Archives

Польша в Российской империи: упущенный шанс?

октября 6, 2015

Россия потеряла присоединенную Александром I Польшу не из-за немецкой оккупации этой территории в годы Первой мировой, а по причине отсутствия стратегии при решении польского вопроса

carstvo 1Набор географических карточек Российской империи. Петербург. 1856 год

Успехи российских властей по наведению порядка после подавления восстания в Польше 1863–1864 годов отправили польский вопрос на далекую периферию европейской дипломатии. И не только дипломатии. В бюрократических кругах Петербурга, похоже, были лишь рады превращению вечно кровоточащей «польской раны» в нечто стабильное, второстепенное и не слишком беспокоящее. Мол, Польша отошла на второй план, и слава богу!

К чему это привело, мы знаем: в годы Первой мировой войны Россия безвозвратно утратила эту территорию. И причина не в одной немецкой оккупации. Россия потеряла Польшу гораздо раньше. В первую очередь из-за отсутствия продуманных решений пресловутого «польского вопроса».

Без стратегии в голове

Важно отметить, что и в XIX веке, и в начале ХХ столетия стратегия имперского поведения России в отношении польских подданных так и не была внятно сформулирована, тактическая же вариативность вынужденно сводилась к так называемой «роли личности в истории». Иными словами, политика в отношении поляков всецело зависела от личности того или иного чиновника, которому поручали курировать этот непростой регион.

По сей день любимая многими поляками, а чуть ранее и приоритетная для советской историографии точка зрения о невиданных и притом проводимых по единой программе жестокостях «проклятого царского режима» в Польше, выдаваемых за осознанную и долговременную политику империи, явно надуманна. Равно как и мнение об усиленной русификации Польши. Известный польский историк Лешек Заштовт совсем недавно заявил, что процессы русификации на землях Конгрессовой Польши (так стали ее называть после Венского конгресса и включения в состав Российской империи) были неглубоки и интенсивностью не отличались.

IMG_2658pl_enl 1Монета Царства Польского с портретом Александра

Впрочем, при очевидном отсутствии жесткой стратегии подавления всего польского не было и продуманных планов выстраивания политики «мягкой силы», способной интегрировать поляков в российское общество и приобщить их к имперским ценностям. Во всем XIX веке положительный образ от российского присутствия в Польше сформировался и до сих пор сохраняется в исторической памяти поляков лишь в отношении многолетнего президента Варшавы Сократа Старынкевича.

Между тем Сократ Иванович никаких Америк не открывал: когда-то он начинал свою службу в Варшаве еще при Иване Паскевиче и затем только продолжил политику фельдмаршала, которая и в 1830–1850-е годы предполагала внимание к развитию городского хозяйства. Однако покоритель мятежной Варшавы в 1831 году благодарной памяти от поляков так и не дождался, тогда как генералу Старынкевичу, преобразователю варшавской системы ЖКХ, повезло больше. Правда, на уровне имперской стратегии и он ничего изменить не мог.

Охота пуще неволи

По идее, непосредственно самодержец всероссийский мог проявить интерес к польским делам и изменить их течение. К несчастью для польского населения империи Романовых, последний в истории монарх на российском троне был к нему абсолютно равнодушен.

Это равнодушие очень четко прослеживается в дневниковых записях Николая II, хранящихся в Государственном архиве РФ, масштабная публикация которых увидела свет совсем недавно, в 2011 и 2014 годах. На фоне описаний мельчайших деталей быта и тщательного перечисления охотничьих трофеев, включая многочисленных ворон, в обширном тексте личных записок царя мы не только не находим размышлений по поводу польского вопроса, но и практически не встречаем упоминаний о самих поляках!

141969282528aВизит Николая II в польский город Холм (ныне Хелм)

Польские географические названия попадаются нередко: император любил бывать в пределах Привислинского края, почти каждый год с удовольствием охотился там на землях, принадлежащих царской фамилии, и порой подолгу задерживался в этих местах, как, например, в 1901 году, когда его отдых продолжался с 10 сентября по 4 ноября.

Об успехах на охоте у Николая II отзывы самые восторженные, а от польского гостеприимства он иногда даже страдал (запись от 25 сентября 1901 года): «За завтраком нажрался блинов так, что потом сильно спать хотелось». Местное же общество последний царствующий Романов замечал весьма избирательно: упоминания в дневнике изредка удостаивались лишь поляки из мира музыки – певцы Ян и Эдуард Решке, «скрипач и виолончелист Адамовские». О существовании польского дворянства император в дневниковых записях за 1894–1904 годы, составивших огромный том, сказал всего один раз, но и описывая «депутации от города и крестьян», которые он принимал в Скерневицах 21 октября 1901 года, он вообще не говорит о том, что депутации эти состоят из его польских подданных.

Zycie_codzienne 1Польские крестьяне

Персонально из всех поляков венценосный автор удостоил вниманием лишь своего постоянного спутника на охоте графа Александра Велёпольского (1861–1914), при этом, правда, вариантов написания этой польской фамилии у царя сразу три: Велепольский, Велипольский и Велиопольский.

«Призвать к общей политической жизни»

Не было желающих что-то менять в польской политике ни среди членов многочисленной царской фамилии, ни среди приближенных к трону реформаторов, причем ни до, ни после судьбоносного 1905 года.

Кажется, подталкивать власти к решениям в этой сфере должно было бурно развивавшееся российское общество, но и здесь никаких существенных инициатив не прослеживается. Известный историк и секретарь ЦК партии кадетов в 1905–1908 годах Александр Корнилов был, пожалуй, самым компетентным специалистом по польскому вопросу в рядах либералов: в молодые годы он служил комиссаром по крестьянским делам в Царстве Польском, а в 1915-м выпустил небольшую книгу «Русская политика в Польше со времени разделов до начала ХХ века».

Самое любопытное, что следов каких-либо серьезных дискуссий по польскому вопросу в российском обществе именно начала ХХ столетия в работе Корнилова как раз и не обнаруживается. Изменения в позиции империи с началом военных действий в 1914 году историк связывает с наследием реформаторов Царства Польского полувековой (!) давности, сплотившихся вокруг одного из главных разработчиков крестьянских реформ Николая Милютина. По Корнилову получается, что великий князь Николай Николаевич Младший в начале Первой мировой войны вынужденно пользовался идейным наследием людей 1860-х, ибо с тех пор никто ничего нового полякам не предложил и даже особенно не пытался это сделать…

kornilov 1Александр Александрович Корнилов (1862–1925) – российский историк, автор книги «Русская политика в Польше со времени разделов до начала ХХ века»

К аргументам Корнилова нам стоит отнестись внимательно: мысли о Польше, высказанные еще во время восстания 1863 года, как выяснилось, не утратили своей перспективности и спустя 50 лет!

Так, известный славист Александр Федорович Гильфердинг в газете «День» представил два неотложных рецепта: «1) Доставить самостоятельность польскому крестьянству; 2) употребить в Польше все усилия для распространения серьезного научного образования. Самостоятельность крестьянства устранит польский вопрос, потому что устранит преобладание шляхты, которая его поддерживает; наука устранит мистически-религиозный сепаратизм и историческую фальшь из польского общества». Первую задачу, как мы знаем, Российская империя реализовала уже в крестьянской реформе Царства Польского 1864 года; о второй же не слишком и помышляла. В итоге проблема образования, отложенная на потом прежде всего по причине нехватки финансов, в начале ХХ века оставалась для Польши весьма актуальной.

Это ли не пример потерянного времени?!

Самым же прозорливым теоретиком по данному вопросу для кадета Корнилова и в 1915 году оставался… Михаил Катков. В текстах известного консервативного публициста историк выловил весьма логичные замечания. В передовице «Московских ведомостей» от 9 апреля 1863 года Катков восклицал: «Русские люди <…> не желали бы, чтобы по усмирении восстания у польского края были отняты или стеснены виды на дальнейшее развитие. Не подавлять польскую народность, а призвать ее к новой, общей с Россиею политической жизни – вот что лежит в интересах России, самой Польши и целой Европы».

«Создание реального интереса»

Весной 1863 года Катков также отмечал: «Польский вопрос может быть решен удовлетворительным образом только посредством полного соединения Польши с Россией в государственном отношении. Россия может дать Польше более или менее близкие виды на такое управление, которое вполне удовлетворит всем законным требованиям ее народонаселения и далее которых не могут простираться виды европейских держав, которым угодно заниматься теперь судьбою Польши. Польский край может иметь свое местное самоуправление, быть обеспеченным во всех гражданских и религиозных интересах своих, сохранять свой язык и свои обычаи. Но децентрализованная сколько возможно в административном отношении Польша должна быть крепкою частью России в политическом отношении. Что же касается до политического представительства, то в соединении с Россией Польша может иметь его не иначе как в том духе и смысле, которые выработались историей России, а не по какому-нибудь искусственному типу, равно чуждому и польской, и русской истории».

Сложно сказать, насколько внимательно читал Каткова министр иностранных дел Сергей Сазонов, но и в начале 1914 года, когда на польском направлении уже запахло жареным, он в записке Николаю II писал, что решение польского вопроса «заключается <…> в создании реального интереса, который бы связал поляков с русской государственностью».

Сазонов вполне в духе Каткова советовал царю «во имя великодержавных интересов» удовлетворить «разумные желания польского общества в области самоуправления, языка, школы и церкви». Дневников императора глава российской дипломатии, конечно же, читать не мог, а потому и сокрушался после революции в своих мемуарах, что в вопросах польской политики продвинуться так и не удалось по причине того, что «бюрократическому государству» было трудно «порвать с укоренившимися долгой практикой мнениями и привычками»…

Новое поколение поляков

На фоне полувекового промедления в разрешении польского вопроса стоит особо отметить, что Российская империя не реализовала здесь и те шансы, которые появились как бы сами собой. Дело в том, что к началу ХХ века польское образованное общество, значительную долю которого составляли представители шляхты, существенно изменилось по сравнению с ситуацией 1863 года. В 1900-е в жизнь вступало уже поколение поляков, у которых хорошее или даже отличное знание русского языка могло сочетаться с сохранением «польскости» и католической веры, причем эти ценности не находились между собой в конфликте.

Такой «новый человек» из польской шляхты был предельно адаптирован к условиям Российской империи и мог рассчитывать на жизненный успех скорее в Петербурге, нежели в Варшаве или Вильно.

Вспомним, к примеру, о Томаше Парчевском (1880–1932) – шляхтиче из Могилевской губернии. Окончив историко-филологический факультет Санкт-Петербургского университета, он в 1911 году сначала столкнулся с тем, что его, как католика, не взяли на службу в авиацию, а затем был весьма удивлен, когда его определили учителем в кронштадтскую гимназию. «Должность была, как для поляка, немного необычна, а именно: я стал учителем русского языка, – писал он в воспоминаниях. – Поляк, католик и… учитель русского языка! По сути дела, все оказалось совсем просто: именно в 1911 году допустили к преподаванию русского языка внутри России и нерусских. Правда, нерусских специалистов почти не было. Во всем округе [учебном. – Ю. Б.] вместе со мной было два или три».

J√≥zef Pi≈ÇsudskiЮзеф Пилсудский (1867–1935)

Признавшись, что славистику в университете он выбрал «совершенно случайно», Парчевский отмечал: «У меня были исключительные естественные данные к этому предмету, ибо я постиг русский язык идеально, владея им много лучше обычных русских, даже моих коллег-учителей. Коллеги поначалу не имели ни малейшего сомнения в том, что я москаль. Только когда меня спросили, не ошибка ли в моем дипломе – графа о вероисповедании, я отвечал, что нет, что я католик и поляк. Как сегодня помню остолбенение коллег, особенно попа-законоучителя. И хоть с этим смирились, долго потом мотали головами: «Ну и ну! А как говорит! И откуда поляк так говорит по-русски? Вдобавок к тому с прекраснейшим петербургским акцентом!»»

d9f94b52371df9bb77fc6296889 1Феликс Дзержинский (1877–1926)

Именно такой «новый человек» из шляхты, осознающий себя поляком и исповедующий католицизм, но аполитичный или готовый поддержать не польские, а общероссийские партии (Парчевский в 1917 году симпатизировал трудовикам и Керенскому, за что и был назначен Временным правительством губернатором Кронштадта), на самом деле и нужен был Российской империи в начале ХХ века.

ПОЛЬСКОЕ ОБРАЗОВАННОЕ ОБЩЕСТВО ПРОИЗВЕЛО НА СВЕТ НЕ ТОЛЬКО ЛЮДЕЙ, ПОДОБНЫХ ЮЗЕФУ ПИЛСУДСКОМУ И ФЕЛИКСУ ДЗЕРЖИНСКОМУ. Однако поляки, впитавшие в себя ценности российской цивилизации и лояльные России, так и не были ею востребованы

Польское образованное общество произвело на свет не только людей, подобных Юзефу Пилсудскому и Феликсу Дзержинскому. Однако поляки, впитавшие в себя ценности российской цивилизации и лояльные России, так и не были ею востребованы. Империя Романовых этого «нового человека» толком разглядеть не сумела. Исторический шанс не был реализован. «Дней Александровых прекрасное начало», обеспечившее России легитимное обладание бывшими землями Речи Посполитой, продолжения в силу отсутствия осознанной стратегии в отношении польского вопроса так и не получило.

Юрий БОРИСЁНОК, кандидат исторических наук