Archives

Мир после чумы

мая 3, 2020

Какими были социокультурные последствия «черной смерти» для тогдашней Европы? Об этом в интервью журналу «Историк» рассказала кандидат исторических наук, доцент МГПУ Галина Ртищева

Все рано или поздно заканчивается. В том числе и жуткие пандемии. Что происходит потом? Как мир приспосабливается к новым условиям и новому знанию о самом себе? Опыт средневековой Европы, которая вскоре после эпидемии уверенно двинулась в сторону Ренессанса и церковной Реформации, в этом смысле заслуживает самого пристального внимания.

Страшные пропорции 

– Как эпидемия чумы повлияла на демографическую ситуацию в Европе? Если не в абсолютных цифрах, то хотя бы в пропорциях можно представить себе эти изменения? 

– И да и нет. Цифры отличаются: у отдельных исследователей они колеблются в диапазоне от 25 до 70% убыли. Как вы понимаете, это очень большой разброс. И дело не только в том, что трудно посчитать, но и в том, что в различных регионах Европы ситуация складывалась по-разному. Где-то в Германии исчезали маленькие городки и целые деревни, а где-то – например, в Иль-де-Франсе – в первый приход чумы фиксируется примерно 20% убыли населения, в Провансе – около 50%. В Бургундии во второй приход чумы – до 70%. К тому же эпидемия носила цикличный характер, она все время повторялась. Промежутки между этими циклами составляли примерно 11–12 лет.

— Как быстро произошло восстановление популяции? 

– На это понадобилось полтора столетия. С одной стороны, это, конечно, долго. Но, учитывая масштаб жертв чумы, мне кажется, имеет смысл говорить об очень быстром восстановлении. Если к началу XIV века (то есть до того, как началась эпидемия) население Старого Света составляло где-то 74 млн, то к началу XVI века оно почти полностью восстановилось.

– Сильнее всего пандемия ударила по городам? 

– Конечно. В первую очередь потому, что люди в городах жили очень тесно. К середине XIV века около 10% населения Западной Европы проживало в городах, многие из которых находились на перекрестках европейских торговых путей. И это обстоятельство облегчало распространение эпидемий.

Время собирать камни 

– Что изменилось в Европе в период, когда чума отступила? 

– Если мы говорим о социокультурных изменениях, то должны иметь в виду, что последствия вызывала не только сама чума, но и реакция общества на нее. Например, известно, что в целом к XVI веку социум становится нетерпимее к женской свободе, но это во многом результат агрессивной мужской реакции на ее рост. Раньше собственниками и ремесленниками были в основном мужчины. Теперь многие из них погибли. Собственность стала нередко наследоваться женщинами, рабочих рук не хватало. Женщины осваивали мужские профессии, приобретали самостоятельность, отстаивали свое право на равенство. Например, на занятие интеллектуальным трудом. Здесь можно вспомнить Кристину Пизанскую – средневековую писательницу, зарабатывавшую литературным творчеством. В ответ на рост женской активности и самостоятельности появляются законы, ограничивающие права женщин на наследование, на свободу. Появляются инвективы против женщин, а в живописи – сюжеты, изобличающие их пороки. Второй пример опосредованного последствия чумы – это ответ государства на убыль населения в Англии. Сначала из-за высокой смертности работников зарплата резко выросла, а затем королевскими указами была понижена; при возросших ценах на товары людей принуждали работать за плату дочумного периода. И таких непрямых последствий было много.

Парижские водяные мельницы. Миниатюра XIV века

Если говорить об усвоенных уроках чумы, то можно отметить активизацию самосохранения общества: люди стали чаще мыться, наводить чистоту в домах и на улицах, а также обращаться к врачам. Были отработаны карантинные меры: в частности, именно тогда начали строить помещения для карантина в портах.

Кроме того, происходит массовая миграция населения. Многие европейские города обезлюдели, и в них ринулись вчерашние крестьяне. Иногда, как, например, в Лондоне XVI века, они пришли в уже построенное, но заброшенное после смерти прежних хозяев жилье, на освободившиеся по той же печальной причине рабочие места…

Это было неизбежно при колоссальной убыли населения в городах. Но новые горожане, в отличие от прежних, имели низкую квалификацию. Один флорентийский купец сетовал, что они ничего не умеют и ленивы.

– Это крестьянское население, которое было «лениво» с точки зрения именно горожан: они были пригодны для сельской деятельности, но к городской жизни и труду пока еще не приспособлены… 

– Да, конечно. И думаю, что начавшийся к тому времени процесс разделения труда, его детализации и сегментации, благодаря этому «миграционному толчку» получил новый импульс. Новым горожанам не всегда можно доверить ответственные этапы работы. В Европе начинает меняться организация производства. Разумеется, были и другие причины, нельзя все сводить только к последствиям чумы. Но эпидемия, безусловно, дала мощные стимулы этому процессу.

Для постчумного времени характерна более жесткая организация общества. Рост бюрократии, происходивший с XV века и сопровождавший укрепление королевской власти, получает дополнительное оправдание в необходимости противостоять панике и разрушительному влиянию чумы на социальную структуру общества в целом.

Дела церковные и дела мирские 

– Каким образом эпидемия отразилась на авторитете церкви как институции? И вообще, что происходит с верой в этот период? 

– В целом авторитет католической церкви падает. И в первую очередь потому, что сама церковь не сумела сплотиться перед лицом этого несчастья. Напомню, что это период Великой схизмы – раскола католической церкви. В 1378–1414 годах два, а потом и три папы одновременно заявляли о своих правах на престол Святого Петра, накладывая друг на друга взаимные отлучения от церкви. В каждой епархии было по паре епископов – от одного и от другого папы, у каждого из этих епископов – свои прелаты и свои священники. И прихожане не знали, кого слушать. В итоге они были уверены, что, пока существует церковный раскол, в рай никто не попадет и что те родственники, которые умерли во время чумы, окажутся в аду. Дело доходило и до более радикальных шагов. На юге Германии началась охота за неправедными служителями церкви, появился лозунг «Убей священника!», несмотря на самоотверженность некоторых пастырей и монахов. Монастырские больницы не справлялись, и в это время во многих городах появились городские госпитали.

Джон Виклиф читает свой вариант Библии. Худ. Ф. М. Браун. 1861 год

Люди теряли веру в способность церкви защитить их от гнева Господня. Распространились возникшие чуть раньше народные движения вроде флагеллантов («бичующихся»), предлагавшие неканонические практики. Интеллектуалы по-своему реагировали на ситуацию. В Англии возникает учение Джона Виклифа – это уже предвестник Реформации. Он вообще отрицал значение церкви для обретения вечного спасения. Учил, что оно зависит не от выполнения церковных обрядов, а от личного отношения человека к Богу. Потом в Чехии подобные идеи почти дословно повторит Ян Гус. Все это было реакцией на неспособность церкви адекватно ответить на вызовы времени, в том числе связанные с «черной смертью».

– Можно ли говорить о чуме XIV века как о некоем рубеже, пусть и весьма условном, между классическим Средневековьем и тем, что мы вкладываем в понятие «Возрождение» – с его гуманизмом, интересом к человеку как таковому? 

– Если мы подразумеваем под гуманизмом интерес ко всему человеческому, то, без сомнения, страх перед смертью, столь характерный для периода пандемии, обострял понимание ценности человеческой личности и ее уникальности. Но я бы и здесь не абсолютизировала прямую роль чумы. Ростки нового вызревали и до нее. Родоначальник раннего гуманизма Франческо Петрарка примерно за 20 лет до первой чумной волны пишет свои канцоны Лауре и труд «Моя тайна», полные осознанием уникальности собственной личности и своих чувств. Но на пороге смерти люди острее чувствуют жизнь. Возможно, чума обострила это чувство и стала одним из импульсов для Возрождения.

Фото: LEGON-MEDIA

 

Закат Европы

мая 3, 2020

Редкий случай – мы точно знаем имя человека, виновного в пришествии «черной смерти» в Европу. Это золотоордынский полководец Могул-Буга, которому хан Джанибек в 1346 году поручил взять непокорную Кафу – генуэзскую крепость в Крыму, нынешнюю Феодосию

Пока шла осада, татарское войско охватила эпидемия, и Могул-Буге пришлось отступить. С досады он велел катапультами забросить за стены трупы умерших от чумы, и вскоре она охватила город. Спасаясь от заразы, генуэзцы спешно отплыли на родину. Один из них, молодой юрист Габриэль де Мюсси, писал: «Так как дорогой нас постигла тяжелая болезнь, то из тысячи людей, поехавших с нами, едва ли уцелело и десять человек». Он же сообщал, что к тому времени чума уже давно свирепствовала на Востоке и унесла в могилу «бесчисленные тысячи сарацинов».

«Во власти зла» 

По догадкам историков, чума возникла за 15–20 лет до этого в пустыне Гоби, откуда во все концы двинулись гонимые засухой полчища крыс и сусликов – «транспорт» чумных блох. Первыми заболели монголы, принесшие чуму в Китай; в 1331 году от нее умерло 90% населения провинции Хэнань. В следующем году она забрала великого хана Туг-Тэмура и всю его семью, а вскоре дошла до Индии, где целиком уничтожила стотысячную армию султана Дели – Мухаммеда Туглака.

Вволю погуляв на просторах Азии, в 1346 году чума достигла Волги и опустошила ордынскую столицу Сарай. Никоновская летопись под этим годом сообщает: «Бысть мор силен под восточною страною: на Орначи, и на Азсторокани, и на Сараи, и на Бездежи, и на прочих градех… и яко не бысть кому погребати их». О том же пишет арабский историк Ибн ал-Варди, сам ставший жертвой чумы: «В 747 (1346) году приключилась в землях Узбековых чума, от которой обезлюдели деревни и города; потом чума перешла в Крым, из которого стала исторгать ежедневно до 1000 трупов».

Из Крыма зачумленный генуэзский флот разнес болезнь по всему Средиземноморью. На Сицилии монах Микеле ди Пьяцца видел города, заполненные трупами: «Дома умерших стояли незапертыми со всеми сокровищами, деньгами и драгоценностями». Ему вторил египтянин Махмуд ал-Айни: «Не стало людей в домах, и лежавшие там вещи, утварь, золотые и серебряные деньги никто не брал». В Геную беглецов не пустили, отогнав их корабли камнями из катапульт, и они направились в Пизу, разнося заразу по Италии. В 1348 году чума явилась во Флоренцию, оставив память о себе в «Декамероне» Джованни Боккаччо. Там сказано: «На переполненных кладбищах при церквях рыли преогромные ямы и туда опускали целыми сотнями трупы, которые едва успевали подносить к храмам. <…> С марта по июль… в стенах города умерло, как уверяют, сто с лишним тысяч человек».

Тогда же чума проникла во Францию, где шла Столетняя война. Захватив французский порт Кале, англичане завладели богатыми трофеями и вместе с ними привезли домой болезнь. Полный мертвецов корабль с грузом английской шерсти встретили в море норвежцы и увели к себе в порт, заразив всю Скандинавию. Это было в 1349-м, когда чума бушевала уже по всей Европе. Ее считали Божьим гневом, предвестием апокалипсиса. В Рим устремились сотни тысяч паломников, из которых уцелел лишь каждый десятый. Сам папа Климент VI заперся в своем дворце в Авиньоне под присмотром лучшего медика того времени Ги де Шольяка. Престарелый папа уцелел, но многие европейские монархи разделили участь подданных – например, король Кастилии Альфонсо XI, умерший со всей свитой во время осады Гибралтара. Его сын Педро Жестокий в это время ждал из Англии невесту, принцессу Джоанну, но по дороге кто-то вручил ей зараженный букет, и принцесса угасла за два дня.

Только в 1351 году чума начала стихать. К этому времени она убила в Европе треть населения – около 20 млн человек. В городах с их скученностью и антисанитарией доля погибших была еще больше, а замкнутые сообщества, прежде всего монастыри, нередко вымирали полностью. В ирландской обители Килкенни среди останков монахов нашли недописанную хронику. Ее автор Джон Клин писал, что мир «оказался во власти сил зла», и просил тех, кто выживет, завершить его работу. Но она так и не была закончена – как и громадный собор в Сиене, который с тех пор стоит недостроенный как памятник «черной смерти».

Венеция всегда была многолюдным городом. Худ. Д. А. Каналь (Каналетто). 1726–1727 годы

Набережная неисцелимых 

В разгар эпидемии родилась французская поговорка: «Единственное средство от чумы – бежать поскорее и подальше». Боккаччо сообщал, что многие и правда бежали (как сделал и он сам), но другие запирались в своих домах и пассивно ждали, что будет. Были и те, кто предавался безудержному разгулу, пока не становился жертвой чумы. Вместо того чтобы объединять людей, болезнь их разобщала. Хронист Аньоло ди Тура из той же Сиены писал: «Отец избегал детей, жена – мужа, брат – брата, ибо чума, казалось, передается дыханием и даже взглядом больного». Как на самом деле передается инфекция, никто не знал. Ближе всех к истине подошел врач из Перуджи Джентиле да Фолиньо, утверждавший, что она передается «вдыхаемым и выдыхаемым воздухом». Правда, это относилось не к бубонной, а к легочной чуме, но скорость распространения пандемии дала современным ученым повод думать, что «черная смерть» была соединением обеих форм.

Чумной доктор в защитном костюме. Гравюра П. Фюрста. 1656 год 

Великая чума в Лондоне 1665 года. Бегство горожан от «черной смерти». Старинная гравюра

Исходя из этого некоторые медики – например, упомянутый Ги де Шольяк – давали здравые рекомендации: окуривать жилища благовонными веществами, избегать сырости и по возможности быстрее хоронить трупы умерших, чтобы не разносить заразу. Но лечить чуму они могли только привычными средствами – кровопусканием и прижиганием бубонов, что лишь ухудшало состояние больных. Предлагались и другие лекарства – шафран, имбирь, истолченный олений рог, но все напрасно. Врачи не могли обезопасить даже себя, хоть и носили знакомые всем маски с носами-клювами, куда клали благовония. В Париже за два года погибла половина врачей, а остальные бежали из города.

Были, впрочем, и те, кто боролся с болезнью до последнего, – например, монахини из Монпелье, которые самоотверженно ухаживали за больными, сменяя друг друга, пока не умерли все до единой. Видя бессилие медиков, местные власти принимали свои меры, порой весьма радикальные: так, в Милане дома, в которых кто-то заболел, запирали и сжигали вместе с людьми. Возможно, поэтому в городе было мало больных, как и в Венеции, где всех приезжавших с материка держали на отдельном островке 40 дней. По-итальянски 40 – quarantena, отсюда и произошло слово «карантин».

Главной причиной чумы считали Божий гнев и пытались усмирить его разными способами – прежде всего многолюдными молитвами, которые только умножали число зараженных. Кое-где запрещали спиртное и азартные игры, люди слезно каялись в грехах и избивали себя плетьми, устраивая целые процессии флагеллантов. Флорентийский историк Джованни Виллани, тоже ставший жертвой чумы, ее причиной считал жадность богачей, угнетавших бедноту. Многие думали так же, нападая на богатых и мешая им бежать из охваченных чумой городов. Но главными жертвами разъяренной толпы стали евреи, «враги Христа», которых обвиняли в распространении заразы путем отравления колодцев. В 1348 году в Савойе суд признал местных евреев виновными в этом и отправил 11 из них на костер. После этого волна убийств евреев – по суду и без – прокатилась по всей Европе, хотя тот же папа Климент VI запретил это особой буллой, указав, что евреи так же гибнут от чумы, как и христиане. Несмотря на это, десятки тысяч евреев были сожжены или забиты насмерть в собственных домах. Кроме них в эпидемии чумы винили мусульман (на Кипре их истребили поголовно) и, конечно, ведьм – считается, что массовая охота на них началась на Западе именно после «черной смерти».

Сожжение евреев. Худ. М. Вольгемут, В. Плейденвурф. 1493 год

Пока люди погружались в отчаяние, переходя от ярости к апатии и каждый день ожидая смерти, хозяйственная жизнь в Европе постепенно затихала. Целые деревни вымирали, а оставшиеся жители убегали куда глаза глядят. Пашни были заброшены, скот без присмотра одичал, а многие животные погибли, как и люди, от той же болезни (что тоже необычно для чумы). Генри Найтон, каноник Лестерского аббатства, сообщал, что только на одном пастбище пало пять тысяч овец и зловоние от их трупов заразило всю местность. Волки врывались в беззащитные города, поедали трупы и тоже умирали.

Впрочем, картину запустения, которую рисуют современники, иногда считают преувеличенной: через 5–10 лет, несмотря на убыль населения, европейская экономика начала быстро восстанавливаться. Не прекратились и войны – например, Столетняя возобновилась уже в 1356 году. Люди той эпохи отнеслись к происшедшей трагедии фаталистически: Бог наслал болезнь, он ее и прекратил, все в его руках.

На протяжении XIV века «черная смерть» неоднократно возвращалась в разные страны Европы. В 1360 году она охватила Польшу, в 1379-м опять терзала Италию, а в 1382-м, начавшись в Авиньоне, разнеслась по всему континенту. Но с годами болезнь ослабевала, смертность от нее стала падать. Сыграло роль и то, что легочная форма чумы была вытеснена менее заразной бубонной. Постепенно развивалась медицина, появились понятия о гигиене, и люди смогли если не бороться с чумой, то хотя бы локализовать ее очаги. Человечество приспособилось к страшной болезни, но память о ней навсегда засела в коллективном подсознании, наложившись на отношение ко всем будущим эпидемиям.

Без Дмитрия Донского 

Если бы не эпидемия чумы, мы вряд ли узнали бы о существовании этого князя. Битва с татарами, подобная Куликовской, возможно, все-таки состоялась бы. И вполне вероятно, что русские полки сражение бы выиграли. Но герой, одолевший Мамая, носил бы другое имя 

Будущий триумфатор Куликовской битвы, князь Дмитрий Иванович, прозванный впоследствии Донским, родился в семье второго сына Ивана Калиты, названного в честь отца. В 1340-м Калита умер, и великокняжеский престол перешел к его старшему сыну Симеону Гордому. Отличавшийся, судя по прозвищу, жестким характером, князь твердо держал власть в своих руках, надеясь в дальнейшем передать ее наследникам. Но чума спутала все карты. В 1353 году 35-летний великий князь заболел и умер. Незадолго до этого «черная смерть» унесла двух его малолетних сыновей и младшего брата Андрея Ивановича, а также московского митрополита Феогноста. Даже перед смертью Симеон был настолько озабочен тем, чтобы власть осталась в руках его потомков, что подписал завещание, по которому престол должен был перейти к его еще не рожденному сыну. Однако и этому не суждено было сбыться: беременность супруги князя Марии Александровны оказалась ложной. В итоге великокняжеский престол достался единственному оставшемуся в живых брату покойного князя, 27-летнему Ивану Ивановичу, прозванному впоследствии Красным (то есть красивым). Впрочем, спустя шесть лет умер и князь Иван. Так его старший сын, девятилетний Дмитрий Иванович, и стал великим князем.

Памятник князю Дмитрию Донскому в Коломне

Вскоре, в 1364 году, на Русь вновь пришла чума, от которой умерли младший брат Дмитрия, Иван Иванович Малый, и его мать Александра. Считается, что именно ее самоотверженная забота спасла юного Дмитрия от смерти и в первую эпидемию, и во вторую – возможно, на это время мать отправляла его куда-то в глушь. Став взрослым, Дмитрий – ловкий дипломат и умелый полководец – смог сплотить русские княжества и бросить вызов Орде. Это произошло в сентябре 1380 года на Куликовом поле.

Фото: LEGON-MEDIA, FINE ART IMAGES/LEGION-MEDIA

Русские моры

мая 3, 2020

Помимо страшного мора середины XIV века самыми тяжелыми для нашей страны эпидемиями стали чума при Иване Грозном, Алексее Михайловиче и Екатерине II, холера при Николае I, а также испанка и тиф в годы Гражданской войны

Большие эпидемии не только выкашивали сотни тысяч людей, но и порождали целый ряд экономических и социальных проблем. Зачастую мор сопровождался бунтами – и государству приходилось сталкиваться не только с медицинскими, но и с острыми социальными проблемами. Накопленный опыт надолго оставался в исторической памяти и помогал с меньшими потерями преодолевать последующие эпидемии.

Оградительные меры 

Еще в древности люди имели представление о том, что носителя заразной болезни следует изолировать. «Во все дни, доколе на нем язва, он должен быть нечист, нечист он; он должен жить отдельно, вне стана жилище его», – говорится в Ветхом Завете. Во время чумных эпидемий изолировать приходилось целые улицы и даже города. Так поступали в Италии еще в XIV веке, так действовали во времена нашествий моровой язвы и русские самодержцы.

О строгих – в соответствии с жестокими обычаями того времени – карантинных мерах при Иване Грозном вспоминал в своих «Записках о Московии» Генрих фон Штаден, немец, служивший у русского царя в опричнине и заставший в Белокаменной чуму 1570 года: «Дом или двор, куда заглядывала чума, тотчас же заколачивался, и всякого, кто в нем умирал, в нем же и хоронили; многие умирали от голода в своих собственных домах или дворах. И все города в государстве, все монастыри, посады и деревни, все проселки и большие дороги были заняты заставами, чтобы ни один не мог пройти к другому. А если стража кого-нибудь хватала, его сейчас же тут же у заставы бросали в огонь со всем, что при нем было, – с повозкой, седлом и уздечкой».

К чумным боялись подходить, мертвых оставляли на пожирание собакам. Усилился и без того строгий дозор на границах царства. Грозный самодержец опасался проникновения заразы из-за рубежа, а заодно жестко пресекал попытки убежать из страны, охваченной эпидемией и голодом. По свидетельству того же фон Штадена, «кого хватали на польской границе, тех сажали на кол, некоторых вешали».

Куда более мягкие нравы царили во времена Алексея Михайловича. Но основными способами борьбы с чумой по-прежнему оставались оградительные меры. Весной 1654 года царь выступил в поход против поляков. Войско располагалось к западу от столицы, под Смоленском. А в конце июня среди дворовых отправившегося на войну боярина Василия Шереметева начался повальный мор. За несколько дней умерли 30 человек. Болезнь распространялась быстро: за лето из 362 дворовых боярина Бориса Морозова умерли 343, у князя Алексея Трубецкого – 270 из 278… И так по всей Москве. В городе началась паника.

По инициативе патриарха Никона были приняты строгие карантинные меры: Москву огородили заставами и вооруженными пикетами. Из столицы никого не выпускали, кроме самых высокопоставленных особ. Запрещалось сообщение между зараженными и незараженными деревнями и городами. Возле каждого чумного села были установлены сторожевые посты, там днем и ночью горели костры. Карантинные меры помогли надежно оградить от эпидемии калязинский Макарьев монастырь – место временного пребывания царицы с семьей – и Троице-Сергиеву лавру. Болезнь туда не проникла. Не перекинулась она и в действующую армию: заградительные заставы показали свою эффективность.

В карантинах знали толк и при Екатерине Великой, во время чумной эпидемии 1771 года: в те во всех смыслах жаркие дни, чтобы попасть из Москвы в Петербург, нужно было две недели провести в изоляции. Исключений не делали ни для кого.

При Николае I, во время холерной эпидемии 1830–1831 годов, министр внутренних дел Арсений Закревский, по выражению писателя Викентия Вересаева, «избороздил карантинами всю Россию» – от Тифлиса до северных губерний. Тысячи людей с обозами высиживали карантин у застав… Это вызывало раздражение свободолюбивых граждан, но помогало локализовать инфекцию. Как показывает мировой опыт, без карантинов бороться с пандемиями невозможно и в XXI веке.

Лечебные средства 

Уже в XVI–XVII веках с распространением чумы старались бороться не только молебнами и крестными ходами, но и вполне материальными средствами, проверенными в разных странах Европы. Дома и даже храмы и монастыри окуривали можжевельником и полынью. На улицах и въездах в города горели костры. Считалось, что огонь уничтожает моровую инфекцию. Когда на пути в Калязин царской семье встретилась повозка с умершей от чумы женщиной, стрельцы подожгли целый участок пути, а уголь с землей вывезли от греха подальше. Только после этого царицын обоз продолжил свой путь.

Современники царя Алексея Михайловича не сомневались, что вера творит чудеса, но и к правилам гигиены относились уважительно. И деньги, которые нужно было отправить из чумной Москвы в армию, тщательно перемывали в уксусе. Мера оказалась действенной…

Во время чумной эпидемии 1771 года к медицине относились еще серьезнее. Срочно строились чумные изоляторы, больницы, возводились новые бани. Уксусом протирали всех и вся. Первым заметил зараженного солдата в московском госпитале доктор Афанасий Шафонский. Он боролся с эпидемией до полного ее затухания, а вскоре в книге «Описание моровой язвы, бывшей в столичном городе Москве» подробно рассказал о симптомах болезни, дал рекомендации по борьбе с распространением заразы и обстоятельно изложил, как изолировать больных, как окуривать помещения, как очищать масло и мясо, а как – шубы и кресла. В сосуды с уксусом, по предложению врача, помещались раскаленные камни, чтобы очищающий «дух» заполнял все помещение. Это сочинение перевели на несколько европейских языков, и Шафонский по праву считается основоположником российской эпидемиологии.

В холерную эпидемию 1830–1831 годов в городах, охваченных заразой, спешно открывались временные лечебницы. В Москве – на Басманной, на Ордынке, в залах знаменитого Пашкова дома. Главными средствами, сокращающими распространение этого инфекционного кишечного заболевания, считались хлорная вода и раствор уксуса с мятой – как средства гигиены, а также чеснок – для внутреннего употребления. Помещение окуривали марганцем, серной кислотой и солью. Зараженных строго изолировали. Эта болезнь была не столь смертоносной, как чума, и, чтобы прекратить панику, энтузиасты медицины совершали на себе опыты по прилипчивости холеры. Писатель Вадим Пассек, с первых дней эпидемии ставший добровольным помощником медиков, поставил на себе несколько таких опытов – и не заразился. Его примеру последовали многие московские и петербургские врачи, один из которых – профессор Матвей Мудров – все-таки скончался от холеры. Но это была не напрасная самоотверженность: люди переставали панически бояться «собачьей смерти», с большей охотой принимали медикаменты и отдавали себя в руки врачей.

Предотвратить смуту 

Любая эпидемия приводила к общественным волнениям. Но в зараженных чумой крупных городах всегда оставались государственные люди, олицетворявшие власть и пытавшиеся сохранить порядок. В дни московской чумы XVII века в опустевшем городе активизировались «лихие люди». «Разграблено было несколько дворов, а сыскивать и унимать воров некем; тюремные колодники проломились из тюрьмы и бежали из города, человек с сорок переловили, но 35 ушло», – свидетельствовал историк Сергей Соловьев.

В разгар мора, в конце июля 1654 года, патриарх Никон покинул столицу, переехав в более безопасный Калязин. В чумном городе «Москву ведать» остался боярин Михаил Пронский. Его «товарищем», заместителем, назначили князя Ивана Хилкова. А обстановка в городе сложилась неспокойная – и не только из-за инфекции. Народные волнения, возникшие в Москве в конце лета, стали первой вспышкой борьбы против церковной реформы Никона, которая тогда только начиналась. Москвичи выражали недовольство тем, что патриарх приступил к «справке печатных книг», видели в этом поругании святынь причину чумы. Пронский уговорил толпу разойтись – и бунт быстро затух. Сам он не избежал заражения и умер той же осенью. Пока хватало сил, князь исполнял свои обязанности, по сути совершая патриотический подвиг.

В XVIII веке его героический поступок повторил фаворит Екатерины Великой Григорий Орлов. В 1771 году императрица с «полной мочью» (то есть с неограниченными полномочиями) отправила его в чумную Москву, «чтоб прекратить, колико смертных сил достанет, погибель рода человеческого». Орлов взял с собой несколько сотен добровольцев из гвардии и нагрянул в зараженный город.

К тому времени из вселяющей ужас Москвы ретировались и главнокомандующий, и гражданский губернатор, и полицмейстер. В Белокаменной бушевал полномасштабный мятеж. Императрица опасалась, что он перерастет в затяжную смуту. Бунтующая толпа расправилась с митрополитом Амвросием, который приказал убрать список чудотворной иконы Богородицы Боголюбской, находившийся на Варварских воротах Китай-города. Амвросий следовал санитарной логике, но не учел настроений народа. Вооруженные дубинками и камнями, доведенные до отчаяния чумой, люди устроили погром и в Кремле, и во многих богатых московских усадьбах.

Так было до приезда Орлова. Смелость и щедрость графа произвели сильное впечатление на москвичей. Он говорил: «Родная сестра чумы – нищета». И из своего фаворитского кармана платил удвоенное жалованье медикам, могильщикам, строителям. Не боялся входить в чумные изоляторы, отдал под госпиталь даже собственный дом на Вознесенской улице. Бунт в считаные дни рассеялся. В честь Орлова в Царском Селе возвели мраморную триумфальную арку – первый в России монумент гражданскому подвигу. «Когда в 1771 году на Москве был мор людей и народное неустройство, генерал-фельдцейхмейстер граф Григорий Орлов, по его просьбе получив повеление, туда поехал, установил порядок и послушание, сирым и неимущим доставил пропитание и исцеление и свирепство язвы пресек добрыми своими учреждениями» – эти слова, начертанные на вратах, дают объективное представление о его свершениях.

Не менее доблестно держался и император Николай I, не побоявшийся приехать в холерную Москву в самый разгар эпидемии для того, чтобы проинспектировать больницы. А через год, 22 июня 1831-го, в Петербурге, он выехал на Сенную площадь в разгар холерного бунта, когда толпа готова была громить лечебницу и рвать в клочья врачей и полицейских. Одновременно с эпидемией разгоралось восстание в Польше, переросшее в настоящую войну. От холеры умер главнокомандующий расположенной там русской армией фельдмаршал Иван Дибич, а позже – и наместник в Польше великий князь Константин Павлович. Петербуржцы обвиняли зловредных поляков и в заражении столичной воды…

Агрессию толпы во многом спровоцировали слухи об отъезде императора из зараженного города. Но они не соответствовали действительности. Утихомиривать бунтующих царю пришлось через несколько дней после смерти брата… Он обратился к ним с речью. Шефу жандармов Александру Бенкендорфу запомнились такие слова Николая I: «Русские ли вы? Вы подражаете французам и полякам… Я сумею привести вас к порядку!» Появление царя и его слова подействовали на толпу гипнотически: люди увидели, что самодержец спокоен, что он не боится заразы. Паника исчезла, спала социальная агрессия, а с наступлением холодов ушла и холера.

Системный отпор 

Мировая пандемия испанки (гриппа) 1918–1920 годов в России совпала с Гражданской войной. Тогда медицина еще только подступала к методам лечения вирусных заболеваний. Не менее опасным в годы послереволюционной разрухи оказалось распространение тифа. Новая медицинская система тогда пребывала в стадии становления, но уже порождала громкие лозунги. «Или вши победят социализм, или социализм победит вшей!» – говорил Владимир Ленин о самых активных переносчиках тифа. Больше двух лет во всех крупных городах проводили дезинфекцию. Но эпидемии времен Гражданской войны унесли миллионы жизней. В начале 1919-го от испанки умер даже председатель ВЦИК Яков Свердлов – формально глава Советского государства.

«Во всем холера виновата» – так называется картина Павла Федотова, написанная им в 1848 году. На ней художник высмеивает тех, кто, предаваясь чрезмерным возлияниям, тем не менее готов возложить всю вину за последствия собственной невоздержанности на злосчастную эпидемию

В 1919 году в РСФСР ввели обязательную вакцинацию против оспы, памятную многим по отметке на плече. Это было первым крупным начинанием советской медицины. В 1925-м в нашей стране настало время массовых прививок против туберкулеза, детям делали прививку БЦЖ, которую отечественные ученые создали на основе французской бациллы Кальмета – Герена. Как правило, эту прививку делали уже в роддомах, на четвертый-шестой день жизни ребенка.

На здравоохранение работала и государственная пропагандистская машина. Ведь нужно было приучить людей лечиться – в том числе в самых глухих уголках страны. Накануне эпидемий гриппа в 1930-е годы миллионными тиражами выходили рекомендации: «Не целоваться, не спать вповалку, не плевать семечек на пол», «Тщательно убирать носовые платки и белье больного и обязательно подвергать его кипячению в растворе соды, щелока». По стране курсировали санитарные агитпоезда с лекторами и врачами.

В середине 1930-х в нашей стране возникли первые вирусологические лаборатории мирового уровня. У истоков создания вакцины против кори, паротита и гриппа стоял потомственный врач Анатолий Смородинцев, заведовавший отделом вирусов во Всесоюзном институте экспериментальной медицины. Вместе с американскими коллегами он разработал и вакцину против полиомиелита.

В 1942 году советский ученый Алексей Пшеничнов разработал вакцину против сыпного тифа, которая дала возможность избежать эпидемии в годы Великой Отечественной. Массовыми стали в нашей стране и прививки от коклюша, дифтерии, столбняка, брюшного тифа, паротита и кори.

В 1947 году советские врачи, боровшиеся со вспышкой чумы в Маньчжурии, первыми в мире применили стрептомицин. Это стало переломным шагом в многовековой истории борьбы со страшной болезнью: выздоровели даже безнадежно больные. С тех пор десанты наших врачей не раз уничтожали вспышки чумы в разных странах.

Проверкой на прочность стал для системы «случай Кокорекина». Известный художник-плакатист Алексей Кокорекин во время командировки в Индию в конце 1959 года заразился оспой. Вернувшись на родину, он оказался в больнице. Врачи установили тяжелую форму гриппа, и через несколько дней художник скончался. Патологоанатомы определили диагноз, который казался фантастическим: черная оспа. И тут за дело взялись не только врачи, но и КГБ. Удалось выявить всех, кто общался с художником в последние дни. Зараженных оказалось более 40 человек, трое из них умерли. В начале 1960 года Москву закрыли на карантин. В рекордные сроки – в течение месяца – врачам удалось провести вакцинацию против этого опаснейшего вида оспы 9,5 млн жителей Москвы и Подмосковья. Распространение инфекции пресекли.

Вакцинация остается важной частью государственной политики и в наше время. В 2000-е годы прививки против гриппа в России снова стали массовыми. По данным Роспотребнадзора, за последние 15 лет заболеваемость гриппом сократилась более чем в 13 раз. История доказала, что одолеть опасную инфекцию можно, только объединив огромные возможности государства, общества и науки. А главные союзники любой болезни – это паника, неаккуратность и невнимание к мнению профессионалов.

Фото: LEGON-MEDIA