прежние времена в этих комнатах принимали Екатерину Великую, и ее тень будоражила воображение писателя. С утра к особняку стекались зеваки – поглядеть на львиную гриву Дюма.

Иван Панаев, один из фундаторов журнала «Современник», писал не без доли иронии: «…весь Петербург в течение июня месяца только и занимался г-ном Дюма. О нем ходили различные толки и анекдоты во всех слоях петербургского общества; ни один разговор не обходился без его имени, его отыскивали на всех гуляньях, на всех публичных сборищах, за него принимали бог знает каких господ. Стоило шутя крикнуть: «Вон Дюма!» – и толпа начинала волноваться и бросалась в ту сторону, на которую вы указывали. Словом, г-н Дюма был львом настоящей минуты». Еще категоричнее и горше комментировал всеобщее преклонение перед заезжей знаменитостью Александр Герцен: «Со стыдом, с сожалением читаем мы, как наша аристократия стелется у ног А. Дюма, как бегает смотреть «великого и курчавого человека» сквозь решетки сада, просится погулять в парк к Кушелеву-Безбородко».

Панаевская дача

Поэт Лев Мей, автор исторических драм «Псковитянка» и «Царская невеста», как-то на кушелевском приеме выпил лишний бокал и… принялся горячо бранить Дюма за то, что шумная слава для него-де важнее подлинного святого искусства. Все едва не закончилось дуэлью. Впрочем, какой же роман без ссор? Хотя друзей в России француз нашел гораздо больше.

Вергилием в чистилище русской литературной жизни стал для него писатель Дмитрий Григорович, автор известных в то время повестей «Деревня» и «Антон-Горемыка». Для Дюма он оказался сущим кладом: многие в Петербурге свободно изъяснялись по-французски, но Григорович умел шутить как завсегдатай парижских салонов. Как-никак его мать звали Сидонией де Вармон, и она вышла замуж за русского гусара после того, как парижские революционеры казнили ее отца… Григорович не уставал знакомить французскую знаменитость с русскими литераторами. Хлопотал, предварял визиты Дюма.

Романист при помощи Григоровича перевел на французский язык три стихотворения Некрасова: «Забытая деревня», «Еду ли ночью по улице темной…» и «Княгиня» – и без проволочек опубликовал их в «Монте-Кристо». Правда, сюжет последнего стихотворения Дюма оспорил. У Некрасова овдовевшая русская дворянка вторично выходит замуж в Париже за простого доктора-француза, и тот предает ее. Дюма навел справки о прототипах и написал такое уточнение к балладе: «Госпожа Воронцова-Дашкова вышла во Франции замуж за дворянина, занимавшего в обществе по меньшей мере то же положение, что и его супруга; его состояние превышало богатство жены… она умерла среди роскоши, в одном из лучших домов Парижа… окруженная неусыпной заботой мужа, который в течение трех месяцев ее болезни не выходил из дома».

Дюма отдавал должное петербургским литературным салонам, но особенно ему приглянулась дача Панаевых под Ораниенбаумом (ныне город Ломоносов). И дело не только в том, что в этом уютном шале можно было побеседовать с лучшими российскими литераторами, завсегдатаями журнала «Современник». Всех затмевала хозяйка – Авдотья Панаева. Француз впервые увидел яркую писательницу, женщину современных взглядов, непохожую на карикатурных эмансипе. Красива, остроумна, хозяйственна – она притягивала. Кстати, сама Панаева оставила о Дюма ворчливые воспоминания. Ее мемуары – одна из самых талантливых русских книг этого жанра, но одновременно и одна из самых пристрастных. Возможно, бесцеремонные визиты шумного француза ей действительно досаждали. Но не исключено, что за этим сарказмом кроется ревность, мотивов которой мы никогда не узнаем.

А Дюма снова и снова вторгался к Панаевым, чтобы перекусить и подышать загородным воздухом в беседке. Панаева язвила: «Раз я нарочно сделала для Дюма такой обед, что была в полном убеждении, что по крайней мере на неделю избавлюсь от его посещений. Я накормила его щами, пирогом с кашей и рыбой, поросенком с хреном, утками, свежепросольными огурцами, жареными грибами и сладким слоеным пирогом с вареньем и упрашивала поесть побольше. Дюма обрадовал меня, говоря после обеда, что у него сильная жажда, и выпил много сельтерской воды с коньяком. Но напрасно я надеялась: через три дня Дюма явился как ни в чем не бывало и только бедный секретарь расплатился вместо него за русский обед. Дюма съедал по две тарелки ботвиньи с свежепросольной рыбой. Я думаю, что желудок Дюма мог бы переварить мухоморы!»

До мухоморов не дошло, а остальное французского романиста вполне устраивало. Он даже попросил своего секретаря зарисовать панаевскую дачу, чтобы построить под Парижем точно такую же. И чтобы там подавали точно таких же поросят!

Поход Александра Великого

К белым ночам писатель не поспел, и все-таки звезды над Невой восхитили его: «Я не видел ничего подобного ночам Петербурга. Да, стихи Пушкина прекрасны, но все же это – поэзия человека, а петербургские ночи – это поэзия божества». Однако Дюма, несмотря на грузное телосложение, упрямо следовал первому закону путешественника – не сидеть на месте. За восемь месяцев он увидел Россию от Валаама до Тифлиса (ныне Тбилиси). В городе Петра визитер задержался всего лишь на полтора месяца, после чего поспешил в Первопрестольную.

В Москву Дюма направился в поезде. Железнодорожное путешествие из Северной столицы заняло ровно 26 часов. По прибытии писателя сразу же окружило московское радушие камергера Дмитрия Нарышкина. Он приготовил для Дюма уютный особняк в Петровском парке – такими роскошествами, вероятно, не погнушался бы сам граф Монте-Кристо. Но автор знаменитых романов не собирался засиживаться в чертогах. В первый же вечер он устремился к Кремлю. Оказалось, что парижанин давненько мечтал увидеть Кремль в лунном свете. И цитадель царей московских не разочаровала его: «Я вернулся изумленным, восхищенным, покоренным». А в саду «Эльдорадо» на окраине города уже готовили экзотическое действо «Ночь графа Монте-Кристо» – с участием соколовского хора цыган и полковых оркестров. Билеты продавались по рублю серебром. В ночном небе над Москвой фейерверком вспыхнул вензель Дюма. Виновник торжества поглядывал на эти игрища не без иронии.

После Белокаменной Дюма «спешил приветствовать красавицу Волгу», а потом добрался и до Кавказа. В Нижнем Новгороде он познакомился с прототипами героев «Учителя фехтования»: Анненковы жили там после сибирской ссылки. Такие встречи не забываются: автор и его «персонажи» не разочаровали друг друга.

Повсюду Дюма пировал, охотился, держал пари – и изучал русский характер. Вот одно из его наблюдений: «Никогда не смотрите два раза на какую-то вещь, которая принадлежит русскому, поскольку, какова бы ни была ее цена, он вам ее подарит».

И всюду его кормили до отвала. После сытного обеда, к удивлению русских сотрапезников, Дюма всякий раз деловито отправлялся на кухню, где языком жестов просил повара записать рецепт. Прислуга с изумлением взирала на суетливого иностранного барина. В России писатель научился готовить курник, пирог с яйцами и цыплятами, осетрину по-славянски, уху, варенье из роз с медом и корицей. Даже когда калмыки угостили Дюма жареной лошадиной ляжкой, он уплетал и нахваливал. К водке не привык, а разнообразные вина пил не без удовольствия.

С особым восторгом писатель вспоминал кавказскую пирушку. Уважаемого гостя потчевали отменным шашлыком. В своей кулинарной книге Дюма поведал всему миру об этом блюде: «Берут баранину, лучше всего филейную часть, режут на ровные куски величиной с орех, кладут на 15 минут в маринад, состоящий из уксуса, лука, перца и соли. В это время следует подготовлять миску древесного угля, на котором вы жарите мясо. Выньте мясо из маринада и насадите на железный или деревянный стержень вперемежку с кольцами лука. Мясо нужно обжарить со всех сторон, постоянно переворачивая вертел. Если хотите, чтобы ваш шашлык был совсем острым, оставьте мясо в маринаде на всю ночь».

К тому времени исход Кавказской войны не вызывал сомнений: совсем скоро, через несколько месяцев, Шамиль будет окружен в Гунибе. Но Дюма жаждал сильных ощущений и мечтал провести ночь в палатке мятежного имама. Познакомиться с Шамилем ему не довелось, зато однажды на казаков, сопровождавших писателя на горной дороге, напали горцы. Дюма оживился, начал отстреливаться. Впрочем, поговаривали, что это была инсценировка, а джигитов, которые изображали убитых, загримировали бараньей кровью.

В Дагестане Дюма привечал Иван Багратион – племянник знаменитого полководца, которым писатель восхищался. Кавказское гостеприимство превосходило даже фантазию романиста. «Вам не кажется, что меня здесь принимают за потомка Александра Великого?» – спросил француз

Багратиона. Тот улыбнулся: «Ну уж нет, мы вас принимаем за самого Александра Великого!»

Друг России

Путевые заметки Дюма – остроумные, несколько легкомысленные, отчасти завиральные – напоминали сказки «Тысячи и одной ночи». Чего в них точно не было, так это высокомерия и политической клеветы. Конечно, за писучим иностранцем послеживали жандармы, но лишь в одном из множества своих отчетов соглядатаи отметили некоторые шероховатости в поведении писателя: «Во время нахождения г-на Дюма в Астрахани он вел себя тихо и прилично, но заметно разговоры его клонились к хитрому разведыванию расположения умов по вопросу об улучшении крестьянского быта и о том значении, какое могли бы приобрести раскольнические секты в случае внутреннего волнения в России».

При этом даже самые острые сюжеты, такие как война с горцами или отношение к раскольникам, Дюма в своих заметках преподносил миролюбиво. И восхищался тем, как русские относятся к истории, к своему прошлому. Как сохраняют традиции героев Измаила и Бородина, как передают из уст в уста легенды об основании Троице-Сергиевой лавры…

«Русские преклоняются перед историей своей страны. В этом благоговении к прошлому – великое будущее», – писал Дюма не без грусти. Ведь его родную Францию в то время сотрясали политические распри.

Русские репортажи в «Монте-Кристо» стали веской отповедью запискам Астольфа де Кюстина, представившего Россию эдакой «империей зла». Жизнелюбие романиста оказалось несовместимым с русофобией. Дюма рассмотрел в России державу великих возможностей, империю, которой все по силам, рассказав французам о стране, которую хочется познавать.

 

Что почитать:

Чертанов М. Дюма. М., 2014 (серия «ЖЗЛ»)

Шопп К. Александр Дюма. Гений жизни. М., 2014