Archives

Хроника смутного времени: июль-август 1917 года

июля 12, 2017

7 (20) июля

Александр Керенский возглавил Временное правительство

Во главе Временного правительства с момента его создания стоял князь Георгий Львов. Но ноша власти оказалась для него непосильной. После провала июньского наступления русской армии и организованных большевиками беспорядков в Петрограде Львов подал в отставку с постов министра-председателя правительства и министра внутренних дел. Его преемником в должности главы кабинета стал более энергичный политик – Александр Керенский, сохранивший за собой военное и морское ведомства. Яркий оратор, для многих – правый эсер, Керенский стал символом революции. Он пытался остановить развал армии, намеревался достигнуть соглашения о поддержке Временного правительства буржуазными и правосоциалистическими партиями. Кабинет Керенского на первых порах даже получил поддержку Петроградского совета рабочих и солдатских депутатов, в воззвании которого говорилось: «Мы признали Временное правительство правительством спасения революции. Мы признали за ним неограниченные полномочия и неограниченную власть. Его приказы да будут законом для всех». Впрочем, уже к концу лета проводимая Керенским политика обернулась острой конфронтацией правительства как со сторонниками дальнейшей демократизации, так и со сторонниками решительных мер по наведению порядка в стране.

19 июля (1 августа)

Генерал Лавр Корнилов назначен на пост Верховного главнокомандующего

 

К этому времени Лавр Корнилов был одним из популярнейших генералов. В ходе июньского наступления 1917 года 8-я армия, которой он командовал, добилась заметных успехов. Недавно ставший главой правительства Александр Керенский видел в нем человека, призванного вернуть армии боеспособность. Предшественник Корнилова на посту Верховного главнокомандующего генерал Алексей Брусилов, по мнению Керенского, шел на поводу у солдатских комитетов, что привело к разложению армии и потере контроля над войсками. Корнилов предложил ряд жестких мер по восстановлению дисциплины, в том числе введение смертной казни и полевых судов на фронте. Генерал не сразу принял должность, в течение трех дней он оговаривал условия, на которых готов был согласиться стать главнокомандующим. Речь шла о невмешательстве правительства в назначения на высшие командные должности и, в частности, о назначении генерала Антона Деникина командующим Юго-Западным фронтом, а также о скорейшей реализации программы реорганизации армии. Почти все требования Корнилова были учтены, и боевой генерал стал новым главковерхом.

26 июля (8 августа)

В Петрограде открылся VI съезд большевистской партии

 

Съезд РСДРП(б) проходил полулегально, под угрозой разгона, в отсутствие лидера партии Владимира Ульянова (Ленина), который скрывался от преследований Временного правительства в Финляндии. Основными докладчиками были Яков Свердлов, Иосиф Сталин, Ивар Смилга. На съезде присутствовало 267 делегатов, из них 157 – с решающим голосом и 110 – с совещательным. В партии к тому времени состояло 240 тыс. человек. Съезд принял новый Устав, параграф 1-й которого был дополнен требованием подчинения членов РСДРП(б) всем постановлениям партии. В ходе выборов в Центральный комитет наибольшее число голосов получили Владимир Ленин, Григорий Зиновьев, Лев Троцкий, Иосиф Сталин и Лев Каменев. На съезде был выдвинут лозунг борьбы за полную ликвидацию диктатуры контрреволюционной буржуазии и завоевания власти пролетариатом в союзе с беднейшим крестьянством путем вооруженного восстания. «Готовьтесь же к новым битвам, наши боевые товарищи! Стойко, мужественно и спокойно, не поддаваясь на провокацию, копите силы, стройтесь в боевые колонны! Под знамя партии, пролетарии и солдаты! Под наше знамя, угнетенные деревни!» – провозглашалось в заключительной части выпущенного съездом манифеста.

1 (14) августа

Бывший император Николай II переведен из Царского Села в Тобольск

 РИА Новости

После июльских волнений в Петрограде Временное правительство приняло решение о ссылке бывшего царя с семьей подальше от столицы. Александр Керенский вспоминал: «Предполагал я увезти их куда-нибудь в центр России, останавливаясь на имениях Михаила Александровича и Николая Михайловича. Выяснилась абсолютная невозможность сделать это. Просто немыслим был самый факт перевоза царя в эти места через рабоче-крестьянскую Россию. Немыслимо было увезти их и на юг. Там уже проживали некоторые из великих князей и Мария Федоровна [вдовствующая императрица. – «Историк»], и по этому поводу там уже шли недоразумения. В конце концов я остановился на Тобольске. Его особое географическое положение… не позволяло думать, что там возможны будут какие-либо стихийные эксцессы». Во время переезда царской семье было предоставлено четыре купе в международном вагоне, пассажиров охранял отряд особого назначения, состоявший из 330 солдат и 7 офицеров. Примерно через год, весной 1918-го, уже большевики переведут бывшего императора и членов его семьи из Тобольска в Екатеринбург, где в июле того же года они будут расстреляны.

12 (25) августа

В Москве начало работу Государственное совещание

 

Идею смотра политических сил накануне выборов в Учредительное собрание выдвинул Александр Керенский. В постановлении Временного правительства цель совещания определялась как «единение государственной власти со всеми организованными силами страны ввиду исключительности переживаемых событий». В работе совещания, проходившего в Большом театре, приняли участие депутаты Государственной Думы всех созывов, представители от Советов рабочих и солдатских депутатов, городских дум, армии и флота, духовенства, кооперативов, профсоюзов и земств. Всего – около 2,5 тыс. человек. Большевики были лишены возможности зачитать составленную ими декларацию, направленную против Временного правительства. Открывая совещание, Керенский заявил, что «железом и кровью» раздавит все попытки сопротивления правительству. Но настоящим триумфатором в августе 1917-го стал Верховный главнокомандующий Лавр Корнилов, призывавший покончить с анархией в армии. Его речь произвела фурор. Никаких политических резолюций столь представительный форум не принял.

Июльское восстание

июля 12, 2017

* При реализации проекта используются средства государственной поддержки, выделенные в качестве гранта в соответствии c распоряжением Президента Российской Федерации от 05.04.2016 № 68-рп и на основании конкурса, проведенного Общероссийской общественной организацией «Российский союз ректоров».

В начале июля 1917 года в Петрограде произошло массовое выступление солдат, матросов и рабочих. И хотя восстание было быстро подавлено, оно имело весьма серьезные последствия.

Расстрел июльской демонстрации в Петрограде в 1917 году. Худ. И.И. Бродский. Эскиз. 1923

Эти события часто называют «июльским восстанием большевиков». Такое определение не вполне корректно, поскольку игнорирует важные «нюансы». В движении с требованием передачи всей полноты власти многопартийным Советам приняли участие не только большевики. Да и начали его не они…

Бунт пулеметчиков

Антиправительственное выступление, зревшее весь июнь, началось 3 (16) июля 1917 года.

Первыми взбунтовались солдаты 1-го пулеметного полка – самого крупного на тот момент подразделения Петроградского гарнизона (свыше 11 тыс. человек). За две недели до этого, 20 июня (3 июля), полк получил приказ выделить около половины личного состава и до 500 пулеметов для отправки на фронт. Поползли слухи, что затем последует расформирование полка.

Среди солдат пошли разговоры о необходимости воспрепятствовать попытке расформирования выходом на улицы с оружием в руках. Утром 3 (16) июля в их рядах начался митинг. Солдаты избрали Временный революционный комитет, в состав которого вошли анархисты и большевики и во главе которого стал большевик прапорщик Адам Семашко. На предприятия и в воинские части были отправлены гонцы с призывом к 17 часам выйти с оружием на улицы.

Когда стало известно об этой инициативе пулеметчиков, ЦК РСДРП(б) в категоричной форме приказал своей Военной организации в акции не участвовать. Это решение понравилось не всем большевикам. В 1932 году в журнале «Каторга и ссылка» бывший член «военки» Владимир Невский поведал: «Некоторые товарищи в настоящее время задаются вопросом о том, кто был инициатором июльских событий – ЦК или Военная организация или движение вспыхнуло стихийно. В некоторых отношениях этот вопрос никчемный и доктринерский. Конечно, движение созревало в глубине самых широких масс, недовольных политикой буржуазного правительства и жаждавших мира. <…> И вот когда Военная организация, узнав о выступлении пулеметного полка, послала меня, как наиболее популярного оратора «военки», уговорить массы не выступать, я уговаривал их, но уговаривал так, что только дурак мог бы сделать вывод из моей речи о том, что выступать не следует».

Некоторые исследователи на основании признания Невского делают вывод, что в июле 1917 года большевики планировали взять власть. При этом позиция ЦК в расчет почему-то не принимается. Стоит согласиться с несколько иным взглядом историка Александра Шубина: «Воспоминания Невского подтверждают только то, о чем давно известно: между «военкой» и ЦК большевиков существовали разногласия. Сдерживая выступление и придавая ему мирный характер, большевистские лидеры во главе с Лениным были вынуждены преодолевать и радикальные настроения части своего актива, в том числе «военки». Понятно, что, когда Невскому пришлось подчиниться решению ЦК, он выполнял его без энтузиазма».

Посланцы пулеметчиков носились по Петрограду и его окрестностям. Они посетили Московский, Гренадерский, 1-й пехотный, 180-й пехотный, Павловский, Измайловский, Финляндский и Петроградский резервные полки, 6-й саперный батальон, броневой автомобильный дивизион и другие воинские части, побывали на Путиловском заводе и предприятиях Выборгского района.

Несмотря на решительный настрой гонцов, их инициатива не везде встретила поддержку. «В некоторых полках призывы пулеметчиков не прошли дальше местных комитетов и были напрочь отвергнуты, – отмечает американский историк Алекс Рабинович. – Это прежде всего Литовский, Волынский и Преображенский полки, которые сыграли решающую роль в Февральской революции. Некоторые части в ответ объявили о своем нейтралитете. Так, например, было в Петроградском полку, где полковой комитет принял решение «не препятствовать манифестации при условии, что она будет иметь мирный характер»».

«Есть такая партия!»

 I Всероссийский съезд Советов. Июнь 1917 года. Худ. А.А. Кулаков

Ровно за месяц до восстания – 3 (16) июня 1917 года – в Петрограде начал работу I Всероссийский съезд Советов рабочих и солдатских депутатов. На нем присутствовало 1090 делегатов (822 с решающим голосом, остальные – с совещательным). 285 мандатов принадлежало эсерам, 248 – меньшевикам, 105 – большевикам.

На второй день работы съезда произошло знаменательное событие, вошедшее во все советские учебники истории. В ходе прений по докладу меньшевика Михаила Либера «Временное правительство и революционная демократия» лидер меньшевиков Ираклий Церетели, занимавший пост министра почт и телеграфов, обосновывая правильность идеи коалиционного правительства, заявил: «В настоящий момент в России нет политической партии, которая говорила бы: дайте в наши руки власть, уйдите, мы займем ваше место». В ответ из зала раздался голос Владимира Ленина: «Есть!» Взяв слово, лидер большевиков объявил, что ни одна партия отказываться от власти не может. «И наша партия от этого не отказывается: каждую минуту она готова взять власть целиком», – заключил он. Эта реплика была встречена аплодисментами и смехом.

Как показали последующие события, смеялись противники большевиков зря. В книге «Воспоминания о Февральской революции», написанной Церетели уже в эмиграции, он признал, что сделанное Лениным заявление свидетельствовало «о необычайной смелости лидера большевиков, который, имея против себя подавляющее большинство народа и организованной демократии, выражал готовность и был действительно готов взять в свои руки всю полноту власти в стране, переживавшей глубокий экономический кризис и очень реальную опасность внешнего разгрома».

Критикуя меньшевиков и эсеров, Ленин призывал их: «Надо быть властью в государстве. Станьте ей, господа теперешние вожди Совета, – мы за это, хотя вы наши противники… Пока у вас нет власти общегосударственной, пока вы терпите над собой власть десяти министров из буржуазии, – вы запутались в своей собственной слабости и нерешительности».

«Долго ли терпеть нам предательство?»

И тем не менее предложения пулеметчиков получили значительную поддержку как в частях Петроградского гарнизона, так и на заводах. Рабочие многих предприятий взялись за оружие.

До позднего вечера 3 (16) июля народ шел к Таврическому дворцу. Советский историк Софья Левидова писала: «Около часу ночи по Садовой улице на Невский проспект с развевающимися знаменами и пением революционных песен шли 30 тысяч путиловцев с женами и детьми, рабочие и работницы Петергофского, Московского и Коломенского районов. <…> Путиловцы послали делегатов в ЦИК, а сами расположились вокруг дворца на улице и в саду, заявив, что не уйдут до тех пор, пока Совет [Петроградский совет рабочих и солдатских депутатов. – О. Н.] не согласится взять власть в свои руки».

Вскоре группа путиловцев ворвалась в зал заседания ЦИК Советов. Один из рабочих вскочил на трибуну. Дрожа от волнения и потрясая винтовкой, он прокричал: «Товарищи! Долго ли терпеть нам, рабочим, предательство? Вы собрались тут, рассуждаете, заключаете сделки с буржуазией и помещиками. Занимаетесь предательством рабочего класса. Так знайте, рабочий класс не потерпит. Нас тут, путиловцев, 30 тысяч человек, все до одного. Мы добьемся своей воли. Никаких чтоб буржуев! Вся власть Советам! Винтовки у нас крепко в руке. Керенские ваши и Церетели нас не надуют…»

Такой поворот событий не обескуражил председательствовавшего меньшевика Николая Чхеидзе. Он протянул рабочему принятое ВЦИК воззвание о запрете демонстрации и спокойно произнес: «Вот, товарищ, возьмите, пожалуйста, прошу вас, и прочтите. Тут сказано, что вам надо делать и вашим товарищам-путиловцам».

«В воззвании было сказано, что все выступавшие на улицу должны отправляться по домам, иначе они будут предателями революции, – свидетельствовал позже Николай Суханов, активный участник российского революционного движения, на тот момент меньшевик-интернационалист. – Растерявшийся санкюлот, не зная, что ему делать дальше, взял воззвание и затем без большого труда был оттеснен с трибуны. Скоро «убедили» оставить залу и его товарищей. Порядок был восстановлен, инцидент ликвидирован, но до сих пор стоит у меня в глазах этот санкюлот на трибуне Белого зала, в самозабвении потрясающий винтовкой перед лицом враждебных «вождей демократии», в муках пытающийся выразить волю, тоску и гнев подлинных пролетарских низов, чующих предательство, но бессильных бороться с ним. Это была одна из самых красивых сцен революции. А в комбинации с жестом Чхеидзе – одна из самых драматических».

«Буржуи здесь слишком разошлись»

Владимир Ленин, будучи не вполне здоровым, с 29 июня (12 июля) 1917 года находился в Финляндии, в деревне Нейвола близ станции Мустамяки, на даче своего старого приятеля – большевика Владимира Бонч-Бруевича. О событиях в Петрограде ранним утром 4 (17) июля ему сообщил приехавший из столицы большевик Макс Савельев. Ленин быстро собрался и выехал в Петроград, куда прибыл в 11 часов утра.

Тем же утром на Английской и Университетской набережных высадилось несколько тысяч моряков из Кронштадта, откликнувшихся на призыв пулеметчиков. На вопрос горожан о цели их прибытия матросы отвечали: «Товарищи вызвали, пришли помочь сделать в Петрограде порядок, так как буржуи здесь слишком разошлись». На балконе особняка Кшесинской, куда отправились кронштадтцы, они увидели Якова Свердлова и Анатолия Луначарского. Последний, по словам одного из очевидцев, «произнес короткую, но горячую речь, в немногих словах охарактеризовав сущность политического момента».

Листовка ЦК РСДРП с протестом против клеветы на Владимира Ленина

Узнав, что в особняке находится Ленин, матросы потребовали встречи с ним. Большевик Федор Раскольников с группой товарищей вошел в особняк. Они стали упрашивать Ленина выйти на балкон и произнести хотя бы несколько слов. «Ильич сперва отнекивался, ссылаясь на нездоровье, но потом, когда наши просьбы были веско подкреплены требованием масс на улице, он уступил, – вспоминал Раскольников. – Появление Ленина на балконе было встречено громом аплодисментов. Овация еще не успела окончательно стихнуть, как Ильич уже начал говорить. Его речь была очень коротка».

Лидер меньшевиков Ираклий Церетели, комментируя впоследствии это выступление, заметил, что матросы хотели «получить ясные указания о задаче вооруженной демонстрации», но Ленин «уклонился от прямого ответа и произнес довольно туманную речь о необходимости продолжать борьбу за установление в России Советской власти с верой, что эта борьба увенчается успехом, и призывал к бдительности и стойкости».

Суханов также признал, что речь была «весьма двусмысленного содержания». «От стоявшей перед ним, казалось бы, внушительной силы Ленин не требовал никаких конкретных действий», – подчеркнул он. Биограф Ленина Роберт Пейн, в свою очередь, отметил, что такими словами «не вдохновляют революционную армию, готовя ее к предстоящему бою».

«Вся власть Советам рабочих, солдатских и крестьянских депутатов!» – таким был главный лозунг июльского выступления в Петрограде. 1917 год

Сам Ленин в статье «Ответ», написанной между 22 и 26 июля (4 и 8 августа) 1917 года в связи с начатым прокурором Петроградской судебной палаты расследованием недавних беспорядков в столице, утверждал, что содержание его речи «состояло в следующем: (1) извинение, что по случаю болезни я ограничиваюсь несколькими словами; (2) привет революционным кронштадтцам от имени питерских рабочих; (3) выражение уверенности, что наш лозунг «Вся власть Советам» должен победить и победит, несмотря на все зигзаги исторического пути; (4) призыв к «выдержке, стойкости и бдительности»».

Летнее наступление

После двухдневной артиллерийской подготовки 18 июня (1 июля) 1917 года началось наступление войск Юго-Западного фронта. В общей сложности в операции было задействовано более 1 млн человек.

Союзники России по Антанте оказывали давление на Временное правительство в течение всей весны 1917-го, требуя активизации военных действий. План наступательной операции войск Юго-Западного фронта был разработан к июню. В материальном отношении русская армия, по признанию как союзников, так и врагов, на тот момент была оснащена лучше, чем в 1914–1916 годах. Однако упал моральный дух солдат, резко увеличилось дезертирство.

Весть о начале наступления вызвала взрыв энтузиазма у сторонников продолжения войны до победного конца, но одновременно явилась катализатором протестных настроений. Переход к наступлению требовал переброски на фронт дополнительных сил, что не могло не провоцировать волнения в частях Петроградского гарнизона. Утратив веру во Временное правительство, многие солдаты все настойчивее требовали передачи власти Советам, связывая с этим надежды на заключение мира.

Между тем летнее наступление завершилось крупной неудачей. 6 (19) июля немцы нанесли контрудар, прорвав фронт под Тарнополем (ныне Тернополь) на ширину 20 км. Вскоре противник отбросил русские войска далеко за исходные позиции, захватив всю Галицию. Наибольшие потери понесли самые боеспособные части. Историк Владлен Логинов так описал сложившуюся ситуацию: «В газетах регулярно печатали списки убитых. С фронта шли эшелоны с ранеными. С началом июньского наступления число жертв возросло. Каждый день в городах и селах России какие-то семьи оплакивали потерю кормильцев – отца, брата, сына. А от бесконечных дискуссий о войне, которые велись на различных съездах и конференциях, совещаниях и заседаниях, собраниях и митингах, рождалось ощущение не только заболтанности, но и бесстыдного обмана, ибо для солдат война была проблемой не слов, а жизни и смерти».

И хотя Тарнопольский прорыв был совершен далеко от Петрограда и уже после подавления июльских волнений в столице, пресса главными виновниками поражения на фронте объявила большевиков.

«Принимай власть, сукин сын!»

Ленинский призыв к «выдержке и бдительности» кронштадтцев не остановил. Около трех часов дня, когда их колонна приближалась к Таврическому дворцу, раздались выстрелы. Одни матросы легли на дорогу, другие открыли беспорядочную стрельбу, третьи бросились в подъезды ближайших домов. Позже газеты писали, что на верхних этажах соседних зданий якобы были обнаружены пулеметы, а нескольких человек, заподозренных в стрельбе, будто бы расстреляли.

Вскоре движение матросов, прибывших в Петроград, возобновилось. «…Негостеприимно встреченные кронштадтцы тронулись в прерванный путь, – свидетельствовал Раскольников. – Но сколько усилий ни прилагал авангард шествия, чтобы снова построить правильные колонны, это никак не удавалось. Равновесие толпы было нарушено. Всюду казался притаившийся враг». Характеризуя настрой подошедших к Таврическому кронштадтцев, большевик Иван Флеровский заключил, что «они с наслаждением бы свернули шею всем «соглашательским» вождям».

Первым, кого возжелали увидеть разгневанные матросы, был министр юстиции Павел Переверзев, осмелившийся арестовать матроса-анархиста Анатолия Железнякова – того самого «матроса Железняка», который через полгода, в январе 1918-го, фактически распустит Учредительное собрание.

Следом разыгралась одна из самых ярких сцен революции. Лидер кадетской партии Павел Милюков писал: «Вышел Церетели и объявил враждебно настроенной толпе, что Переверзева здесь нет и что он уже подал в отставку и больше не министр. Первое было верно, второе неверно. Лишившись непосредственного предлога, толпа немного смутилась, но затем начались крики, что министры все ответственны друг за друга, и была сделана попытка арестовать Церетели. Он успел скрыться в дверях дворца».

Демонстрация солдат и рабочих в Петрограде. 4 июля 1917 года

Лидера меньшевиков сменил идеолог эсеров Виктор Чернов, занимавший пост министра земледелия. Он стремился успокоить разгоряченных матросов и рабочих. В своем официальном заявлении следственной комиссии Временного правительства Чернов позже отметил, что, как только он вышел, раздался крик: «Вот один из тех, кто стреляет в народ». Матросы бросились обыскивать «селянского министра», послышались призывы арестовать его. Чернов попытался разъяснить позицию Совета по вопросу о Временном правительстве, чем лишь поднял градус народного негодования. Из толпы выделился рослый рабочий и, поднеся большой кулак к носу министра, громко произнес: «Принимай власть, сукин сын, коли дают!» Матросы затащили члена правительства в автомобиль, намереваясь куда-то везти…

Будущего председателя Учредительного собрания Чернова спас Лев Троцкий, отправленный с заседания ЦИК вызволять руководителя конкурирующей партии. Сопровождавший Троцкого Раскольников увидел Чернова, который «не мог скрыть своего страха перед толпой: у него дрожали руки, смертельная бледность покрывала его перекошенное лицо, седеющие волосы были растрепаны». Другой очевидец события вспоминал: «Троцкого знал и ему, казалось бы, верил весь Кронштадт. Но Троцкий начал речь, а толпа не унималась. <…> Едва-едва Троцкий, взволнованный и не находивший слов в дикой обстановке, заставил слушать себя ближайшие ряды». Заявив, что «красный Кронштадт снова показал себя как передовой боец за дело пролетариата», оратор добился освобождения Чернова и увел его во дворец. Затем пыл окружавшего Таврический люда остудил внезапно начавшийся ливень, заставивший матросов и рабочих искать укрытия.

Стычки и перестрелки происходили, однако, и в других частях города. У Литейного моста завязался бой между 1-м пехотным запасным полком и казаками. Всего в июльские дни было убито и ранено около 700 человек. Свой вклад в эту статистику внесли и уголовники. Впрочем, криминальная ситуация в столице была острой и до июльских событий и оставалась таковой после.

Верные Временному правительству войска у особняка Кшесинской. Июль 1917 года

«ОТ БЕСКОНЕЧНЫХ ДИСКУССИЙ О ВОЙНЕ РОЖДАЛОСЬ ОЩУЩЕНИЕ БЕССТЫДНОГО ОБМАНА, ИБО ДЛЯ СОЛДАТ ВОЙНА БЫЛА ПРОБЛЕМОЙ НЕ СЛОВ, А ЖИЗНИ И СМЕРТИ»

В ночь на 5 (18) июля Временное правительство приступило к подавлению беспорядков. Быстрому успеху способствовали вступление в Петроград верного правительству большого сводного отряда солдат и казаков Северного фронта и известие о том, что Ленин является германским шпионом. «Весть о том, что большевистское восстание служит немецким целям, немедленно стала распространяться по казармам, всюду производя потрясающее впечатление, – вспоминал эсер Н. Арский. – Ранее нейтральные полки постановили выступить для подавления мятежа».

Финал восстания историк Анджей Иконников-Галицкий описал так: «Остатки относительно управляемых анархо-большевистских масс (несколько сотен матросов, пулеметчиков и гренадеров) пытались удержать Троицкий мост и особняк Кшесинской. Несколько тысяч матросов заперлись в Петропавловке. Окруженные преображенцами, семеновцами, волынцами и казаками, к утру 6 июля все они сложили оружие».

«Немецкие деньги»

Июльское выступление дало повод для организации преследования лидеров большевистской партии. Подготовка же «шпионского дела» Ленина началась задолго до этих событий в столице. «Доказательства строились на показаниях некоего прапорщика 16-го Сибирского стрелкового полка Д.С. Ермоленко, бежавшего из немецкого плена, – пишет историк Олег Айрапетов. – Явившись в России в органы контрразведки, он заявил о том, что был завербован немцами и направлен в русский тыл для того, чтобы готовить там взрывы, восстания и отделение Украины. В качестве связника ему был дан… Ленин. <…> Смехотворность подобного рода «улик» была очевидной даже для руководителей контрразведки, которые после июльских событий весьма серьезно были настроены разобраться с большевиками».

Тем не менее делу дали ход, не дожидаясь результатов начатого расследования. По инициативе министра юстиции Переверзева еще днем 4 (17) июля, когда власть Временного правительства находилась под угрозой, в столичные газеты было отослано изготовленное с помощью сотрудников контрразведки сообщение о том, что Ленин – германский шпион.

Глава Временного правительства Александр Керенский (в центре) на Невском проспекте в Петрограде. 4 июля 1917 года

Весьма показательно, что распространять порочащую Ленина информацию не захотели даже меньшевики, которым в те дни большевики доставили массу волнений. Чхеидзе после обращения к нему Иосифа Сталина обзвонил редакции газет с просьбой не публиковать присланные Переверзевым «материалы». 5 (18) июля почти все газеты воздержались от обнародования этих «сведений».

Исключением стало «Живое слово», написавшее о шпионских связях Ленина. Эта публикация имела эффект разорвавшейся бомбы. В следующие дни статьи о «шпионстве» Ленина появились во многих газетах. Кадетская «Речь» пришла к выводу, что «большевизм оказался блефом, раздуваемым немецкими деньгами».

Однако радость противников Ленина была недолгой, а одержанная ими победа – пирровой. Подводя итог июльским событиям, Милюков заключил, что для большевиков они оказались «чрезвычайно поощрительны», ибо продемонстрировали, «как в сущности легко овладеть властью».

Что это было?

Исследователи расходятся в оценке июльского выступления 1917 года в Петрограде. Участник антибольшевистской борьбы Сергей Мельгунов разглядел в них первую попытку большевиков захватить власть в России. По мнению историка и политика Дмитрия Волкогонова, у партии Ленина «было желание взять власть, но не было организации». «Подняв более полумиллиона людей, большевики действовали без ясного плана, без четкого управления», – считал он.

Американский историк Ричард Пайпс уверен в том, что в июле 1917 года большевики попробовали использовать в борьбе за власть массовые уличные демонстрации, которые, согласно намерениям Ленина, должны были привести к передаче властных полномочий сначала Советам, а потом – самим большевикам. Российский историк Олег Будницкий видит в июльских событиях попытку большевиков осуществить государственный переворот.

Алекс Рабинович придерживается иной точки зрения: «Если попытаться вкратце сформулировать роль большевиков в подготовке и организации июльского восстания, то можно утверждать, что отчасти оно стало результатом многомесячной антиправительственной агитации и пропаганды РСДРП(б), что рядовые большевики петроградских заводов и воинских частей сыграли ведущую роль в его организации и что руководство Военной организации и часть ПК [Петербургского комитета большевиков. – О. Н.] способствовали его развитию вопреки желанию Ленина и ЦК. И наконец, необходимо подчеркнуть, что роль Ленина в июльских событиях была, видимо, второстепенной».

Другой американский историк, Роберт Слассер, акцентирует внимание на том, что инициатива вооруженной демонстрации исходила от «солдат, которых подстегивала нависшая над ними постоянная опасность переброски из столичного гарнизона на фронт», а Ленин «даже в самый разгар событий… призывал к сдержанности».

С оценкой событий 3–5 (16–18) июля 1917 года как восстания не согласны отечественные историки Павел Волобуев, Юрий Емельянов и Владлен Логинов. Александр Шубин считает: «Большевики организовали не восстание, а давление на Советы. Социалистическое большинство Советов не поддалось давлению, и политическая стратегия большевиков на этом этапе потерпела неудачу».

Последствия июльских дней

Как бы то ни было, в результате подавления июльского выступления расстановка сил на российской политической сцене в очередной раз изменилась. Влияние большевиков упало, против них начались репрессии. Лев Каменев, Лев Троцкий, Федор Раскольников и некоторые другие «повстанцы» оказались в тюрьме. Владимир Ленин и Григорий Зиновьев скрывались на берегу Разлива. Была закрыта «Правда» и несколько других газет. 6 (19) июля распространявший «Листок «Правды»» рабочий Иван Воинов на Шпалерной улице был забит до смерти юнкерами. 1-й пулеметный полк был разоружен и, выведенный на Дворцовую площадь, заклеймен позором. Его солдат группами отправили на фронт.

Кадеты и правые развернули в прессе истеричную кампанию против левых партий, Советов и армейских комитетов. Травили и Чернова, который, будучи министром земледелия, пытался запретить земельные сделки. Министр иностранных дел Михаил Терещенко заговорил языком своего предшественника Милюкова, прямо заявив, что «сейчас уже никто не думает о мире, ибо все понимают, что ныне он невозможен». Генералы горели желанием навести порядок в армии и распустить солдатские комитеты. Выразителем их интересов стал генерал Лавр Корнилов, назначенный Верховным главнокомандующим.

Солдаты Самокатного полка, прибывшие с фронта для подавления мятежа в Петрограде. Июль 1917 года

Лидеры меньшевиков и эсеров и после июльского выступления продолжали отстаивать идею коалиционного правительства. Губительность такой позиции позже в книге воспоминаний «Перед бурей» признал Чернов. По его словам, присутствие во Временном правительстве кадетов и умеренных социалистов «вело лишь к их взаимной нейтрализации, то есть к параличу творческой деятельности правительства». «Невозможность же никак не откликнуться на неотложные вопросы жизни вела к постоянным конфликтам внутри правительства, к министерским кризисам, перестройкам в его личном составе, – продолжал он. – С этой точки зрения необходимо было признать коалиционную власть пережитым этапом революции и перейти к более однородной власти с твердой крестьянско-рабочей, федералистической и пацифистской программой».

Позиция умеренных социалистов и новый расклад политических сил побудили Ленина отказаться от лозунга «Вся власть Советам». Решение было логичным: доминировавшие в Советах меньшевики и эсеры брать власть в стране категорически не хотели. Остатки своего политического влияния эсеро-меньшевистский ЦИК потратил на то, чтобы укрепить положение Временного правительства и его нового министра-председателя – Александра Керенского.


Олег Назаров,
доктор исторических наук

ЧТО ПОЧИТАТЬ?

kiga_chto_pochitat

РАСКОЛЬНИКОВ Ф.Ф. Кронштадт и Питер в 1917 году. М., 1990
РАБИНОВИЧ А. Кровавые дни. Июльское восстание 1917 года в Петрограде. М., 1992

«Прогерманский Иуда»

июля 12, 2017

После июльских событий в столице Временное правительство обвинило вождя большевиков Владимира Ленина в сотрудничестве с германским Генштабом. Карикатуристы самых разных изданий откликнулись на эти обвинения как смогли.

А еще говорят, что «история – не повторяется!» [Эспе (псевдоним)]. Пугач. 1917. Сентябрь

Без сомнения, главными персонажами карикатур 1917 года следует признать императора Николая II, императрицу Александру Федоровну, «старца» Григория Распутина и всенародного кумира Александра Керенского, растерявшего популярность к сентябрю этого года. Помимо них среди излюбленных героев карикатуристов оказались лидер эсеров Виктор Чернов, вожди большевиков Владимир Ленин и Лев Троцкий, в меньшей степени – фрейлина императрицы Анна Вырубова, лидер кадетов Павел Милюков, большевичка Александра Коллонтай и писатель Максим Горький.

Впрочем, до сих пор – и по прошествии ста лет – история Русской революции в зеркале сатирической графики не описана и не осмыслена. Между тем «карикатурография» почти каждой из перечисленных выше персон может стать серьезнейшим материалом для изучения тех культурных и социально-политических процессов, которые тогда разворачивались в стране.

От китайца до Антихриста

Почти неизвестный российской публике до 1917 года, давным-давно пребывавший в европейских странах, Владимир Ленин, вернувшись 3 (16) апреля в Петроград в «пломбированном вагоне» через Германию, очень скоро стал одним из центральных героев русской прессы, заставив всех заговорить о себе.

Художники-карикатуристы сполна отразили критическое отношение к лидеру большевиков, в том числе и намеренную его дискредитацию со стороны политических противников. Но вместе с тем они визуализировали и подсознательные страхи широких слоев населения, ведь истероидность массового сознания была характерной особенностью революционной поры.

Многочисленные карикатуры демонстрируют подлинную репутацию Ленина и возглавляемой им партии в массовом сознании современников. Ленин-шпион, Ленин-анархист, Ленин-дезертир, Ленин-провокатор, Ленин-люмпен, Ленин-хам, Ленин-агитатор, Ленин-китаец, Ленин-психопат, Ленин-контрреволюционер, Ленин – марионетка кайзера, Ленин-царь, Ленин-Иуда, Ленин-Антихрист – вот далеко не полный перечень приписывавшихся ему ролей.

Поразительно, что многие из художников, создававших эти карикатуры, спустя всего два-три года станут выдающимися основоположниками советского культа Ленина, сформируют его сакрализованный образ, канонизированный официальной идеологией. Стоит задуматься о той невероятной фрустрации, которая постигла читающую аудиторию страны, когда власть оказалась в руках самого одиозного и самого, без преувеличения, инфернального персонажа на политической арене революции.

Пик карикатурной популярности

Сатирическая визуализация Ленина достигла апогея летом и осенью 1917 года: к этому времени в массовом сознании он – политик не просто с нулевой, а с шокирующе отрицательной репутацией. Этот вал карикатур был определен июльским восстанием в Петрограде (подавленным Временным правительством) и объявлением лидера большевиков и ряда его соратников вне закона в связи с обвинением их в подрывной работе на германский Генштаб.

Художники иронизировали в том числе над неспособностью или даже нежеланием Временного правительства поймать шпиона-провокатора, скрывавшегося прямо под боком – иногда, если верить карикатурам, прямо под кроватью министров-социалистов… Одиозное имя Ленина было настолько у всех на устах, что в июле в одной из юморесок саркастически предлагалось переименовать Петроград в Ленинск (!) – невольное пророчество, опередившее реальность на семь лет.

Иуда. Пэм (П. Матюнин). Вырезка из неустановленной газеты. 1917. Лето (?)

Наиболее поздние антиленинские карикатуры в российской периодике фиксируются вплоть до лета 1918 года, когда большевики установили абсолютную монополию на власть и окончательно уничтожили свободную прессу. Далее сатира в адрес Ленина могла появляться только на неподконтрольных большевикам территориях. Однако периодика белогвардейских и оккупационных администраций и правительств чрезвычайно фрагментарна и малодоступна, поэтому собрать сколько-нибудь полный корпус антиленинских карикатур периода Гражданской войны, по-видимому, почти нереально.

Весь этот уникальный карикатурный материал еще при жизни Ленина стал табуирован, а за долгие десятилетия советской власти оказался совершенно позабыт. Более того, подобные сатирические изображения зачастую последовательно уничтожались в библиотечных, музейных и архивных собраниях (не говоря уже о личных библиотеках, ведь хранение столь «подрывного» материала могло быть смертельно опасно).

Медведь, который ходит подобно… ягненку! У. А. Роджерс. New York Herald. 1918. Лето

«Предатели»

 После «трудов праведных». Томъ (псевдоним). Весельчак. 1917. Сентябрь

Представление о том, как в провинции воспринимали июльские события в Петрограде, дает статья газеты «Моршанский телеграф», вышедшая 8 (21) июля 1917 года. Газета писала: «Опубликован наконец документ большой государственной важности, и тайное стало явным. «Агитацию в России ведут: агент германского Генерального штаба и председатель украинской секции «Союза освобождения Украины» А. Скоропись-Золтуховский [так в тексте; правильно: Скоропись-Иолтуховский. – «Историк»] и Ленин. Ленину поручено стремиться всеми силами к подавлению доверия русского народа к Временному правительству», – гласит этот документ.

На ведение «большевистской» агитации в Сибирском банке в Петрограде на имя присяжного поверенного положено 2 с лишним миллиона рублей. По нынешней дороговизне жизни современные Иуды не довольствуются тридцатью сребрениками.

Итак, судьба России была тщательно взвешена на весах Вильгельма, страна разделена по германскому масштабу и даже главный вершитель судьбы России – Ленин бесцеремонно прислан в немецком вагоне с выразительной надписью на пломбе «Сделано в Германии»…

Враг народа сеет плевелы раздора, прячась во тьме и прикрываясь личиной борца за свободу, искусно закрывая истинное лицо свое – предателя и христопродавца!..

Но не бойтесь ленинцев и тяготеющих к большевизму: они так же трусливы, как и подкуплены…

Большевики сильны лишь в возбуждаемой ими толпе, не утратившей еще, к сожалению, рабских привычек – по которым «кто палку взял – тот и капрал».

Но в одиночку они предпочитают уют «запломбированного вагона»».

«Благоволите получить и расписаться»

В целом ряде карикатур в явной или завуалированной форме Ленин отождествлялся с библейским Иудой, предавшим Христа, – тем самым на вождя большевиков проецировалось самое чудовищное предательство из всех возможных.

На карикатуре «Верная служба – честный счет», появившейся в июльском номере сатирического журнала «Бич», Ленин изображен в характерном иудейском балахоне, с отпечатком кровавой руки на нем и с петлей на шее (недвусмысленный намек на бесславную и скорую смерть нового Иуды). Стоящий рядом «Некто в черном» – легко узнаваемый по усам кайзер Вильгельм – вручает предателю мешочек с тридцатью сребрениками со словами: «Благоволите получить и расписаться, херр Ленин… Тридцать сполна!»

Автор рисунка – 24-летний художник Дени (Виктор Денисов), к тому времени уже известный карикатурист, а в скором будущем – классик советского политического плаката и создатель апологетических портретов вождя. До конца 1917 года из-под пера Дени успело выйти еще несколько ярких антиленинских сатир, никогда, разумеется, не включавшихся в его советские альбомы и вспоминавшихся ему самому разве что в страшном сне.

Верная служба – честный счет. Дени (В. Денисов). Бич. 1917. Июль

Автор другого рисунка – известный карикатурист Пэм (Павел Матюнин), впоследствии эмигрировавший и плодотворно работавший в Париже. Его карикатура прямо названа «Иуда»: персонифицирующая Россию женщина-Свобода с презрением смотрит на плюгавого Ленина в иноземной шляпе, на пиджаке которого болтается пломба с надписью «Сделано в Германии». Кроме того, на горизонте изображены полчища немецких войск, чьим агентом и выступает Иуда-большевик.

Карикатурист А. Лебедев, сотрудничавший со многими журналами, создал целую серию антиленинских сатирических рисунков. Весьма показательны три его работы из августовских номеров журнала «Стрекоза»: маркером Ленина как Иуды выступает мешок с немецкими деньгами (хотя на мешке во всех случаях имеется надпись «1 000 000 марок», это репрезентант все тех же библейских тридцати сребреников).

Made in Germany

Имя Ленина нередко отсутствовало в подписях к карикатурам, ведь для журнально-газетной аудитории недвусмысленными маркерами «немецкого шпиона» (лидера большевиков) являлись пломбы с геральдическим германским орлом, или железнодорожный вагон, или лысый череп и бородка, или балкон (семиотический знак особняка Кшесинской, то есть штаб-квартиры большевистской партии), или широко раскрытый в крике рот (символизирующий демагога-пропагандиста, манипулирующего толпой).

Еще на одной эффектной карикатуре, появившейся прямо на обложке сентябрьского выпуска журнала «Пугач», Ленин вновь изображен с петлей Иуды на шее, причем непосредственно в рядах кайзеровских солдат, идущих в атаку на русские позиции. Портретное сходство исчерпывается лысиной и бородкой, а инфернальный оскал, крадущаяся поза и мешок все с теми же тридцатью сребрениками усугубляют отвратительный облик предателя.

Ленин, время и деньги (I). А. Лебедев. Стрекоза. 1917. Август

Пара карикатур из сентябрьского номера журнала «Весельчак» представляют Ленина в компании с его соратницами-шпионками. Одна из них – это «фрау» Евгения Суменсон, получавшая, как писала пресса, крупные суммы денег из Берлина через стокгольмский «Ниа Банк», которые оттуда поступали в Сибирский банк или Азовско-Донской банк в Петрограде.

Парная к предыдущей карикатура под названием «После «трудов праведных»» демонстрирует Владимира Ленина и Надежду Крупскую, убегающих из России с «гонораром за 3–5 июля». Сопроводительный текст гласит: «Возвращение четы Лениных с гастролей по России, обошедшихся нашей родине в несколько десятков тысяч человеческих жизней, а германскому штабу – в несколько сот тысяч марок». Пальто Ленина вновь снабжено клеймом «Made in Germany», а также пресловутой пломбой с германским орлом; орлом помечен и мешок с «гонораром» Иуды за организованный им развал армии и июльский путч.

Ленин, время и деньги (II). А. Лебедев. Стрекоза. 1917. Август

Важно подчеркнуть, что образ большевика-Иуды впоследствии подхватили художники на Западе. Так, летом 1918 года газета New York Herald разместила на своих страницах рисунок популярного американского карикатуриста Уильяма Аллена Роджерса под названием «Медведь, который ходит подобно… ягненку!» (аллюзия на знаменитую балладу Редьярда Киплинга «Мировая с медведем»). На нем мы видим безвольного русского медведя, символизирующего Россию и ее скованный цепями народ, и конвоирующих покорного зверя кайзера Вильгельма и наркома Льва Троцкого, с сатанинской ухмылкой прижимающего к груди мешок с надписью «30 сребреников»…

На более поздней карикатуре художника Юнипера «Советское безумие: памятник Иуде», появившейся во французском католическом еженедельнике Le Pelerin в сентябре 1921 года, уже нет портретного сходства ни с Лениным, ни с Троцким. Эта антисемитская карикатура представляет толпу «комиссаров» с транспарантами вокруг постамента с надписью «Иуда-предатель»: на пьедестале возвышается красно-кровавый большевистский идол, попирающий ногой христианский крест. Иуда сжимает в одной руке факел ненависти и злобы, а в другой – все те же тридцать сребреников…

Эта карикатура стала ярким откликом на фэйковые сообщения в белогвардейской, а затем и в западной прессе о том, что якобы большевики ставят Иуде памятники, называя его «первым революционером» в истории человечества.

Советское безумие: памятник Иуде. Юнипер (псевдоним). Le Pelerin. 1921. Сентябрь


Андрей Россомахин

Ученик Ульянова

июля 12, 2017

ХХ век недаром назван веком трагических судеб. Одним из тех, кто в 1917 году рисовал злые карикатуры на «иуду» Ленина, был художник Виктор Дени, спустя некоторое время ставший классиком советского политического плаката.

 Виктор Николаевич Дени (1893–1946)

Виктор Денисов родился в московской дворянской семье, рано осиротел. Воспитание он получил в благородном пансионе-интернате. Рисование там преподавал известный художник, воспитанник Валентина СероваНиколай Ульянов. Он учил точному и лаконичному рисунку, выразительной линии. Для будущего выдающегося карикатуриста Ульянов стал «единственным университетом»: после пансиона Денисов никуда не поступил. Ему хотелось быстро вырваться из бедности, а талант рисовальщика оказался востребованным в прессе. Его кумиром среди журнальных художников стал Ре-Ми (Николай Ремизов-Васильев). Под его влиянием Денисов и придумал себе псевдоним, оставшийся с ним на всю жизнь, – Дени. Лаконизм и французский тон – что еще нужно для подписи под легкомысленными рисунками?

«Быстро и ловко»

В 1912 году состоялся его дебют в серьезной прессе: в газете «Голос Москвы» появились дружеские шаржи на писателей Леонида Андреева и Ивана Бунина, подписанные псевдонимом Дени. Он стал литературным карикатуристом, весьма успешным. Популярного, много выступавшего с концертами поэта Игоря Северянина художник представил в виде кафешантанной певицы, воплощавшей изысканную эго-футуристическую музу. Валерия Брюсова выставил нахмуренным, сморщенным – как некое фантастическое насекомое.

Шаржи Дени появлялись в десятках газет и журналов. Самым блистательным и веселым из них был «Новый Сатирикон», основанный писателем Аркадием Аверченко. С 1913 года рисунки Дени там публиковались регулярно. Для молодого рисовальщика это был триумф. Он вошел в моду. «Браво, браво, monsieur Deni! Как быстро и как ловко это сделано!» – начертал на одной из его работ Федор Шаляпин. А ведь великий певец и сам обладал талантом рисовальщика. Ну а отзыв Ильи Репина оказался для Дени дороже любого ордена: «Какой талантище! И рисовать умеет, и сходство схватывает, и вообще мастер».

Призрак бродит по Европе. 1924

Началась война, которую позже назовут Первой мировой. Дени обратился к политической карикатуре. Вот кайзер Вильгельм едет верхом на Магомете, взгромоздившись ему на плечи, и погоняет бичом – так Германия пыталась помыкать своим союзником Турцией. В 1917-м политика заявила о себе еще более властно. В карикатуре на председателя Государственной Думы Михаила Родзянко художник изобразил старичка, понуро сидящего на ступенях лестницы Таврического дворца. Сюжет поясняла подпись: «А старичка-то и забыли». Родзянко, как известно, не нашлось места во Временном правительстве…

Среди героев карикатур Дени тех месяцев – поверженный император с императрицей, покойный, но все еще многими ненавидимый Григорий Распутин, бывший премьер-министр Иван Горемыкин, а также действовавшие тогда политики Николай Чхеидзе, Александр Гучков, Александр Керенский, наконец, Владимир Ульянов (Ленин). Лидеру большевиков здорово досталось от Дени летом 1917 года. Кто бы мог подумать, что уже к концу осени «иуда» и «предатель» Ленин станет главой нового революционного правительства и провозгласит диктатуру пролетариата! А значит, никаких политических вольностей в карикатуре или плакате. Уже в 1920-м Дени создал свой знаменитый плакат «Тов. Ленин очищает землю от нечисти»…

Плакат 1920 года

«Буревестник классовой борьбы»

В 1918-м было голодно. Начиналась Гражданская война. Дени – больной, изможденный – в отчаянии пробился на прием к наркому просвещения Анатолию Луначарскому и с порога заявил, что ему «надоело кропать своими карандашами то, что приемлемо для старого мира», что он приветствует революцию и хотел бы отныне посвятить ей свои силы. Наркомпрос такими специалистами не бросался: тут же направил талант художника в полезное для революции русло. Бывший сотрудник «Нового Сатирикона» стал одним из основоположников нового жанра – советского массового плаката.

И дело пошло. Вскоре Луначарский писал Ленину: «У нас с самого начала революции работает и до революции приобретший известность тов. Дени. Ему принадлежат лучшие плакаты, которыми мы пользовались в нашей агитации. <…> Талант его позволяет ему быть в этом отношении своеобразным выразителем наших идей».

Капитал. 1919

В годы Гражданской войны сложился творческий союз художника Дени и поэта Демьяна Бедного. Вместе они создавали самые популярные в народе плакаты, по-скоморошьи высмеивавшие белогвардейцев… Дени создал и несколько любопытных шаржей на Демьяна, представив на одном из них пролетарского поэта в образе протодьякона. Демьян ответил стихами – он посвятил другу настоящий дифирамб.

Художник удивительной судьбы,

Боец несокрушимейшей удачи,

Друг класса, сбившего дворянские гербы,

И буревестник классовой борьбы…

Вездесущий Луначарский так писал об этом творческом тандеме: «Тут есть много общего. И Дени и Демьян – мастера. У Демьяна – чистейший русский язык; у Дени – чистейший классический штрих. Демьян правдив, поэтому его и понимают сотни тысяч рабочих и крестьян. И Дени – реалист. Никаких в нем нет стилизаторских ломок вещей, никаких формальных подходов. Это действительно реалистическая карикатура».

На плакате под названием «Капитал» (1919) мы видим огромную тушу капиталиста, утопающего по пояс в золоте. От него тянутся паучьи нити, опутывающие фабричные трубы и очертания заводов. Капиталист-паук превращает чужой труд в золото, но сам обречен на гибель. Этот образ буржуя на много лет стал классическим для советского искусства. Еще одна классическая работа Дени – «Октябрьский ураган» (1920). «Сделать врага смешным – наполовину добить его. Совлечь с него величавую личину, обнажить его отвратительное естество, и притом так, чтобы понял без всяких пояснений буквально каждый, имеющий глаза, – это труднейшая задача, которая по плечу лишь немногим художникам, вроде Дени», – писала «Правда». В 1921-м он стал штатным художником этой газеты.

Плакат 1920 года

Вскоре появился рисунок «Призрак бродит по Европе»: над заседающими за круглым столом буржуями нависает грозная фигура седоусого рабочего с винтовкой в руках. Этот суровый шарж растиражировали газетчики-коммунисты во Франции, Италии, Германии. Очень уж впечатляюще Дени показывал неизбежность социальной революции. Его карикатуры регулярно перепечатывали все «левацкие» газеты мира. Но мастерство Дени признавали и так называемые буржуазные газеты. Например, в The Manchester Guardian выходили злободневные рисунки Дени «Рур наш!», «Спецы по добыванию топлива», «Дирижер Лозаннской конференции», «Ангелочки мира»… А уж сколько Чемберленов вышло из-под его карандаша! Самых разных. Даже в виде чопорной английской дамы.

Обложка разоблачающей Льва Троцкого книги стихов Демьяна Бедного

Брался Дени и за образы внутренних врагов, среди которых к 1930 году оказался и бывший советский вождь Лев Троцкий. Дени мастерски оформил разоблачающую Троцкого книгу стихов своего друга Демьяна Бедного – с говорящим названием «Плюнуть некогда». А плакат «ГПУ» того же года был направлен против «контрреволюционеров-вредителей».

Неплохо получался на плакатах Дени и товарищ Сталин. Некоторые из таких работ, в частности «Есть метро!» (1935) и «Привет великому Сталину – отцу и другу советской молодежи!» (1940), он выполнил вместе с художником Николаем Долгоруковым.

«Чрезвычайно острый тематически, общедоступный по концентрированной простоте, лаконичный по форме, Дени – настоящий газетчик. Это художник, который умеет распрямиться, как пружина, отвечая на тему дня», – писал о нем Дмитрий Моор, собрат по плакатному искусству.

Плакат 1930 года

Почти на всех фотографиях Дени улыбается. Острослов, выдумщик, он любил и умел выражаться каламбурно, даже если касался «высоких материй». «Я художник великой державы и художник не ржавый. Свое дыхание жизни я отдал отчизне» – вот один из его каламбуров. Книгу воспоминаний он тоже назвал в рифму: «Мои мыслишки в записной книжке». И о природе своего искусства рассказал в стихах:

Что есть плакат и какова природа плаката?

Говорю в качестве старого плакатиста-солдата.

Плакат не есть длинное чтиво;

Относись к зрителю бережно, учтиво.

Плакат должен быть ясен и прост –

Таков плаката пост.

Плакат есть стрела-молния к сознанию зрителя,

Будь зрителю вроде молниеносного учителя.

Взглянул зритель – и мыслью объят,

Вот это и есть плакат!

Плакат 1940 года. В соавторстве с Н.А. Долгоруковым


Евгений Тростин

«Доктор Слон»

июля 12, 2017

* При реализации проекта используются средства государственной поддержки, выделенные в качестве гранта в соответствии c распоряжением Президента Российской Федерации от 05.04.2016 № 68-рп и на основании конкурса, проведенного Общероссийской общественной организацией «Российский союз ректоров».

Брал ли Ленин деньги у немцев и был ли он немецким шпионом? Предпринимаемые на протяжении века попытки разобраться в этих вопросах еще ни разу не обходились без упоминания имени Александра Гельфанда-Парвуса – «великого комбинатора», который многие годы готовил революцию, но воспользоваться ее плодами так и не смог.

 Александр Львович Парвус (1867–1924) / ТАСС

Уже скоро на экраны выйдет телесериал Владимира Хотиненко «Меморандум Парвуса», где главную роль исполняет брутальный Федор Бондарчук. Популярность героя, уже прозванного «красным Распутиным», неуклонно растет, хотя правдивых свидетельств о нем совсем немного. Незадолго до смерти Александр Парвус сжег большую часть своего архива, остальное растащили наследники. Самые сенсационные документы, включая тот самый «Меморандум», после войны оказались в Англии с бумагами германского МИДа. На их основе чех-эмигрант Збынек Земан и немец Винфрид Шарлау написали в 1964 году книгу «Парвус – купец революции», в годы перестройки переведенную на русский. Пафос авторов был направлен на обличение большевиков, будто бы совершивших революцию на немецкие деньги при активном участии Парвуса.

Однако оставалось неясным, кем он был – одержимым фанатиком социализма или ловким дельцом, использовавшим революционное движение для наживы.

«Родина задешево»

Не проясняют этого и многочисленные сочинения самого Парвуса, которые он писал с удивительной скоростью и на любую тему. Зато они доказывают его литературный дар. Вот как он описывал пожар в белорусском местечке Березино, где родился в 1867 году: «Я, маленький мальчик, ни о чем не подозревая, играл в углу своей комнаты. Вдруг я заметил, что оконные стекла окрасились в изумительный багровый цвет… Моя мать бежит по улице, я спешу за ней, крепко уцепившись за ее руку, спотыкаясь, ничего не понимая, в недоумении глядя на мечущихся вокруг людей».

Потеряв дом и все имущество, семья уехала в Одессу, откуда был родом ее глава Лазарь Гельфанд. Эта фамилия, произошедшая от идишского слова «эльфанд», что означает «слон», очень подходила мальчику, который со школьных лет имел внушительную комплекцию и трубный голос. В многонациональном городе у Черного моря он быстро позабыл свое еврейство и стал тем, кем оставался всю жизнь, – космополитом, знавшим пять языков, умевшим прижиться в любом уголке Европы и Азии. Переименовав себя из Израиля Лазаревича в Александра Львовича, Гельфанд принялся искать для себя «родину задешево», как выразился в одном из писем.

Даже в детстве он никому не рассказывал о себе правды. Не объяснял, например, как отец, работавший будто бы простым грузчиком, смог устроить сына в лучшую одесскую гимназию. Там подросток связался с революционерами, таскал домой запрещенные книжки, а в 17 лет устроился в слесарную мастерскую, пытаясь агитировать рабочих. Спасая сына от неприятностей, родители (снова непонятно как) отправили его в Швейцарию изучать философию. И что же? Первым делом молодой человек явился к вождю русских эмигрантов Георгию Плеханову. Правда, тот привычно попытался им командовать, а этого Александр не терпел ни от кого.

Переметнувшись от русских социал-демократов к немецким, он с их благословения защитил диссертацию о творчестве Карла Маркса и начал публиковаться в партийной газете Neue Zeit. Любовь товарищей Гельфанд заслужил не только как блестящий публицист, но и как душа компании, шутник и весельчак. Одних, впрочем, смущал его радикализм, других – непрезентабельный внешний вид. На партийных сходках он появлялся в заношенной, рваной одежде и никогда не упускал случая пообедать за чужой счет. И не из скупости. За статьи платили мало, а на его попечении были привезенная из России жена, акушерка Татьяна Берман, и сын Евгений.

За едкую критику в адрес немецких политиков на него не раз подавали в суд, грозили выслать в Россию. Путая следы, он обзавелся псевдонимом Парвус, что в переводе с латинского значит не только «малый», но и «выскочка», «парвеню». Похоже, таковым его и считали руководители партии, выгнавшие нахального иностранца из газеты. Парвус уехал в Мюнхен, в чем позже увидели далекоидущий план. Именно в этом городе тогда, на рубеже нового века, собрались русские революционеры, чтобы зажечь «Искру».

Александр Парвус, Лев Троцкий и Лев Дейч

Революция и деньги

План молодых марксистов Владимира Ульянова (Ленина) и Юлия Мартова заключался в том, чтобы выпускать газету за границей, тайком доставлять ее в Россию и распространять среди рабочих. Парвус охотно включился в дело, предоставив редакции «Искры» свою квартиру в Мюнхене и получив за это право публиковать на первой полосе свои ядовитые фельетоны. Бежавший из ссылки Лев Троцкий восхищался им, но был смущен его странными мечтами о богатстве. «Нужна большая ежедневная газета, – фантазировал Парвус, – выходящая одновременно на трех европейских языках. Такое издательство станет могущественным орудием социально-революционной подготовки. Но для этого нужны деньги, много денег!..»

На самом деле деньги «Искры», попав в его руки, оборачивались модными костюмами, дорогими ресторанами, любовницами. Одна из них родила ему сына Льва, что стало причиной расставания с женой.

Товарищи покорно терпели эти выходки: «доктор Слон» был незаменим. Он славился не просто острым пером, но еще и даром предвидения. Как только началась война с Японией, Парвус предсказал, что она приведет к поражению царского режима и к революции. Когда так и случилось, его авторитет вырос еще больше.

Александр Парвус и Роза Люксембург

Революция 1905 года вдохновила Парвуса не меньше, чем его товарищей. Он даже решил поучаствовать в ней лично и в октябре по фальшивому паспорту приехал в Петербург вместе с Троцким. Сначала друзья создали Совет рабочих депутатов, которым фактически руководили за спиной зицпредседателя – рабочего Георгия Хрусталёва-Носаря. Потом выкупили захудалую «Русскую газету» и быстро превратили ее в самое популярное в столице издание с тиражом 500 тыс. экземпляров. В ней печатались громкие разоблачения злоупотреблений власти вперемешку с рекламой; и то и другое приносило немалые деньги, которые Парвус со вкусом тратил.

Он устраивал кутежи в лучших ресторанах, шампанское покупал дюжинами, билеты в театр – целыми рядами. В гостинице «Астория», где Парвус снял номер, дневали и ночевали очарованные дамы, а одна из них, социалистка Екатерина Громан, и вовсе поселилась там, оставив мужа. Статья о Парвусе появилась в словаре Брокгауза и Ефрона, где его назвали «известным немецким и русским писателем и общественным деятелем».

Слава Парвуса сошла на нет вместе с революцией. Когда в декабре 1905-го Троцкого и других лидеров Петербургского совета рабочих депутатов арестовали, Парвус ушел в подполье, откуда убеждал товарищей не прекращать борьбу, но его не послушали. Весной 1906-го он был схвачен и получил три года ссылки в Сибирь. Но не пробыл там ни дня: по пути он и его товарищ Лев Дейч напоили конвойных, сошли с поезда и, переодевшись в крестьянскую одежду, спокойно пересели на другой, идущий в обратную сторону.

Добыв в Москве поддельный паспорт, Парвус скоро оказался в Германии, где занялся написанием мемуаров о революции, а также консультированием местных политиков. Один из них, будущий министр культуры Конрад Хениш, помог ему – все еще подданному России – избежать высылки на родину. Одиночество Парвусу скрашивала Роза Люксембург, нашедшая в его объятиях утешение от поражения русской революции. Но ею любвеобильный «доктор Слон» не ограничивался, что и привело к скандалу.

Задолго до этого писатель Максим Горький доверил ему сборы от постановки в Германии своих пьес: деньги должны были достаться партии большевиков. Парвус же потратил их на путешествие в Италию с некоей блондинкой, после чего Горький посоветовал революционерам «хорошенько надрать уши мерзавцу».

Объединившись, немецкие и русские социалисты в 1908 году осудили Парвуса и выгнали его из обеих партий. И тогда он исчез. Ходили даже слухи о его самоубийстве, но два года спустя Парвус обнаружился в Константинополе – в роли главного финансового советника правительства младотурок. Говорили, что он завел себе дворец, армию слуг и целый гарем красавиц, который возглавила приехавшая из России Екатерина Громан. Казалось бы, именно о такой жизни Парвус всегда мечтал, однако она быстро ему наскучила. Он ждал новых политических бурь – и скоро дождался.

ПАРВУС УБЕЖДАЛ НЕМЦЕВ, ЧТО ИХ ФИНАНСОВАЯ ПОМОЩЬ ДОЛЖНА ДОСТАТЬСЯ ПРЕЖДЕ ВСЕГО БОЛЬШЕВИКАМ, ПОСКОЛЬКУ ТОЛЬКО ОНИ СПОСОБНЫ ПОДНЯТЬ МАССЫ НА РЕВОЛЮЦИЮ

Владимир Ленин, загримированный под финского рабочего. Август 1917 года

За строчками «Меморандума»

В начале Первой мировой войны в газетах появилась статья Парвуса, которая шокировала многих. «Торжество социализма может быть достигнуто только победой Германии над Россией, так как только Германия является носительницей высокой культуры», – утверждал автор. Немецкий посол в Константинополе Ганс фон Вангенгейм сообщил начальству, что «известный русский социалист д-р Парвус с начала войны занимает явно прогерманскую позицию», а поэтому может быть использован в интересах рейха.

В начале 1915 года Парвус напросился к немецкому послу на прием и заявил, что победить Россию можно только устроив в ней революцию и расколов империю на несколько государств. Фон Вангенгейм не преминул доложить об этой встрече в Берлин, где инициатива «известного социалиста» вызвала большой интерес. Немецкие и австрийские спецслужбы сами пришли к такому же мнению, и сепаратистские движения на окраинах империи финансировались из-за рубежа. Парвус тоже деятельно помогал им: среди его клиентов были грузинские и армянские радикалы, а также члены «Союза освобождения Украины» во главе с М. Басок-Меленевским.

Главной задачей была, конечно, революция в России. Для ее организации Парвус через Вену выехал в Берлин и там представил в германский МИД записку на 20 страницах, которую с легкой руки ее первых публикаторов Земана и Шарлау принято называть «Меморандумом Парвуса».

План победы над Россией включал три пункта, первым из которых была поддержка стремления национальных окраин к отделению. Парвус прозорливо угадал, что основное внимание в этом вопросе нужно уделять украинцам, полагая, что без Украины Россия не сможет оставаться империей. Большое значение он придавал также Финляндии, а вот сепаратизм на Кавказе ценил невысоко, отмечая, что тамошние «туземцы» будут резать в первую очередь не русских, а друг друга. Второй пункт предусматривал организацию международной кампании против царизма, а третий (и главный) – поддержку партий, стремящихся к свержению власти.

Парвус подчеркивал, что помощь должна достаться прежде всего большевикам, поскольку только они способны поднять массы на революцию. Такая оценка немногочисленной, загнанной в подполье партии, лидеры которой прозябали в эмиграции, – еще одно свидетельство прозорливости «доктора Слона».

В «Меморандуме» было немало деталей для любящих точность немцев. Предполагалось, например, отправить в Сибирь диверсионные группы для организации взрывов на Транссибирской магистрали, обеспечив их подробными картами и достаточным количеством динамита.

На осуществление плана Парвус просил 5 млн марок, но немцы дали лишь миллион, подозревая, что автор «Меморандума» преследует свои интересы. И были правы: их целью было военное поражение России, его – российская, а потом и мировая революция. Своему другу Хенишу он изложил мечту о «союзе прусских штыков и кулаков российских пролетариев».

Получив деньги, Парвус основал в Мюнхене журнал «Колокол», а в нейтральном Копенгагене – фирму, которая занималась контрабандной доставкой немецких товаров в Россию. И то и другое служило для наведения мостов с революционерами, через которых Парвус надеялся подобраться к Ленину. Такие и правда нашлись – поляки Якуб Ганецкий и Мечислав Козловский. Они пытались убедить вождя большевиков встретиться с бывшим товарищем, однако Ленин упорно отказывался. И тогда Парвус в мае 1915-го приехал к нему в Цюрих. Их разговор, описанный Александром Солженицыным в «Красном колесе», на самом деле не состоялся: Ленин указал гостю на дверь и заявил, что никаких общих дел у них быть не может.

Расписка Александра Парвуса в получении 1 млн рублей на организацию революции. Текст: «Получил 29 декабря 1915 один миллион в банкнотах на потребности революционного движения в России от посланника Германии в Копенгагене. Др. А. Гельфанд»

«Мидас наоборот»

И все же общее дело нашлось: весной 1917-го именно Парвус помог запертым в Швейцарии большевикам перебраться в охваченную революцией Россию. Ленин тогда говорил, что готов ради этого заключить сделку с самим дьяволом – этим дьяволом и оказался «доктор Слон». Он убедил руководство германского МИДа, что Германия должна помочь большевикам прийти к власти, и тогда они пойдут на любые уступки, вплоть до сдачи страны немцам.

Для начала Парвус организовал проезд 32 русских революционеров во главе с Лениным в знаменитом «пломбированном вагоне» через территорию Германии. В Заснице пассажиры пересели на паром и 30 марта (12 апреля) 1917 года высадились в Швеции. На пристани их ждал Ганецкий, передавший Ленину просьбу Парвуса о встрече, но тот опять отказался, отправив вместо себя Карла Радека. Эта встреча была настолько важной, что после нее Парвус сразу же отправился в германское посольство, а оттуда в Берлин. По слухам, он договорился о предоставлении большевикам немецкой помощи в обмен на вывод России из войны и уступку Германии обширных территорий.

Однако подтверждающие это документы так и не были найдены – те, которыми враги большевиков пытались доказать факт их предательства, оказались грубой подделкой. Сам Парвус тоже отрицал подобные договоренности: «Ни Ленин, ни другие большевики, чьи имена вы называете, никогда не просили и не получали от меня никаких денег ни в виде займа, ни в подарок».

В 1920 году, когда видный социал-демократ Эдуард Бернштейн обвинил его в передаче Ленину немецких денег, Парвус в ответ угрожал судом. Но почему такой хвастливый и самовлюбленный человек не захотел поставить себе в заслугу организацию революции, тогда как ею наперебой его «награждали» окружающие? Вряд ли он боялся ответственности или чьей-нибудь мести. Скорее уж ему было мучительно стыдно – нет, не перед многочисленными жертвами революционной бури, а перед самим собой.

Надеясь использовать Ленина в своих целях, он начисто проиграл ему борьбу за власть. Ильич нашел приложение его идеям, его организационным способностям, его деньгам – и закрыл перед ним дверь российской политики.

После Октябрьского переворота Парвус приехал в Стокгольм и попросил у большевистских эмиссаров разрешения вернуться в Россию, чтобы «работать для русской революции». Ленин отверг его услуги, заявив, что «революцию нельзя делать грязными руками». Это было тяжелым ударом для «доктора Слона»: выяснилось, что все усилия и деньги были потрачены зря.

Правда, остатков средств, выделенных немцами, хватило, чтобы прикупить домик в городке Шваненвердер на острове посреди озера Ванзее, что недалеко от Берлина. Там Парвус провел последние годы, страдая от целого букета болезней, которые усугубляла депрессия.

Одному из друзей он писал: «Окружающий мир полон ненависти… Вся эта мерзость угнетает меня прежде всего потому, что я оказался за бортом интеллектуальной жизни. Мне необходимы перемены, мне нужна жизнь, но вокруг я вижу лишь упадок и разложение». Себя Парвус самокритично называл «Мидасом наоборот»: «…все, к чему я прикасаюсь, превращается в дерьмо». Депрессия, впрочем, не помешала ему по привычке обзавестись новой любовницей. Это была молодая баварка, нанявшаяся к нему в секретарши; незадолго до смерти он женился на ней и завещал ей все свое имущество…

Несколько приободрившись, после окончания войны Парвус вернулся в журналистику, печатался в своем «Колоколе». Он выступал за объединение Европы, предсказывая, что иначе Россия захватит ее, а потом и весь мир. Парвус также предостерегал страны Антанты от чересчур сурового обращения с побежденной Германией. «Если вы разрушите Германию, – писал он в 1921 году, – вы превратите немецкий народ в зачинщика новой мировой войны». Парвус собирался выпускать общеевропейский журнал на главных языках континента, лелеял другие планы, но изношенное здоровье диктовало свои условия. 12 декабря 1924 года Александр Гельфанд-Парвус скончался от сердечного приступа. На прощании с ним в Вильмерсдорфском крематории собралось не больше 50 человек, включая представителей социал-демократических партий Германии, Дании и Швеции.

В Шваненвердер нагрянули родственники, обыскавшие весь дом в поисках спрятанных денег и документов, но так ничего и не нашли.


Вадим Эрлихман,
кандидат исторических наук

«Ленин немцев переиграл»

июля 12, 2017

Большевистский вождь не был немецким шпионом, он вел собственную игру, в которой просто использовал ресурсы воевавшей с Россией Германии, считает доктор исторических наук, директор Института российской истории РАН Юрий ПЕТРОВ.

Несмотря на то что прямых документальных подтверждений связям большевиков с немцами как не было, так и нет, в самом факте поддержки российских радикалов извне сомневаться не приходится.

– Можно ли считать Ленина немецким шпионом?

– Шпион – это человек, который работает по заданию вражеского центра, выполняет его приказы, для того чтобы навредить противной стороне. В этом смысле Ленин шпионом, конечно, не был.

Его основной идеей была идея мировой революции, которая, как он рассчитывал, начнется именно в Германии. Ленин не ожидал, что первой в ряду стран, охваченных этой мировой революцией, окажется Россия. Да, он брал деньги у немцев – не сам, естественно, через посредников. Да, он использовал возможность перемещения в Россию через территорию Германии в знаменитом «опломбированном вагоне», но агентом Генерального штаба германских войск его назвать нельзя, потому что при всем при этом он вел абсолютно свою игру.

Немцы возлагали серьезные надежды на его деструктивную деятельность, на разложение армии прежде всего, а значит, и на выход России из войны, что им было крайне необходимо. Но они достаточно быстро поняли (особенно после Октября 1917 года это стало очевидно), что он – фигура не того масштаба, чтобы играть на их поле и по их правилам.

Ленин – надо отдать ему должное – немцев переиграл. Да, он пошел на все унизительные условия Брестского мира, чтобы вывести Советскую Россию из войны. Но при этом предугадал назревание революции в Германии и в результате в ноябре 1918 года оказался на коне, потому что Германская империя рухнула и, в общем-то, открылась прямая перспектива мировой революции, о которой он мечтал, о которой все время говорил.

Так что по большому счету я бы сказал, что лидер большевиков оказался в выигрыше в той сложной политической игре, которую он вел с немцами.

– Откуда взялось представление, что он шпион?

– После июльских событий 1917 года в Петрограде, которые Временным правительством были восприняты как попытка «ленинцев» захватить власть, против большевиков были использованы методы информационной войны и прямых репрессий. Среди прочего запущена информация о том, что Ленин – немецкий шпион, отдано распоряжение о его аресте, начато официальное следствие.

– Были ли для этого какие-то документальные основания, имело ли правительство Керенского что предъявить вождю большевиков?

– Документальных оснований тогда не было никаких, как в принципе их и сейчас практически нет. Видимо, очень хорошо заметали следы. Были какие-то косвенные свидетельства, и был сам факт проезда через Германию, которого на самом деле в условиях войны было достаточно для обвинения в пособничестве врагу. Временным правительством, Керенским, была назначена специальная следственная комиссия по расследованию этого дела, но она тоже, по сути, ничего конкретного не обнаружила. Тем не менее в прессе, в общественном мнении четко сформировался взгляд на то, что «Ленин – германский шпион».

Манифестация фронтовиков-инвалидов в Петрограде. 1917 год

– Брестский мир, заключенный в марте 1918 года, косвенно подтверждал это мнение?

– Если оценивать произошедшее в Бресте с позиции современников, которые не знали ни о замыслах и планах Ленина, ни о том, что будет потом, то, конечно, получилось, что он, разрушив армию, «сдал страну» и подписал этот унизительный для России мир. То есть как бы выполнил волю своих заказчиков. Однако это было не более чем иллюзией.

Можно с уверенностью утверждать, что в интересах рейха большевики не действовали. Но при этом они в самом деле шли на максимальные уступки немцам с тем, чтобы заключить мир и выйти из войны, вести которую у Советской России не было никакой возможности. Потом ноябрьская революция того же 1918 года в Германии положения Брестского мира аннулировала.

– Как оценивать роль Александра Парвуса в отношениях большевиков с Германией?

– Это был очень ловкий делец. Возможно, главный конфидент и комиссионер Ленина и его партии. Он вел довольно тонкую финансовую игру. Ее смысл заключался в том, что большевикам поступали, строго говоря, даже не деньги, а лекарства и медикаменты, закупленные в Германии и переданные в Россию. Здесь они перепродавались структурами, подконтрольными большевикам, с большой выгодой. Как раз вырученные от этой продажи деньги и служили финансовой подпиткой большевиков, которые использовали их прежде всего для пропаганды скорейшего заключения мира.

– То есть эти средства все-таки тратились на антивоенную пропаганду в первую очередь?

– Да, конечно, на пропаганду. На печать, на организацию массовых демонстраций, антивоенных в том числе.

– Каковы объемы немецкого финансирования РСДРП(б)?

– Называют разные цифры. Некоторые говорят о десятках миллионов марок, но, повторяю, документальных свидетельств не сохранилось. Это очень приблизительные, я бы даже сказал, умозрительные оценки.

– Можно ли судить о том, насколько эффективны были эти вливания в большевистскую кассу и какую роль они сыграли в антивоенной пропаганде большевиков?

– Это сложный вопрос. Известно, что немцы потратили на аналогичную пропаганду в ряде других стран гораздо большие суммы. Например, в Болгарии, с тем чтобы удержать ее в составе Четверного союза, они потратили, может быть, в десятки раз больше, чем на финансирование партии Ленина. Но там эти деньги просто пропали, потому что Болгария все же ушла к Антанте. Так что, как мне представляется, объем немецкой финансовой помощи большевикам был несоразмерен с масштабами России и главным фактором заключения мира все-таки стали не германские деньги, а разочарование солдат и общая усталость от войны.


Беседовал Владимир Рудаков

Корниловское выступление

июля 12, 2017

* При реализации проекта используются средства государственной поддержки, выделенные в качестве гранта в соответствии c распоряжением Президента Российской Федерации от 05.04.2016 № 68-рп и на основании конкурса, проведенного Общероссийской общественной организацией «Российский союз ректоров».

В августе 1917 года генерал Лавр Корнилов попытался установить в стране военную диктатуру. Только так, полагал он, можно было вернуть боеспособность армии, а без этого Россия не смогла бы добиться победы в мировой войне.

 В августе 1917 года генерала Лавра Корнилова, прибывшего в Москву на Государственное совещание, встречали как спасителя Отечества

В ходе летнего наступления и отступления 1917 года генерал Лавр Корнилов, командовавший 8-й армией Юго-Западного фронта, проявил себя как жесткий и умелый военачальник. 7 (20) июля он был назначен главнокомандующим фронтом и сразу же в ультимативной форме потребовал от правительства немедленного введения смертной казни и учреждения полевых судов на театре военных действий. Не дожидаясь ответа, Корнилов отдал приказ о расстреле солдат за самовольное оставление позиций. 12 (25) июля правительство восстановило смертную казнь «на время войны для военнослужащих за некоторые тягчайшие преступления».

«Отвечаю перед собственной совестью»

Уже через неделю, 19 июля (1 августа) 1917 года, по ходатайству влиятельного эсера, комиссара Юго-Западного фронта Бориса Савинкова Корнилов получил пост Верховного главнокомандующего русской армией. Узнав о назначении из телеграммы, генерал заявил, что вступит в должность только при определенных условиях, среди которых значились: «полное невмешательство в мои оперативные распоряжения и… в назначения высшего военного состава»; распространение смертной казни «на те местности тыла, где расположены пополнения армии»; недопущение вмешательства комиссаров и комитетов в боевые распоряжения офицеров.

Александр Керенский, который к тому времени возглавил правительство (сохранив за собой пост военного и морского министра), ответил, что программа Корнилова «принципиально» принимается. Однако он понимал, что эта программа открывает путь к установлению в стране военной диктатуры правого толка, и, как социалист, не мог с этим согласиться. Кроме того, Керенский увидел в Корнилове личного соперника. Премьера сразу насторожил новый главковерх, заявивший, что за свои дела будет отвечать «только перед собственной совестью и всем народом». Керенский уже тогда хотел, но не решился снять Корнилова. Взаимное недоверие и недовольство быстро нарастали.

Первые шаги

6 (19) августа Корнилов приказал своему начштаба генералу Александру Лукомскому начать переброску 3-го конного корпуса (две казачьи дивизии) и Кавказской туземной (Дикой) конной дивизии на плацдарм, удобный для наступления на Москву и Петроград. Корпусом командовал генерал Александр Крымов, известный тем, что еще в марте 1917 года предложил тогдашнему военному министру Александру Гучкову «в два дня расчистить Петроград» от «Совдепов и разнузданной солдатни» силами одной своей Уссурийской казачьей дивизии.

10 (23) августа Корнилов прибыл в Петроград в сопровождении отряда туркмен Текинского полка, которые во время встречи главковерха с Керенским дежурили с пулеметами в подъезде Зимнего дворца. На совещании членов правительства программа Корнилова, доработанная Савинковым, вновь была одобрена только «в принципе». В ней делался акцент на «милитаризации» всей страны. Керенский понимал, что Советы рабочих и солдатских депутатов такую программу не поддержат, а без их поддержки он был политически бессилен. Корнилов, вернувшись в Ставку, находившуюся в Могилеве, сказал Лукомскому, что Керенский «его водит за нос».

12 (25) августа в Москве открылось Государственное совещание, на котором присутствовали представители общественных организаций по квоте, установленной правительством. Правые силы хотели использовать Московское совещание для того, чтобы привести Корнилова к власти.

Военный и морской министр Александр Керенский (второй справа) проводит совещание. Слева от него – замминистра и управляющий Военным министерством Борис Савинков. Август 1917 года

В Первопрестольной Верховного главнокомандующего встречали как спасителя Отечества. Город был наводнен транспарантами и брошюрами, прославляющими Корнилова. На площади перед вокзалом построился 9-й Донской казачий полк, недавно переброшенный в Москву. Накануне главковерх получил телеграмму от председателя Четвертой Государственной Думы Михаила Родзянко, который сообщал Корнилову о позиции Совещания общественных деятелей, объединившего многих представителей правых сил. В ней говорилось: «В грозный час тяжелого испытания вся мыслящая Россия смотрит на вас с надеждой и верою».

Керенский осознал угрозу и в своей речи на Государственном совещании заявил, что власти не отдаст: «Я и направо и налево скажу вам, непримиримым, что ошибаетесь вы, когда думаете, что… мы бессильны. <…> И какие бы и кто бы ультиматумы ни предъявлял, я сумею подчинить его воле верховной власти и мне, верховному главе ее».

На третий день работы совещания Корнилов кратко изложил свою программу. Она явно не устраивала солдатских делегатов фронтовых и армейских комитетов, потому что была нацелена на продолжение войны. Негативное отношение к генералу обнаружилось с самого начала: солдаты-делегаты демонстративно не встали при появлении главковерха.

Впрочем, исход совещания зависел не от речей ораторов. В эти дни на Петроград из Финляндии Ставка двинула части кавалерийского корпуса генерала Александра Долгорукова, а на Москву – 7-й Сибирский казачий полк, офицеры которых поддерживали Корнилова. Московский совет рабочих депутатов, получив эти известия, тут же создал комитет, в который вошли эсеры, меньшевики и большевики. Они провели в гарнизоне антикорниловскую агитацию. Командующий войсками Московского военного округа полковник Александр Верховский, выдвиженец Керенского, заявил главковерху о своей верности правительству и блокировал выдвижение казаков к Москве. Был остановлен и финляндский корпус. Узнав об этом, Корнилов уехал в Могилев.

В Ставке

19 августа (1 сентября) немцы начали наступление на Ригу, стремясь захватить Прибалтику. 21 августа (3 сентября) Рига пала. Это не было неожиданностью: Корнилов еще 10 (23) августа предупредил правительство о том, что Рига продержится максимум неделю. Однако в падении города Ставка сразу обвинила большевиков, несмотря на то что упорное сопротивление противнику оказали именно самые большевизированные латышские полки.

Ставка под предлогом защиты Петрограда потребовала согласия правительства на формирование отдельной Петроградской армии и введение в столице военного положения. Немецкая угроза была только поводом. Генерал Крымов уже в день падения Риги информировал генерала Владимира Кислякова, отвечавшего за военные перевозки, о необходимости быть готовым перебросить воинскими эшелонами к Петрограду 3-й конный корпус «для подавления большевистского бунта». О немецкой угрозе он не упоминал.

Керенский дал согласие на формирование Петроградской армии и передачу Ставке непосредственного командования Петроградским военным округом, но при этом провел решение правительства о выделении из состава округа новой структуры – Петроградского военного губернаторства, которое создавалось в границах города и прилегающих пригородов и изымалось из подчинения Ставке. Смысл акции премьер так объяснил министрам: «…ввиду острого политического положения вещей невозможно правительству отдавать себя совершенно в распоряжение… Ставки. <…> Петроград… должен быть экстратерриториален».

ПРИ ФОРМИРОВАНИИ КАБИНЕТА САВИНКОВ НАДЕЯЛСЯ ПОЛУЧИТЬ ПОСТ ВОЕННОГО МИНИСТРА, НО КЕРЕНСКИЙ, СТАВ ВО ГЛАВЕ ПРАВИТЕЛЬСТВА, СОХРАНИЛ ЭТОТ ПОСТ ЗА СОБОЙ

Борис Викторович Савинков (1879–1925)

С этим решением 23 августа (5 сентября) в Могилев прибыл Савинков, ставший к тому времени управляющим Военным министерством и заместителем Керенского как военного министра. На приватной встрече с Корниловым Савинков сказал, что хочет помирить его с Керенским и побудить их действовать вместе. Главковерх ответил, что считает премьера «человеком слабохарактерным, легко поддающимся чужим мнениям и, конечно, не знающим того дела, во главе которого он стоит». Корнилов заявил о необходимости сформировать новое сильное правительство, однако согласился с тем, чтобы и Керенский вошел в его состав, и даже сказал о своей готовности «всемерно поддерживать» Керенского, «если это нужно для блага Отечества». Кроме того, он согласился на выделение Петроградского губернаторства в качестве зоны, неподконтрольной Ставке.

Затем Савинков, ссылаясь на Керенского, просил Ставку дать правительству «конный корпус для… подавления всяких попыток возмущения против Временного правительства, откуда бы они ни шли». Именно так Савинков описал свою просьбу на допросе в ходе следствия после неудачи корниловского выступления. Впрочем, согласно показаниям Корнилова, Савинков был более определенен. По словам главковерха, он указал на опасность большевистского восстания и сказал: «…прошу вас отдать распоряжение о том, чтобы 3-й конный корпус был к концу августа подтянут к Петрограду и предоставлен в распоряжение правительства. В случае если кроме большевиков выступят и члены Совета рабочих и солдатских депутатов, то нам придется действовать и против них. Я только прошу вас во главе 3-го конного корпуса не присылать генерала Крымова, который для нас не особенно желателен». Савинков просил также не привлекать к операции Дикую дивизию, поскольку «неловко поручать утверждение русской свободы кавказским горцам». Наконец, заместитель военного министра подчеркнул необходимость проинформировать его об окончании сосредоточения конного корпуса под Петроградом с тем, чтобы в этот момент было объявлено о введении военного положения в Петроградском военном губернаторстве.

Впоследствии Керенский подтвердил желание правительства получить в свое распоряжение конный корпус с верным военачальником. Однако, по его словам, он не поручал Савинкову согласовывать операцию, которая вела бы к захвату Петрограда и расправе с Советами. Не видел премьер и угрозы большевистского восстания. В то время он опасался удара как раз со стороны Корнилова, что и показывал план «экстерриториальности» столицы, просто нелепый в иных условиях. Из этого следует, что Савинков в Ставке пошел дальше инструкций, полученных от Керенского.

Почему он это сделал? В июле 1917 года при формировании коалиционного правительства второго состава Савинков надеялся получить пост военного министра, но Керенский, став во главе кабинета, сохранил этот пост за собой. Тогда Савинков сделал ставку на Корнилова, поспособствовав его выдвижению. Керенский, видя этот тандем, 11 (24) августа сказал своему заместителю, что тот зря надеется на образование триумвирата в составе Керенского, Корнилова и Савинкова. «Есть «К», и оно останется, а другого «К» и «С» – не будет», как записала со слов Савинкова известная писательница Зинаида Гиппиус. Именно эта позиция премьера побудила Савинкова пойти на некие договоренности с Корниловым, который пообещал ему пост военного министра.

Обращение генерала Лавра Корнилова к солдатам и гражданам Свободной России от 5 марта 1917 года

Приехав в Петроград, Савинков 25 августа (7 сентября) доложил Керенскому о согласии Корнилова с пожеланиями правительства и передал ему слова генерала о готовности «всемерно поддерживать Керенского». Премьер «для большего успокоения» подписал указ о назначении Крымова командующим 11-й армией Юго-Западного фронта, думая тем самым отослать его подальше от Петрограда.

И все-таки мятеж…

Однако успокоился Керенский напрасно. Сразу после отъезда Савинкова из Могилева Корнилов поручил Крымову продолжать формирование отдельной Петроградской армии, в состав которой была включена и Дикая дивизия. Крымов, вместо того чтобы ехать в Бердичев (штаб Юго-Западного фронта), вечером 25 августа (7 сентября) отправился в расположение частей создаваемой им армии. Главная задача, поставленная перед ним Корниловым, заключалась в следующем: «В случае получения от меня или непосредственно на месте [известия] о начале выступления большевиков… занять город, обезоружить части Петроградского гарнизона, которые примкнут к движению большевиков, обезоружить население Петрограда и разогнать Советы».

Опираясь на это указание, Крымов в тот же день подписал, но не обнародовал приказ об объявлении Петрограда, Кронштадта, Петроградской и Эстляндской губерний и Финляндии на осадном положении. Упоминание в приказе Петрограда свидетельствует о том, что «экстерриториальность» столицы Ставкой игнорировалась.

Свой приказ (в запечатанном пакете) Крымов дал командирам дивизий вместе с предписаниями, написанными от руки, с пометкой: «Секретно. Для личного сведения». В предписании «начдиву Туземной» князю Дмитрию Багратиону значилось: «тотчас по получении сведений о беспорядках и не позже утра 1 сентября вступить в г. Петроград и занять районы города», «разоружить все войска (кроме училищ) нынешнего Петроградского гарнизона и всех рабочих заводов и фабрик», «ничьих распоряжений, кроме исходящих от меня… ни в коем случае не исполнять», «против неповинующихся лиц гражданских или военных должно быть употребляемо оружие без всяких колебаний или предупреждений». Кроме того, в пакете был план Петрограда с отмеченными на нем местами расположения казарм, фабрик и заводов, а также содержались сведения о численности частей гарнизона, рабочих на заводах и об их вооружении.

Новый главнокомандующий – Лавр Георгиевич Корнилов. Карикатура. Худ. Б. Антоновский

С утра 26 августа (8 сентября) началась переброска дивизий к Петрограду. О настрое офицеров выдвигавшихся войск мы знаем по воспоминаниям Петра Краснова – генерала, который сменил Крымова на посту командующего 3-м конным корпусом. «Керенского в армии ненавидят. <…> Против него брошены лучшие части. Крымова обожают. Туземцам все равно, куда идти и кого резать, лишь бы их князь Багратион был с ними. Никто Керенского защищать не будет. Это – только прогулка; все подготовлено», – писал Краснов.

Обеспечить известие о «выступлении большевиков» должна была группа офицеров, собранная в Петрограде. Об этом впоследствии рассказал атаман Александр Дутов, непосредственный участник событий. Провокацию предполагалось приурочить к 27–29 августа (9–11 сентября), ибо на эти дни выпадал полугодовой юбилей Февральской революции, в связи с чем в столице ожидались митинги и демонстрации. На этом фоне было легко спровоцировать «беспорядки», якобы организованные большевиками, чтобы затем ввести войска для «спасения родины и революции». Отметим, что ни тогда, ни потом никто не привел ни одного доказательства, что большевики действительно планировали на эти дни восстание. Уже это говорит о том, что путем провокации Корнилов вместе с Савинковым за спиной Керенского готовили захват столицы и разгром Петроградского совета рабочих и солдатских депутатов. Реализация этих мер превращала Керенского в декоративную фигуру, которую можно было сохранить, но можно было и отбросить.

В ночь на 27 августа (9 сентября), в 2 часа 40 минут, Корнилов отправил Савинкову шифрованную телеграмму следующего содержания: «Управвоенмину. Корпус сосредоточивается в окрестностях Петрограда к вечеру 28 августа. Я прошу объявить Петроград на военном положении 29 августа. № 6394. Генерал Корнилов». Таким образом, все было сделано для того, чтобы поставить Керенского перед фактом захвата города в ответ на «большевистское восстание».

Казус Львова

Однако в этот план неожиданно вмешался бывший обер-прокурор Святейшего синода во Временном правительстве первого состава Владимир Львов, который еще 23 августа (5 сентября) пришел к Керенскому и стал уговаривать его расширить базу правительства за счет ряда правых деятелей, ссылаясь на свои связи с влиятельными людьми. Львов не имел никакого политического веса, но Керенский не отверг его предложение «узнать настроение общественных групп» и «представить премьеру их требования». После этого Львов отправился в Ставку и утром 25 августа (7 сентября) имел беседу с Корниловым. По словам генерала, Львов заявил от имени Керенского, что тот готов уйти из правительства, если Корнилов считает это необходимым, но готов и договориться с ним о совместной работе. Львов же, в свою очередь, позже утверждал, что просил главковерха только сформулировать мнение по поводу реформирования правительства.

Генерал Лавр Корнилов с офицерами штаба

Как бы то ни было, Корнилов сказал Львову, что считает «участие в управлении страной самого Керенского и Савинкова безусловно необходимым», однако полагает, что сейчас в России нужна диктатура, и подчеркнул, что если правительство предложит ему обязанности диктатора, то он от этой миссии не откажется. Кроме того, генерал заявил Львову, что в Петрограде в ближайшие дни готовятся выступление большевиков и покушение на министра-председателя правительства и поэтому он просит Керенского самого «приехать в Ставку, чтобы договориться с ним окончательно». Своим честным словом главковерх гарантировал премьеру «полную безопасность в Ставке». Так эту встречу описал на допросе в сентябре 1917-го сам Корнилов.

По свидетельству Львова, генерал говорил более определенно: «Я не вижу другого выхода, как передача в руки Верховного главнокомандующего всей военной и гражданской власти», при этом добавив, что предлагает Керенскому пост министра юстиции.

Можно ли верить Львову? Можно, ибо Корнилов далее показал: «26-го же вечером [то есть после отъезда Львова. – В. К.] у меня в кабинете… был набросан проект Совета Народной обороны, с участием Верховного главнокомандующего в качестве председателя, А.Ф. Керенского – министра-заместителя, г. Савинкова, генерала Алексеева, адмирала Колчака и г. Филоненко [М.М. Филоненко – комиссар Временного правительства в Ставке, ставленник Бориса Савинкова. – В. К.]. Этот Совет обороны должен был осуществить коллективную диктатуру, так как установление единоличной диктатуры было признано нежелательным».

Владимир Николаевич Львов (1872–1930), депутат Государственной Думы третьего и четвертого созывов, обер-прокурор Святейшего синода с марта по июль 1917 года

Признание Корнилова в том, что вечером 26 августа (8 сентября) он рассматривал себя как главу нового органа власти, придает достоверность тому, что сказал этим же вечером Керенскому Львов, вернувшийся в Петроград. Он передал устно и записал на бумаге четко, без раздумий следующие «предложения» Корнилова: «1) Объявить Петроград на военном положении. 2) Передать всю власть, военную и гражданскую, в руки Верховного главнокомандующего. 3) Отставка всех министров, не исключая министра-председателя, и передача временного управления министерств товарищам министров, впредь до образования кабинета Верховным главнокомандующим». Львов также сообщил, что Корнилов просит Керенского срочно приехать в Ставку из-за опасности нового восстания большевиков и покушения на него лично.

Переговоры по аппарату Юза

Получив такие «предложения», Керенский, ни минуты не медля, сделал все для того, чтобы уличить Корнилова в антиправительственной акции. Слов Львова и даже его письменного изложения требований Верховного главнокомандующего было недостаточно. Премьер вызвал Корнилова к буквопечатающему аппарату Юза и фиксировал на телеграфной ленте разговор, в котором просил генерала подтвердить, что Львов передал то, что ему было поручено. Корнилов, не желая документально фиксировать свои «предложения», подтвердил полномочия Львова и, главное, категорично подтвердил «повелительную» необходимость «вполне определенного решения в самый короткий срок» и «настойчивую просьбу» к Керенскому приехать в Могилев. Премьер, помня о том, что это предложение мотивировалось опасностью выступления большевиков, задал вопрос.

«Керенский. Приезжать ли только в случае выступлений, о которых идут слухи, или во всяком случае?

Корнилов. Во всяком случае. До свидания, скоро увидимся.

Керенский. До свидания».

Отметим, что Корнилов первым попрощался с премьером, дав понять, что обсуждать свои предложения он не намерен. Четко подтвержденный настойчивый и срочный вызов Керенского в Ставку «во всяком случае» для принятия «определенного решения в самый короткий срок» говорил сам за себя. Главковерх не мог в такой форме вызывать в Ставку главу правительства. Это было грубым нарушением субординации, так же как и завершение разговора, когда Корнилов первым его закончил. Всем своим поведением он показывал, кто теперь главный.

Керенский точно знал, что никакого восстания в ближайшие дни большевики не планируют, а персональный террор ими всегда отвергался. Следовательно, возникал вопрос: зачем его так настойчиво и срочно вызывают в Ставку? Ответ был очевиден: в Петрограде он находился под защитой Советов и гарнизона, а в Могилеве окажется полностью в руках Корнилова. Там Керенский был бы обречен принять то, что ему продиктуют генералы.

Премьер немедленно предъявил юзограмму переговоров с Корниловым членам Временного правительства. Они не могли не признать, что ультимативное требование главковерха о срочном приезде в Ставку Керенского и Савинкова «в любом случае» было весомым аргументом в пользу версии о заговоре. В ту же ночь Керенский получил неограниченные полномочия для борьбы с контрреволюционным мятежом и уже утром 27 августа (9 сентября) опубликовал «Сообщение министра-председателя», в котором обвинил Корнилова в попытке захвата власти. Ссылаясь на полномочия, данные ему правительством, премьер приказал Корнилову «сдать должность Верховного главнокомандующего» и приехать в Петроград.

Позднее разочарование. Карикатура на Керенского и Корнилова. Журнал «Бич». Сентябрь 1917 года

Корнилов отказался выполнить приказ и выступил с обращением к народу, заявив, что правительство «под давлением большевистского большинства Советов действует в полном согласии с планами германского Генерального штаба». Керенский так квалифицировал действия Корнилова: «Генерал, который позволяет себе называть Временное правительство агентами немецкого штаба и объявляющий себя властью, есть мятежник».

28 августа (10 сентября) правительство формальным указом отстранило Корнилова от должности Верховного главнокомандующего «с преданием суду за мятеж». Корнилов указу не подчинился и потребовал от командующих Петроградским и Московским военными округами, всеми фронтами и армиями выполнять только его распоряжения, а также приказал Крымову продолжать поход на Петроград. Эти его действия окончательно снимают вопрос о том, был ли или нет антиправительственный мятеж.

«Разгром корниловщины»

Перед угрозой военной диктатуры все социалисты сплотились, сформировав Комитет народной борьбы с контрреволюцией на паритетных началах. В решающий момент Керенский, не доверяя юнкерам, обратился за помощью к матросам-большевикам крейсера «Аврора», которые взяли под охрану Зимний дворец. Дальше все было так, как в дни Февральской революции: железнодорожники остановили эшелоны, агитаторы объяснили рядовым казакам, во что их втягивают. В свою очередь, Керенский посылал приказы, требуя остановить войска.

Важно подчеркнуть, что рядовые казаки и бойцы Кавказской туземной дивизии не знали, что их ведут на Петроград против воли правительства и Советов. И как только им это становилось известным, они протестовали против обмана, отказывались выполнять приказы командиров. Именно поэтому никаких боев не было. Казаки и горцы не были готовы стрелять в солдат Петроградского гарнизона. Одним из первых прекратил движение на столицу 1-й Осетинский конный полк.

На всех фронтах солдатские комитеты арестовали офицеров, заподозренных в участии в заговоре. Легкость ликвидации мятежа была обусловлена тем, что Советы, солдатские комитеты, все левые партии и Керенский как глава правительства действовали вместе.

Корниловское выступление резко ослабило армию: солдаты окончательно потеряли доверие к большинству офицеров, в которых они теперь подозревали скрытых сторонников недавнего главковерха. Советы и солдатские комитеты укрепили свои позиции как органы, которые встали на борьбу с контрреволюцией. Лозунг «Вся власть Советам» стал восприниматься массами как необходимость, что повышало авторитет большевиков, изначально этот лозунг отстаивавших.

Мобилизация петроградских рабочих на борьбу с Корниловым. Август 1917 года

Стратегический просчет

События августовских дней 1917 года историки всегда оценивали по-разному. Одни поддерживают точку зрения Керенского, называя действия Корнилова «антиправительственным контрреволюционным мятежом», другие считают, что генерал действовал на основе соглашения с Керенским, который его в конечном счете предал. При этом зачастую внимание уделяется самой интриге тех событий: выясняется, кто кого предал и почему, провоцировал ли Керенский Корнилова или нет, какова была роль эсера Савинкова. За этими действительно интригующими сюжетами на второй план уходят вопросы о причинах и сути корниловского выступления.

Между тем Корнилов не скрывал, что целью его программы было установление военной диктатуры. Только так, полагал генерал, можно было вернуть боеспособность армии, наладить бесперебойную работу в тылу по обеспечению фронта всем необходимым. Итогом предложенных им мер должно было стать доведение до победного конца войны, в которой Россия участвовала уже целых три года. Именно в этом он видел свой долг – и как военного, и как патриота.

Однако он не смог осознать то, что к осени уже осознали многие генералы и офицеры, и в частности генерал Верховский, вставший на пути Корнилова в начале и конце августа: нельзя силой заставить воевать народ, который не видит смысла в этой войне. Тем более нельзя сделать это в условиях, когда народ вооружен и организован. Более чем 10-миллионная армия рабочих и крестьян, имевших в руках оружие и организованных посредством солдатских комитетов и Советов, уже с весны 1917 года дружно требовала достижения скорейшего мира без аннексий и контрибуций. Корнилов в глазах народа выглядел и действительно был противником этого требования. Поэтому у него не было шансов стать народным героем и вождем.


Владимир Калашников,
доктор исторических наук

ЧТО ПОЧИТАТЬ?

kiga_chto_pochitat

КЕРЕНСКИЙ А.Ф. Россия на историческом повороте. Мемуары. М., 1993
МИЛЮКОВ П.Н. История второй русской революции. М., 2001
Дело генерала Л.Г. Корнилова. Август 1917 – июнь 1918. Документы. В 2 т. М., 2003

«Не человек, а стихия»

июля 12, 2017

Что заставило боевого генерала Лавра Корнилова поднять оружие против власти, которой он присягал? Возможно, ключ к ответу на этот вопрос дает его непростая биография.

 Генерал-лейтенант Лавр Корнилов на наблюдательном пункте. Апрель-май 1917 года

В биографии Корнилова по-прежнему немало белых пятен. Неясно, где он родился – в Усть-Каменогорске или в соседней станице Каркаралинская, куда после увольнения с чиновничьей службы переехал его отец Егор (Георгий) Николаевич. Неизвестно имя его матери – то ли крещеная казашка Мария (Марьям), то ли казачка Прасковья, имевшая в предках калмыков. И это еще далеко не все версии о происхождении генерала.

«Скромный и застенчивый офицер»

Ровесник Ленина (как и большевистский вождь, он родился в 1870 году), Лавр Корнилов унаследовал от родителей азиатские скулы, умение держаться в седле и горячий нрав, скрытый за внешней невозмутимостью.

«С первых шагов учения он был гордостью семьи», – вспоминала его сестра Анна (всего в семье было восемь детей). Она отмечала: «Подростком он был очень застенчив и выглядел даже угрюмым. Уйдут его товарищи на детский вечер, а Лавр усаживается за задачи или читает про какое-нибудь путешествие».

О путешествиях он мечтал с детства, а пока с отличием окончил Сибирский кадетский корпус и Михайловское артиллерийское училище в Санкт-Петербурге. Первого ученика курса похвалил сам император, а военный министр Алексей Куропаткин предложил ему службу в Средней Азии. Там Корнилов, в отличие от многих русских, быстро прижился, увлеченно изучал местные языки, но уже через два года вернулся в столицу – в Академию Генерального штаба. Будущему соратнику по Добровольческой армии Африкану Богаевскому он запомнился как «скромный и застенчивый офицер, худощавый, небольшого роста, с монгольским лицом», который «был малозаметен и только во время экзаменов сразу выделился блестящими успехами». Тогда же, еще учась в академии, он женился на дочке титулярного советника Таисии Владимировне Марковиной – «хорошенькой маленькой женщине», мечтавшей, как и ее муж, о большой семье. Однако у них было только двое детей – дочь Наталья и сын Георгий (Юрий), которые после революции оказались в эмиграции, где дожили до преклонных лет.

Зато другая мечта Корнилова – о путешествиях – сбылась на все сто. Окончив академию, он вернулся на Восток, где принял участие в «Большой игре» российских и британских спецслужб.

Для начала в обличье туркменского пастуха Корнилов пробрался в построенную англичанами афганскую крепость Дейдади и нарисовал ее подробный план. Но вместо награды получил выговор за неоправданный риск, ведь в случае поимки его ждала мучительная казнь.

Новое столетие он встретил в Восточном Туркестане – огромной и почти неизученной провинции Китая, которую изъездил из конца в конец. По своей привычке Корнилов переоделся купцом и свободно общался с местными жителями, что позволило ему написать книгу, вызвавшую интерес во всем мире. Наградой стали орден Святого Станислава III степени и новое задание – сбор материалов в пустыне Деште-Наомид (в переводе – «Пустошь отчаяния») на границе Персии и Афганистана. «Все путешественники, пытавшиеся прежде изучить этот опасный район, погибали от нестерпимой жары, голода и жажды», – писал Корнилов. Он выжил и опубликовал очередную книгу, а потом отправился в Индию – изучать достопримечательности, а заодно наносить на карту позиции британских войск.

«Он всегда был впереди»

С началом Русско-японской войны Корнилов попросился на фронт. За выход из вражеского окружения под Мукденом был награжден орденом Святого Георгия IV степени и произведен в чин полковника. А по окончании войны служил в Генеральном штабе, где сошелся с группой офицеров, строивших планы преобразований не только в армии, но и в стране. Как вспоминал сослуживец Корнилова Юрий Галич, «в борьбе самодержавия с представительным учреждением в лице Думы он находился, бесспорно, на стороне последней».

В 1907-м Корнилов получил новое назначение: как военный агент в Китае за четыре года он проехал по этой стране тысячи километров, отметив ее громадный нераскрытый потенциал и указав, что в будущем она может стать серьезной угрозой для России. На родину Корнилов вернулся через Монголию, опять под видом купца и опять собрав ценные сведения для науки и военной разведки. До Первой мировой войны он служил на Дальнем Востоке, а потом был отправлен на фронт командовать 48-й пехотной дивизией, вскоре получившей прозвище Стальная.

Генерал Антон Деникин, в те годы подружившийся с Корниловым, впоследствии писал: «Главные черты Корнилова-военачальника – большое умение воспитывать войска; решимость и крайнее упорство в ведении самой тяжелой, казалось, обреченной операции; необычайная личная храбрость; наконец, высокое соблюдение военной этики».

Начальник (и недоброжелатель) Корнилова генерал Алексей Брусилов тоже отдавал ему должное: «Он всегда был впереди и этим привлекал к себе сердца солдат». «Корнилов – не человек, а стихия!» – воскликнул австрийский генерал Рафт, взятый Корниловым в плен силами небольшого отряда во время внезапного наступления. Многие, правда, отмечали, что храбрость Корнилова чаще ведет к поражениям и значительным потерям, чем к победам. Весной 1915-го он, уже генерал, оторвавшись в атаке от основных сил армии, был окружен австрийцами и взят в плен. Только летом следующего года ему удалось бежать: санитар-чех добыл ему австрийский мундир и документы. Дома его встретили как героя. Пока он отдыхал и лечился, случилась Февральская революция.

«Пленных не брать!»

Корнилов, как и многие высшие офицеры, присягнул новой власти и был назначен командующим войсками Петроградского военного округа. Именно ему поручили арестовать царскую семью. И хотя он обращался с императрицей весьма вежливо и заслужил ее благодарность, монархисты впоследствии так и не смогли ему простить исполнение этого поручения.

Вместе с военным министром Александром Гучковым Корнилов пытался спасти армию от разложения, но не преуспел в этом. Деникин писал: «Его хмурая фигура, сухая, изредка лишь согретая искренним чувством речь… не могли ни зажечь, ни воодушевить петроградских солдат». После отставки Гучкова Корнилов попросился на Юго-Западный фронт, где готовилась наступательная операция. Удар 8-й армии под его командованием смял позиции противника, однако другие части не пришли ей на помощь. В результате наступление провалилось.

По настоятельной просьбе военного руководства премьер-министр Александр Керенский 19 июля (1 августа) 1917 года заменил главнокомандующего Брусилова на Корнилова. По словам одного из современников, Керенский рассуждал так: «Опасные в случае успеха качества идущего напролом Корнилова при паническом отступлении могли принести только пользу. А когда мавр сделает свое дело, с ним можно ведь и расстаться…»

Расстаться мирно не получилось: стремясь укрепить дисциплину в армии, новый главковерх не смог избежать соблазна навести порядок и в охваченной анархией стране. Но его ждало обвинение в мятеже. Давний товарищ Корнилова генерал Михаил Алексеев лично арестовал его в Ставке и отправил в Быховскую тюрьму. Там подавленный неудачей генерал оставался до ноября 1917 года, пока новый главковерх Николай Духонин, который вскоре сам будет убит большевиками, не освободил его, чтобы спасти от расправы.

В одиночку, переодевшись – опять! – крестьянином, Корнилов пробрался на Дон, куда прибывали многие офицеры, готовые бороться против советской власти. Помирившиеся Корнилов и Алексеев создали Добровольческую армию, которую поддержал донской атаман Алексей Каледин. Гибель атамана и победа красных заставили 4 тыс. добровольцев в феврале 1918 года покинуть Ростов-на-Дону и отправиться в «Ледяной» поход. Пока они с боями прорывались с Дона на Кубань, красные взяли столицу края Екатеринодар (ныне Краснодар), которую теперь предстояло отбить.

Корнилов снова оказался в своей стихии. Он вел войска в бой, видел перед собой врага и в приказах не раз повторял: «Пленных не брать!» При осаде города генерал устроил штаб в казачьей хате на возвышенности, которую обстреливали красные. На просьбы перебраться в другое место он не реагировал, привычно игнорируя опасность. 13 апреля 1918 года в горницу, где находился Корнилов, влетел снаряд; генерал был тяжело ранен и умер через несколько минут. Отступая, белые похоронили его в соседней деревне, но вскоре большевики выкопали тело, отвезли в Екатеринодар и там прилюдно сожгли. Таисия Владимировна Корнилова пережила мужа всего на полгода.


Вадим Эрлихман,
кандидат исторических наук

«Бывшее и несбывшееся»

июля 12, 2017

* При реализации проекта используются средства государственной поддержки, выделенные в качестве гранта в соответствии c распоряжением Президента Российской Федерации от 05.04.2016 № 68-рп и на основании конкурса, проведенного Общероссийской общественной организацией «Российский союз ректоров». 

Через много лет после революции русский философ и социолог Федор СТЕПУН попытался понять, почему Александр Керенский и Лавр Корнилов так и не смогли договориться.

В августе 1917 года Федор Степун служил в Военном министерстве под началом эсера Бориса Савинкова, сыгравшего заметную роль в событиях корниловского «заговора». К этому времени 33-летний Степун уже успел окончить Гейдельбергский университет, защитить докторскую диссертацию о философии Владимира Соловьева и три года провоевать офицером-артиллеристом на русско-австрийском фронте. В 1922-м он покинул Россию (это был тот самый «философский пароход», увозящий в вынужденную эмиграцию многих выдающихся представителей российской интеллигенции) и вторую половину жизни провел на чужбине. Там он и написал ставшие знаменитыми мемуары «Бывшее и несбывшееся», в которых попытался осмыслить не только перипетии своей непростой жизни, но и ключевые события драматического ХХ века. Предлагаем вниманию читателей «Историка» его рассказ о «заговоре» генерала Корнилова.

 Федор Августович Степун (1884–1965)

Нет сомнения, что будущие историки нашей революции, независимо от их направления, будут уделять особо большое внимание заговору генерала Корнилова. Значение этого заговора заключается в том, что своею быстрою, полною и неожиданною для всех право-заговорщицких кругов победою над мятежным генералом Керенский наголову разбил себя самого и тем похоронил «Февраль».

Если верно, что сущность трагедии заключается в том, что добро и зло, жизнь и смерть вырастают из одного корня, то ничего более трагического, чем «заговор» Корнилова, представить себе невозможно. <…>

О роли личности в революции

Если встать на особо распространенную в современной исторической науке социологическую точку зрения, характерную не только для марксистских ученых, но и для тех, которых марксисты именуют представителями буржуазной науки, то можно с легкостью нарисовать убедительную картину той неотвратимой необходимости, с которой Февральская революция скатилась – или поднялась (это уже вопрос политической оценки) – к большевистскому «Октябрю».

Сущность социологической точки зрения заключается в последнем счете в признании общественных слоев, прежде всего классов, за главные силы истории. Закономерная смена этих коллективных сил у руля политической власти оказывается при такой постановке вопроса главным содержанием исторического процесса. В четком чертеже такой упрощенной схемы всякая революция превращается в борьбу упорствующего у власти класса со своим закономерным наследником. «Значение личности в истории», о котором у нас было так много споров, сводится при социологическом подходе к историческому процессу почти что к нулю: историческая личность превращается в орган безличного коллектива; вождь – в ведомого, в покорного массе глашатая ее нужд и требований.

Приложение этой схемы к нашей революции дает как будто бы очень убедительную картину, допускающую к тому же как правый, так и левый варианты. <…>

Защитники правого варианта считали, что на смену феодально-реакционным кругам в пореволюционной России должны прийти к власти прежде всего буржуазно-либеральные силы и что всякая большевистская попытка обогнать буржуазию и «узурпировать» власть неизбежно приведет к разгрому страны.

Сторонники левого варианта, исходя отчасти из учения Маркса о прыжке из царства необходимости в царство свободы, отчасти же из анархо-славянофильской мысли Герцена, что России ни к чему строить шоссейные дороги в эпоху железнодорожных путей, твердо шли к диктатуре пролетариата и беднейшего крестьянства.

При всей противоположности обоих вариантов они в последнем счете сходились на понимании той роли, которую генералу Корнилову надлежало сыграть в революции. Как кадеты и стоявшие направо от них силы, так и левые социалисты видели в нем врага советской демократии. Разница была только в том, что правый стан жаждал разгрома революционной демократии, а левый мечтал о разгроме Корнилова и стоявших за ним сил.

Товарищ «главноуговаривающий»

Особенность – и, как впоследствии, к сожалению, оказалось, безнадежность – позиции Керенского… заключалась в органической неприемлемости для него чисто социологического подхода к событиям.

Описывая выступления Керенского, Суханов [Николай Суханов, активный участник российского революционного движения, в августе 1917 года – меньшевик-интернационалист. – «Историк»] в своих «Воспоминаниях» дважды подчеркивает, что Керенский часто бывал на высоте французской революции, но никогда не бывал на высоте русской, что в устах Суханова значит – на высоте социальной революции. Этой формуле нельзя отказать в некоторой правильности. В той решительности, с которой Керенский защищал надклассовый, то есть всенародный, характер Февральской революции, бесспорно чувствовался чуждый социализму ХХ века пафос. Несмотря на то что гармонизирующая формула свободы, равенства и братства подверглась, в связи с обострением социальных взаимоотношений в ХIХ веке, жестокой критике, она все еще переживалась Керенским как некая трехипостасная Истина.

В дни корниловского выступления. Солдаты, перешедшие на сторону Временного правительства. Август 1917 года

В речах Керенского, как это ни странно, часто звучала какая-то почти шиллеровская восторженность, какая-то юношеская вера в значение личности (а потому и в себя самого) в истории. В сущности, социалист Керенский был гораздо большим либералом, чем либерал Милюков [Павел Милюков, лидер кадетской партии. – «Историк»], не совсем чуждый марксистской социологии.

С этой точки зрения заслуживает особого внимания наименование Керенского «главноуговаривающим» русской революции. Ленин и в особенности Зиновьев, Троцкий и Луначарский говорили не меньше Керенского, но главноуговаривающими их никто не называл. И это вполне понятно, так как, постоянно агитируя, они никогда никого не уговаривали. В отличие от дискуссии, стремящейся к сговору, агитация ни в какой сговор не верит, ее задача – возбуждение своих и осмеяние инаковерующих. Пользуясь словом как орудием борьбы, агитация в примиряющую силу слова не верит.

Керенский в эту силу верил. Потому он в своих речах постоянно обращался не столько к своим единомышленникам, сколько к тем из своих противников, с которыми ему казалось важным сговориться. Пытался он сговориться и с генералом Корниловым, назначенным им по совету Савинкова на пост Верховного главнокомандующего – в сущности против воли революционной демократии, в рядах которой бывший командующий Петроградским военным округом пользовался неважною репутацией.

Лавр Корнилов выступает перед войсками. Август 1917 года

Почему же этот сговор не удался? Почему Керенскому, Корнилову и Савинкову не удалось сговориться и повести Россию по тому пути, который все трое считали единственно правильным? Ведь рознь их оздоровительных программ была в сущности совсем незначительна; чем же объяснить, что в узкую щель этой розни провалилась огромная Россия?

Чтобы ответить на этот вопрос, надо, как мне кажется, пристальнее вглядеться и глубже вдуматься в психологию Керенского, Корнилова и Савинкова.

Было бы величайшею ошибкою утверждать, что эти люди были во всем столь противоположны друг другу, что об общем языке между ними не могло быть и речи.

В лице Керенского революционная демократия выдвинула на пост премьер-министра убежденного государственника и горячего патриота. Правильно понимая главную задачу Временного правительства как задачу «восстановления национального правительственного аппарата для обучения одних управлению, а других послушанию», Керенский, не щадя своей популярности, смело бросает в революционную толпу свои знаменитые слова о взбунтовавшихся рабах. Он же, не считаясь с протестом Совета [Петроградского совета рабочих и солдатских депутатов. – «Историк»], восстанавливает смертную казнь на фронте, ограничивает судебною ответственностью права комитетов и – по крайней мере частично – восстанавливает дисциплинарную власть военных начальников.

Как бы ни относиться к Керенскому, перед лицом этих фактов нельзя отрицать, что у него мог найтись общий язык с генералом Корниловым, тем более что нахождение этого языка облегчалось рядом свойств и убеждений Верховного главнокомандующего.

Глава Временного правительства и военный министр Александр Керенский (на фото во френче) отправляется на фронт

«Честный, доблестный солдат»

Генерал Корнилов не был барином-аристократом, а был сыном казака-крестьянина. Не был он и заговорщиком-реставратором: генерал Деникин свидетельствует, что на попытку монархистов вовлечь Корнилова в переворот с целью возведения на престол великого князя Дмитрия Павловича Корнилов категорически заявил, что ни на какую авантюру с Романовыми не пойдет. Был ли Корнилов и в глубине души республиканцем, я не знаю; во всяком случае он себя за такового считал: выступая перед солдатами, он открыто критиковал старый строй и в своем «Обращении к русскому народу» [от 28 августа (10 сентября) 1917 года. – «Историк»] искренне ставил своею задачею доведение страны до Учредительного собрания. Армейские комитеты Корнилов, как солдат, приветствовать, конечно, не мог, но он не раз признавал их неизбежность в условиях революции и, в отличие от многих старших начальников, не отказывался с ними работать.

Для роли «генерала на белом коне» Корнилов создан не был и о ней вряд ли мечтал. Для такой роли ему не хватало как блеска и обаяния личности, так и универсальности политического кругозора, как узколичного честолюбия, так и дара владеть людьми.

Корнилов был простым, честным, доблестным солдатом, ставившим себе очень узкую, политически вполне бесспорную цель – в конце концов ту же, что и Временное правительство, – сохранение боеспособности армии, недопущение большевистского переворота и доведение страны до Учредительного собрания.

Неизбежности столкновения Керенского с Верховным главнокомандующим ни в характере Корнилова, ни в его программе даже и пристрастному демократу найти невозможно.

Как бы желая облегчить Корнилову и Керенскому политическую встречу друг с другом, судьба выдвинула в качестве посредствующего звена между ними Савинкова.

Старый партийный работник с большим стажем, отдавший всю свою жизнь на борьбу за «землю и волю», и одновременно единственный левый человек, сумевший в качестве армейского комиссара органически войти в доверие армии и самого Корнилова, Савинков казался призванным к тому, чтобы вызвать в Корнилове доверие к Керенскому, а в Керенском – доверие к Корнилову.

Почему же он этого взаимного доверия не вызвал? Кто виноват в этом? Керенский или Корнилов? Думаю, что виноваты оба, и притом одною и тою же виною. Ни Керенскому, ни Корнилову не удалось преодолеть прежде всего в самих себе той давней вражды между обществом и армией, к преодолению которой оба искренне стремились и в преодолении которой заключался главный смысл их исторической встречи.

«Враждебный армии демократ»

Еще раз подчеркиваю: взгляд Керенского на роль армии в революции был правилен, правильны, хотя и замедлены, были и его мероприятия. Он имел полное право сказать на Московском совещании: «Все, чем возмущаются нынешние возродители армии, все проведено без меня, помимо меня. Теперь все будет поставлено на место…» Не может быть никаких сомнений в том, что военная дисциплина начала разрушаться при Гучкове [при Александре Гучкове, военном и морском министре Временного правительства до 5 (18) мая 1917 года. – «Историк»] и восстанавливаться при Керенском.

И тем не менее Керенский как изначально был, так до конца и остался глубоко чуждым армии человеком. Офицерство чувствовало, что, с какими бы словами признания он ни обращался к нему, сколько бы он ни работал над воссозданием боеспособности армии, он армии как таковой не любил и духа ее не понимал. И в этом они не ошибались. Керенский мог с громадным успехом… выступать перед революционной армией или, вернее, перед вооруженной революцией; поставленный же перед фронтом царской армии он не нашел бы для нее ни одного искреннего и горячего слова признания.

Об его ненависти к царской армии свидетельствует все написанное о ней в его «Воспоминаниях». На нее он всегда смотрел глазами тех гимназистов, которых он как свободолюбивых интеллигентов противопоставляет кадетам, этим «обскурантам затворничества», а также и глазами тех присяжных поверенных, которые встречались с солдатами и офицерами главным образом на политических процессах.

АЛЕКСАНДР КЕРЕНСКИЙ КАК ИЗНАЧАЛЬНО БЫЛ, ТАК ДО КОНЦА И ОСТАЛСЯ ГЛУБОКО ЧУЖДЫМ АРМИИ ЧЕЛОВЕКОМ

Главковерх Лавр Корнилов у эшелона, следующего на фронт. Могилев, август 1917 года

По мнению Керенского, царская армия была насквозь пронизана сетью шпионства, ее солдаты ненавидели своих офицеров и ощущали казарму «рабовладельческим заведением». Все это не только преувеличено, но просто неверно. Разложение монархии, конечно, отражалось и на быте армии, как отражалось на быте всей России, но всей древней правды армии, в последней глубине мало зависящей от политического строя, оно, конечно, не уничтожило. От шпионских задач офицерство всегда уклонялось. Невоздержание на крепкое слово, свойственное, впрочем, всему русскому народу, а иногда и на рукоприкладство (в немецких школах учителя до сих пор не только бьют детей, но теоретически защищают правильность таких приемов воспитания) было среди русского офицерства, к сожалению, не редкостью, но тем не менее надо сказать, что оно в своем громадном большинстве солдата все же любило.

Вынянченные денщиками, воспитанные на гроши, а то и на казенный счет в кадетских корпусах, с ранних лет впитавшие в себя впечатления постоянной нужды многоголовой штабс-капитанской семьи, наши кадровые офицеры стояли к народу, конечно, ближе, чем большинство радикальной городской интеллигенции. Солдатская похвала начальнику: «Он нам как отец родной» – была не пустыми словами. Были, конечно, печальные исключения, но в общем война показала весьма крепкую внутреннюю связь между офицерским составом и солдатскою массою. И я уверен, что, несмотря на революцию, многие начальники даже и на смертном одре вспоминали, да и сейчас еще вспоминают своих бравых солдат.

Не чувствуя нравственно-бытовой сущности армии, Керенский не чувствовал и ее эстетики – красоты подтянутого солдата, мерного, пружинного шага рот, проходящих под музыку перед начальством, зычного сигнала трубача, хоровой молитвы солдат на вечерней заре и ловкой, залихватской песни возвращающихся с занятий команд.

Будь этот мир внутренне дорог и близок Керенскому, он понял бы, как много теряло офицерство с разрушением быта и духа старой армии, понял бы, что, уступая часть своих прав и обязанностей комиссарам и комитетчикам, даже и искренне принявший революцию офицер должен был переживать ту же личную трагедию, что переживает каждый любящий свою жену муж, уступая часть своих прав любовнику жены ради сохранения внешнего мира в семье и воспитания детей.

Как чужой, вероятно даже враждебный армии демократ, Керенский не доверял корпусу господ офицеров. Идя волей и сознанием навстречу Корнилову, он подсознательно, конечно, отталкивался от этого типичнейшего солдата.

Нечто подобное происходило и в Корнилове.

Корнилов понимал, что революция переменила все силовые соотношения в стране, понимал, что Керенский – сила и что без Керенского ему, Корнилову, спасения России не осилить. Потому он и решил идти вместе с Керенским.

Никакого заговора против Керенского он не замышлял; так называемый заговор Корнилова представляется мне и поныне лишь последней стадией трагического недоразумения между Корниловым и Керенским. В основу этого недоразумения легло не только их охарактеризованное мною взаимное отталкивание, но и нечто большее. Хотя Корнилов и строил свои планы в надежде на высвобождение Керенского из «советского плена», он подсознательно все же боялся, что в последнюю минуту Керенский «закинется» и, предав его, Корнилова, и свои собственные планы по восстановлению сильной власти, пойдет со своими демократами.

По-своему народник и, быть может, даже и республиканец, Корнилов вынес из своего пребывания в Петрограде в качестве главнокомандующего округом глубокое недоверие к духу и деятельности советских демократов, к которым он в минуты раздражения причислял и Керенского.

Даже и протягивая Керенскому руку, он норовил повернуться к нему спиной.

«Одинокий террорист-эгоцентрик»

О Борисе Викторовиче Савинкове, на долю которого выпала роль посредника между Керенским и Корниловым, было, в сущности, сказано уже все необходимое для понимания того, почему ему не удалось выполнить возложенной на него историей задачи.

Одинокий эгоцентрик, политик громадной, но не гибкой воли, привыкший в качестве главы террористической организации брать всю ответственность на себя, прирожденный заговорщик и диктатор, склонный к преувеличению своей власти над людьми, Савинков не столько стремился к внутреннему сближению Корнилова, которого он любил, с Керенским, которого он презирал, сколько к их использованию в задуманной им политической игре, дабы не сказать интриге.

До чего глубоко было презрение Савинкова к Керенскому, я понял по совершенно случайному поводу, слушая за завтраком в «Астории» рассказ Бориса Викторовича о том, как Керенский показывал представителям западных демократий не то петербургский музей, не то одну из летних резиденций Романовых.

– Стоя среди своих иностранных товарищей, – возмущался Савинков, – и что-то горячо доказывая им, – я, конечно, не слушал, было противно – наш самовлюбленный жен-премьер от революции все время рассеянно теребил пуговицу царского мундира. Отвратительно, доложу я вам; царей можно убивать, но даже и с мундиром мертвых царей нельзя фамильярничать.

ДЛЯ РОЛИ «ГЕНЕРАЛА НА БЕЛОМ КОНЕ» ЛАВР КОРНИЛОВ СОЗДАН НЕ БЫЛ И О НЕЙ ВРЯД ЛИ МЕЧТАЛ

Солдаты Первой мировой в большинстве своем хотели скорейшего прекращения войны / РИА Новости

Последняя фраза, в которой весь Савинков – и подлинный, и наигранный, до сих пор со всеми интонациями звучит в моих ушах и многое объясняет мне в злосчастном развитии дела Корнилова.

Я знаю, произведенный мною анализ причин, помешавших Керенскому, Корнилову и Савинкову, временами верившим… что они стремятся к одной и той же цели, должен многим показаться почти тенденциозным преувеличением пустяков. Не буду оспаривать этого. Скажу только, что в живой истории, в отличие от писаной, пустяки играют громадную роль.

Пусть историки-социологи исследуют едва ли существующие вечные законы всех революций. Мне, как бытописателю-мемуаристу, кажется важным не упускать из виду существенных пустяков. Таковыми и были: нелюбовь Керенского к армии, недоверие Корнилова к общественности и демонический нигилизм самонадеянной савинковской души.

«Я верю в гений русского народа»

Государственное совещание в Москве, проходившее в августе 1917 года

«В наследие от старого режима свободная Россия получила армию, в организации которой были, конечно, крупные недочеты. Тем не менее эта армия была боеспособной, стройною и готовой к самопожертвованию. Целым рядом законодательных мер, проведенных после переворота людьми, чуждыми духу и пониманию армии, эта армия была превращена в безумнейшую толпу, дорожащую исключительно своей жизнью. <…>

Армия должна быть восстановлена во что бы то ни стало, ибо без восстановленной армии нет свободной России, нет спасения Родины. <…>

Выводы истории и боевого опыта указывают, что без дисциплины нет армии. Только армия, спаянная железной дисциплиной; только армия, ведомая единой, непреклонной волей своих вождей, – только такая армия способна к победе и достойна победы, только такая армия может выдержать все боевые испытания. <…>

Тем, кто целью своих стремлений поставил борьбу за мир, я должен напомнить, что при таком состоянии армии, в котором она находится теперь, если бы даже, к великому позору страны, возможно было заключить мир, то мир не может быть достигнут, так как не может быть осуществлена связанная с ним демобилизация, ибо недисциплинированная толпа разгромит беспорядочным потоком свою же страну. <…>

Армии без тыла нет. Все проводимое на фронте будет бесплодным и кровь, которая неизбежно прольется при восстановлении порядка в армии, не будет искуплена благом Родины, если дисциплинированная, боеспособная армия останется без таковых же пополнений, без продовольствия, без снарядов и одежды. <…>

Между тем, по моим сведениям, наша железнодорожная сеть в настоящее время в таком состоянии, что к ноябрю она не будет в состоянии подвозить все необходимое для армии, и армия останется без подвоза. <…>

В настоящее время производительность наших заводов, работающих на оборону, понизилась до такой степени, что теперь в круглых цифрах производство главнейших потребностей армии по сравнению с цифрами периода с октября 1916 года по январь 1917-го понизилось таким образом: орудий – на 60%, снарядов – на 60%. <…>

В настоящее время производительность наших заводов, работающих по авиации, понизилась на 80%. Таким образом, если не будут приняты меры самые решительные, то наш воздушный флот, столько принесший для победы, вымрет к весне.

Если будут приняты решительные меры на фронте по оздоровлению армии и для поднятия ее боеспособности, то я полагаю, что разницы между фронтом и тылом относительно суровости необходимого для спасения страны режима не должно быть. Но в одном отношении фронт, непосредственно стоящий перед лицом опасности, должен иметь преимущество: если суждено недоедать, то пусть недоедает тыл, а не фронт. <…>

Я верю в гений русского народа, я верю в разум русского народа, и я верю в спасение страны. Я верю в светлое будущее нашей Родины, и я верю в то, что боеспособность нашей армии, ее былая слава будут восстановлены. Но я заявляю, что времени терять нельзя ни одной минуты. Нужны решимость и твердое, непреклонное проведение намеченных мер».

Из речи Верховного главнокомандующего Лавра Корнилова на Государственном совещании в Москве


Подготовила Раиса Костомарова

«Первая любовь революции»

июля 13, 2017

* При реализации проекта используются средства государственной поддержки, выделенные в качестве гранта в соответствии c распоряжением Президента Российской Федерации от 05.04.2016 № 68-рп и на основании конкурса, проведенного Общероссийской общественной организацией «Российский союз ректоров».

Портрет А.Ф. Керенского. Худ. И.Е. Репин. 1917–1918

Александр Керенский был самым настоящим кумиром российской революции. О том, почему этот человек не смог удержаться на вершине власти, рассказывает автор только что вышедшей книги «Товарищ Керенский», доктор исторических наук Борис КОЛОНИЦКИЙ.

Керенский сделал себе имя как политический адвокат. В дореволюционной России каждое свое выступление в суде он умело превращал в громкую резонансную политическую речь. Февральские дни 1917 года стали его звездным часом: он смог проявить себя не только как талантливый оратор, но и как эффективный организатор. Однако конец его карьеры в итоге оказался не менее стремительным, чем триумф.

«Человек двух миров»

– Насколько велика была популярность Керенского к началу революции?

– В тот момент в Государственной Думе были представлены две левые фракции – трудовиков, которых возглавлял Керенский, и социал-демократов меньшевиков. Лидер последних Николай Чхеидзе был не очень сильным оратором и не самым хорошим актером, что, в общем-то, является частью профессии политика. В отличие от него Керенский любил выступать, умел сконцентрировать на себе интерес и привлечь внимание прессы. Словом, он был самым левым из известных депутатов и самым известным из левых.

Кроме того, не будем забывать, что накануне Февральской революции Керенский занимал очень важную позицию. С одной стороны, являлся членом Государственной Думы, которого защищала депутатская неприкосновенность, и, соответственно, имел ресурсы, связи в элите, а также располагал сведениями особой значимости. С другой стороны, он был в постоянном контакте с нелегальными организациями. Некоторые встречи радикальных левых групп, которые пытались, пусть и безуспешно, создать единый фронт борьбы с самодержавием, проходили у него на квартире. Таким образом, к нему стекалась самая разнообразная информация, он был человеком двух миров, в каждом из которых имел высокий авторитет. 

– Какова была реальная роль Керенского в свержении царского режима?

– Керенский был не последней скрипкой в большом оркестре организаторов революции. Он сделал две важных вещи. Во-первых, в дни восстания ввел солдат в Таврический дворец – резиденцию Государственной Думы, и это значительно изменило саму атмосферу принятия решений в критический момент. Одно дело – чинные заседания, где все прописано, где существует какой-то этикет, где есть регламент и ритуал. И другое – когда по соседству находятся вооруженные взбунтовавшиеся солдаты. Депутаты все больше и больше чувствовали себя не в своей тарелке, зато Керенский как митинговый политик, напротив, все увереннее брал ситуацию в свои руки. И вторая важная вещь, которую он приказал сделать, – арестовать деятелей старого режима.

Это были смелые поступки. Потому что 27 февраля (12 марта) 1917-го на самом деле было еще совершенно неясно, кто в итоге победит. А Керенский, взяв инициативу на себя, заслужил славу вождя революции.

Александр Керенский (второй справа сидит) среди членов фракции трудовиков Четвертой Государственной Думы

– То есть в политической решимости ему не откажешь?

– Мало кто знает о том, что в 1916 году Керенский перенес серьезнейшую операцию. У него был туберкулез почки, и почку вырезали. Накануне Февраля он все еще был в очень плохой форме: ходил с палочкой, лицо серое. Возможно, он вообще предполагал, что человек конченый, что жить ему осталось недолго, а значит, надо успеть сделать нечто значимое. Я вот часто думаю: как бы Керенский себя вел, если бы знал, что доживет до очень преклонного возраста? Стал бы 15 (28) февраля 1917 года произносить речь с оправданием террористических методов борьбы за власть, за которую ему очевидно грозил арест, а императрица Александра Федоровна и вовсе желала, чтобы его повесили? Трудно сказать. Единственное, что можно утверждать точно, – весной 1917-го он торопился жить.

Эффективный министр юстиции

– Интересно, почему в лидеры революции, да и не только революции, но и в конечном итоге Временного правительства, выдвинулся человек без всякого реального опыта управления?

– Смею вас уверить, что у других этого опыта тоже было не очень много, в чем большая трагедия России. В начале ХХ века страна вступила на весьма рискованный путь – перехода от самодержавной монархии к конституционной. Некоторые историки считают даже, что конституционная монархия уже утвердилась, другие это оспаривают. Я же думаю, что без определений данного термина такой спор вести бессмысленно и важно просто констатировать, что страна переживала некий переходный период. В процессе этого перехода в России появились профессиональные политики – члены Государственной Думы. У них была какая-то власть – контроль над частью бюджета, над некоторыми сферами законодательства. Плюс информированность. Плюс влияние на общественное движение.

КЕРЕНСКИЙ ХОТЕЛ ПРЕДОТВРАТИТЬ ГРАЖДАНСКУЮ ВОЙНУ, КОГДА ОНА УЖЕ ФАКТИЧЕСКИ НАЧАЛАСЬ

Но что такое политик? Для него идеальная ситуация – власть без ответственности. Иметь все бонусы и не иметь никаких неприятностей. Это ровно то, что было у депутатов тогдашней Государственной Думы в условиях, когда до ответственного правительства было еще очень далеко. В подобной ситуации легко наращивать свою популярность, критикуя правительство без каких-либо опасений, что потом придется самому за что-то отвечать и самому что-то менять и налаживать. Чем, собственно, и занимались многие депутаты, в том числе Керенский.

Таким образом, если вы не имеете ответственного перед парламентом правительства, вы неизбежно будете иметь более или менее безответственную оппозицию. Я не говорю, что все члены Думы были безответственными людьми. Некоторые из них были очень ответственными и порядочными, но опыта государственного управления у них не было, как не было его и ни у одного министра Временного правительства.

На этом фоне Керенский – министр юстиции в первом составе Временного правительства – представлялся весьма эффективным. Он принимал меры, которые были достаточно популярными, в отношении которых в обществе существовал консенсус, и делал это в принципе успешно.

Действительно, в первые месяцы революции имелся пакет реформ, по поводу которых ни у кого возражения не было, – отмена смертной казни, амнистия, наказание слуг старого режима. Это же не вопрос о войне и мире или вопрос о земле, которые раскалывали страну. Консенсусные решения принимать всегда легко и приятно. Тем более что многие решения Временного правительства приписывались лично Керенскому, потому что он как министр юстиции визировал их наряду с министром-председателем.

– Участие в масонской организации как-то способствовало революционной карьере Керенского?

– Какую-то роль это, конечно, играло. Но тут очень большое поле для спекуляций, потому что мы точно знаем, что всего про масонов мы не знаем. И даже если узнаем, все равно кто-то скажет, что это не вся правда, – это вечная сказка про белого бычка.

Вот, например, петербургский адвокат Александр Гальперн, который был генеральным секретарем ложи «Великий Восток народов России» после Керенского и был при нем управляющим делами Временного правительства, говорил, что именно они «сделали» Керенского, заявлял: «Это наша ответственность». Казалось бы, прямое свидетельство, но я к нему отношусь осторожно. Потому что масоны приглашали в свои ряды не абы кого с улицы, а тех, за кем уже стоял некоторый авторитет. И само по себе объединение, о котором мы ведем речь, не занималось выработкой генеральной линии, обязательной для всех его членов. Нет, вероятнее всего, это был обмен мнениями, зондирование почвы. И неудивительно, что в 1917 году члены этого объединения оказались на разных сторонах политического поля.

Лев Чермак, общественный деятель и известный статистик, писал, что в какой-то момент он подошел к Чхеидзе – председателю Исполкома Петроградского совета рабочих и солдатских депутатов и тоже масону – и напомнил ему об общем масонском прошлом. На что тот сказал, что сейчас уже совершенно другое время, другие доминанты. То есть дал понять, что воспоминания о масонском прошлом в новых обстоятельствах неуместны.

Понимаете, 1917 год – это время массовой политики, время, когда возможности для узких элитных соглашений были весьма ограничены. Время, когда социальные лифты выкидывали наверх совершенно неожиданных людей, а старые комбинации оставались совсем в иных измерениях.

Культ Керенского

Отношение населения к Александру Керенскому в первые месяцы после Февраля по масштабам еще нельзя сопоставлять с установившимися позднее культами Владимира Ленина, Льва Троцкого и уж тем более Иосифа Сталина, однако важнейшие формы прославления «вождя народа» были выработаны уже тогда, в марте-июне 1917 года.

 

«Ни один другой деятель той поры не мог похвастаться таким количеством брошюр, посвященных его биографии. Репутация «народного трибуна», боровшегося со «старым режимом», слава «пророка», провозглашавшего грядущий крах монархии, – все это подтверждало статус вождя. Описывая уникального вождя-спасителя, авторы пропагандистских текстов часто использовали тему «любви», «первой любви» и тему «слияния» вождя и народа.

Здоровье политического лидера объявлялось «всенародным достоянием», а необходимость его беречь – актуальной и всеобщей политической задачей. Министр юстиции воспринимался как уникальный политик, от физического существования, от состояния здоровья которого зависели судьбы страны.

Образы «министра народной правды», «демократического министра» диктовали необходимость использования новой риторики, новых, «демократических» жестов и ритуалов. Своими демократическими манерами, своей демонстративной доступностью и простотой Керенский покорял сердца многих делегатов, фронтовиков и провинциалов, совершающих паломничества в революционную столицу. Их восторженная реакция после встреч с вождем весьма напоминает известные приводимые в советских хрестоматиях описания образцовых крестьян-ходоков, посещавших Ленина.

«Демократический» стиль Керенского копировался революционными активистами, «комитетчиками» разного уровня, которые испытывали влияние его риторики и репрезентационной тактики, – они усердно пожимали руки избирателям, демонстрировали свой аскетизм, облачались в нарочито скромные тужурки.

Эти образы были необычайно важны при создании репутации «народного вождя», а Керенский в силу своих способностей стал политическим вождем людей политизирующихся, «просыпающихся» к политической деятельности».

Из книги Б.И. Колоницкого «»Товарищ Керенский»: антимонархическая революция и формирование культа «вождя народа». Март-июнь 1917 года»

Военный и морской министр Александр Керенский на смотре Царскосельского гарнизона. Июнь 1917 года

«Нужно ли любить премьер-министра?»

– В первые месяцы после Февраля возник буквально культ Керенского. Участвовал ли он сам в его создании?

– Порой Керенский выступал в качестве сценариста, режиссера и главного действующего лица. Я не уверен, что сознательно формировал свой культ, но популярность он любил, к популярности стремился, что называется, чувствовал момент. В этом смысле его роль в создании собственной повсеместной известности очень-очень велика.

– Эта популярность формировалась как-то целенаправленно или это происходило, как говорится, стихийно?

– Противопоставление стихийности и организованности – ложное. Допустим, когда футбольные хулиганы начинают мутузить друг друга, это стихийно или организованно? Иногда, может быть, они утром, попивая пивко, и не думают, что будут участвовать в мордобое, но, с другой стороны, культурно они к этому подготовлены – они знают, как задирать противника, знают речовки, кричалки, обидные прозвища. В ходе революции стихийность и организованность сочетаются примерно так же.

То есть, конечно, у Керенского были какие-то группы поддержки, которые – иногда искренне и бескорыстно, иногда искренне и небескорыстно, иногда неискренне и небескорыстно – занимались формированием его «культа». Это в первую очередь правые эсеры, трудовики.

Однако когда мы говорим о таких материях, как популярность политика, то особенно интересно посмотреть, как и в какой момент к этому подключается рынок, то есть когда люди начинают печатать чьи-то портреты, рассчитывая, что эти портреты купят. Совершенно непонятно, насколько искренен по отношению к объекту этого культа тот или иной торговец, но очевидно, что он точно хочет получить деньги за этот товар. В общем, многие тогда, руководствуясь разными мотивами, способствовали популярности Керенского.

Некоторые мои коллеги используют термин «пиар» в применении к политическим процессам 1917 года. Но я думаю, что это все-таки немножко анахронично, поскольку пиар требует какой-то обратной связи, социологических исследований, то есть определенной научной базы. В тот момент речь об этом еще не шла.

– Можем ли мы говорить о каких-то источниках этого культа, о каких-то образцах в рамках нашей культуры?

– Культурная генеалогия – это очень сложно. На мой взгляд, сыграла свою роль традиция российского революционного подполья, созданная еще народовольцами, – культ вождей, героев, мучеников революционного движения, культ борцов за свободу. Я вижу также русскую традицию почитания вождей армии. И когда смыкаются образы борца за свободу и вождя армии, тут-то революционный культ, видимо, и зарождается.

Мне кажется, что в скрытой форме на возникновение культа Керенского повлияла и монархическая традиция. Британский посол в России Джордж Бьюкенен вспоминал, что в дни революции какой-то русский солдат якобы заметил: «Да, нам нужна республика, но во главе ее должен стоять хороший царь». Думаю, эти слова в какой-то мере отражают реальность: весной 1917 года жители России оказались в совершенно новом для себя политическом мире, для которого еще не было придумано названия. И дело тут даже не в новых терминах. И в эмоциональном отношении представление об этом мире не было сформировано.

Действительно, «хорошего царя», допустим, нужно любить. А нужно ли любить премьер-министра? Или достаточно просто уважать? Тогда сразу другой вопрос: можно ли уважать главу государства и в то же время шутить над ним? Можно ли рисовать на него карикатуры? И так далее. Неясно было, с чего начинать и на каком уровне заканчивать сакрализацию.

Александр Керенский на фронте накануне июньского наступления русской армии. 1917 год

БЕЛОЕ ДВИЖЕНИЕ НАЧИНАЛОСЬ С ИДЕИ СКИНУТЬ БОЛЬШЕВИКОВ, КОТОРЫХ СЧИТАЛИ ЛИШЬ АГЕНТАМИ НЕМЦЕВ, ЧТОБЫ ПОТОМ ВМЕСТЕ С СОЮЗНИКАМИ ВОЕВАТЬ ДАЛЬШЕ, ДО ПОЛНОЙ ПОБЕДЫ В МИРОВОЙ ВОЙНЕ

На двух стульях

– На какие силы опирался Керенский, кого он представлял как политический лидер?

– Это очень интересный вопрос, потому что, с одной стороны, собственной политической базы у него не было. За ним не стояла какая-либо сильная политическая партия со своей машиной, ибо трудовики, которых Керенский представлял в Государственной Думе, скорее являлись не очень крупной интеллигентской группой. После Февраля он заявил о принадлежности к партии эсеров, а это, наоборот, была огромная сила, численность которой, по некоторым оценкам, доходила до миллиона человек. Однако Керенский, хоть и был для многих самым известным эсером, в то же время внутри партии выступал в значительной мере маргиналом, его не избрали даже в Центральный комитет, что, конечно, обернулось большим скандалом.

С другой стороны, все это работало ему в плюс, потому что в 1917 году партийность зачастую воспринималась с негативным оттенком. Многие неофиты политической жизни считали, что у партий эгоистические интересы, а «мы должны жить интересами всего народа». Коалиция, которая сложилась после Февраля и как-то просуществовала до Октября, – это коалиция умеренных социалистов и либералов, поддерживаемых частью бизнеса и частью генералитета. И действенность этого соглашения зависела от того, как умеренные социалисты смогут договориться с осколками старой элиты. При этом Керенский был как раз посередине.

Можно, безусловно, сказать, что он сидел на двух стульях. Хотя вообще-то на двух стульях иногда удается довольно удобно устроиться, если их из-под тебя не вытаскивают. И если продолжить метафору, то Керенский эти стулья вовремя под собой сдвигал, то есть воспроизводил эту коалицию, снова и снова, что требовало немалых, честно говоря, способностей. Я не знаю, рефлексировал ли он по этому поводу или просто действовал как политическое животное, опираясь исключительно на интуицию, но ему было ясно одно: вне этой коалиции у него нет силы. Он человек коалиции.

– У него была собственная программа?

– Его программа – это Республика, в которую Керенский верил как в заклинание. Такая же наивная вера, как вера в демократию в эпоху перестройки: мол, демократия, а также права, свободы, самоуправление – универсальный ключ к решению всех проблем. В этом смысле Керенский – республиканско-либеральный политик. Социализма в нем было немного, хотя про социализм он тоже говорил.

Но вопрос программы – это вопрос о стратегии, а Керенский – тактик. Что на самом деле не так уж и плохо, ведь в политике часто тактика бывает важнее стратегии. «Движение – все, конечная цель – ничто», как утверждал не без оснований немецкий социалист и политический философ Эдуард Бернштейн. Тактика видоизменяет стратегические задачи. В этом не было большой проблемы.

Между тем тактика Керенского, как мы уже отмечали, постоянно заключалась в создании максимально широкой коалиции. Например, в годы Первой мировой он старался объединить (и иногда ему это удавалось) в противодействии существующему режиму и сторонников, и противников войны. Одним он говорил, что для того, чтобы кончить войну, нужно свергнуть режим, другим (иногда он и сам в это искренне верил) – что победа в войне невозможна при режиме, который тогда считали предательским. После Февраля Керенский пытался создать коалицию на почве революционного оборончества: сейчас мы обороняем страну от германского империализма, а значит, нужно на этом договориться и примириться.

Его же собственная политическая задача состояла в том, чтобы довести страну до Учредительного собрания, а там, полагал он, как-то все устроится, поскольку демократия и республика – Керенский был в этом уверен – сами собой решат все проблемы, ибо воля народа священна.

Но на каком-то этапе отсутствие проработанной программы реформ и проверенной команды все-таки стало для него минусом.

Возьмем Ленина, чей опыт в большой политике к тому времени был весьма внушительным. Через него прошли сотни, если не тысячи партийцев разного калибра, он знал их профессиональные, личные качества, то есть имел пул людей, из которых мог подбирать кадры.

У Керенского же был немножко другой кадровый состав под рукой. Это представители радикальной интеллигенции, в первую очередь из Петербурга, хорошо знакомые между собой. Отметим, не политическая партия, где многое уже переговорено, где не раз уже возникали конфликты, где каждый знал друг другу цену. Для задач Министерства юстиции этого круга было достаточно: у Керенского была довольно спетая компания так называемой «молодой адвокатуры» с репутацией политических защитников. Но даже ставкой на этих людей он сразу несколько оскорбил сословие прокуроров и судейских. И не исключено, что в перспективе и там возникли бы какие-то проблемы.

Что уж говорить о министре-председателе Керенском, которому нужно было решать сразу тысячи мелких и крупных вопросов, каждый из которых таил в себе бездонное море возможностей для конфронтации и раскола.

Главная ошибка Керенского

Кстати, о Ленине. Еще «бабушка русской революции» Екатерина Брешко-Брешковская считала, что Керенскому стоило просто «убрать» Ленина и это сразу решило бы множество проблем. На ваш взгляд, то, что он этого не сделал, было политической ошибкой?

– Большая победа советской историографии и советской пропаганды – это лениноцентризм, присутствующий и в современной науке. Несомненное их достижение состоит в том, что видение революции антикоммунистами по структуре повторяет взгляд коммунистов. Я называю это «партийностью второй степени». Действительно, что было бы, если бы Ленину упал на голову кирпич где-то там в сентябре, а Льва Троцкого, для чистоты эксперимента, переехал бы трамвай в начале октября? Что-то изменилось бы? Думаю, это несколько наивный подход.

Понимаете, конфликт между Петроградским советом рабочих и солдатских депутатов и Временным правительством был запрограммирован. Ну конечно, без сильных руководителей у Петросовета было бы меньше шансов, лидеры – это всегда очень важно. Но конфликт-то был институциональный, а не связанный с позицией лично Ленина. Вот вам и ответ на вопрос.

Александр Керенский участвует в молебне о победе. Июнь 1917 года

– То есть если бы не было Ленина…

– …могла бы сложиться такая ситуация, что наверх вытолкнуло бы кого-то другого, даже Льва Каменева и Григория Зиновьева с их умеренной позицией.

На мой взгляд, после дела главнокомандующего Лавра Корнилова механизм гражданской войны был уже запущен. Ленин и многие большевики (хотя и не все, потому что большевики были очень разные – психологически, культурно, политически) оказались готовы пойти на гражданскую войну: одни – чтобы прекратить войну мировую, а другие, как Ленин, – чтобы устроить мировую революцию.

Но и такие люди, как генерал Корнилов, готовы были пойти на гражданскую войну, на «маленькую и победоносную», как им казалось, во имя того, чтобы продолжать участвовать в мировой войне. Ведь Белое движение начиналось с идеи скинуть большевиков, которых считали лишь агентами немцев, чтобы вместе с союзниками воевать дальше, а потом насладиться плодами победы.

Керенского называли «русским Бонапартом», но в некоторых отношениях он мне больше напоминает Авраама Линкольна в Америке. Линкольн-то вообще был очень циничный политик: сколачивал коалиции, старался держать максимально широкий фронт, иногда обещая одно одним, противоположное другим. Но когда он понимал, что конфликт неизбежен, говорил: о’кей, гражданская война, значит, гражданская война, так тому и быть.

– А Керенский так не смог?

– А Керенский хотел предотвратить гражданскую войну, когда она уже фактически началась. В этом и заключалась его политическая ошибка. Он пошел наперекор стихии, и стихия смела его со своего пути.


Беседовал Дмитрий Пирин

«Благородный боец свободы»

июля 13, 2017

В 1917 году в числе многих горячих поклонников Александра Керенского оказались братья Владимир и Василий Немировичи-Данченко.

Выступление Керенского во время его визита на Черноморский флот. Севастополь, 1917 год

Для выражения своих восторженных чувств оба – и известный режиссер, и не менее известный в то время писатель – выбрали газету «Русское слово». С практической точки зрения это был грамотный ход: после Февральской революции газета стала одним из самых популярных московских изданий, ее тираж превышал миллион экземпляров. Таким образом, восторги братьев Немировичей-Данченко в адрес Керенского дошли до самой широкой аудитории.

3 (16) мая 1917 года было опубликовано открытое письмо в поддержку Керенского, направленное от лица основателей Московского Художественного театра Владимира Немировича-Данченко (1858–1943) и Константина Станиславского (1863–1938), а также «всего артистического персонала, рабочих, служащих и администрации» театра. А в конце того же месяца, 30 мая (12 июня), увидела свет заметка писателя Василия Немировича-Данченко (1847–1936), также посвященная будущему премьер-министру России. Заметка вышла под вполне нейтральным заголовком «Керенский (Профиль)». Впрочем, за внешней нейтральностью заголовка скрывалось не менее яростное, чем в открытом письме, любование тогдашним кумиром.

Открытое письмо Московского Художественного театра

Речь, произнесенная вами перед делегатами фронта 29-го апреля, потрясает душу всего коллектива Московского Художественного театра. Мы не можем найти слов, выражающих глубочайшее волнение, охватившее нас при чтении вашей речи. Она поднимает из самых глубин души все, что есть в ней наиболее благородного, наиболее человечного, наиболее гражданского, – слезы умиления и скорби, восторг великой радости и преклонение перед силой правды вашего вдохновенного сердца и вашего проникновенного разума.

Когда вы говорите о ваших товарищах – членах Временного правительства, нет достаточно ярких слов благодарности за то, что вы своим властным голосом внушаете гражданам России оценить по достоинству этих страстотерпцев, этих чистых людей, составляющих гордость России, самоотверженно отдающих свои жизни до последней капли истекающих сил на благо родины, на завоевания революции, на счастье демократии.

Когда крик вашей наболевшей, скорбной души призывает взбушевавшиеся страсти к высшей духовной дисциплине, к той прекрасной свободе, которая вместе с даром широких прав предъявляет и требования тяжелой ответственности, тогда в вашем лице перед нами воплощается идеал свободного гражданина, какого душа человечества лелеет на протяжении веков, а поэты и художники мира передают из поколения в поколение. Тогда мы переживаем то великое счастье, в котором сливаются воедино гражданин и художник.

И когда вы с тоской восклицаете: «Мне жаль, что я не умер два месяца назад», нам хочется послать вам не только наши слезы, наше умиление, наш привет, но и нашу горячую веру в то, что ваш благородный, самоотверженный пафос не потонет в вихре гибельной смуты, что силы правящих и мудрость русского гения победят гражданскую разруху, что чудесные мечты обратятся в действительность и венцом вашей жизни будет прекрасное, гордое величие России.

3 (16) мая 1917 года

Керенский (Профиль)

Керенский не только сам горит – он зажигает все кругом священным огнем своего восторга. Слушая его, чувствуешь, что все ваши нервы потянулись к нему и связались с его нервами в один узел. Вам кажется, что это говорите вы сами, что в зале, в театре, на площади нет Керенского, а это вы перед толпой, властитель ее мыслей и чувств. У нее и у вас одно сердце, и оно сейчас широко, как мир, и, как он, прекрасно. Сказал и ушел Керенский. Спросите себя: сколько времени он говорил? Час или три минуты? По совести, вы ответить не в силах. Потому что время и пространство исчезли. Их не было. Они вернулись только сейчас.

Он красноречив? Нет. Часто его фразы не подают руки одна другой через беспорядочные и неожиданные паузы. Захватывающий его порыв заставляет перескакивать от одной идеи к другой, которые ярким калейдоскопом, со страшной быстротой вращаются в его воображении. Иногда ему некогда схватить эти вспышки магния. И он сам жмурится перед ними. Случаются периоды незаконченные. Он бросил мысль. Ему некогда продолжать ее. Наплывают другие, которых нельзя упустить. Но все равно вы поняли, а за отделкой он не гонится. Бывают повторения, когда вдруг оборвется нить и новый факел еще не вспыхнул во мраке. Полное отсутствие рисунка и задуманности. Но в каждом звуке бьются учащенные, сильные пульсы… Иногда до боли, отражающиеся судорогой на его лице. Какому рисунку, какой схеме поддастся взрывчатое полымя пожара, – а тут ведь перед нами раскрывается вулкан и в кажущейся неправильности, без ритма и последовательности, выбрасывает снопы всесожжигающего огня. Лицо его, такое обыкновенное, серое, часто замученное, утомленное, делается прекрасным и завоевывает, потому что на нем сквозь багровые отсветы убийственных анафем вдруг мелькнет детская улыбка, трогательное выражение всепрощающих глаз.

Василий Иванович Немирович-Данченко

И, уловив это, вы понимаете, что один из вождей революции – он мог и должен был отказаться от самого страшного ее оружия – смертной казни. Он свято верит в человека, поэтому и человек верит ему. Он любит благородство, ищет его и находит в каждой душе, и каждая душа делается чище, открываясь его призыву. Это рукопожатие душ, столь сильное, что в нем задохнутся всякая подозрительность, сомнение, колебания и вы очертя голову пойдете за ним, куда бы он вас ни повел.

Ему несносна всякая преграда между ним и слушателем. Он хочет быть весь перед вами, с головы до ног, чтобы его от аудитории отделял только воздух, сплошь пропитанный его и вашими обоюдными излучениями невидимых, но могущественных токов. Поэтому он знать не хочет кафедры, трибуны, стола. Он выйдет из-за кафедры, вскочит на стол, и, когда оттуда протянет к вам руки, – нервный, гибкий, пламенный, весь в трепете охватившего его молитвенного восторга, – вам кажется, что он касается вас, берет этими руками и неудержимо влечет к себе.

Вы спросите: это талант? Нет, больше таланта! Темперамент? Нет, выше темперамента. Это, повторяю, неукротимая и ненасытная вера в вечную и всемогущую правду свободы. Безумие мученического преклонения перед ее священными обетованиями. Порыв такого стремительного центробежного чувства, который равен только молнии, если бы у молнии были мысль и сознание, куда надо ударить и что поразить. Такой экстаз возносится порою к царству смерти, и только она одна может поставить к нему красную точку.

Вы идете за ним, потому что ни на минуту не усомнитесь: если он зовет вас на подвиг, то и сам будет впереди, принимая на свою впалую грудь, узкие и слабые плечи все удары недобитого чудовища злобной стари. Послушайте, когда он говорит о врагах свободы, вытягивая вверх хилую руку. Вам чудятся в ней снопы таких молний, от которых невольно жмуришься. А его проклятия трусам и малодушным? Они выжигают в тайниках души зародыши подлости и предательства. Иногда, как последний удар, он заносит над вами: «Все слова сказаны, наступило время великой кары», – и вы понимаете, что он поднимет любую палицу, как бы она тяжела ни была, чтобы разбить железный череп реакции.

На единоборство со стоглавой, ядовитой гадиной он выходит за прикованный к утесу порабощенный народ. За этого сермяжного Прометея он померялся бы с Зевсовым орлом, но, победив, не растерзал бы его, а тоже отдал свободе. «Живи!»

И в этом его великая слабость.

Будь он беспощаден, я бы его называл щитом раскрепощенной России.

Кто-то в его облике подсмотрел черты Наполеона.

Какое оскорбление самоотверженному трибуну свободы! Самодовольный корсиканец, воспользовавшийся ею как цоколем для своего личного величия, этот коренастый и холодный бухгалтер переворота, подсчитавший его в свою пользу, и Керенский! Наполеон раз вышел на Аркольский мост. Это было экзаменом будущему императору. Он сдал его блестяще, чтобы потом уже не повторять таких опытов. Керенский всю свою политическую жизнь стоит на Аркольском мосту, и, если бы такой Наполеон попался ему в руки, он, наверное, запер бы гениального хищника в застенок Петропавловской крепости…

Константин Сергеевич Станиславский и Владимир Иванович Немирович-Данченко / РИА Новости

Благородному бойцу свободы не грезятся короны и горностаевые мантии. Его широкой душе тесно в этих пышностях народной муки. Он отдает себя всего, требуя взамен такого же самоотверженного подъема для обездоленного отечества. Он не щадит себя. Изумляешься, где он, тщедушный, измученный, ломкий физически, как тростник, берет неисчерпаемую силу для работы, которой не выдержал бы любой атлет!..

Да, Керенские умирают за свободу, но не взнуздывают ее под свое седло… Они – ее знаменосцы, а не палачи.

Трибун, а не кондотьер.

И да будет стыдно тем, которые в его облике подсмотрели черты Наполеона.

Вас. Немирович-Данченко

30 мая (12 июня) 1917 года


Подготовила Варвара Рудакова

Революционеры на обочине

июля 13, 2017

* При реализации проекта используются средства государственной поддержки, выделенные в качестве гранта в соответствии c распоряжением Президента Российской Федерации от 05.04.2016 № 68-рп и на основании конкурса, проведенного Общероссийской общественной организацией «Российский союз ректоров».

Среди множества документов из личного фонда Керенского, хранящихся в Государственном архиве РФ, есть большой портрет бывшего главы Временного правительства. На картине, написанной в 1923 году, запечатлен усталый, без былого лоска, кажущийся пожилым близорукий человек с книгой в руках.

 Портрет А.Ф. Керенского. Худ. С.А. Мако. 1923 / ТАСС

Картина оказалась в архиве (тогда он назывался ЦГАОР – Центральный государственный архив Октябрьской революции) в 1946 году. Она попала туда из Русского культурно-исторического музея в Праге. Почти семь десятилетий полотно не извлекалось из хранилища, пока в 2011-м в Государственном историческом музее не начали готовить выставку «Избранники Клио. Перед судом истории», на которой решено было представить произведения, посвященные знаковым персонам прошлого. Именно тогда заграничный портрет Александра Керенского впервые стал достоянием широкой публики. Но кто и при каких обстоятельствах его написал?

Некто Сергей Мако

На обороте холста, если очень тщательно его рассматривать, можно прочитать автограф художника: «Сергей Мако…». Поэтому долгие годы автором картины считался Сергей Маковский (1877–1962). Однако совсем недавно эту атрибуцию пришлось пересмотреть.

Дело в том, что Сергей Маковский, будучи сыном известного художника Константина Маковского (1839–1915) и племянником еще более знаменитого живописца-передвижника Владимира Маковского (1846–1920), сам в руки кисть не брал и прославился исключительно как поэт, художественный критик, теоретик искусства, мемуарист. Однажды блистательный портретист Юрий Анненков спросил Сергея Константиновича, почему тот не последовал примеру отца и дяди и не сделался живописцем. «Отличавшийся весьма тонким остроумием, Маковский тотчас же ответил мне с иронической улыбкой, – вспоминал Анненков, – что когда три художника носят одну и ту же фамилию, то никто, кроме специалистов, не может разобрать – или запомнить, – кем именно из них написана та или иная картина».

Так кто же тогда автор портрета Керенского 1923 года? Кто этот загадочный Сергей Мако? Поиск привел к неожиданному результату. В одном из справочников сохранились сведения о русском художнике австрийского происхождения Иосифе (Эдуарде) Мако, в конце XIX века переехавшем в Томск. Его сын Александр и внук Сергей также были живописцами. Сергей, после революции ставший Сержем, поскольку ему пришлось покинуть Россию, путешествовал по Европе и довольно долго жил в Праге, где его работы пользовались успехом и где он принял живейшее участие в жизни эмигрантской общины и основал художественное объединение «Скифы». В материалах об истории создания картинной галереи Русского культурно-исторического музея в Праге обнаружились данные, что Серж Мако передал в дар еще только формировавшейся коллекции три портрета – Александра Керенского, Екатерины Брешко-Брешковской и Григория Мусатова, а также несколько рисунков к рассказам Михаила Зощенко и Исаака Бабеля. Более того, произведения Мако стали первыми в собрании музея.

Выяснилось, что портрет Керенского кисти Мако был парным: вместе с ним художник написал и портрет заказчицы этой работы – известной революционерки Екатерины Константиновны Брешко-Брешковской (1844–1934). Вторая картина сегодня тоже хранится в Государственном архиве РФ, но в личном фонде Брешко-Брешковской: полотно с ее изображением попало в ЦГАОР из Праги точно так же, как и портрет Керенского. Холст подписан еще более лаконично: «С. Мак…», в связи с чем на протяжении десятилетий картина числилась как работа с неустановленным авторством. С 1946 года, то есть с момента переезда в Москву, и до последнего времени полотно, на котором запечатлена «бабушка русской революции», как еще при жизни прозвали Брешко-Брешковскую, практически не извлекалось на свет и, судя по листу использования, не привлекало внимания исследователей. В наши дни эта картина, когда-то варварски содранная с подрамника, с осыпающейся краской и свернутая в рулон, находится в крайне плохом состоянии.

Что же касается установленного теперь автора этих работ – Сергея Мако, родившегося в 1885 году в Санкт-Петербурге, то большую часть жизни он провел во Франции, неоднократно выставлялся в Париже, Лондоне, Марселе и других европейских городах. В Ницце Мако открыл свою художественную школу. Его картины и рисунки, созданные в разных жанрах и отличающиеся необычной экспрессивной манерой, до сих пор встречаются на аукционах. Умер он в небольшом городке на Лазурном Берегу в 1953 году.

Пять фактов о Керенском

Друзья с детства

Александр Керенский и Владимир Ульянов (Ленин) не просто родились в одном городе – их отцы чуть ли не каждый день общались по службе и дружили домами. Федор Михайлович Керенский (1837–1912) был директором мужской гимназии в Симбирске в то самое время, когда Илья Николаевич Ульянов (1831–1886) служил инспектором, а потом и директором народных училищ Симбирской губернии. Однако разница в возрасте между их сыновьями была слишком велика, чтобы называть их друзьями детства: Владимир был на 11 лет старше Александра. В одном из эмигрантских интервью Александр Керенский упомянул, что у него остались смутные детские воспоминания о земляке, хотя это свидетельство некоторые историки и относят на счет фантазии журналиста. Достоверно же известно, что в качестве преподавателя логики Керенский-старший поставил будущему вождю мирового пролетариата единственную четверку в отличный аттестат. При этом как директор гимназии он дал Владимиру блестящую рекомендацию для поступления в Казанский университет. Эта характеристика тем ценнее, что была выдана выпускнику гимназии вскоре после казни его старшего брата – Александра Ульянова.

 

Старинный русский город Керенск

Если бы русская история пошла иным путем, то исторический Симбирск, возможно, носил бы имя не Ульянова, а Керенского. Впрочем, город Керенск на карте России к тому времени уже существовал: он был основан на исходе 30-х годов XVII века как засечная крепость от набегов ногайцев у слияния рек Керенка и Вад, что в районе Пензы. «Наша фамилия, как и название соответствующего города, происходит от имени реки Керенки, – писал Александр Керенский в воспоминаниях, указывая еще и на правильное произношение своей фамилии: – Ударение делается на первом слоге, а не на втором, как это часто делают у нас в России и за границей». После победы большевиков Керенску досталось за вражеского «тезку»: сначала губернские власти настояли на его разжаловании в село, а в 1940-м ни в чем не повинное поселение переименовали в Вадинск. Близкое знакомство с семьей создателя Советского государства не помогло и родственникам Александра Керенского: его младший брат Федор был убит в Ташкенте в 1918 году, а старшая сестра Елена казнена по приговору тройки НКВД в Оренбурге в 1938-м.

 

Премьер без почки

Широкую известность Александру Керенскому принесла работа в качестве председателя общественной комиссии по расследованию Ленского расстрела в 1912 году. Не связанный необходимостью точно проверять факты, он сделал себе имя громкими статьями, которые едва ли не ежедневно отправлял в центральные газеты с приисков на Лене, куда прибыли члены комиссии. Но и цена, которую ему пришлось заплатить за славу обличителя режима, оказалась велика. Полученная в Сибири простуда обернулась тяжелыми последствиями для здоровья. В 1916-м – меньше чем за год до революции, сделавшей его знаменитым, – в одной из клиник Финляндии ему была удалена почка. Несколько месяцев после операции он не мог вести активной общественной деятельности, но сразу после Февраля 1917-го этот факт его биографии, как ни странно, поспособствовал росту его популярности. Журналисты наперебой восхищались неустанной энергией человека, жизнь которого, как тогда считалось, все еще оставалась под угрозой. В итоге же Керенский дожил до 89 лет и стал рекордсменом по продолжительности жизни среди людей, когда-либо правивших Россией. За год до смерти он без проблем перенес трансатлантический перелет, но во время одной из регулярных прогулок упал и получил перелом тазовых костей. Керенский отказался от приема лекарств и тем самым добровольно обрек себя на смерть.

 

Вольный каменщик

Керенский вспоминал, что получил предложение присоединиться к одной из масонских организаций в 1912 году, сразу после избрания в Государственную Думу. Он утверждал, что принял его только «после серьезных размышлений». Так будущий глава Временного правительства вошел в состав ложи «Великий Восток народов России». Современные исследователи считают, что это общество, хотя оно и было полулегальным и имело отчетливо конспиративный характер, сильно отличалось от классических образцов организаций масонского движения. В ложе практически отсутствовал религиозно-ритуальный элемент, и ее собрания больше напоминали интеллектуальный клуб по интересам. Так или иначе, но масонами тогда были многие влиятельные общественные деятели, включая будущего министра финансов Временного правительства кадета Николая Некрасова и первого председателя Петроградского совета рабочих и солдатских депутатов меньшевика Николая Чхеидзе. После двухдневного конвента летом 1916 года Керенский был избран генеральным секретарем «Великого Востока» и, по некоторым предположениям, мог продолжать исполнять эти обязанности и в начале 1917 года.

 

Не сбегал в женском платье

Последний выход Керенского. Кукрыниксы

Пожалуй, самая расхожая легенда, связанная с Керенским, гласит, что он бежал от большевистской революции в женском платье. Согласно начальной версии, бежал из Гатчинского дворца, где укрылся после захвата власти большевиками; согласно более поздней – сразу из Зимнего. Этот миф служил кривым зеркалом той апологетики, которая возникла сразу после Февраля, когда Керенского регулярно называли «первой любовью революции». Самого бывшего министра-председателя Временного правительства сложившийся о нем послеоктябрьский миф возмущал настолько, что, по воспоминаниям журналистов, и десятилетия спустя он в начале интервью мог воскликнуть: «Ну скажите, скажите им, что я не переодевался в женскую одежду!» Тем не менее кое-какие основания для появления легенды об этом маскараде все-таки были. Из Петрограда Керенский уезжал еще вполне спокойно, не скрываясь, а вот из Гатчины вынужден был отбывать в спешке, опасаясь расправы толпы. И вот тогда ему пришлось в целях конспирации переодеться, правда не в женскую одежду, а в матросскую форму. Впрочем, трусом Керенского в любом случае не назовешь: в январе 1918 года он тайно, под угрозой преследования со стороны большевиков, прибыл в Петроград, чтобы выступить в Учредительном собрании. Но эсеровская партия сочла эту идею неуместной, и его выступление так и не состоялось.

«Бабушка» приехала

Екатерина Брешко-Брешковская известна как одна из основательниц партии социалистов-революционеров (эсеров) и идеологов ее Боевой организации. Пропаганда террора, в котором Брешко-Брешковская видела не преступление, а подвиг во имя народа, сопровождала ее выступления на протяжении всей революционной деятельности, за что она заплатила полной мерой. Из отпущенных ей 90 лет более 30 революционерка провела в тюрьмах, на каторге и в сибирской ссылке (1874–1896 годы, из них три года – в одиночке Петропавловской крепости; 1907–1917 годы).

Лично не осуществив ни одного террористического акта, Брешко-Брешковская побудила к их совершению множество молодых, романтически настроенных социалистов-революционеров. Она была уверена, что для достижения благих целей хороши любые средства.

Но почему «бабушка русской революции» заказала портрет бывшего министра-председателя Временного правительства?

Они познакомились в далеком 1912 году. К тому времени уже известный адвокат, Александр Керенский занимался изучением дела о расстреле рабочих на Ленских приисках. В Сибири он и встретил Брешко-Брешковскую, которая отбывала там очередную ссылку. Впоследствии она вспоминала: «Виделись мы недолго, но дружба наша закрепилась навсегда».

Портрет Е.К. Брешко-Брешковской. Худ. С.А. Мако. 1923

ТРУДНО СЕБЕ ПРЕДСТАВИТЬ, ЧТО ЭТА ПОЖИЛАЯ ЖЕНЩИНА С ТЕПЛЫМ И СПОКОЙНЫМ ВЗГЛЯДОМ ДО КОНЦА СВОИХ ДНЕЙ ОСТАВАЛАСЬ ЖЕСТКИМ И ФАНАТИЧНЫМ ПРОТИВНИКОМ СОВЕТСКОЙ ВЛАСТИ

После Февраля 1917-го, войдя в состав Временного правительства, Керенский распорядился, чтобы возвращение 73-летней каторжанки в Петроград стало по-царски триумфальным.

Выходивший в России в 1917 году журнал «Искры» писал: «4 марта в Минусинске к «бабушке» лично явились товарищ прокурора и местный исправник объявить распоряжение министра юстиции А.Ф. Керенского об ее освобождении и оказании содействия выезду в Россию предоставлением к ее услугам лица для оказания помощи в пути, если она этого пожелает, а также для выражения личного приветствия г. министра. Городская дума в полном составе явилась на квартиру к уезжающей в Петроград «бабушке русской революции» Е.К. Брешко-Брешковской, чтобы выразить ей приветствие от всего городского населения и пожелание счастливого пути. Проводы носили небывалый в Минусинске характер. Квартира и двор «бабушки» были переполнены провожающими. На проводы явились буквально все местные жители. «Бабушка» тронулась в путь под звуки революционного гимна, подхваченного всеми провожавшими».

Всюду по пути в столицу на железнодорожных станциях, где останавливался поезд, ее спецвагон встречали под звучание оркестра, с построением воинских частей. Устраивались митинги, произносились речи о наступившей свободе и неоценимом вкладе Брешко-Брешковской в революцию, на встречу с ней приходили толпы людей со знаменами.

«В местах, где я могла остановиться лишь ненадолго, – вспоминала она, – крестьяне и священники, согласно древнему обычаю, устраивали благодарственный молебен в мою честь. <…> В промышленных центрах меня везли по городу с эскортом из сотен тысяч рабочих. Они окружали меня так тесно, что я могла вести с ними долгие разговоры. Нередко в мой вагон приходили депутации с приветственным адресом. Зачастую эти люди спешили ко мне из железнодорожных мастерских, все черные и покрытые потом. Я целый месяц ехала через Енисейск, Томск, Пермь и всю Европейскую Россию и могу засвидетельствовать, что за все это время не слышала ни одного грубого слова и не видела ни одного злобного лица. Русские люди пребывали в благоговейном настроении, будучи уверены, что на землю наконец пришла справедливость».

В апреле 1917 года Брешко-Брешковская прибыла в столицу, где, как она писала, ее «так дружелюбно и ласково встретил Александр Федорович Керенский, уже обремененный громкой ответственностью, но всегда ровный, всегда справедливый, беспристрастный к недругам и к друзьям». «В Петрограде он поселил меня в своей квартире, и мы вместе ожидали прибытия на родину то одного, то другого изгнанника… Керенский встречал лично всех возвращавшихся борцов. В них он видел новые силы, готовые и впредь служить своему народу, готовые отдаться его возрождению так же искренно, бескорыстно, как сам это делал», – отмечала Брешко-Брешковская.

«Потопить большевиков на баржах»

Бывшую ссыльную чествовали министры Временного правительства, гласные Городской думы, члены Петроградского совета рабочих и солдатских депутатов. Керенский называл ее «ближайшим водителем по духу», и Брешко-Брешковская отвечала тем же, провозгласив его «достойнейшим из достойнейших граждан земли Русской», «гражданином, спасшим Россию». Ей были оказаны поистине монаршие почести: по распоряжению Керенского ее поселили в одной из комнат Зимнего дворца, хотя в недавнюю резиденцию императора министр не взял даже свою семью. По легенде, Брешко-Брешковская ушла из Зимнего дворца только в октябре 1917-го – с последними отступавшими юнкерами и женским батальоном смерти.

С первых же дней пребывания в Петрограде она начала работать, по ее собственному выражению, «как упряжной вол». Брешко-Брешковская принимала в Зимнем посетителей, возглавляла издательство, призывала девушек поступить на службу в женские батальоны смерти, ездила по стране и энергично агитировала за Керенского. Когда на III съезде эсеров его кандидатуру забаллотировали на выборах в Центральный комитет, в знак протеста «бабушка русской революции» сама вышла из состава ЦК. Она звала Керенского Сашей, была его своеобразной политической музой и вплоть до своей кончины поддерживала с ним самые добрые отношения.

Глядя на ее портрет работы Сергея Мако, выполненный в голубых тонах, трудно себе представить, что эта пожилая, умудренная жизнью женщина с теплым и спокойным взглядом по-прежнему считала террор одним из действенных инструментов завоевания свободы. До конца своих дней она оставалась жестким и фанатичным противником советской власти. В воспоминаниях основательница Боевой организации эсеров не раз укоряла Керенского за то, что он, будучи главой Временного правительства, не смог «взять Ленина». Брешко-Брешковская (как и сам Керенский) была убеждена, что большевизм не имеет ничего общего с социализмом, что он в действительности представляет собой «первобытный капитализм», характеризующийся тяжелейшими, худшими формами эксплуатации рабочего класса.

Русский писатель-эмигрант Роман Гуль в воспоминаниях о Керенском и Брешко-Брешковской писал: «Она говорила Саше, что он должен арестовать головку большевиков, как предателей, посадить их на баржи и потопить. «Я говорила ему: «Возьми Ленина!» А он не хотел, все хотел по закону. Разве это было возможно тогда? И разве можно так управлять людьми?.. Посадить бы их на баржи с пробками, вывезти в море – и пробки открыть. Иначе ничего не сделаешь. Это как звери дикие, как змеи – их можно и должно уничтожить. Страшное это дело, но необходимое и неизбежное»»…

В 1918 году Брешко-Брешковская оказалась в Сибири с частями Чехословацкого корпуса и вскоре уехала из России навсегда. В эмиграции она не прекращала активную деятельность: собирала средства для борьбы с большевиками, публиковала антибольшевистские статьи в эмигрантской прессе. Бескомпромиссная революционерка поселилась в Чехословакии, жила в Подкарпатской Руси, которая ей больше напоминала Россию, чем столичная Прага. Брешко-Брешковская много писала для газеты «Дни», которую редактировал Керенский и с которой сотрудничали также Зинаида Гиппиус, Дмитрий Мережковский, Константин Бальмонт, Иван Бунин, Иван Шмелев и другие известные русские эмигранты. В последние годы жизни она почти ослепла, близких узнавала по голосу или на ощупь, но сохраняла ясный ум.

В НАЧАЛЕ МАРТА 1917-ГО МИНИСТР ЮСТИЦИИ КЕРЕНСКИЙ РАСПОРЯДИЛСЯ, ЧТОБЫ ВОЗВРАЩЕНИЕ БРЕШКО-БРЕШКОВСКОЙ ИЗ СИБИРСКОЙ ССЫЛКИ СТАЛО ПО-ЦАРСКИ ТРИУМФАЛЬНЫМ

Незадолго до ее смерти Александр Куприн написал: «Эта старенькая социалистка глубоко верит в Бога, умильно зовет людей к дружбе, любви и братству. Но до сих пор борьба со старым режимом окружена в ее глазах ореолом величия и мученичества».

Умерла Брешко-Брешковская в сентябре 1934 года в местечке Хвалы Горни Почернице под Прагой (сегодня это район чешской столицы), куда, уже тяжело болея, переехала к своим друзьям – супругам Архангельским, тоже бывшим каторжанам-народовольцам. Похороны оплатило правительство Чехословакии. Керенский специально приехал на проводы русской революционерки в последний путь и произнес проникновенную речь. На траурной церемонии присутствовали члены правительства Чехословакии, а венок на свежую могилу от имени президента Томаша Масарика возложила его дочь Алиса – феминистка, лично знавшая Брешко-Брешковскую.

При погребении прозвучал знаменитый похоронный марш «Вы жертвою пали в борьбе роковой…». Примечательно, что эта песня, популярная среди народников на заре их движения, впервые легально исполнялась на похоронах первых жертв Февральской революции на Марсовом поле в марте 1917 года.

Керенский пережил Брешко-Брешковскую почти на 36 лет, он скончался в июне 1970 года в Нью-Йорке.


Вячеслав Тарбеев